# Тень Лучезарного

Сергей Вацлавович Малицкий

Приключения королевских детей в жестоком мире Лучезарного продолжаются! Принц Игнис и принцесса Кама, бастард Литус и маленькая Ува, их друзья и помощники – все должны сойтись в одной точке. Поле древней битвы у Бараггала – ждет. Но там же неминуемо окажется и тот, кто служит проводником в бездну, спасателем низвергнутого зла. В этот раз он неизмеримо сильнее. С ним его беспощадные слуги. Они будут стоять насмерть, и в схватке с ними не приходится рассчитывать на помощь богов. Битва – грядет.

© Малицкий С., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

## Пролог. Амади

Главная орда стояла у Хонора долго. Степняки любовались самой южной атерской крепостью, словно примороженным яблоком, прикидывая, как к нему подобраться да как сорвать. Бастионы на той стороне брода-переката казались неприступными, но орде приходилось преодолевать и более высокие стены. Атерские лучники не покидали бойниц днем и ночью, но менялись редко, значит, их было мало. Дымы поднимались над смоляными котлами беспрерывно, но что толку от смолы в зимние дни? Река сплеталась над переправой тугими струями, не замерзая, лед оседал на высоком берегу. На его гребне хонорцы ладили частокол. По каменной тропе над рекой, что напоминала выгрызенный неведомым камнерезом желоб, потоком тянулись с востока беженцы из Араманы, Бабу и Раппу, ползли обозы раненых, шли истерзанные недавними битвами воины. С усталостью и ужасом смотрели они на маннские шатры, стоявшие за темной водой, но с еще большим ужасом оглядывались. И только близ крепостных башен Хонора как будто вздыхали с облегчением, не зная, что в последний день первого зимнего месяца небо на севере почернело и спасения не будет.

В тот день вокруг шатра Телоха встали с обнаженными мечами лучшие воины орды, выстроились живой цепью шаманы, а через час небо на севере расчертили молнии.

– Великий пришел! Правитель мира! – загудели и затряслись от ужаса колдуны.

Куда уж величественнее? – подумал старший евнух Телоха. Кто может тягаться с великим таном? Жалкий король Пурус или кто-то из его атерских вассалов? Или король Балзарг из-за восточных гор? Так разве Телох не оттуда же? Это еще неизвестно, кто станет правителем мира. Но уж во всяком случае не тот, кто обнаружит мир поверженным, а тот, кто его повергнет. Телох и никто иной.

Вслух евнух не сказал ничего. Он стал старшим лишь две недели назад и помнил слова предшественника – всякий ордынец ходит по углям, но евнухи по ним ползают. Поэтому распорядитель танского гарема униженно поклонился сиятельной охране и поспешил убраться к своим подопечным, за которыми нужен был глаз да глаз, могли и лица друг другу расцарапать, и покалечиться в страхе от предстоящей встречи с Телохом, даже зная, что покалеченных все одно ждала смерть, только более страшная и долгая. Тот же Каб надругался бы над девичьей плотью так же, как его повелитель, но сначала бы содрал шкуру. «Раздел бы», как он шипел, плотоядно поглядывая на шатер гарема. А еще более мерзкий Очил мог и отсечь кривым ножом что-нибудь от тела выпавшей ему забавы и съесть у нее на глазах. А уж шаманы следили, чтобы бедняги не испустили дух раньше времени да не визжали громче положенного. Ужас…

Откуда только принесло эту погибель на маннские земли? Как откуда? Пришли-то даку с юга, но так балахонников белых с собой привели, что на вирском лопочут, да и сами не скрывали никогда, что они из-за восточных гор, из Эрсет… Из Эрсетлатари. Подмяли под себя всех. Одни таны простились с жизнью, другие упали на колени и покорились. Степная вольница сменилась кровавой. Все, до чего дотянулась орда, обратилось в прах, осклизло и запеклось. От Эшмуна и Миту до Самсума и Бабу. От Шадаллу и Эшшу до Ситту и Кунука. Сколько уже крови было пролито, и сколько еще прольется? И внутри орды все сцеплено ужасом и безумием, жестокостью и раболепством. За что поплатился жизнью старик предшественник? Ведь и слова не молвил! Простудился, скорчил гримасу, сдерживая чихание, да не так губы сложил. Усмешка почудилась Очилу. И ту бедолага стереть не успел, так и покатилась голова по ковру с усмешкой. Было чего бояться, было. И отобранные для великого тана женушки небеспричинно трясутся в большом шатре. Мало кто из тех, что трясся там до них, выдерживал больше одной ночи с Телохом. Но те, кто погибал во вторую или третью, успевали поведать о многом, и теперь страх жил в каждой складке тяжелой ткани. Разве только принцесса Даккиты не боялась ничего. В тень обратилась. Словно ее и не было. Сидела у стены шатра, или лежала на войлоке, или переступала с ноги на ногу, водила руками, словно танцевать собиралась перед Телохом. Может, и придется, сам евнух не присутствовал при забавах правителя, только ежился от истошного визга и хрипа из его шатра да приходил по танскому рыку, чтобы забрать то, что оставалось от очередной игрушки. Радовался, когда доводилось возиться с истерзанным телом, что за радость добивать хрипящее, булькающее кровью существо, да и что за жизнь калекой, к тому же и та заканчивалась после утех Каба или Очила. Любили помощники Телоха продлевать смертный ужас его жертв. Но дакитке и на это не было нужды рассчитывать, жилиста, конечно, но уж больно тщедушна, и пикнуть не успеет, как дух выйдет. Случалось уже, приходилось волочить евнуху вторую жертву на заклание зверю в один вечер. Хотя эта дакитка как раз духом была никак не слаба, когда раз в неделю сам евнух или его предшественник для порядка охаживали подопечных плетью, она одна не издавала ни звука. Даже зубами не скрипела. Зря, духу, так же как телу, нужно давать слабину, нужно, а то ведь можно и помереть от напряга, случалось такое, случалось. С пяток девчонок не выдержали ожидания, на зависть соседкам умерли от ужаса до встречи с великим таном. Радуйтесь, дуры, заботы одолевают Телоха, только они и продлевают ваши никчемные жизни, а как разгорится страсть, сразу дорогой товар пойдет в расход, а там и принцесса надобность свою обнаружит, да и кто бы ему ни понадобился – найдет недолгое применение.

Второй месяц зимы принес вьюги и метели, навалился снегопадами, но морозцем, к счастью, так и не побаловал. Хотя Утукагава на перекате, по слухам, в последние лет пятьдесят не замерзала и в морозы, но мало ли чего не бывало не то что в последние пятьдесят лет, но и в полторы тысячи? Уже донеслись вести, что пал динский Саму, захвачена большая часть Самсума, разве только башни магических орденов не даются степным шаманам, но подберут они к ним ключ, подберут. Открыла ворота разжиревшая, но безвольная Пета, трясутся от страха Махру и Касаду, куда отступили остатки самсумского и тиренского воинств. Туршу вроде бы тоже накрыло пеленой? Конец атерским королевствам близится, бесславный конец. Скоро вся Анкида будет под ордой. До самых прайдских башен доходили разведчики, и уже и прайды, и Самарра, и Галата присылали в орду караваны с продовольствием, в надежде откупиться от гнева Телоха. Напрасные труды. Нет никакого гнева у верховного тана. Только холод в его голосе и голод в его глазах. А данью голод не утолить, голоду нужна кровь.


Орда зашевелилась в середине месяца. Важное происходило за рекой. Беженцы на каменной дороге сменились воинами. Израненными, утомленными, едва бредущими. Лаэты и каламы, атеры и араманы отступали из родных земель. На второй или третий день этого отступления послышался дальний грохот, рокотом отозвались, загудели вершины гор Балтуту. Евнух даже выбрался на берег Утукагавы, смешался с толпой ордынцев, чтобы разглядеть, что творится на севере, и понял, что скалы, нависающие над вырубленной в камне дорогой, рушатся. Летят вниз, искря льдом и снегом, вздымая мерзлую пыль. Заваливают дорогу, скатываются с высокого берега Утукагавы. Видно, были приготовлены засечки в нависающих над желобом глыбах на особый случай, да только распорядился случаем кто-то чужой, потому как глыбы рушились на головы отступающим, а прямо на скалах как будто мелькали быстрые тени. Но едва осела пыль, тени обратились черной пеленой, которая облепила горный склон, зашевелилась и поползла, и евнух, который в последние пять лет уже перестал вздрагивать и пугаться, замер.

– Гахи, гахи, гахи! – понеслось между ордынцами.

Евнух поежился, поднял воротник стеганого халата. Когда он впервые услышал о неведомых воинах, вышибающих виров и араманов из их неприступных тысячи лет крепостей, то долго не мог взять в толк, что значит – «не люди»? Вот даку не люди, дакиты – почти люди, да и что там, считай, что люди, разве только клыки у них. Но так и даку, как говорят, все одно люди. Хотя как посмотришь на Телоха, да и на того же Каба или Очила, или на любого из тех нескольких сотен даку, что пробудили орду от спячки шесть-семь лет назад, взяли ее под свое начало, навели порядок в степной вольнице, создали страшные ватаги безумных воинов. Разве они люди? Выходит, что люди. А эти…

Ползущие по скалам, словно муравьи, воины, которых были сотни, тысячи, наверное, десятки тысяч – издали казались людьми, но даже даку не могли бы сравняться с ними в ловкости. Вот они приблизились к стенам Хонора и сразу полезли по каменной кладке вверх. Полетели стрелы, полилась смола, закипел бой. Началась осада. Неправильная осада. Страшная осада. Неутешительная для хонорцев.

Забил барабан у шатра Телоха.

– Быстро! – прошипел обнаруживший себя за спиной евнуха Каб, правая рука Телоха. – Собирай баб, уходим.

– Куда? – не понял евнух и тут же осекся, потому как не имел права говорить ни с одним из даку. Но Каб не только не проткнул клинком тушу презренного служителя, но даже не ударил его. Оскалил клыки и прошипел:

– Две лиги вниз по течению. Барка там стоит для твоего табора. Через час должен быть там. А через неделю в Самсуме. Телох проредит твое хозяйство на месте. Чтобы все были готовы – чисты и без ссадин. Уж побеспокойся.

Евнух еще успел наслушаться сетований ордынцев, которые спешно скручивали шатры, о том, что поживы в Самсуме не будет, потому как тысячи Очила уж точно вычистили великий город, так что придется идти в Махру или Касаду. Хотя вроде бы Эбаббар равняется богатством с Самсумом? Неужели оставит его великий тан в небрежении? А то ведь Хонор, Утис и Фидента уж точно достанутся в разграбление гахам, кто бы они ни были! Видано ли, добычу, что в руки просилась, уступать неведомо кому?

Степные воины не были словоохотливы, но почти два месяца, проведенные на одном месте, расслабили их. «Ничего, – подумал евнух, меся сапогами из тонкой кожи зимнюю грязь низкого берега, – слетит один или два десятка голов с плеч, сразу подберутся и языки, и в глазах появится прозрачность и спокойствие. Хотя, интересно все же, куда направит войско Телох? И что за черная напасть стоит на севере, мешая идти орде напрямик?»

Женщины были загнаны в трюм под надзором младших евнухов, а их старшина остался на корме. Всю неделю кутался в теплое одеяло, тянул руки к жаровне и смотрел на темную воду, лишь раз в день спускался вниз, чтобы размяться, посечь толстым ремнем, который не рвет кожу, спины и ягодицы наложниц. Прошли прежние времена. Раньше евнух мог и головы лишиться, если хоть одна из жен великого тана пожалуется на него, даже на щипок упругой плоти, а теперь опасаться следовало недовольства Телоха из-за нерасторопности и шумливости несчастных. Хотя, какая может быть расторопность на пути к смерти? Или не недовольства следовало бояться, а холода? Того самого холода, который окатывал евнуха от взгляда Телоха и который он замечал в глазах даккитской принцессы? Каждый день она вставала с топчана, молча одергивала грубое платье, пряча багровые полосы на теле, послушно приближала лицо к тусклой масляной лампе. Евнух вглядывался в черные глаза, но не видел ни испуга, ни ненависти. Только холод, который заставлял его дрожать так же, как взгляд Телоха. Что у нее на уме, у этой тонкой и жилистой девчонки? Да что бы то ни было! Что она может сделать против зверя? Разве только разорваться на части не с визгом, а в гордом молчании?

…Самсум показался через неделю. Над холмами, над крепостными стенами, над окраинными улочками, убегающими от порта к ратуше, башням, храмам, стоял уже истлевающий дым. Вдоль берега теснились барки орды, многие из которых блестели свежим деревом. Рабы из чекеров и ханеев латали урон, нанесенный защитниками великого города. Самсум пал, и разноцветные шатры, заполняющие портовую площадь, были подобны ярким лентам, которыми украшают усыпальницу атеры, прежде чем придать мертвое тело пламени.

– Быстрее! – заорал мордастый манн-тысячник, едва барка притерлась к войлочным валкам, брошенным с пирса. – Магические башни пали только два часа назад, и Телох жаждет отпраздновать победу! Прямо там! Девок к нему! Быстро! Шатер после! Там уже ставят два шатра, и для девок, и для празднества!

Вот как раз этого евнух и не любил. Не терпел нарушения раз и навсегда заведенного порядка. Девок следовало омыть после дороги и уж хотя бы дать им оправиться. Но что толку их омывать, если от порта до площади с башнями было три или четыре лиги хода? Или меньше? Давно евнух не был в Самсуме. Еще мальчишкой бродил по его улицам, и уж конечно, тогда он еще не был евнухом.

– Ты слышишь меня?! – заорал еще громче манн.

– Слышу, – ответил евнух. – Но если Телох выразит неудовольствие, что его жены несвежи, я скажу, что виноват ты.

– Так… – оторопел манн.

– Десять минут, – скривил губы евнух. – Десять минут, и они будут готовы. У меня два котла с горячей водой. И есть во что закутать девчонок, чтобы холодный ветер с моря не просквозил их. Даже если для некоторых из них это будет последним омовением. А ты пока найди мне сорок лошадей. Только для меня и девок. Их тридцать девять. Лучших девок для самого великого тана. И никакой задержки…

…Они все сделали быстро. И не потому, что широкая плеть подрагивала в руках их надсмотрщика. Каждая знала, что ужасный конец неизбежен, но каждая надеялась на чудо, потому что только в этой надежде можно было укрыться от безумия. Неизвестно, какого чуда они ждали, уж во всяком случае не внезапного чувства, которое могло бы преобразить зверя, но каждый день среди тихих, наполненных животным страхом разговоров главной темой было одно – даку такие же люди, и им свойственно испытывать те же чувства, что и людям. Наложницы пересказывали друг другу сотни выдуманных историй о благородных даку, перебивали друг друга, заучивали сказки и уверялись в их подлинности, словно были их свидетелями. Поэтому и единственная среди них дакитка так заинтересовала прочих. К ней подступились в первый же день, окружили кольцом, и принцесса, поняв, что отмолчаться не удастся, окинула несчастных холодным взглядом и сказала, что знала многих даку, а у одного даже бывала в гостях. И что у того много детей дакитов, а жена его обычная женщина, руфка.

– Значит, можно, можно? – восхищенно зашептали страдалицы, но принцесса только помотала головой.

– Нет.

– Почему?

Они были готовы ее растерзать.

– Телох – не даку, – проговорила принцесса. – Он зверь в облике даку. Телох – это смерть.

– Правильно, – выговаривал ей евнух, охаживая принцессу ремнем в первый раз, – Телох – это смерть. А я – это боль. И придерживай язык, нечего болтать. Тут уши и у стен, и у шеста, и даже у шнура, что зашнуривает полог. Поняла?

Ничего не ответила принцесса, только одернула платье и на мгновение показала над нижней губой острия клыков.

– Ты угрожаешь мне? – задохнулся то ли от удивления, то ли от смеха евнух.

– Я убью тебя, – прошептала она чуть слышно. – Если выживу.

Он уже замахнулся, чтобы протянуть ремнем поперек скуластого лица, но сдержался. Последние слова остановили. Девчонка явно была готова к смерти. Ну, уж хотя бы с нею проблем не будет, не придется отпаивать успокаивающими травами и нести на усладу великого тана на плече. Эта пойдет сама.

– Не выживешь, – покачал он головой и, ловя лопатками странный холод, поползший вдоль позвоночника к усеченной плоти, отбросил ремень в сторону.

Теперь принцесса сидела на одной из лошадей и, несмотря на опаску евнуха, явно не собиралась совершать попытку к бегству. Она ехала навстречу собственной смерти. И держалась так, словно хотела запомнить собственную смерть навсегда.

– Не дрожишь? – окликнул принцессу евнух. – Как там тебя зовут? Эсокса Гиббер? Думаешь, Телох захочет породниться с правителями Даккиты?

– Зачем? – обратила она на евнуха холодный взгляд. – Зачем ему родниться с кем бы то ни было, если вся Анкида, вся Ки катится в пропасть? Теперь значение имеет не родство, а только смерть. Ты боишься смерти, евнух?

На мгновение ему показалось, что это не он ведет вместе с десятком ордынцев лакомых девок на растерзание в логово ужасного зверя, а она, вот эта хрупкая девчонка, направляет его к собственной смерти.

– Плетей, – прошипел евнух в бешенстве. – Плетей получишь столько, что сидеть не сможешь! Сегодня же, если Телох тебя не выберет!

– Выберет, – позволила она себе улыбнуться. Или даже не так. Она улыбнулась. Так легко, словно и не собиралась умирать ни сегодня, ни завтра, никогда. И холод снова прокатился по спине евнуха.


Магических башен на площади не было. Вместо них из камня торчали закопченные огрызки стен, пахло кровью, нечистотами и паленой человечиной. Разодранных на части, искалеченных тел было разбросано по площади больше, чем разлетевшихся камней из обрушившихся строений. Женщины негромко завыли.

– Тихо! – зарычал евнух, обернувшись, и повел обезумевший от страха отряд в сторону, огибая развалины и выбираясь к северной части площади, где уже стояли два огромных шатра. Телох высился между ними, и один из двух его помощников, уступающий ему ростом не более чем на ладонь, Каб тоже был здесь. И всюду, вокруг на лошадях, у костров, раненые и бодрые, уставшие и здоровые роились манны и даку, словно только что вышедшие из битвы, и те из шаманов, что выжили после взятия колдовских башен.

– На колени! – прошипел евнух, придерживая лошадь и сползая с нее в полусотне шагов от шатров. – На колени, мерзавки!

Зашелестели юбки и халаты, захрустел камень и лед под округлыми коленями. Негромкий вой затих, остекленел в глотках.

– А ты? – прохрипел, почти прорычал утробно Телох.

Евнух медленно покосился в сторону и оцепенел – принцесса стояла.

– Я принцесса Даккиты Эсокса Гиббер, – ответила она гордо. – Я не встаю на колени.

– Да ну? – оскалил пасть Телох и повернулся к трясущемуся евнуху. – Слышишь, падаль? Ее ко мне в шатер. И сам останься. Надолго ее не хватит, так что заберешь сразу, а потом уж приведешь самую толстую, что есть. Понял?

– Понял, – как немой, закивал евнух и на четвереньках, не поднимаясь, бросился к мерзавке, ухватив ее за ногу, поднялся и, накрутив на руки черные волосы, забросил на плечо. Ведь и в самом деле, не весила почти ничего, не упиралась, но отчего же почудилось, что в руках у него пружина взведенного самострела? И отчего показалось, что когда он внес вслед за Телохом принцессу за полог шатра, войлок будто завис на мгновение в воздухе? Евнух даже обернулся, но не разглядел ничего. Улица, оскаленные рожи ордынцев, силуэты женщин, которых Каб повел во второй шатер, скрылись. Внутри шатра не было ничего лишнего. Только основа из четырех шестов, вознесших внутренний куполок шатра на недосягаемую высоту, лампы, висевшие на шестах, роскошное одеяло, устилающее камень, четыре жаровни по углам, заговоренный, усыпанный амулетами канат, протянутый вдоль стен и два десятка лучших маннских воинов, стоявших с обнаженными мечами за ним.

– Что ж, – обернулся к тонкой фигурке Телох, – не хочешь встать на колени, умрешь стоя. Или сделать тебя королевой? Что будем рвать в первую очередь? Может быть, рот? Как раз по росту.

– Ну так подойди, – ответила принцесса, заставив евнуха заледенеть уже окончательно. – Или ты хочешь сказать, что дотянешься своим отростком до моего рта за десять шагов? Ты себе льстишь.

Телох обратился в зверя мгновенно. Нет, он не встал на четыре лапы, тем более что имел обыкновенные руки, пусть даже они и были размером с лапищи рефаима, но он ринулся на хрупкое существо уже не для того, чтобы получать удовольствие или даже истязать ее и мучить, он ринулся убивать. И споткнулся в двух шагах. Замер, словно наткнулся на прозрачную стену. И евнух, который моргал от тусклого света и чада ламп, вдруг явственно различил не только невесть откуда взявшуюся рукоять кинжала, торчащую бобышкой между ключицами великого тана, но и багровые кольца, которые вдруг обрисовались на его груди и стали медленно уходить в плоть, шипя и одеваясь валами горелого мяса.

– Вот так, – почти безучастно произнесла Эсокса, шагнула вперед, словно и не было перед ней никакой стеклянной стены, выдернула из ножен на поясе скулящего, обездвиженного зверя кинжал и рассекла им звериную гортань почти до хребта.

– Молодец, – донесся до евнуха чей-то чужой, едва различимый голос, а вслед за этим огненные кольца соединились в одно, вспыхнули ярким пламенем, и, протерев глаза, евнух вдруг понял, что Телоха больше нет, а в шатре идет сеча, и уже ковер занимается пламенем от разбитой лампы. Евнух выкатился наружу кубарем, а вслед за ним кубарем выкатились несколько воинов, чтобы бездыханно распластаться на ледяных камнях, а затем, распоров стену шатра, вывалилась наружу и сама схватка, в которой лучших воинов орды сек, убивал, резал, лишал жизни кто-то незнакомый, не Эсокса, кто-то другой, хотя тоже женщина, но более высокого роста и такой красоты, что не попадалась евнуху еще ни разу.

Вой поднялся над площадью, заорал о чем-то Каб, и сразу несколько сотен воинов и шаманов ринулись на незнакомку, но она продолжала резать и убивать, пока трупов вокруг нее не стало больше двух сотен, и даже сам Каб отлетел в сторону, зажимая почти отсеченную руку. Только тогда в немыслимую воительницу полетели стрелы. Почти все отскакивали от невидимого доспеха, или воительница уж больно была ловка, но некоторые все-таки находили дорогу к ее телу. В обратную сторону колена, локтя. В прорезь ворота. В бедро. В спину. Но она продолжала сражаться до тех пор, пока очередная стрела не вошла ей в глаз. Только после этого женщина упала сначала на колено, а потом, сдирая со спины крохотный заплечный мешок, опрокинулась на спину.

– Что там у нее? – захрипел Каб, перетягивая руку ремнем. – Шаманы! Держите ее! Не дайте ей умереть!

«Как же не дать ей умереть? – подумал евнух. – Стрела пронзила ей голову. Как же? Откуда она взялась, эта сумасшедшая? И куда делась Эсокса?»

Колдуны начали приближаться к неизвестной. Та хрипела, булькала кровью, но держала в руках мешок, стискивая в нем что-то похожее на два горшка или два кочана капусты.

– Шаманы? – прорычал Каб. – Что там у нее?

– Магии нет, повелитель! – закричали сразу несколько шаманов. – Нет!

– Что там у тебя? – поднял левой рукой меч Каб.

– Подарочек, – прохрипела незнакомка. – Кому подарочек? Подходите, собачье семя!

– Заберите это у нее! – зарычал, пятясь, Каб.

– Кольца! – раздались крики столпившихся над женщиной шаманов. – У нее кольца на груди! Огненные кольца! Ведьмины кольца! Она не человек! Кто-то развоплощает ее! Да она сама…

Вспышка ударила евнуха в глаза, а потом страшный грохот оглушил его, сбил с ног и лишил сознания.

…Когда евнух пришел в себя, над площадью стояла тишина. Воняло кровью, саднило обожженное лицо. Среди дымящихся трупов возле уцелевшего шатра, в котором, наверное, дрожали от ужаса бывшие жены Телоха, бродили шаманы и воины. В одном из них, с которого лохмотьями слезала шкура, евнух узнал Каба. Значит, ни один евнух не останется без работы, потому что Каб жив, а он охоч до женщин, и уж теперь…

– Лежи, – вдруг услышал он голос принцессы.

– Что? – оглянулся евнух. Рядом никого не было. Он поднялся на руках, с трудом встал на колени.

– Ну, зачем же? – услышал он снова голос принцессы. – Зачем же вставать?

– Чего ты хочешь? – в ужасе прошептал евнух, вертя головой и пытаясь увидеть Эсоксу.

– Выполнить обещание, – услышал он в ответ и почувствовал, как сталь входит ему в загривок.

## Часть первая. Начало

### Глава 1. Возвращение

Отряд из трех всадников – мужчины и двух молодых женщин – не пробился к Кируму и к исходу второй недели после выхода из Ардууса. Сначала какая-то погань выныривала из перелесков, тоже как будто рвалась к Кируму, но, завидев путников, бросалась на них с яростью. Охваченные бешенством псы, вымазанные в примерзшей земле кабаны, а иногда словно поднявшиеся вместе с лошадьми из могильного упокоища всадники заставляли выдергивать из ножен мечи и сражаться с ними, а порой и укрываться в распадках или в еловых чащах, отступать, если врага было слишком много. А потом на пути странной троицы встала магия. Казалось, вот за этим, присыпанным черным пеплом перелеском должны были начаться окраинные деревни, вот знакомый распадок, вот захлебнувшаяся в черной грязи между ледяными берегами речка, за которой на тракте обычно стоял кирумский дозор, вот-вот покажутся окраинные дома самого Кирума, но из-за голых стволов придорожной рощи, из оврага, из покрытого сухой осокой болота выкатывались белесые тени, и отряду приходилось отступать к северу. Они неплохо рубились – эти полупризраки-полувоины с мглистыми лицами, и двигались не слишком быстро, но, будучи разрубленными, распадаясь на части, как рассеченные пополам тюки с соломой, поднимались на ноги через минуту, а их такие же мглистые мечи хоть и не могли рассечь простейший ардуусский доспех, но обжигали кожу и пугали коней. Однако стоило отойти к северу на лигу или на две, морок исчезал, и вновь перед путниками оказывалась безжизненная, одевшаяся к середине зимы в черное равнина с брошенными деревнями, безжизненными рощами и забывшими о путниках дорогами.

– Что со мной не так? – в который уже раз, скрипя зубами, повторяла Бибера. – На меня не действует магия! Отчего я вынуждена сражаться с этим мороком?

– Моя сестрица, Кама, ловка разжигать костры, – пробормотал, прервав раздумья, Игнис. – Делает она это магией, но и пламя, которое охватывает хворост, и тепло от него – настоящие. Или ты думаешь, что могла бы посидеть на таком костре без вреда для себя?

– Это магия, – кивнула Брита, вторая спутница Игниса, – но не вполне морок. Кстати, и я, и принц порядком нахватали ожогов, а ты нет. Только твоя лошадь. Что ты видишь, Бибера?

– Тени, – пожала она плечами. – Белесые жгуты, которые жалят острыми языками. Я бы даже сказала, что один пласт тумана, вооруженный сотнями жал. Он поднимается из земли, из болота, из воды, из снега всякий раз, когда мы пытаемся приблизиться к Кируму!

– А мы с Игнисом видим воинов, – посмотрела на принца Брита. – Для нас они выходят из-за деревьев, появляются ниоткуда, но…

– Но пройти их мы не можем, – кивнул Игнис. – Как ты сказала, Бибера? Пласт тумана поднимается из земли, болота или воды всякий раз, когда мы пытаемся приблизиться к Кируму? А если нам не идти к Кируму?

– Подожди, – не поняла Брита. – Да, нам нужно в Утис, но Кирум мы не минуем.

– Кажется, Светлая Пустошь не пускает нас именно к Кируму, – ответил Игнис, осматривая не слишком хороший ардуусский меч, который, судя по зазубринам на клинке, вряд ли мог послужить ему долго. – Как раз над Кирумом стоят эти дымы на горизонте или мглистые смерчи.

– Светлая Пустошь? – не поняла Брита.

– Хорошо, – махнул рукой Игнис. – Кто-то не пускает нас к Кируму. Уж больно эта магия не похожа на все, что мне приходилось испытывать в Пустоши. Но кто бы это ни был, нам в Кирум и не надо. Мы уже обходили эту мерзость и с востока, и с запада, везде она. Но переправа ведь не только у Кирума? Уйдем к северо-востоку, до отрогов Балтуту тут едва ли будет полсотни лиг. А потом пойдем не к Кируму, а к Фиденте. Обогнем поганое место. Тем более наши припасы на исходе, мы не можем бесконечно тыкаться в это марево. Доберемся до Фиденты уже завтра к вечеру. Вряд ли кто-нибудь сможет нам помешать. Кажется, сейчас на этой равнине, кроме странного морока, нет ничего. Погань пока иссякла.

– А почему нити, которые дал нам Софус, не помогают? – не унималась Бибера. – Не помогали, когда мы рубились с поганью, не помогают и теперь. Колдун ведь сказал, что Светлая Пустошь будет видеть в нас слуг?

– Они побледнели, – пробормотал Игнис, рассматривая желтоватую нитку на запястье. – Начали бледнеть с первого дня. Я бы не полагался на такую защиту. К тому же мне приходилось видеть, как именно такая нить подчиняла себе. И подчиняла непростого воина, очень непростого.

– Так, может, нам снять их? – насторожилась Брита.

– Подождем, – задумался Игнис. – Я не знаю, что будет, если мы их снимем. Давайте хотя бы покинем эту равнину, уйдем из Пустоши.

– А у нее все еще есть границы? – скорчила гримасу Бибера. – Мне так кажется, что она раскинулась на всю Анкиду.

– И что с того? – раздраженно пробурчала Брита. – Из металла, что хватит на кубок, можно выковать шлем, но вряд ли он защитит в битве.

– А кубок защитит? – рассмеялся Игнис.

– Несколько кубков, – снова скривилась Бибера и спросила: – Но кто распоряжается Светлой Пустошью?

– Не знаю, – ответил Игнис и посмотрел в сторону покинутого Ардууса. – Пока не знаю. Поспешим. Скоро начнет вечереть.

Они выбрались на перекресток уже в сумерках. У небольшой часовни сходились пять дорог. Одна из Ардууса, другая из Тимора и Бэдгалдингира, третья из Аббуту. Две дороги уходили на юг – одна в Кирум и Фиденту, другая в родной для Игниса Лапис. Принц спешился, ударил кулаком по граничному столбу Ардууса, что торчал недалеко от часовни, оглянулся:

– Остановимся здесь. Завтра пойдем по лаписскому тракту, свернем к Фиденте уже у реки.

На мгновение принц закрыл глаза и вспомнил, как почти семь лет назад он вместе с отцом и матерью, с братьями и сестрами, с королевской свитой двигался этой дорогой, приближался к разрешению собственной судьбы.

– Энки благословенный, – послышался голос Бриты.

Игнис повернул голову. Его спутницы стояли у камня, лежавшего возле начала одной из дорог. Из гранита торчали потемневшие от времени бронзовые рукояти, между ними, как будто выжженная в камне, вилась надпись – «Сор Сойга, дакит, благословение Энки, тысяча четыреста девяносто девять».

– Вот мы и свиделись, – прошептал Игнис и тут же поморщился, словно попытался разогнать накативший не только на древнюю равнину, но и на него морок. – В часовне как будто есть дрова и даже немного сена. Разводим костер. Надо растопить снег и напоить лошадей. Судя по отсутствию следов на дороге, пару недель на ней уж точно не было никого. Завтра к вечеру попробуем добраться до переправы. Надо поспешить, да и припасов у нас осталось немного.


Пробуждение оказалось ранним. Но не потому, что солнечные лучи разбудили путников, или мороз подобрался к ним, несмотря на тепло от костра и теплые одеяла, хотя неприятный сырой ветер и овевал лица. Накативший ужас заставил открыть глаза Бриту и Игниса. У столба стоял мурс. Лицо его белело бледным пятном, горло перехватывал алый, словно горсть болотной ягоды, шарф или платок. Все остальное – длинные волосы, провалы глаз, балахон – были черно. Преодолевая оцепенение, Игнис стиснул кулаки, попытался вспомнить заклинание отворота, но призрак уже поблекнул и исчез.

– Веп, – разомкнула губы Брита.

– Откуда ты знаешь его имя? – удивился Игнис.

– Мать научила меня, – ответила Брита. – Даку знают всех оставшихся после Лучезарного мурсов по именам. Я не каждого могла бы узнать, но Вепа не узнать сложно. У него кровь на груди. Видел?

– Разве это не платок? – не понял Игнис.

– Кровь, – уверенно проронила Брита. – Течет и не сворачивается. Поскольку Веп присматривает за Светлой Пустошью, а там этой крови пролито столько, что она не иссякнет никогда.

– Он мог вселиться в одного из нас? – спросил Игнис. – Чего он хотел?

– Не знаю, – отрезала Брита. – Вселиться вряд ли. В тебя так просто не вселишься, а я защищена амулетами. Да и так… научена разному. А Бибере плевать на мурсов. На нее и в самом деле не действует магия. К тому же Веп никогда ни в кого не вселялся. Я, во всяком случае, слышала, что он и в таком виде может держать в руке меч. Он один из самых сильных.

– Сколько их всего? – спросил Игнис.

– Около двух десятков, – ответила Брита. – Но вроде бы половина из них уже не здесь. Развоплощены. Я мало что могу сказать об этом.

– О чем? – зевнула, потягиваясь, Бибера.

– Мы видели мурса, – объяснил Игнис.

– Почему ж вы не разбудили меня? – обиделась Бибера.

– Потому что мы не в балагане, – ответила Брита. – Я думаю, нам нужно поспешить. Сегодня что-то должно случиться.

– Что именно? – не поняла Бибера.

– Что-то, – ответил Игнис, приглядываясь к низким и темным облакам. – Такое ощущение, что чаша полна и что-то вот-вот перехлестнет через край. Поспешим. Должен же быть край у этой черной равнины?

– Надеюсь, – кивнула Брита. – Кстати, ничего нет светлого в этой Светлой Пустоши.

– Зато ее зачинатель, говорят, исходил светом, – недовольно пробурчала Бибера. – Мы есть будем или нет? Если скоро Фидента, можно было бы и доесть все, что осталось.

…Перехлестнуло в полдень. В один миг равнина из черной стала светло-серой. Только что давила тьмой и вдруг поблекла, посветлела и даже как будто засверкала серебром. Отряд, который успел преодолеть половину пути до реки, остановился на выветренном плоскогорье. Игнис спрыгнул с лошади, ударом ноги проломил серую корку, увидел под ней все тот же снег, наклонился, растер пепел между пальцами, понюхал его, но не почувствовал запаха.

– Что скажешь? – посмотрел он на Биберу, которая последовала его примеру.

– Нет магии, – подала голос Брита. – Вы еще не поняли? Не знаю уж, что случилось в Ардуусе две недели назад, но мы все это время гнали лошадей словно по мутной воде. И вот магии нет. И ветер стих. Вот она – Светлая Пустошь…

– Точно, – выпрямилась, отряхнула колени Бибера. – Я, конечно, принюхалась за эти дни, но поначалу тленом воняло так, что тошнота стояла у горла. А теперь… запаха нет. Такое ощущение, что пеплу тысяча лет.

– Или полторы тысячи, – поправил ее Игнис, оглядываясь.

Небо над головой оставалось таким же серым, как равнина вокруг, разве только уже близкие, кажется, руку протяни, белоснежные пики Балтуту отыскивали где-то солнечные лучи, да чернота, что прежде окутывала весь горизонт, копилась только на западе у Бараггала. Теперь, когда не стало ни ветра, ни запаха, но и магия не застилала взгляд, не била в ноздри, не гудела в ушах, начал ощущаться легкий морозец. Слишком легкий для этих дней. Если что и баловало жителей истерзанной колдовством Анкиды в самом начале одна тысяча пятьсот шестого года от битвы при Бараггале, то это зима. Мягкой она пока выходила. Мягкой и беззащитной, как сама Анкида, середину которой теперь покрывала серая короста.

– Может быть, путь к Кируму теперь открыт? – посмотрел на Бриту Игнис, и в этот миг Бибера вдруг закричала:

– Какого демона?! На меня ведь не действует магия!

– Что там? – шагнул к племяннице короля Бэдгалдингира Игнис.

– Перстень твой… – блеснула слезами Бибера, сдирая украшение с пальца. – Горячий! Точно волдырь будет! Раскалился! Да что ж ты!..

Брошенный перстень зашипел в снегу, камень украшения засиял нестерпимым светом, затем померк и осыпался все тем же серым пеплом. Позеленевший от нагрева металл блеснул каплями расплава и утонул в грязи.

– Нити, – показала запястье Брита. – Их нет.

– Пока они с вами, Светлая Пустошь видит в вас своих слуг, – прикладывая к обожженному пальцу снег, вспомнила слова колдуна Бибера. – Что же выходит? Обманул нас старик?

– Сам обманулся, – пробормотал Игнис, возвращаясь к лошади. – Софус… Намтар… Кто он на самом деле? Не знаю… Может, оно и к лучшему. Это не магия обожгла тебя, Бибера.

– А что же тогда? – нахмурилась девушка.

– Освобождение от нее, – поднялся в седло Игнис. – Закончился срок, и заклинание, заключенное в перстне, распалось. Или кто-то захотел, чтобы оно распалось. Но силы в нем было много, так что… Ты еще не поняла? На тебя не действует именно морок. То, что обманывает слух, взгляд, вкус. Может быть, и еще какая пакость, но если магия разрушает тот же камень? Ты крепче камня? Радуйся, что палец цел.

– Я не камень, – скривила губы Бибера. – Но чье это колдовство? Здесь никого нет, кроме нас троих! И кто может проявлять ловкость из-за горизонта?

– А кто может раскидывать Светлую Пустошь от горизонта до горизонта? – спросил Игнис. – Конечно, она могла раскинуться и сама, но мне кажется, что у нее появился правитель. И вряд ли это был тот мурс, что показался нам утром. Если только он навел на нас… кого-то.

– Но зачем ему мы? – не поняла Бибера. – Не мурсу, этому правителю? И уж во всяком случае, если он пылает к тебе ненавистью, Игнис, откуда он мог знать, куда послать мурса?

– Он мог искать нас долго, – тронул коня Игнис. – Да и велика ли забота проверить дороги?

– Пусть, – не унималась Бибера, – но разве король Ардууса повелевает мурсами? Равнина почернела в день его провозглашения императором, ведь так? А что теперь? Появился новый правитель? Или недавний придумал себе еще какой-нибудь титул? Кто все это делает, мне может кто-нибудь объяснить?

– Кто-то, – обернулся, придержав коня, Игнис. – И ты права, может быть, это не Пурус Арундо. Потому что если ему по силам управляться со Светлой Пустошью, то он уже не тот король Ардууса, которого я знал.

– А если ему и нет до нас никакого дела? – предположила Брита. – Тому, кто правит? Если он забирает себе всю силу, не думая о нас? И если огненные волокна и перстень тоже были замешаны на ней, почему он должен был их оставить? Где бы мы ни оказались. Какая ему разница?

– Подожди, – сдвинул брови Игнис. – Волокна – это наследие Лучезарного. Не хочешь ли ты сказать…

– Что вернулся он сам? – продолжила Брита. – Не знаю. Ничего не знаю, кроме того, что две недели назад Пурус Арундо должен был стать императором Великого Ардууса.

– Значит, празднества закончились, – Бибера с сожалением подула на палец, – и император занялся делами. Первым делом прибрал к рукам Светлую Пустошь…

– Кто бы ни стал императором, но делами он определенно занялся, – снова задумался Игнис. – В путь. Не будем медлить.

Им оставалось пройти до Малиту не более десятка лиг, когда пошел мокрый снег. Серость, окружавшая путников, на глазах стала светлеть, затем белеть. Равнина словно выправилась, выпячивая распадки и подбирая холмы, даже редкие деревья торопились одеться в белое, и, хотя вечер накатывал, становилось светлее.

– Может, еще и обойдется? – поравнялась с Игнисом Брита.

Принц вдохнул сырой и свежий воздух и посмотрел на небо, которое именно теперь отчего-то казалось ему источником опасности. Низкие облака над головами путников продолжали исторгать снег, но высоко, там, где хлопья сливались в туманное месиво, появилась какая-то рябь. Игнис придержал лошадь, зажмурился, вглядываясь в нее, понял, что сквозь снегопад несется с севера огромная птичья стая, собрался с удивлением покачать головой, как вдруг подала голос Бибера:

– Сэнмурвы! Лопни мои глаза, сэнмурвы!

– Вот и привет от мурса, – с досадой вымолвила Брита.

– Быстро, – прошипел Игнис. – Ельник в полулиге! Там где заснеженные скалы! Быстро!

– Какой ельник? – закричала за его спиной Бибера. – Где?

Они успели добраться до скал за полминуты до того, как шум крыльев, лай и невыносимый вой сэнмурвов стали раздаваться почти над головой. Огромные заснеженные ели, неожиданно вымахавшие на бесплодных камнях предгорьев Балтуту, взметнулись перед мордами коней и пропустили отряд под зеленые колючие лапы. И уже там, в сумраке, радуясь, что лай и вой небесных тварей стал стихать, Игнис хотел было обернуться, чтобы укорить изрыгающую ругательства Биберу, как вдруг понял, что елей и в самом деле нет, а есть только несколько скал, костер, лошади у низкого кустарника, пара шатров с вытканным на серой ткани пологов черным кабаном и около полсотни воинов у костров.

– Какой ельник? – раздраженно прошипела почти в ухо Игнису Бибера, осеклась и тут же с облегчением выдохнула: – Герцог Эксилис!

– Энки благословенный, – спрыгнула с лошади Брита. – Эксилис Хоспес! Герцогиня Монс! Принцесса Аментия! Фестинус! Серва! И вы здесь?

Игнис слез с лошади, подошел к герцогу, поклонился ему и герцогине, затем выказал почтение младшему поколению королевского дома Утис, покачал головой. За те полтора месяца, что прошли после совета в часовой башне Кирума, Эксилис переменился. Похудел и осунулся. Но глаза его на юном, прорезанном складками усталости лице горели.

– Мы ждем тебя, принц, уже пять дней, – улыбнулся Эксилис. – Признаюсь, я не верил, что ты движешься с севера на юг, но привык доверять тем, кто мудрее меня.

С этими словами молодой герцог обернулся и кивнул двум незнакомцам, стоявшим возле Аментии Адорири.

– Тем более что они вроде тебя, – добавил Эксилис.

– Наследники, лишенные королевства? – спросил Игнис, вглядываясь в гордое лицо худой женщины и добродушное лицо тирсена средних лет. Впрочем, и он, и она были одеты в кирумские плащи.

– Нет, – улыбнулся тирсен. – Угодники. Ты ведь тоже угодник? Во всяком случае, Син так сказал о тебе. И не только угодник. Мы знаем.

– Син? – оживился Игнис.

– Син, – кивнула женщина. – И слова о мудрости обращены, скорее, к нему. Да и без нас тут хватает мудрых. Если бы не Аментия, вряд ли мы отыскали бы тебя, Игнис Тотум, не сходя с этого места. А ведь ты похож на свою сестру!

– На сестру? – оторопел Игнис. – Ты видела Каму? Где?

– Меня зовут Туррис, – улыбнулась женщина. – Я угодница из Араманы. Кама шла со мной, и она в порядке. Во всяком случае, она была в порядке неделю назад. А это угодник из Тирены, – Туррис показала на тирсена. – Из Тирены, которой больше нет. Его зовут Аменс.

– Подожди, – поморщился Игнис, оглянувшись на оторопевших Биберу и Бриту. – Где Кама? Я не видел ее почти семь лет!

– Она ушла в Лапис, – вздохнула Туррис. – Не волнуйся, у нее хороший провожатый, да и не столь дальняя дорога. Тем более что пока это едва ли не самое безопасное место. Но наш путь, который, смею надеяться, станет и твоим путем, тоже лежит в другую сторону. И Кама знает, что ты жив и что мы должны встретить тебя.

– Подождите, – Игнис в растерянности обернулся.

Елей вокруг него уже не было, теперь они казались тенями, морозными узорами на стеклах в лаписском замке. И сэнмурвов над головами тоже почти не было. Последние из них, едва различимые в сумраке, все еще кружились под облаками, но один за другим убирались на север. И вечер уже понемногу обращался ночью. Кирумские воины подошли к принцу и его спутницам и забрали у них лошадей. Герцог Эксилис протянул руку, предлагая присесть к костру. Из котла, подвешенного над огнем, разносился сытный запах.

– Простите меня, – снова поклонился герцогу принц. – За последние дни, если не за годы, я немного отвык от этикета. Со мною Брита Верти, племянница короля Фиденты, и Бибера Ренисус, племянница короля Бэдгалдингира. Впрочем, мне кажется, почти все здесь уже знакомы. Нам удалось вырваться из Ардууса в день возвеличивания короля Пуруса Арундо. Мы идем в Утис, чтобы встретиться с Сином и моей двоюродной сестрой Процеллой.

– Уже не идете, – покачал головой Эксилис и добавил: – Со мной пятьдесят человек. Это воины Кирума, моя жена, угодники Туррис и Аменс. Кроме них – Аментия Адорири, которая своим великим умением с помощью угодников и сестренки Сервы, вон она, прячется за ее спиной, не пустила тебя в Кирум, принц, да и укрыла от сэнмурвов тоже она.

– Хотя на Биберу мое колдовство не подействовало, – подала голос черноглазая и бледная Аментия Адорири.

– Зато подействовало на моего коня! – скривила губы Бибера.

– Ты ничего не сказал о Фестинусе, – заметила Брита, кивнув молодому воину.

– Еще бы я забыл о твоем извечном сопернике в фехтовании, – улыбнулся Эксилис. – Фестинус Адорири, племянник короля Фиденты, очень помог нам. Пару раз ему пришлось показать свое мастерство. Но еще больше нам помогли Фалко Верти и Фелис Адорири. Они прошли с двадцатью тысячами воинов на юг вдоль гор несколько дней назад. Мы с трудом вырвались из Кирума, но и у гор могли погибнуть. По их словам, нечисти здесь было слишком много. Они очистили дорогу вдоль гор.

– Это все, кто остался жив? – спросил Игнис, окинув взглядом хмурые лица воинов.

– Нет, благодарение Энки и тебе, принц, – ответил Эксилис. – Семьи и большая часть дружины под началом потомка древнего кирумского рода переправлены в Фиденту и тот же Лапис. Мы оставались до последнего, хотя нам пришлось нелегко. Ты защитил наш город, но две недели назад Светлая Пустошь навалилась на нас со всей силой. Кирум сожжен и, может быть, снесен с берега Му. Возможно, однажды он вновь воспрянет на прежнем месте, но пока… – Эксилис развел руками. – Пока садись к костру. Вы перекусите, и нам нужно собираться. Идти пока можно только ночью. А путь далек.

– Еще минуту, – поморщился Игнис. – Почему я должен идти на север? Что стряслось?

– Беда, – негромко проговорила Туррис и, дождавшись кивка герцога, продолжила: – Большая беда. Больше, чем была. Но меньше, чем будет. Арамана оставлена. Раппу и Бабу взяты врагом. Полчища гахов идут с юга. Утис будет оставлен. Войско Муруса, скорее всего, отступит в Фиденту и будет укрепляться за рекой. У него хорошее войско, но оно мало по сравнению с воинством гахов. Даже с учетом тех воинов, что придут из Араманы, Аштарака, Хонора и Утиса.

– Гахи? – не понял Игнис.

– Воины из подземелий Донасдогама, – подал голос Аменс. – Похожие на людей, но способные лазить по стенам и скалам, как горные ящерицы. Ящерицы с оружием и стальными когтями.

– Кама и Процелла – в Лаписе, – продолжила Туррис. – Там тоже войско. Хорошее войско. Вместе с войском Муруса оно может справиться с гахами. Кама надеется на это.

– А как же манны? Орда? – не понял Игнис. – Она же на юге?

– Уже нет, – вздохнул Эксилис.

– Самсум пал, – прошептала Туррис. – Думаю, орда пойдет на Эбаббар, а потом на Тимор.

– А мы идем на север, потому что огромное войско из Эрсет штурмует Алку, – добавил Эксилис. – Герцог Алки, мой дядя, пал при отражении штурма. Король Бэдгалдингира разорван сэнмурвами.

– Король Ардууса – Пурус Арундо – убит, – продолжила Туррис. – Императором назван Зелус.

– Не твой двоюродный брат, Бибера, – добавил Эксилис. – А какое-то чудовище. Губитель. Об Ардуусе мы не знаем больше ничего. Кроме того, что там уже убиты многие. В том числе твой отец и мать, Брита.

Игнис почувствовал, как спутница схватила его за запястье и сжала до боли.

– Нам нужно идти на север, – повторил Эксилис.

– Я иду с вами, – хрипло выдохнула Брита.

– И я, – прошептала Бибера.

– Син сказал, что в каждом войске должен быть тот, в котором… – Туррис многозначительно приложила руку к груди. – Здесь, на юге – Кама. В Эбаббаре – Литус. Он отправился туда. Туда же уже ушли две недели назад и четыре великих магистра. Главы орденов Воды, Воздуха, Огня и Земли. А нам идти на север. В Тиморе и Эбаббаре тоже должен быть камень. Поэтому ты – с нами.

– Что ж, – задумался Игнис. – Во всяком случае, я там оставил жену. Но откуда вы все это знаете?

– Син сказал нам, – почему-то странно прошептал Аменс. – Что-то сумела узнать Туррис, но главное сказал Син.

– А где он сам? – не понял Игнис.

– Исчез, – ответила Туррис и добавила, глядя в глаза принца: – Растворился. Так, словно он был мурсом.

### Глава 2. Несколькими днями раньше

– Началось, – услышала Кама шепот Сина, когда молния прогремела над Утисом и небо начало темнеть, как темнеет под дождем войлок, вывешенный на ограду. Хотя, какой может быть дождь в конце первого месяца зимы? В эту пору мороз обычно схватывал реки, гнал сухой и колючий снег. Отчего же теперь разве что лужи не блестят на проселке?

– Ну? – Син окинул взглядом вышедших из дома вместе с ним друзей и постарался улыбнуться. – Когда-то все это должно было закончиться. Значит, все может наладиться.

– Или не может, – хмуро заметила Туррис.

– Наладится, – ответил Син. – И у меня есть хорошая весть для тех, кто беспокоится, что это начало конца. Собственной смерти мы не увидим в любом случае.

– Разве только последний миг перед ней, – поскреб пятерней затылок Касасам.

– Мне стало легче, – заметил Литус.

– Давай, друг, – похлопал по плечу Касасама Син. – Джокус проводит вас с Процеллой до Лаписа. Или хотя бы сопроводит вас в начале пути. Дальше будет безопасно. Вы знаете, что делать. Процелла, береги меч. Если не он, я не знаю, что вам поможет. И не плачь. Твой брат жив. И если он не потерял камень и после этой грозы, значит, надежда еще остается.

Процелла кивнула и поднялась в седло. Даку последовал ее примеру. Ворота открылись, и вскоре стук копыт возвестил, что путники отправились к переправе.

– А мы? – спросила Кама, вглядываясь в лицо Сина. – Будем ждать Игниса?

– У него теперь свой путь, – ответил угодник. – Но подождать нам придется. Надеюсь, недолго. Нас, пока без Касасама и Процеллы, семеро. К тому же нам согласились помочь Аментия и Фестинус.

– И я, – возмутилась Серва.

– И она, – кивнула Аментия. – Даже не спорь, угодник. Все равно не отстанет.

– Хорошо, нас десять, – согласился Син. – Из нас трое каменщиков. Неплохое имечко, кстати.

– Один так вообще камень! – улыбнулась Лава.

– Пусть так, – кивнул Син. – Но пока не появился еще один угодник. Его зовут Моллис. И он очень хороший парень. Кроме всего прочего, нам нужно несколько дней. Мне нужно несколько дней, – подчеркнул он.

– Для чего? – спросил Литус.

– Чтобы определиться, – улыбнулся Син. Улыбнулся уже по-настоящему, мягко и добро. Хотя тревога в его глазах оставалась.

– Подожди, – нахмурился Литус. – Ты говорил, что мы все должны быть в Бараггале?

– Мы там и будем, – ответил Син. – Никто не минует. Но кое-что изменилось.

– Там? – махнул рукой на север, откуда наползала чернота, Литус.

– Здесь, – прижал руку к собственной груди угодник.

Ужин прошел в молчании, хотя, казалось, сказать друг другу можно было многое. Впрочем, главное было сказано еще вчерашним вечером, а новое, то, что случилось где-то в Ардуусе, отбивало охоту к разговорам. Ни Аментия, ни Фестинус, ни Серва не покинули друзей, не отправились ночевать в утисский замок, поэтому Орс и Литус покопались в сенях, сняли с холодных полатей пласты войлока, вытащили из сундуков одеяла и постелили общую постель на полу. В печи помаргивал огонь, Кама лежала между возвышающимся горой Орсом и прильнувшей к Литусу Лавой, перебирала в памяти происшедшее, удивлялась тому, чему не успела удивиться в спешке, и пыталась предугадать будущее. Радовалась тому, что вновь встретилась с Касасамом, и тому, что тот не остался с семьей в Эрсет, а сумел перебраться в Лапис. Радовалась тому, что многие воины Даккиты с семьями добрались до Лаписа и даже многие беглецы из Эрсет тоже нашли там убежище. Ее родное королевство вдруг оказалось частью силы, что могла предохранить Анкиду от беды. Если удастся. Что там до Лаписа от Утиса? Две сотни лиг? Неделя неспешного пути. Даже меньше. Причем не через дикую землю, наполненную врагом, а через добрую Фиденту, в которой, как сказал Джокус, тоже беда. Короля хватил удар, и, возможно, он уже не оправится. А его старший сын, Фалко Верти, где-то на севере, в Ардуусе. И принц Утиса – Фелис Адорири – тоже там. Что с ними теперь? Что за беда заставила почернеть небо? Неужели самое страшное? Но ведь тот же Син сказал, что Лучезарный не может вернуться?

Кама приподнялась и посмотрела на угодника, который продолжал сидеть за столом, развернувшись лицом к огню. Словно почувствовав взгляд принцессы, Син посмотрел в ее сторону, но его глаза как будто были обращены в пустоту. Только отблески огня посверкивали в них. Кама почувствовала еще чей-то взгляд, обернулась и увидела блеск глаз Аментии. Принцесса Утиса едва заметно покачала головой. Да, Сина беспокоить не следовало. Или как там его зовут на самом деле? Бали? Не человек, не мурс, не гах, не акс, не демон и не бог? Что значит камень? Кто он?

Кама снова легла, и уже засыпая, думала о том, что Процелла и в самом деле выросла и обратилась в красавицу. Что Лава изменилась так, что если бы она, Кама, встретила двоюродную сестру где-нибудь в чужом городе, то и не признала бы ее. Но не из-за коротких, окрашенных в темный цвет волос, а из-за силы, что сквозила из каждого ее жеста. И еще из-за чего-то, что светилось в ее глазах, когда она смотрела на Литуса, который как будто не переменился вовсе, только заледенел от пережитого горя. И подумав об этом, Кама вдруг почувствовала, что слезы наворачиваются на глаза. Ей стало жалко саму себя, и чтобы прогнать это гадкое чувство, она принялась думать о Фламме. Вот уж кто заслуживал слез, так это Фламма. О ней можно было и поплакать, и даже не стыдиться, проснувшись с высохшими дорожками на щеках.

…Утром ни Аментии, ни Фестинуса, ни Сервы в доме и во дворе не оказалось. Син тоже отсутствовал. Кама вышла во двор, вдохнула сырой воздух, в котором странно сочетались покой и тревога. Туррис сидела на деревянной колоде, закрыв глаза и сложив ладони перед грудью, ее руки прикрывал собственными ладонями Аменс. Лава и Литус опять упражнялись с оружием и делали это весьма ловко, но словно тоже прислушивались к чему-то.

– Ушли, – объяснил Каме отсутствие утисцев Орс. – Ночью умер король Фиденты – Паллор Верти. Под утро Джокус прискакал за ними. С Процеллой и Касасамом он оставил своего сотника, а сам вернулся. Там сейчас все. И король Утиса, и… Впрочем, я не знаю никого. К тому же наследник и герцог в одном лице все еще где-то в Ардуусе.

– А Син? – спросила Кама. – Что, и угодника позвали почтить память умершего короля?

– Нет, – прошептал Орс и поманил Каму к углу дома. – Смотри.

Небо над Анкидой оставалось темным, таким темным, что даже солнце, встающее над пиками Балтуту, словно подсвечивало снизу черное одеяло, раскинутое от горизонта до горизонта. И земля за рекой Му тоже была черной, как будто не середина зимы близилась, а глубокая осень обнажала почву. Но даже на фоне этой черноты ужасали черные смерчи, вздымающиеся там, где еще вчера высились башни Кирума. Из трех городов, трех атерских крепостей, трех столиц трех королевств, граничащих друг с другом на слиянии рек Му и Малиту, оставалось две – Фидента и Утис. Кирум поглотила тьма.

– Син отправился к переправе, чтобы разведать, что там, – объяснил Орс. – Наказал никуда никому не отлучаться. Опасность близка. И еще, – Орс замялся, – мне показалось, что он изменился.

– Мне трудно судить, – пожала плечами Кама. – Я много о нем слышала, но увидела его впервые.

– Он не в себе, – прошептал Орс. – Не в том смысле, что сошел с ума или обратился в какую-то нечисть. Но его можно понять. Ну, представь себе, вот вернулась ко мне память. Она и не пропадала никуда, но если вернулась? И вот я, большой человек Орс, вдруг вспомнил, что я распоследняя мерзость. Как ты думаешь, что я сделаю?

– Дай угадаю, – пробормотала Кама, не в силах оторвать взгляда от мглы, укутывающей Кирум. – Тебя непременно стошнит. Ну а с учетом того, что голод ты переносишь плохо, ты тут же отправишься за стол. Тебе кажется, что Син вспомнил о себе что-то гадкое?

– Не знаю, – пожал плечами великан. – Он и слова не обронил с утра. Сел на лошадь и сказал, что доберется до переправы, а потом вернется. Но я никогда его таким не видел.

– Каким? – спросила Кама.

– Обреченным, – ответил Орс.

– Обреченным? – задумалась Кама. – Обреченным на что? Что он узнал о себе? Что он вспомнил? Разве он был амулетом, который должен спасти нас всех? Или даже всю Анкиду? Что изменилось?

– Как тебе сказать? – пробормотал, почесывая подбородок, Орс. – Он ведь словно отец. Для меня. И для многих. Если отец стар, то ни один из его детей не рассчитывает, что тот встанет и защитит своего ребенка. Каждый отвечает за себя сам. Но когда отец есть, это… – Орс поморщился, усмехнулся огромными губами. – Смешно. Рассуждаю об отце, хотя не имел его никогда и уж точно не помню ничего похожего. Но многое знаю. Так вот, когда отец есть, совет его не нужен, и даже не взгляд, а то, что он есть. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Кама. – У меня был отец. Я помню, как это. Что делает Туррис?

– Обычные свои штучки, – махнул рукой Орс. – Птичек выпустила. Колдует. Смотрит их глазами, приглядывает, что происходит. Прислушивается.

– А Аменс? – не поняла Кама.

– Так птичек-то три! – удивился Орс. – Вспорхнули, да в три сторонки полетели. И силенок надо немало, да и не уследишь за тремя-то. Ты на Аменса-то не косись. Он только кажется неумехой да недотепой. Есть у него таланты, есть. Не дай бог тебе их увидеть.

– Это почему же? – не поняла Кама.

– Потому что некоторые способности просыпаются в самое тяжкое время, – ответил Орс.

– Тогда пусть остается неумехой и недотепой, – согласилась Кама.

…Син вернулся после полудня. Спрыгнул с лошади, покосился на Туррис и Аменса, которые так и не пошевелились с утра, молча прошел в дом, вытащил пару одеял, укутал и одного, и другую.

– Син всегда остается Сином, – виновато почесал подбородок Орс.

– Собираемся, – сказал угодник. – Будем переправляться на фидентский берег. Как только Туррис очнется, так и отправимся. Джокус уже распорядился шатер нам поставить у второй переправы. Как раз там, где стоял трактир, в котором Игнис попал в беду.

– Отчего такая спешка? – не поняла Кама. – Мы оттуда двинемся к Бараггалу?

– Я пока не знаю, куда мы двинемся, – признался Син. – Узнаю… скоро. Но сейчас есть дела поважнее. К тому же, думаю, этот берег будет оставлен.

– Оставлен? – удивился Литус.

– Думаю так, – мрачно заметил Син. – Но сейчас главное – не это.

– А что главное? – спросила Лава, взъерошив короткие волосы.

– Мы все и есть главное, – вдруг улыбнулся Син. – Ну и компания у нас образовалась. Война уже идет, а мы – как запасной отряд в глубоком обозе. Четыре чистых угодника, а все остальные из тех, которые сами привыкли повелевать. Сын короля Эбаббара, племянница короля Ардууса, принцесса Лаписа. Да еще одна принцесса с братом и сестрой будет ждать нас на новом месте. Аментия, Серва и Фестинус. Упорные. Как только свершится прощальный обряд…

– Так и ты непрост, как выясняется, – заметила Кама. – И Орс. И Туррис с Аменсом.

– Порой кажется, что дорого бы я заплатил за то, чтобы оказаться проще простого, – пробормотал Син. – То, что твой братец учудил с древней магией в Кируме, Кама, защитило город, но и навело на него особенную беду. Мерзость, посланная Светлой Пустошью, штурмует его. Нечисть рушит здания и вырывает ростки древней магии. И это меня радует, значит, опасна эта сила для Светлой Пустоши, очень опасна. Но сейчас в опасности Эксилис. Основная дружина Кирума – пять тысяч воинов – отошла, но в замке остался герцог с женой и его охрана. Их надо выручить.

– Наши семь клинков могут сладить со Светлой Пустошью? – удивился Литус.

– Дело не в клинках, – поморщился Син. – Мне кажется, что теперь Светлая Пустошь затаится. На время, но затаится. Я чувствую ее злобу только вокруг Бараггала и здесь. Кирум единственное место, где Светлая Пустошь на время спасовала. Но теперь ей противостоять не может ничто, и пока это место не будет выжжено вместе с городом, хозяин Пустоши не успокоится.

– А где же маги? – подала голос Лава. – Ордена Воды, Земли, Воздуха, огня? Они же помогали держаться Кируму?

– Они ушли, – сказал Син. – Ушли на последней барке к Эбаббару. Там будет еще труднее. Оттуда начинается путь к Бараггалу.

– Кто он? – спросил Литус. – Ты сказал, что хозяин Пустоши не успокоится. Кто он?

– Не спеши, – прошептал Син. – Мне нужно разобраться. И в себе, и в… Подожди. У нас еще есть несколько дней.


Туррис открыла глаза уже в сумерках. Аменс тут же повалился на заледенелую землю двора и застонал про намятые колени и ноги, которые больше его не слушаются, но Орс подхватил угодника-тирсена на руки и понес в дом, где старателей уже ждал горячий ужин. Однако разговора не получилось, Туррис пробормотала что-то только Сину, а Аменс и вовсе сидел с вытаращенными глазами, и Орсу приходилось едва ли не кормить его с ложки.

Уже в темноте отряд покинул дом, но у окончания деревенской улицы придержал лошадей. Не менее сотни всадников двигались по тракту, огибающему утисский замок и сам город, к реке.

– А ну-ка? – прошептал Син, выскользнув из седла в темноту.

– Все задвигалось, – пробормотал он, вернувшись через несколько минут. – Дружина из Хонора. И непохоже, что она направляется оказывать последние почести королю Фиденты. Идут походным строем, с оружием, но без обоза. Странно. Во главе отряда – Урсус Рудус, второй сын короля Хонора, и брат короля – Сонитус. Нет, – повернулся к вздрогнувшей Каме Син. – Его жены, твоей обидчицы Телы, с ним нет. – Но зато с самим Сонитусом не все в порядке.

– Как это понять? – нахмурилась Кама.

– Так же, как со мной не все в порядке, хотя я и не жалуюсь, – подал голос Орс. – Он теперь не совсем Сонитус. И вряд ли его сейчас интересует только выпивка.

– Что ж, – процедила сквозь зубы Кама. – Тела и из этого сможет извлечь пользу.

– Остынь, – шепнула на ухо Каме Туррис. – Твоя месть – последнее, что должно жечь твое сердце.

– И что же нам делать? – спросила Лава, стараясь держаться ближе к Литусу.

– Ждать, – отрезал Син.

…Ожидание длилось с час. Темные тучи укутывали небо, и тьма казалась непроглядной. Только горели факелы на пароме, у которого мелькали конные тени, костры на фидентском берегу, да траурные огни на стенах обоих замков – и утисского, что высился за спиной, и фидентского, за городом, тревожно застывшим на стрелке рек Му и Малиту. За широким течением Му в стороне Кирума слышался то ли вой ветра, то ли рык неведомых тварей.

– Не пожалеем мы, что дали уйти Урсусу? – спросила Кама как будто сама себя.

– Не знаю, – отозвался Син. – Да, он явно движется в Ардуус. Может быть, и пожалеем. Особенно о его дяде… Просто так подобные подарки не раздаются. Но как было его остановить? Вступить в схватку с хонорцами? Оставь, Кама. Да и зачем дробить дорожный валун, если дорогу нам преграждают горы?

– Горы? – переспросила Кама.

– Горы, – кивнул Син. – Но ведь и мы не камни под копытами лошадей.

Слова угодника услышал каждый, Кама была в этом уверена. Наверное, его увещевание должно было внести уверенность в сердца его спутников, но здесь, на берегу темной, холодной реки, принцессе Лаписа и после этих слов Сина все еще не казалось, что она способна хоть что-то противопоставить беде, надвигающейся на ее землю.

…За Фидентским замком и в самом деле стоял шатер. И опять разговора не получилось, потому как Син настоял на отдыхе. Отправил всех спать, а сам вновь остался сидеть, правда, на этот раз у жаровни. И снова Кама уснула последней, пытаясь приглядывать за согнувшейся у огня тенью. Но уже утром Син вновь был бодрым и быстрым, хотя где-то в глубине его глаз не угасала тревога или даже обреченность.

За рекой над Кирумом с самого утра продолжали кружиться черные смерчи, когда со стороны замка приблизились всадники. Аментию, Фестинуса и Серву сопровождал десяток воинов. Их старшина вытянулся перед угодником, как перед воеводой.

– Не нужно, – поклонился воину Син. – Охрана не нужна. Вызволять Эксилиса пойду я, Камаена, Орс и Литус. Хватит. Не рубиться же со Светлой Пустошью, можно ведь сдуру и всю фидентскую дружину положить. Аментия будет прикрывать нас отсюда. Серва, Фестинус и Лава будут ей помогать. Серва, как я понял, хороша в магии, но еще мала. А Фестинус и Лава сильны, но неумелы, так что обратят свою силу в пользу Аментии. Она все сделает сама.

– Это как же? – нахмурилась Лава и с обидой посмотрела на Литуса. – Вы собираетесь вчетвером вызволить Эксилиса? А я? Разве я не умею сражаться?

– Умеешь, – с явным облегчением ответил Литус.

– Мы не собираемся сражаться, – успокоил Лаву Син. – Еще не хватало споткнуться на пороге отхожего места и раскроить голову о стульчак. Мы пойдем туда как порождения Светлой Пустоши. Аментия с помощью вашей силы накинет на нас личины, а Туррис постарается передать герцогу то, что мы хотим от него, да поможет Аментии разглядеть, что творится в городе. К тому же от нее зависит, чтобы наши лошади не обезумели. И не только наши…

– Когда? – прошептала Кама.

– Прямо сейчас, – отчеканил Син. – У нас есть еще несколько дней, но у принца Эксилиса времени нет вовсе.

…Испуганный паромщик переправил четверку смельчаков через Малиту уже через час. Лаписская тропа уходила от переправы вдоль гор на восток к крепости Ос, на запад к Кируму и на север к Ардуусу. Четверка двинулась на запад. Окраина Кирума тонула во мгле, над городом кружились вихри и стоял вой.

– Сияние, – крикнул Син, когда в тумане скрылись ноги лошадей. – Смотрите друг на друга. Отличайте по сиянию. Серебристые искры будут сыпаться или с грив, или с рогов.

«С каких рогов?» – подумала Кама, но уже через минуту поняла, что видит рядом с собой не Сина, Литуса и Орса, а уродливых созданий, напоминающих выбравшихся из кошмарных сновидений быков, к спинам которых приросли страшные рогатые уродцы.

– Кама, – донесся до нее голос Орса. – А ведь ты даже в таком облике остаешься красавицей. Но не думай, что я очаровываюсь ужасом. Я надеюсь, что забуду это зрелище, как страшный сон.

Погруженный во мглу город умирал. Черные улицы застилали клубы дыма и пыли. Все, что могло гореть, горело. Все, что не могло гореть, разрушалось. Скользкие, напоминающие выбравшихся из земли жуков, чудовища, копошились в развалинах, корявые тени мелькали среди полуобрушившихся зданий, вой и цокот смешивались с грохотом валящихся руин и щелканьем раскаленных камней.

– К проездной башне, – услышала Кама голос Сина и поняла, что они уже выбрались на городскую площадь и черное, окутанное дымом здание – это и есть кирумский замок. Вот показалась и часовая башня с трещиной, и стала различима не слишком высокая стена, и ворота в сотне шагов от часовой башни, которые никому не нужны, потому что издающие зловоние броненосцы разбегаются и крушат сами стены, словно их вовсе не занимают защитники замка, что пытаются поразить их стрелами сверху. Впрочем, нечисти хватало и для стражи. Такие же чудовищные жуки, что копошились в развалинах, лезли по стенам вверх.

– Держать ворота! – крикнул Син и взмахнул рукой. В тот же миг над его головой вспыхнул огненный шар и медленно поплыл к мертвому башенному циферблату. Невыносимой сладостью, приторным ароматом ударило Каме в ноздри, и не только ей, потому что нечисть, покрывающая древний камень едва ли не ковром, застрекотала и поползла по стенам к башне, да и разрушители стен тоже направили свои усилия на древнейшее сооружение Кирума.

– Две минуты! – крикнул Син, который сейчас, в это мгновение, в лучах сотворенной им магии, казался ужаснее любых тварей, созданных Светлой Пустошью. – Минута на то, чтобы кирумцы слетели со стен, и минута на то, чтобы открыли ворота! Надеюсь, Эксилис понял то, что передала ему Туррис! Затем я сброшу наши личины, чтобы у спасенных не разорвалось сердце, и у нас останется еще три минуты, чтобы умчаться прочь. Так что готовьте мечи.

– Что это за магия? – спросила Кама. – Этот шар, что полетел к башне! Что это?

– Это не магия… – ответил Син. – Это что-то другое. Другой я.

Секунды тянулись медленно, а слуг в Кирум Светлая Пустошь направила много. В тот миг, когда ворота наконец открылись и Кама разглядела измученные лица кирумцев, часовая башня с грохотом обрушилась, но отряд уже несся по дымным улицам на восток, и то и дело взмахивающий впереди мечом Син, к облегчению Камы, казался не другим, а тем же самым, прежним Сином, с которым она познакомилась только что, но о котором слышала от многих людей уже несколько лет.

…Следующие четыре дня прошли на берегу реки. Джокус поставил еще шатры, в которых герцог Эксилис, его молодая жена и сотня кирумских стражников приходили в себя. На второй день переправу преодолели двадцать тысяч воинов Утиса и Фиденты во главе с Фалко Верти и Фелисом Адорири, и радость от встречи с ними смешалась с горечью известия о смерти отца Фалко и тестя Фелиса – Паллора Верти. Потом прибыли сотники пятитысячной дружины Кирума, которая пока размещалась в Лаписе, и Эксилис снова оказался погружен в заботы. Его город продолжала окутывать мгла, и грохот и вой за рекой не утихали.

– Там будет ровное место, – сказала однажды Туррис, подойдя к Каме, которая чаще всего стояла на пепелище трактира недалеко от шатров. – Ровное, выжженное место. Не знаю, возродится ли однажды Кирум или нет. Но, надеюсь, что Бараггал устоит.

– Что ты видела? – спросила угодницу Кама. – Что ты видела, когда ворожила с Аменсом и со своими птицами. Ты ведь отправила трех? Что значит беда? Почему ты не рассказываешь?

– Потому что беда, – прошептала Туррис. – Да и Син видит уже больше меня. Но я скажу тебе. Раппу пала. Бабу падет со дня на день. Ее воины еще сражаются с гахами, но их отряды идут через горы и в ближайшие дни обрушатся на Хонор. А потом пойдут сюда. Син уже говорил с Джокусом, а потом с Фелисом и Фалко. Утисцы будут переходить в Фиденту. Может быть, вода остановит гахов? Теперь уже тысячи, десятки тысяч воинов и крестьян начали рыть ров, отсекающий Фиденту от гор Балтуту. Ров, соединяющий Малиту и Му от крепости Ос до первых порогов на Му. Ров длиной в сто лиг. Кузнецы тянут стальную проволоку, навивают на нее шипы. Лесорубы острят колья. Если гахи не остановятся здесь, то и Лапис не спасется. Войско Муруса предупреждено о гахах, и оно, скорее всего, тоже отступит до Фиденты. Крепости и горы гахам не помеха, ты знаешь.

– Послушай, – нахмурилась Кама. – Здесь ожидается битва, а мы пойдем в Бараггал? Да, гахов много, но войско Муруса, дружины Утиса, Фиденты, Хонора, войско, которое собрал Дивинус в Лаписе, – сравнимы с силами гахов!

– А Светлая Пустошь? – спросила Туррис. – Ты о ней забыла? А об огромной орде, которая как раз теперь штурмует последние твердыни Самсума – забыла? Она ведь потом пойдет или на запад, или в Эбаббар. И это еще не все. Уже неделю воинство Эрсет ведет осаду Алки. И долго древняя крепость не продержится. И войско Эрсет больше, чем орда и гахи, вместе взятые.

– Ардуус? – спросила Кама. – А что Ардуус?

– Я не разглядела, – пожала плечами Туррис. – Едва не потеряла там птицу. Город окутан мглой. Не такой, какой окутан Кирум. Тихой мглой. Смертной мглой. И это кажется мне ужаснее всего. Сегодня после полудня Син собирает совет. Узкий круг.

– Узкий круг? – не поняла Кама.

– Только угодники, – ответила Туррис. – Угодники и те, кто готов ими стать. Наверное, еще будут Фалко и Фелис. Но не весь разговор для них. Увидим. Думаю, что сегодня же мы разойдемся.

– Куда? – не поняла Кама.

– В разные стороны, – ответила Туррис. – Я это чую, поверь мне. И это не плохо, не хорошо. Это случится и все. Но вот уж там, куда мы пойдем, там снова все будет зависеть от нас самих.

– Ты так говоришь, как будто кто-то может приказать тебе, – скривила губы Кама.

– А ты возвращаешься к тому, о чем уже был разговор, – рассмеялась Туррис. – Что же ты не покинула свою наставницу за те пять или шесть лет, что торчала в ее башне? А? Так и здесь. Ты можешь уйти от кого угодно, но от себя не уйдешь никогда. Готовь лошадь, после совета – в путь.

– Демон меня раздери! – покачала головой Кама. – Ты так уверена в своих словах, что я и в самом деле проверю лошадь и поклажу. Далек ли будет мой путь?

– Не преувеличивай мое чутье, – вдруг обняла спутницу Туррис. – Пожелаем друг другу удачи. Мы ведь можем расстаться и навсегда.

…Кама не поверила угоднице. Посмеялась над ее чутьем, хотя и проверила упряжь, мешки, задала лошади корм, порадовалась, что и в этот день морозца не случилось. А уже через три часа, еще до наступления сумерек, она вместе с Орсом спешно переправлялась через быстрое течение холодной Малиту. На том берегу их ждали пятьдесят кирумских стражников. Ждали, чтобы идти вместе с принцессой в ее родной Лапис, в котором она не была почти семь лет. Когда паром ткнулся в правый берег, за спиной раздался треск. Кама обернулась. Из продолжающих извиваться над Кирумом смерчей в шатер, в котором только что прошел совет, и рядом с ним – били молнии. Они били не с грохотом, а именно с сухим треском. И разрезали воздух не огненными стрелами, а черными. И шатер не вспыхивал от этих ударов, а распадался на лохмотья, обращался тленом, и земля проваливалась, становясь странным болотом на высоком месте.

– А ведь непросто нам будет сладить со всем этим, – с нескрываемой тревогой заметил Орс. – Эх, будь я поменьше ростом…

– И что бы тогда было? – не поняла Кама.

– Да уж нашел бы укромное местечко, чтобы схорониться, пока все не развеется, – буркнул великан, пряча усмешку.

– А хочешь, я найду для тебя в Лаписе укромное место? – спросила Кама.

– И я там помещусь? – заинтересовался Орс.

– Полностью, – уверила его Кама. – И даже сможешь шевелить руками и ногами. Я частенько пряталась там маленькой. Есть там один заброшенный дымоход…

– А еду ты мне носить будешь? – прошептал Орс.

– Недолго, – задумалась Кама. – Иначе скоро ты перестанешь там помещаться.

### Глава 3. Церритус

Церритус, второй сын короля Бэдгалдингира, Тигнума Ренисуса, не был мерзавцем с самого рождения. По собственным ощущениям, он им и вовсе не был, он даже не знал, что такое – быть мерзавцем. Он был вторым сыном короля, и это уже значило больше, чем быть кем-то еще. Во всяком случае, с самого детства он знал, что однажды правителем древнего королевства, надежно скрытого между склонами гор Балтуту и гор Хурсану, а также неприступными стенами Алки с востока и Бэдгалдингира с запада, станет его старший брат – Тутус Ренисус, спокойный, тихий и обстоятельный калам с примесью валской крови, а значит, он сам, Церритус Ренисус, как бы ни баловала его матушка, должен быть противоположностью брату во всем. Не тихим, не спокойным и не обстоятельным. Единственное, в чем сходился с братом Церритус, так это в увлечении фехтованием, благо учителей для принцев король отыскивал в самых дальних странах, приглашал даже даку из неведомой страны Дакки, откуда-то из-за восточных гор, и оба брата постепенно достигли весьма значительных успехов в воинском искусстве. И вот что было странным: при полной противоположности братьев во всем, фехтовали они похоже и редко когда уступали другу другу, порой доводя себя в фехтовальном зале до полного изнеможения. Как говорил об этом другой их наставник, то ли приятель отца, то ли советчик – угодник Бенефициум, как ни вьются лианы, а все одно будут рядом, если сосны, что служат им опорой, растут поблизости. О каких соснах говорил старик, узнать бы? – иногда думал Церритус. Или же он имел в виду древние башни Бэдгалдингира, одна из которых служила убогому убежищем, а другая давным-давно стала частью королевского замка? И какая из этих башен служила опорой Церритусу? Неужели та, что отошла к угодникам? И думать нечего, ведь не Церритус наследник короны, а Тутус, всей доблести которого хватило лишь на то, чтобы родиться на восемь лет раньше брата. Интересно, каким бы вырос тихоня Тутус, если бы он с самого раннего детства знал, что он всегда будет вторым? Что он станет кем угодно, но только не королем Бэдгалдингира?

Обычно на этом месте размышлений Церритус прикладывался к бутыли молодого араманского вина и терял нить рассуждений до следующего протрезвления, но в тот день, когда его двоюродный братец Зелус, тоже в изрядном подпитии, прицепился к вельможной, пусть и не первого ряда, девице Процелле, что-то пошло не так. Во-первых, оказалось, что в собственном королевстве он, Церритус, не только не третий по важности человек после отца и старшего брата, но и даже не четвертый. Прикрикнуть на него посмел и старый угодник, и даже его любимица Аша, о родстве которой с самим Бенефециумом не заикался в столице разве только какой-нибудь немой. Во-вторых, некогда принц крохотного Лаписа, а теперь обычный бродяга, свитки о поимке которого разворачивались глашатаями на всех празднествах, посмел не только вести себя как настоящий вельможа, но еще и едва не свернул челюсть племяннику самого короля, какой бы дрянью ни считал собственного братца Церритус сам. И, наконец, все это вместе не повлекло ни для кого никаких последствий, если не считать того, что не отойдя толком от похмелья, Церритус вместе со все тем же Зелусом да еще под присмотром гадюки Аши мчался на перекладных едва ли не четыре сотни лиг, чтобы успеть к окончанию шутейного штурма Алки, пусть даже во время его и погибло несколько десятков стражников. Нет, давно уже следовало прибрать к рукам и названую сестренку, нагуленную теткой Меморией, и вторую сестру – Биберу, которую ни Церритус, ни Зелус никогда не называли иначе как уличной девкой. Не за какие-то ее подвиги, а потому что рождена она была хоть и от родного дяди, но обычной простолюдинкой, дочерью какого-то каламского или аккадского выродка, чьи предки были однажды роком занесены в глухую деревню на склоне гор Хурсану, где весь ее род и сгинул бы в безвестности, если бы судьба не переселила их в убогую лачугу у тракта, возле которой брату короля Бэдгалдингира увальню Ванитасу пришлось подвернуть ногу. Вот и выходит, что всякая погань дожидается в укромном месте счастливого поворота собственной судьбы, а тот, кому довелось родиться в королевской семье, умудряется разминуться с ним локоть в локоть.

Мысль эта не выходила из головы Церритуса всю обратную дорогу из Алки в столицу, тем более что Аша умчалась вперед, а Зелус только и знал, что ныл, не переставая, о разбитом наглецом Игнисом лице, подлой девчонке Процелле, которая от него все равно не уйдет, даже если ему придется упасть в ноги королю Ардууса. Ныл, хотя даже не был ранен, а вот плечо Церритуса зацепил дакский клинок. Может быть, и Церритусу следует упасть в ноги королю Ардууса? Или отправить прошение о службе, как, кажется, уже сделал Зелус? Или хотя бы напомнить о себе, ведь были же разговоры, что случись что с Тигнумом, будет коронован Тутус, а мантия герцога Аббуту достанется Церритусу? Конечно, герцог – не король, да и герцогство не из богатых, разоренное королевство так и не оправилось после свейской войны, но тот же Адамас успел заложить недурной замок и город на левом берегу Азу, а Тутус, надо отдать ему должное, почти его достроил. Как бы и этот кусок не пролетел мимо рта Церритуса. Эх, жаль, что у Пуруса Арундо только одна дочь, и та досталась Тутусу. Была еще шустрая и рыжая девчонка Фламма, но сгинула где-то. Да, еще имелась и племянница, Лава Арундо, но и с ней приключилось что-то непонятное. Нет, точно надо отправляться к Пурусу, напомнить о себе, оказать почтение, получить в ответ благоволение, а то и какую-нибудь из атерских невест. Чем плоха та же Процелла? И на лицо приятна, и статью не дурна. А Зелус, что Зелус? Обойдется, пусть и дальше уличных девок за задницы хватает, а Церритусу именно такая и нужна, чтобы себя держала и воли всякой вельможной погани не давала.

В Бэдгалдингире Церритуса сразу призвал к себе отец. К счастью, принц не успел приложиться к бутыли. Явился трезвым, подтянутым, коротко, но точно описал все, что происходило в Алке, не упустил ничего. Тигнум выслушал сына внимательно, осмотрел раненую руку, задал несколько вопросов, уверился, что не дурак нарвался на случайную драку, а взрослый человек поучаствовал в неслучайном сражении. И то сказать, тридцать уже стукнуло, пора за ум браться, пора.

– Что делать собираешься? – спросил негромко.

Так всегда и было, чем более важные вещи изрекал Тигнум, тем тише он говорил. Мать как-то даже постращала еще юного Церритуса, не дай тебе Энки заставить отца кричать, но пуще всего бойся, если он зашипит, как змея. Тогда точно укусит.

– И укусит, как змея? – попробовал обратить в шутку слова матери Церритус, но та не шутила.

– Укусит. Голову отгрызет. Ты думаешь, в кого ты такой буйный – в отца. Только он-то себя в руках держит, научишься и ты себя в руках держать, ничем ему не уступишь. Чем тише он говорит, тем внимательнее слушай. А вот если зашипит, беги, пока жив.

– А Тутус? – тогда спросил у матери Церритус. – Он в кого? В тебя, в отца, в дядей моих? В кого?

– Тутус сам по себе, – пробормотала мать. – Для спокойного времени лучше и не может быть короля, чем Тутус. А для нашего… Там видно будет, сынок. Жизнь покажет.

И что же она показала? Церритусу уже тридцать, ни семьи, ни даже какой-нибудь должности при дворе родного папаши, та же мать отсоветовала, не тяни на себя маленькое одеяло, а то большое другому выпадет. И вот отец спрашивает его:

– Что делать собираешься?

Церритус ответил не сразу. Выдержал паузу, сделал как будто осторожное движение, потрогал больную руку, проговорил так же тихо:

– А что я должен делать, отец? Ты хочешь дать мне совет?

Видно, ответ Тигнума устроил. Он даже поднял брови, хмыкнул, откинулся на резную спинку кресла.

– Хорошо. Для начала перестань тратить время на своего братца. Я слышал, он отправил прошение о службе нашему венценосному соседу? Пусть отправляется. Ты поедешь вместе с ним. Без прошения. На объявление Пуруса императором. Я думаю, что оно состоится в конце первого месяца зимы. Просто будешь в Ардуусе ждать своего часа. Время сейчас трудное, Пурус слегка безумен, но ты ведь не мальчишка? Справишься.

– Хочешь избавиться от меня, отец? – прошептал Церритус.

Замолчал Тигнум, скрипнул зубами, но на шипение не перешел, хотя взгляд сузил. Но ответил негромко:

– Хотел бы избавиться, придушил бы еще в колыбели. Хочу, чтобы королевство Аббуту стало твоим. Пурус не вечен, короли уходят, а земля остается. В союзе с братом твое королевство будет первым на севере.

– Но какая у меня причина явиться в Ардуус? – поморщился Церритус. – Меня на коронацию не приглашали. Или что за обряд там намечается? Не вижу оказии.

– Имеется оказия, – растянул губы в улыбке Тигнум. – Тебе и глупые письма писать королю Ардууса не придется. Сам его сыночек пожаловал. Болус. Считай, что с ответным визитом. Не скрою, дочь Пуруса Фосса оказалась лучшим выбором из возможных. И не глупа, и красива, и верна своему мужу. Так что настала пора платить долги. Я отдам ему Ашу.

– Ашу? – осекся Церритус. – Да она сожрет этого Болуса вместе с доспехом. Добро бы Биберу, хотя Бибера не годится, лепит напрямую все, что в голову сыпется. Это Аша подползет да ужалит…

– А ты становишься мудр, – улыбнулся Тигнум.

– Так ты… – понял Церритус. – Ты хочешь прибрать к рукам и…

– Тссс, – погрозил пальцем сыну король. – Собирайся. Время еще есть, отпусти Зелуса, пусть едет раньше. Ты еще успеешь. С Ашей отправится Бенефециум, сейчас его нет, он отбыл по срочным делам, но вернется. Скоро вернется, и ты к ним присоединишься.

– Какие могут быть срочные дела у угодника? – не понял Церритус. – Я думал, что Бенефециум никогда не покидает своей башни. А он не только собирается в Ардуус, но и теперь куда-то умчался.

– Жизнь меняется, Церритус, – рассмеялся Тигнум. – Время бежит быстрее. Не хочешь опоздать – беги за ним. Не упусти удачу.

– Если она пойдет в руки, – осмелился ответить улыбкой Церритус.

– Пойдет в ноги, топчи, – перестал улыбаться Тигнум. – Топчи, если гордость не позволяет нагнуться. Топчи, потому что твоя удача в чужих руках, это твоя беда.

…Зелус отбыл в Ардуус вместе с Болусом. Наследник Пуруса за неделю пребывания в Бэдгалдингире опух от пьянства, но глаза его блестели. Или Аша неожиданно оказала благосклонность капризному красавчику, или обещала ее в скором времени. Во всяком случае, хрупкий росток королевского дома Ренисус даже прильнул на мгновение к суженому при расставании. Зато уж Зелус был напряжен и бледен. И для того имелись причины: не только Болус не оказывал племяннику короля Тигнума ни малейшего уважения, но даже его стражники, которые показались Церритусу выходцами с востока, посматривали на внезапного попутчика их подопечного если не с презрением, то уж с явным пренебрежением. Церритус провожал взглядом эскорт Болуса и думал, что за удачей, пошедшей в ноги, наклониться можно. Главное, чтобы тебя не затоптали те, кто наклоняться за удачей не пожелал.

Бенефециум вернулся скоро, едва первый месяц зимы перевалил за середину. Церритус столкнулся с ним у основания башни. Заметил старика в толпе. Принцу всегда казалось странным, что башня угодника вырастала из трактира, хотя и трактир, и постоялый двор, и конюшня были пристроены к ней явно уже в последние годы. Но теперь, когда среди обычных завсегдатаев питейного заведения мелькнули из-под серого капюшона глаза угодника, Церритус понял, что мудрость угодника не пустой звук. Каждый ищет то, что ему нужно. Бенефециум явно не стремился к величию, и постоянная многолюдность у его убежища позволяла ему оставаться незамеченным тогда, когда замеченным он быть не хотел.

– Не пей больше, – прошептала служанка, которую Церритус через неделю после случайной встречи с Бенефециумом зажал в одном из коридоров замка.

– Кто ты такая, чтобы говорить со мной? – рассвирепел принц, но приложить рабыню о стену не успел.

– Мать твоя приказала, – сдавленно прохрипела она, а когда Церритус разжал хватку на тонком горле, закашлялась. – Мать твоя приказала попадаться тебе на глаза, чтобы ты не бросался на прочих слуг, и терпеть все, что ты будешь делать со мной, – рабыня опустила глаза, склонила голову. – Спасибо тебе, что ты не убил меня и не покалечил. Отец твой отправил брата своего Ванитаса в Алку, тревожно там, так вот мать просила передать тебе, чтобы ты был готов. Сегодня ночью ты уходишь в Ардуус. Не пей больше, угодник не переносит пьяных.

– Что мне Бенефециум? – снова схватил за горло рабыню Церритус. – И почему мать не сказала мне об этом сама?

– Она и Мемория у Бенефециума, – выкатила слезы на щеки рабыня. – Говорят с ним. Выход ночью, потому что через день обряд сочетания Болуса и Аши. Пойдут два десятка стражников, Бенефециум, Ваше Высочество, Аша и ученики угодника – Морбус и Кларус. Лошадей уже готовят! Ваше Высочество будет другом жениха!

– Без меня решили, – прошипел Церритус, отшвырнул в сторону девчонку и едва не сломал дверь в собственные покои, ударив по ней ногой.

Больше, чем Зелуса или того же Бенефециума, больше, чем Ашу и всякого, кто мог попасться под хмельную руку, Церритус ненавидел старшего ученика или служку Бенефециума – Мордуса. Если его младший напарник Кларус был едва приметен, то Мордус походил на чирей, вскакивал ни с того ни с сего на самом видном месте и красовался, исторгая гной. Давно бы его следовало окоротить на пару ладоней или хотя бы отдубасить в темном переулке, не из-за какой-то причины, а из-за наглого взгляда, но и тут вмешалась матушка. Остерегла и самому прикладываться, и посылать кого.

– С чего ты взяла, что я собираюсь его поучить почтительности? – обозлился Церритус. – И почему я должен себя останавливать? Кто он такой, чтобы вместо поклона ограничиваться кивком?

– А ты присмотрись к нему получше, – посоветовала мать. – К нему, потом к Аше, потом опять к нему. Они ж похожи, как бывают похожи большой и малый кувшины, снятые с одного гончарного круга.

– Что ты хочешь сказать? – не понял Церритус. – О каком круге ты говоришь? О моей тетушке Мемории? Так вроде бы Мордус на год младше Аши? Как это она умудрилась родить ребенка после Аши, чтобы никто не заметил? Вон, даже мой отец удочерил ее! Чего же он Мордуса не усыновил?

– Сынок, – поскучнела почему-то мать. – Парню не нужно столько защиты, сколько требуется девушке. Но главное не в этом. Гончарный круг не сам горшки с себя сбрасывает, их горшечник снимает.

– Так кто же горшечник? – нахмурился Церритус. – Даже если работает он с разными гончарными кругами? Не хочешь ли ты сказать, что Аша и Мордус родня мне?

– Дурак, – плюнула тогда мать, – присмотрись к лицам Аши и Мордуса, да вспомни лицо Бенефециума. И подумай, что если отец твой удочерил Ашу, то что он сделает с тобой за Мордуса.

– Так что отцу с того же Бенефециума? – застыл тогда пораженный Церритус. – Чем он так ценен для Бэдгалдингира?

– Он угодник, – прошептала мать. – Настоящий угодник. Вроде тех, что пылали факелами на поле у Бараггала полторы тысячи лет назад. Сорок лет мы вместе с твоим отцом. Так вот, когда он взял меня в жены и привез сюда из Этуту, Бенефециум уже тогда был таким, как теперь. Попомни мои слова, если Анкида не сгорит в пламени, ты станешь древним стариком, а Бенефециум каким был, таким и останется.

…Замолчал Церритус. Проглотил тогда и ненависть, и злобу. И теперь, выбив дверь в свои палаты, точно так же стал глотать и ненависть, и злобу, поэтому, когда в дверной проем заглянул мальчишка Кларус и с поклоном сообщил, что отряд ожидает принца, Церритус был бодр и весел, и оставался бодр и весел до самого Ардууса. А потом его охватила тошнота.

Принц не узнал Ардуус. Не узнал в мрачных, засыпанных пеплом и наполненных ужасом улицах некогда веселую атерскую столицу. Над городом стоял запах паленой человечины и пролитой крови. Лед на главной площади был липким и красным. Казнями заправляла инквизиция, но подручным при инквизиторах оказался как раз Зелус, да еще один из отпрысков королевского дома Хонора – Алкус – крутился вокруг него. Страх сжал сердце Церритуса. Страх и стыд. Многое он мог предполагать, но такой судьбы, какая выпала двоюродному брату, желать не мог. Зелус, явно обезумевший, встретил появление приятеля радостным визгом, вытер окровавленные руки о зеленый балахон и бросился обнимать Церритуса, а когда был отстранен, стал взахлеб рассказывать об оказанной ему чести королем Пурусом, об изобретенных им, Зелусом, пытках, о том, что сжигание отступников лучше всего очищает их дух и что скоро Пурус будет коронован в императоры, и тогда Зелус поднимется, непременно поднимется и уж точно не забудет о своем друге Церритусе.

– Но главное в другом! – радостно шептал Зелус. – Игнис пойман. Хочешь посмотреть на его страдания? Его оставили на сладкое, будут убивать на коронации! Эх, жаль, двоюродная сестричка его пока не поймана, Процелла, но Пурус обещал мне ее отдать, обещал!

Церритус с трудом избавился от надоедливого родственника и отправился в ближайший трактир, где попытался упиться до потери памяти. Однако сделать это ему не удалось. Тиморский квач обжигал горло, но хмеля в голову не добавлял. Ардуус перестал быть городом, в котором можно было захмелеть от вина. Там, в трактире, его и нашла Аша. Нашла на третий день, потому как в отведенные ему в старом замке покои Церритус так и не явился. Аша вгляделась в лицо принца, не смущаясь потрогала щетину на его подбородке, потом усмехнулась:

– Не самый плохой способ встретить конец Ардууса.

– Есть способ хуже? – прохрипел Церритус. – Выходит, я прогадал? И почему Ардуус должен закончиться?

– Все когда-то заканчивается, – хихикнула мерзкая Аша. – Когда ты видишь дряхлого старика, ты же не удивляешься мысли, что он скоро умрет? С городами так же. Этот Ардуус вот-вот испустит дух.

– Что-то я не заметил дряхлости в его лице, – скривился Церритус.

– Дряхлость в сердце страшнее дряхлости в лице, – проговорила Аша. – Но не волнуйся, закончится старый Ардуус, начнется новый.

– Когда церемония твоего сочетания с… – сплюнул Церритус.

– Обряд произведен без тебя, – пожала она плечами. – Болус, правда, был пьян, да и теперь пьян, так что ничего не помнит. Но все закреплено в свитках и кодексах. За тебя отстоял службу Кларус.

– Разве он вельможа? – удивился Церритус.

– Был вельможей, – вздохнула Аша. – Нечистым, но был. Думаешь, только Бенефециум баловался с вельможными дамами? Отец Зелуса тоже не упускал простолюдинок. Только ты Зелусу об этом не говори.

– Почему? – не понял Церритус. – Почему Кларус был вельможей? И почему не говорить Зелусу?

– Кларус попытался подкупить охрану, чтобы освободить Игниса, – прошептала Аша, блеснув ненавистью во взгляде. – Его взяли с поличным и тут же отправили на эшафот. Зелус убил его.

– Собственного брата, – замер Церритус. – И вы не спасли его?

– Не успели, – скрипнула зубами Аша, но тут же улыбнулась. – Да и зачем? Неужели ты разглядел во мне добродетель? Не ее ли ты искал, когда пытался сдернуть с меня платье лет пять назад?

– Ты собралась мне мстить? – поморщился Церритус. – Я же не добрался до твоей плоти.

– Только потому и жив, – покачала она головой.

– И все-таки Зелусу надо сказать, – вдруг улыбнулся Церритус.

– Зачем же? – спросила Аша.

– Нехорошо убивать братьев, – прошептал Церритус.

– Неужели? – подняла брови Аша. – Отчего же тогда всякий раз, когда ты смотришь на своего братца Тутуса, кровь закипает у тебя в глазах?

– Да ты… – попробовал встать Церритус, но не смог. Вино, которое не могло нагнать хмеля в голову, полнило ноги.

– Молчи, – поскучнела Аша. – Скоро коронация. Осталось несколько дней. Ты будешь стоять на коронационной площадке вместе со знатью. Сейчас слуги возьмут тебя, отнесут в замок и эти несколько дней будут отмачивать в воде, умащивать мазями, приводить в чувство.

– Зачем? – откинулся назад Церритус. – Разве я стану императором?

– Это вряд ли, – задумалась Аша. – Но тебе нужен покой. Чтобы выдержать.

– Выдержать что? – не понял Церритус.

– То, что произойдет, – отрезала Аша. – Твой отец попросил нас побеспокоиться о тебе.

– Спасибо папеньке, – прыснул Церритус. – И кто же будет обо мне заботиться? Нестареющий старик угодник? Дочка старика, которую родила ему сестра короля? Верно, она и уговорила моего папеньку удочерить тебя? Чего ж тогда он Морбуса не удочерил? Или усыновил? Как там? Кто его мать, кстати?

– Все просто, – рассмеялась Аша. – Морбус не намечался в невестки к королю Пурусу. А другой причины для титулов, можно сказать, и вовсе нет. А мать Морбуса… Что ж, я скажу тебе. Бенфециум очень мудр, но его мудрость ничем не похожа на ту, что свойственна мудрецам Анкиды. Ты узнаешь. Даже увидишь, думаю. Морбус – это каприз мудреца. Ответ на вопрос, что будет, если найти среди простолюдинов девчонку, в которой течет кровь великого мага. Может быть, даже бога. Найти и обрюхатить ее. А когда ребенок родится, убить его мать, поскольку уж очень она своевольна, а мальчишку растить так, как это нужно мудрецу.

– Ты оскорбляешь Энки, – оскалился Церритус.

– Да, – бросила Аша и метнула в лицо названому брату приготовленное заклинание.

…Окончательно Церритус пришел в себя только через несколько дней да и лишь волей названой сестрицы. По крепостным ходам цитадели Ардууса Церритуса еще вел Морбус, и уже там, наверху, Аша сняла с принца Бэдгалдингира морок. Он уже собирался броситься на девчонку с кулаками, но взгляд Бенефециума остановил его. Взгляд, в котором не было ни злобы, ни ненависти, ни даже усталости, а только такая скука, что Церритус тут же понял, что лучше ему замереть и лишь скашивать взгляд вправо и влево.

А посмотреть было на что. Площадка для коронации была обширна. В ее дальнем конце стоял роскошный королевский шатер, а в центре был установлен императорский трон, сохраненный для короля Пуруса королем Эбаббара. Между зубцами стены замерли спиной к месту ритуала глашатаи, внизу слышался гул, видимо, весь Ардуус собрался на празднество, а наверху стояли вельможи и странные стражники, поскольку все они были молодыми женщинами. Впрочем, ничто об этом не говорило, кроме их лиц. Церритус поежился и стал приглядываться к стоявшим за троном гостям. Некоторых из вельмож он знал. Сиял золотом балахон Великого мага ордена Солнца Сола Нубилума. Рядом чернел плащ Великого мага ордена Луны – Табгеса. Ближе других к трону переминался с ноги на ногу Болус – сын Пуруса. Аша рядом с ним застыла изящной, несмотря на зимнее котто, статуэткой. Поодаль замерли в цветных балахонах служители храмов. За ними Церритус узнал Фуртима, брата короля Фиденты, с женой-дакиткой. Мелькнули еще знакомые лица. И самое знакомое было у Игниса, которого выволокли из крепостного хода и стали закреплять на помосте. Зелус в зеленом балахоне крутился вокруг него как шелудивый голодный пес.

– Энки благословенный, – шевельнул губами Церритус. – Избавь от мук и от ужаса. И меня, и каждого в этом городе.

– Иди, – раздался за спиной голос Бенефециума, и только тут принц понял, что уже давно трубят трубы, император идет от шатра к трону, а глашатаи выкрикивают имя… его собственное имя!

«Воевода!» – загудело в груди и висках.

Пошатываясь, Церритус подошел к императору, опустился перед ним на одно колено, бросил короткий взгляд на Зелуса, что облизывал губы и пританцовывал возле распятого на помосте Игниса, заметил ужас, дикий, несвойственный никому из королевского дома Лаписа, ужас в глазах Игниса. Чужой ужас. Чужой.

Пурус шлепнул Церритуса по щеке, пошел к помосту.

– Уходи! – прошипел стоявший тут же Энимал, предстоятель единого Храма. – В сторону!

Церитус попятился. Пурус говорил что-то стоявшей рядом с ним охраннице, которая была удивительно, опасно красива, но Церритус не слышал ни слова, потому что, повизгивая от удовольствия, Зелус начал свое грязное дело. Принялся затягивать руки и ноги жертвы жгутами и почти сразу рубить их. Он рычал как зверь. Кровь брызгала. Игнис извивался и хрипел через забитый тряпьем рот, а Зелус бил и бил топором по конечностям принца, укорачивая вельможное тело со всех сторон. Наконец работа была сделана, Зелус упал на колени и отполз в сторону, Сол Нубилум что-то крикнул, король Пурус поднялся с трона, вытянул из драгоценных ножен восхитительный меч и вонзил его в грудь Игниса. Принц Лаписа вздрогнул, затрясся и замер, обратившись в одно мгновение в принца Утиса – безумного пьянчужку Алкуса Рудиса.

Тишина повисла над стеной цитадели.

– Это еще что? – заорал Пурус. – И где камень? Он уже во мне?

– Нет, ваше величество, – произнесла то ли рабыня, то ли одна из охранниц, шагнула к Пурусу, взяла его за плечо и перерезала ему глотку. Раздались крики, засверкали клинки. Церритус, который и так едва стоял на ногах, зашатался, приготовился к смерти, но никто не коснулся его даже пальцем, и когда он очнулся, или ему показалось, что он очнулся, кругом уже было полно мертвецов, но те, что остались стоять на двух ногах, были страшнее мертвых, захоти они прогуляться по улицам Ардууса. И не все они были людьми. Странные тени колыхались между живыми. Но еще ужаснее были трое – один с пылающими глазами, похожий на вставшего на задние лапы ящера. Другой – напоминающий вываренного живьем до состояния студня – мертвеца. Третий – посеревший, с клыками зверя, почти великан, до ужаса напоминающий Бенефециума.

«Энки благословенный», – в беспомощности подумал Церритус, закрыл глаза и уже не открывал их, даже когда почувствовал маленькую, но твердую руку Аши на своей ладони, и даже когда услышал и собственное имя, и даже тогда, когда ударила молния. Открыл он их только тогда, когда над городом уже неслись истошные крики, а тяжелые огромные пальцы сжали его за плечи.

Церритус открыл глаза и окаменел. Перед ним был Зелус. Но не тот Зелус, которого он одаривал щелчками и насмешками, а другой Зелус, для которого прежний служил всего лишь сухой шелухой, что должна была унестись с ветром. Уже уносилась. Он был выше Церритуса на голову и в два раза шире его в плечах, но Церритус не видел ничего, кроме обычных, разве что очень больших серых глаз. Зелус наклонился, подал принца к себе, уперся в его лоб собственным, холодным словно лед лбом и прошелестел чуть слышно, заглушая всякий звук на века и на тысячи лиг.

– Церритус?

– Церритус, мой император, – с трудом вымолвил принц.

– Я люблю тебя, Церритус, – прошептал Зелус и добавил, укутывая принца теплым и нежным мраком: – Будешь умницей, пожалую тебе корону Бэдгалдингира. Готовься. Через две недели, когда наступит великая радость, отправишься домой, соберешь войско и приведешь его ко мне, дабы уберечь его, как залог славы твоей.

– Слушаюсь! – захрипел Церритус, захлебываясь от невыразимого счастья.

### Глава 4. Совет

В старом шатре хватило места не только угодникам. Жаровню вынесли прочь, вместо нее поставили круглый стол с траурной курительницей, на верхушке шатра распустили отдушину, но сумрак в шатре не развеялся, поэтому к курительнице пришлось добавить и лампы, свет которых не достигал скамей, расставленных кругом, но должен был осветить лица. Ни Фалко Верти, ни Фелис Адорири не явились. Наверное, у них было достаточно других забот. Однако странное собрание не осталось без вельможных персон, чья важность, может быть, не уступала славе вырвавшегося из Ардууса Фалко Верти, который готовился к коронации, и наследника Утиса – Фелиса Адорири. Вместо них явились одетые в черное вдова короля Фиденты Арома Верти, урожденная Валор, сестра покойного короля Тимора, и младший брат короля Утиса – Асперум, отец Фестинуса и Сервы. Оставив свиту снаружи, они проследовали внутрь шатра. Син стоял у входа и каждого встречал низким поклоном. Следом за Аромой вошел ее младший сын Джокус и занял место возле матери. Рядом с Асперумом села его племянница, принцесса Утиса – Аментия и его дети – Фестинус и Серва. Затем пришел черед Экслиса, герцога Кирума, его жены Монс, Камы, Лавы и Литуса. Последними в шатер вошли Туррис, Аменс, Орс и Син. Королева кивком разрешила им сесть, и в этот миг за стеной шатра послышался топот копыт, возгласы, полог откинулся, и в шатер вошла молодая женщина с малышом на руках. Все, кроме королевы, встали.

– Бона Краниум! – торжественно произнес Асперум. – Принцесса Хонора и жена наследника короля Бабу.

– Садитесь, – прошептала некогда едва ли не самая веселая из всех принцесс Анкиды. – Я уже не жена наследника короля Бабу. Я мать наследника. Вот, если что-то останется от атерских королевств и Бабу возродится, то кровь дома Рудусов – в этом мальчишке. Лурус Краниум его имя. Мой муж погиб. Мой муж – Такитус Краниум – погиб, – ее голос срывался. – Мой свекор, король Бабу, Флагрум Краниум – погиб. Моя свекровь, королева Бабу, Фенестра Краниум – погибла.

– Энки благословенный, – прошептала, вставая, Арома, чья дочь тоже была замужем за одним из сыновей короля Бабу. – Остальные?

– Были живы неделю назад, – прошептала Рона. – Нас отправили в Хонор. Едва потянулись беженцы из Араманы и дошли вести о напасти, что выбралась из подземелий Донасдогама, всех женщин и детей отправили в Хонор. Кроме королевы Бабу. Неделю назад я получила весть, что должна спасать Лусуса в Фиденте или в Лаписе. В Бабу пришел враг. Я еще не знаю, что случилось в Раппу, но враг проник в замок Бабу. Эти мерзкие гахи пришли через горы. Они ползают по скалам, как ящерицы. Они сняли стражу и проникли в опочивальню короля. Убили и его, и королеву. Поднялась тревога, лазутчиков истребили, хотя их было под две сотни. Но погибло столько же стражников и мой муж. Письмо для меня с голубем отправил в Хонор брат моего мужа, Пуэр, твой зять, королева. Значит, он и третий брат еще живы. Были живы. Его жена и твоя дочь, Страта, вместе с детьми и женой Веритаса в обозе войска Муруса. Он движется на север, к Утису. Я их видела. Больше я ничего не знаю.

– Садись, – тихо произнесла Арома и окинула взглядом всех, кто собрался в шатре. Кама чуть дышала. Она помнила гордый профиль сестры короля Вигила Валора еще с тех пор, когда та была молода. Теперь ее волосы стали седыми, но красота никуда не делась. И все же ее время проходило.

– Все садитесь, – повысила голос Арома, а когда стоять осталась только она и Син, кивнула. – Говори, угодник. Мы выслушаем те новости, о которых ты хочешь сообщить нам, после чего уйдем. Я не знаю, будет ли судьба этого мира так же благословенна, как полторы тысячи лет назад, когда она покорилась Энки и другим угодникам, но я услышала твое приглашение, и я здесь. Говори.

Королева села.

– Твой приход великая честь для всех нас, – снова склонил голову в поклоне Син. – И я благодарен каждому, кто сейчас рядом с нами, даже если его нет в этом шатре. Некоторые из нас угодники, пусть и не боги. Но полторы тысячи лет назад все решили не только они, а еще и доблесть тех, кто защищал эту землю, королева.

– Ты думаешь, что все повторится? – спросила королева.

– Думаю, что в этот раз все закончится, – произнес Син. – Или для нас, или для нашего врага. Но я не буду испытывать ваше терпение. Сегодня угодники разойдутся в разные стороны, потому что время уходит. Думаю, что всем нам суждено встретиться в Бараггале, мы его не минуем, но перед тем, последним испытанием, нам придется пережить многое. Поэтому до Бараггала доберутся не все.

– Что случилось пять дней назад? – повысила голос королева. – Отчего потемнело небо? Что за молнии били над Ардуусом? Почему умер мой муж? У тебя есть именно эти новости? Все, у кого я спрашивала об угодниках, говорили, что ты первый среди них.

– Мы не мерились, – ответил Син. – Среди угодников есть и те, кто много сильнее меня, и те, кто видел больше меня, но в последние дни мне удалось узнать многое. Слушайте, Ваше Величество. И первая новость будет самой страшной. Великого Ардууса больше нет.

– Что с ним случилось?! – воскликнул Асперум. – Он провалился сквозь землю? Или его постигла судьба Кирума? И чего ждать нам?

– Не спеши, брат короля! – повысил голос Син. – И лови каждое слово, потому что повторять я не буду и со многими из вас больше не увижусь. Великого Ардууса больше нет, потому что нет короля Пуруса. Он убит. Императором стал Зелус, племянник короля Бэдгалдингира. Но это не тот Зелус, которого все помнят как знатного пьянчужку из-за стены. Он лишь подвернулся под руку во время обряда. Светлая Пустошь ожила. Она исторгла оставленную Лучезарным тень, и та накрыла Зелуса.

Син сделал паузу, окинул взглядом замерших слушателей и понизил голос:

– Это еще не Лучезарный, но это губитель, который готов уничтожить все под этим небом, чтобы вернуть Лучезарного!

– Разве его можно вернуть? – прошептала Арома. – И если можно, как это остановить?

– Я покину вас сегодня, чтобы узнать это, – ответил Син. – Уйду один. Может быть, найду ответ. Но часть ответа мне очевидна уже теперь. Нужно сражаться.

– С кем? – скрипнул зубами Асперум.

– С врагом, – ответил Син. – И в этот раз его намного больше, чем полторы тысячи лет назад. Хватит каждому. Тем более что нас меньше!

Угодник говорил долго. Он рассказал о том, что Раппу не продержалась против гахов и пяти дней, и сейчас последние ее защитники бьются против врага уже на земле Бабу и вряд ли удержат гахов больше недели. Он поведал о том, что орда взяла древний Самсум, потеряв не так уж много воинов, и лишь древние магические башни все еще сдерживают степняков, но скоро падут и они. Наконец Син сообщил, что уже пять дней идет штурм великой стены Алки, и воинство Эрсет возьмет ее в ближайшие дни.

– Каково число врага? – наконец произнесла Арома.

– Его силы больше сил Лучезарного, – пожал плечами Син. – Гахов около двухсот пятидесяти тысяч. Может быть, триста. Это очень большая сила. Надеюсь, что хотя бы четверть ее сгинет в долине Сана-Баба. Гахи – страшный враг, но с ним можно сражаться. Думаю, именно он выйдет на этот берег. В орде воинов еще больше. Намного больше. Более пятисот тысяч, а уж если собрать все их шайки… Полно отрядов, что занимаются грабежом за морем Тамту, полно отрядов в самой степи. Орда, скорее всего, пойдет к Эбаббару или Тимору. Из Эрсет к Алке подступило миллионное войско.

– Это все? – прошелестел Асперум.

– Этого мало? – удивился Син. – Есть еще и Ардуус. Фалко и Фелис сумели увести оттуда двадцать тысяч воинов. Но их там и осталось немало. За ардуусской стеной сто шестьдесят тысяч клинков. Что скрыто во мгле Светлой Пустоши, я пока не знаю. В любом случае у врага почти два миллиона человек. Никогда ни один враг не собирал стольких воинов под свои стяги.

– Слишком много, – стиснула зубы Арома.

– Не будем огорчаться раньше времени, – проговорил Син. – Есть надежда, что служка-судьба будет подавать на наш стол эти блюда не сразу, а частями.

– Как же так? – поднялся Джокус. – Что это значит? Нам придется сражаться против Ардууса? Но ведь там наши братья! Сто тысяч атерских воинов Ардууса! Десять тысяч воинов Аштарака! Двадцать тысяч из Бабу, Раппу и Хонора! Наконец, Фалко и Фелис увели двадцать тысяч из пятидесяти! Осталось еще тридцать тысяч! Многих из них я знаю по именам!

– Они не смогли их увести, – громко произнес Син. – Моли богов, Джокус, чтобы твои земляки очнулись до того, как поднимут мечи против тебя самого. И не забывай, что среди миллиона, бьющихся о бастионы Алки, большинство – тоже атеры!

– Почему ты думаешь, что если кто-то околдовал воинов в пределах Ардууса, он не околдует тех воинов, что еще верны нам? – спросила Арома.

– Потому, что все говорит о том, что Зелусу нужны смерти. Сотни тысяч смертей, – мрачно проговорил Син. – Ярость твоих подданных, королева, лучше колдовства. Фидента – оплот юга Анкиды. Послушай меня. Орду ведут даку, телами главарей которых владеют мурсы. Гахов ведет гах, захваченный мурсом. Воинством Эрсет правит либо мурс, либо его ставленник. За Светлой Пустошью следит мурс. Правители Анкиды защищены амулетами, и тем не менее еще два мурса попытались захватить их. Пострадал твой муж и Адамас Валор, твой племянник. Адамас выжил и уже оправился. Твой муж был не молод, он не уступил, но и не выжил. Это смертельная игра, Арома. Для Губителя это игра. И лишь это еще дает нам надежду. Мы будем сражаться с ним и играть. Если бы мы только сражались, он смел бы нас, как луговой пух.

– Чем мы будем сражаться? – горько прошептала Арома. – Что у нас есть?

– Есть кое-что, – заметил Син. – И я могу огласить список, королева. У нас есть слава Энки и его защита, которая не позволяет Губителю привлечь из сущего тысячи аксов и тысячи мурсов. У него осталось всего три акса и чуть больше десятка мурсов. На нашей стороне тоже есть два акса и даже один мурс, который стоит нескольких мурсов с той стороны. На нашей стороне Бараггал, священное место. На нашей стороне четыре магических ордена, башни которых даже без главных магов уже месяц грызет орда в Самсуме. На нашей стороне семьдесят тысяч воинов Араманы, Раппу и Бабу, которые уже теперь сражаются с гахами в ущелье Сана-Баба. На нашей стороне тридцатитысячное войско Муруса, в которое влились или вольются воины Дины, Хонора и Аштарака общим числом в двадцать пять тысяч воинов. Здесь у тебя, королева, с теми воинами, что привели Фалко и Фелис – сорок тысяч воинов. В Лаписе – вместе с дружиной Кирума и силами, спасшимися из Эрсет и Даккиты – пятьдесят тысяч лучших воинов. В Эбаббаре – пятьдесят тысяч! В Бэдгалдингире – семьдесят тысяч! Наконец, в Тиморе собрано огромное войско, почти сто семьдесят тысяч воинов! Из них пять тысяч этлу! Такого не было и в битве при Бараггале!

– Всего получается примерно пятьсот тысяч воинов, – вздохнул Джокус.

– Да, – кивнула королева. – И на каждого из них четыре врага. Причем треть этих воинов уже сражается и гибнет.

– Нам могут помочь юго-западные королевства, – нахмурился Син.

– И на нас еще тяжкий груз беженцев, – поднялась королева, заставив встать всех остальных. – Что ж, не могу сказать, что ты меня порадовал, угодник. Это все?

– Еще угодники, – повел рукой Син. – Когда-то это оказалось важным.

– Те угодники были богами, – прошептала Арома. – Ладно. Я все поняла. Мы будем сражаться. Джокус, ты не передумаешь?

– Нет, – твердо сказал принц.

– Нет, – добавили Аментия, Фестинус и Серва.

– Мы еще поговорим об этом, – скрипнул зубами Асперум и вслед за королевой вышел из шатра. Бона с ребенком ушла вслед за ними.

– Это все, что мы должны были узнать? – спросил в тишине Сина Джокус.

– Садитесь, – проговорил Син. – Нас осталось четырнадцать. Ты готов стать угодником, принц?

– Для этого нужно отказаться от титула принца? – спросил Джокус.

Черноволосый и худой отпрыск королевского дома Верти выглядел растрепанным и как будто огорченным.

– Нет, – махнул рукой Син. – Но, может быть, придется расстаться с жизнью. Впрочем, я не предлагаю. И уж тем более не предостерегаю. Все ясно, как белый день. У тебя ведь есть и свои резоны?

– Отчасти, – задумался принц. – Мне кажется, что тихого уголка, где можно отсидеться, в Анкиде не осталось. Поэтому я хочу ничего не пропустить. Насколько хватит моей жизни. Вот ты говоришь, что уходишь сегодня, ты идешь один? Случаем, не в Барагалл?

– Один, – кивнул Син. – И не в Бараггал. И никто не сможет последовать за мной. Вы поймете… позже. И не только я ухожу сегодня. Все уйдут сегодня. Кроме Литуса и… – Син помедлил. – Лавы. Хотя Лава может отправиться в Лапис.

– Нет, я с Литусом, – отчеканила Лава и ухватила бастарда за локоть.

– Ты даже не спросила, куда мне придется идти, – заметил бастард.

– Куда угодно, – сцепила зубы Лава.

– Тогда тебе с ними, – пожал плечами Син. – Им отправляться завтра. В Эбаббар. Это самое близкое место к Бараггалу.

– Что мы там будем делать? – спросил Литус.

– Не знаю, – ответил Син и повторил громче: – В самом деле – не знаю! Все пока еще в тумане, хотя общие контуры я начинаю угадывать. Перед тем как сказать каждому, что он должен сделать, я хочу назвать имена тех, кого вы, может быть, еще считаете живыми, хотя их уже нет. Слушайте и помните, что уже завтра это список может вырасти. А к концу этой войны, боюсь, легче будет перечислить тех, кто останется жив.

– Анкида останется, – прошептала Кама.

– Не волнуйся, – буркнул сидевший рядом Орс. – Если окажется, что я проживу дольше, а ты нет, и я увижу, что мы победили, то я обязательно покончу с собой, чтобы найти тебя у престола господа и сообщить о лучшем исходе для Анкиды. Надеюсь, меня туда допустят. Хотя бы в виде исключения.

– А если нет? – хмыкнула Кама.

– Ну, если я не появился у престола, значит, мы проиграли, – пожал плечами Орс. – И я, как проигравший, сгинул в пучинах сущего.

– Или передумал самоубиваться, – хихикнул Аменс.

– Ну или так, – вызвав общий смех, согласился Орс.

– Ты пойдешь с Камой, Орс, – позволил себе улыбнуться Син. – Чтобы не искушать судьбу. Тем не менее давайте вернемся к печальным вестям. Джокус, запоминай. У тебя будет время, чтобы сообщить близким.

– Много имен? – прошептал побледневшими губами Джокус.

– Много, – кивнул Син. – Но ты запомнишь, Аментия позаботится об этом.

– Да, – кивнула принцесса Утиса.

– Первой приняла удар Арамана, – сказал Син. – Мертвы князь Араманы Силекс Скутум, княгиня – Тилия Скутум. Братья князя – Прунум и Претиум. Племянник князя – Планус. Княжичи – Вервекс и Аласер.

– Энки благословенный! – всхлипнула Туррис. – Аласер же еще мальчишка!

– Раппу, – продолжил Син. – Мертва королева Рима Нимис и герцог Лентус. Отступающим войском Раппу командует твоя сестра, Литус, Субула.

Согнулся, обхватив голову руками, Эксилис.

– О Бабу вы уже знаете, – вздохнул Син. – Хонор счет своим потерям еще не открыл. На войне. Но в Ардуусе убит принц Хонора – Алкус Рудус. Я так думаю, что Урсус Рудус с его дядюшкой отправились туда на замену. Князь Аштарака – Канис Тимпанум – тоже мертв.

– Это все? – поднялся Джокус. – Кроме них еще мой отец? Больше пока еще никто не воевал?

– Не все, – покачал головой Син. – Мертв или уж во всяком случае не находится в этом мире король Эбаббара, отец Литуса. И потери Фиденты тоже не ограничиваются твоим отцом, Джокус. Твой дядя Фуртим и его жена Млу убиты в Ардуусе.

– Проклятый Пурус! – скрипнул зубами Джокус.

– Пурус Арундо, Болус Арундо и целая толпа знати тоже перебита в Ардуусе, – сказал Син и добавил, посмотрев на Лаву: – Из всех Арундо в живых осталась только ты, Лаурус и дочь Пуруса – Фосса.

– Из всех Тотумов только я, Игнис, Процелла и Дивинус, – прошептала Кама. – И стоило все это затевать?

– Это все? – спросил Эксилис.

– Почти, – ответил Син. – Твой дядя мертв, Эксилис. Он погиб в первые дни штурма. Пока что обороной Алки командует Ванитас, брат короля Тигнума, но сам Тигнум тоже мертв. Стая сэнмурвов разорвала его. Основное войско Бэдгалдингира тоже движется к Алке. Принц Тутус отправил весть Вануму, второму брату короля Бэдгалдингира, что будет со дня на день в королевстве, его жена рожает третьего ребенка, но Ванум отправился в Ардуус.

– Ванум отец этого мерзкого Зелуса! – вскричал Джокус. – А где Церритус, второй принц Бэдгалдингира?

– Тоже в Ардуусе, – ответил Син. – Служит Зелусу.

– Как ты узнал все это? – спросил Сина Литус.

– Ты поймешь… – ответил тот. – Чуть позже.

– Может быть, это расплата? – спросила вдруг Лава. – Полторы тысячи лет назад атеры сражались на стороне Лучезарного. Может быть, Энки наказывает нас? Или Лучезарный за то, что мы перешли на сторону Энки? Сколько смертей в последние годы? Короля и королевы Обстинара – нет. Короля и королевы Тимора – нет. Короля Эбаббара – нет. Короля Бэдгалдингира – нет. Короля и королевы Ардууса – нет. Королей Кирума, Лаписа, теперь и Фиденты – нет! Королей Бабу! Короля и королевы Раппу!

– Ну, король Кирума не был атером, да и король Бэдгалдингира, и король Эбаббара, – развел руками Син. – Так что это пустой разговор. Теперь лучше о том, куда и как нам расходиться.

– Расходиться, чтобы встретиться? – осторожно спросила Кама.

– Чтобы сражаться, а уж там будет видно, – ответил Син. – Мне нужно, чтобы камни были как можно дальше друг от друга. И чтобы в каждом войске Анкиды был хотя бы один из них. К тому же есть и другие соображения, которые пока туманом стоят у меня в голове. Во всяком случае, каждый из вас будет знать, что ему делать. Кама, тебе нужно идти в Лапис. С тобой пойдет Орс. Он защитит тебя.

– Или она защитит меня, – сделал глуповатое лицо Орс.

– Как решите, – усмехнулся Син. – Ты побледнела. Ничего страшного. Когда-то ты должна была вернуться. Мне нужно, чтобы в том войске был еще кто-то, кроме Дивинуса. Он отличный герцог, может быть, храбрый воин, но вряд ли воевода. К тому же я почувствовал беду, что нависает над Лаписом. Она схожа с твоим мечом.

– Эрсет? – побледнела Кама, положив руку на эфес черного меча.

– Наверное, – кивнул Син. – Надеюсь, что этот враг будет тебе по силам, хотя ты должна быть готова встретить даже мурса или акса. Поэтому с тобой пойдет Орс.

– Что им нужно в Лаписе? – напряглась Кама.

– То, что унесла отсюда Процелла, – объяснил Син. – После того что творится теперь в Кируме, я уже не уверен, что это было правильное решение. Заботу об этой вещице тебе придется взять на себя. Повесишь его на Орса и будешь приглядывать за обоими. Или поступишь так, как подскажет тебе сердце. Есть еще одна забота. Но о ней тебе расскажет Касасам. Отправляешься сегодня же.

– Я могу хотя бы дослушать до конца? – стиснула губы Кама.

– Несомненно, – кивнул Син. – Тем более что многие из нас никогда больше не увидят друг друга. Мне так кажется. Теперь – Литус. Тебе нужно идти в Эбаббар. Возьмешь с собой Лаву. Не знаю, как сложится и что сложится там, но я советую тебе вновь пристать к ордену Земли. Может быть, ты первым попадешь в Бараггал. Тебе там придется нелегко. Завтра с утра прибудет корабль моего друга Моллиса. Он уже в пути. Он доставит тебя. Отплытие вечером.

– Почему вечером? – не понял Литус. – Разве не дорог каждый час? И что это за корабль, если он способен плыть через Светлую Пустошь?

– Это особенный корабль, – сказал Син. – Моллис тебе расскажет о нем в подробностях. Он уже знает о своей задаче. Но вы пойдете вечером, потому что будете ждать важных пассажиров. Завтра к вечеру провожатый приведет на корабль детей твоей сестры, Субулы. И не только их. Надежда половины атерских королевств и обоих араманских княжеств будет на этом корабле. Ты сопроводишь их до Эбаббара. Дальше они справятся без тебя. Корабль пойдет в Тимор. Но в Эбаббаре тебе, Литус, следует быть осторожным, поскольку твой брат Сигнум зол на тебя. Или, как мне кажется, обеспокоен твоим возможным появлением.

– Хорошая причина для беспокойства, когда Анкида на краю гибели, – процедила сквозь зубы Лава. – Надеюсь, я Сигнума не беспокою?

– А ты уверен, что Сигнум не переметнется на сторону Ардууса? – спросил Литус Сина, положив ладонь на руку Лавы.

– Уверен, – кивнул Син. – Четыре магических ордена тому порукой. И ты в том числе.

– Кто провожатый? – спросила Лава.

– Тела, – ответил Син.

– Тела? – вскочила с места Кама.

– Да, – повысил голос Син. – И с нею будут не только дети Субулы! Поэтому сядь, прекрасная принцесса! Будет нужно, ты станешь сражаться с Телой спиной к спине!

– А если она вонзит в мою спину нож так же, как вонзила его в спину моей семьи? – с ненавистью прошипела Кама.

– Уж постарайся, чтобы этого не случилось, – ответил Син. – Да, я хочу, чтобы ты, Джокус, помог Литусу и Лаве на пути до Эбаббара. Тебе нужно в Бараггал, другого пути как через Эбаббар – нет. Корабль Моллиса пойдет дальше, но не будет причаливать в Уманни, там может быть небезопасно. Кстати, среди детей будут и твои родственники. Увидишь.

– Почему именно Тимор? – спросил Джокус. – Разве нет безопасного места поближе?

– Мне кажется, что безопасного места нет вообще, – вздохнул Син. – Но если я всех отправлю в Лапис, именно туда и полезет самая страшная беда. В Тиморе наиболее сильное войско из тех, что собрались противостоять этой новой погани. А в Эбаббаре или в Бараггале мы рано или поздно окажемся все. Или все, кто выживет. К тому же и Уманни рано или поздно будет очищен. Полторы тысячи лет назад именно возле него спасся обоз всего войска, противостоящего Лучезарному.

– А мы? – спросила Туррис, покосившись на Аменса и окинув взглядом остальных. – У нас нет камня. Мы не великие воины. Мы умеем что-то, но и только!

– Многие всю жизнь мечтают добраться до этого «но и только» и никогда не достигают, – улыбнулся Син. – Я хочу попросить вас, может быть, о самом сложном. Сейчас с севера к Кируму пытается пробиться Игнис с двумя спутницами.

– Игнис! – снова вскочила Кама.

– Успокойся, – улыбнулся Син. – Он жив и здоров. Но его нужно остановить. Может быть, магией. Безопасно продвигаться можно лишь вдоль самых гор, там, где провели своих воинов Фалко и Фелис. Туррис, твои птицы не смогут летать над пустошью, да и вам самим не следует соваться туда, где они ищут дорогу, но ты дашь наводку Аментии, она привлечет Игниса в нужное место. Аменс, Фестинус и Серва помогут вам. Если, конечно, их отпустит отец.

– Что за спутницы? – спросил Эксилис.

– Брита из Фиденты и Бибера из Бэдгалдингира, – назвал Син. – Две девушки, которые уже не раз удивляли меня и, думаю, удивят еще больше.

– Отпустит, – твердо пообещал Фестинус.

– А я сбегу, – прошептала Серва.

– А потом? – не унимался Эксилис, положив руку на колено жены, ибо та не проронила ни слова.

– Нужно, чтобы Игнис пошел на север, – признался Син. – Там нет ни одного камня. Там, кажется, нет хорошего колдуна. Адамас пострадал не просто так. И там нет ни одного угодника. Ни в Бэдгалдингире, ни в Тиморе. Туда нужно попасть обязательно. А там уж как сложится.

– Отпустит, – вздохнула Серва. – Тимор сейчас самое безопасное место. К тому же я никогда не видела этлу.

– Я тоже иду на север, – встал Эксилис. – Со мной Монс и пятьдесят моих лучших стражников. Если мой дядя погиб, мне нужно быть в Алке.

– Значит, так тому и быть, – согласился Син.

– Держи, – Эксилис шагнул к Каме и протянул ей серебристую бляху, на которой был вытравлен силуэт черного кабана. – Возьми. Те пятьдесят моих стражников, что проводят тебя до Лаписа, не хуже тех, что я беру с собой. Они чуть старше и чуть опытнее, может, это и лучше. Но в Лаписе пять тысяч кирумцев. Вся дружина. С этой бляхой они будут служить тебе, как своему королю.

– Спасибо, Эксилис, – поклонилась герцогу Кама. – Надеюсь, ты передашь Игнису, что я очень хочу его увидеть, и он должен оказаться живым на момент нашей встречи.

– Представляю, что он тебе ответит, – улыбнулся Эксилис.

– Это все? – вдруг подала голос Аментия.

Принцесса Утиса, которая на последней ярмарке в Ардуусе повергла своим колдовством в шок даже колдуна Софуса, прищурилась и неожиданно улыбнулась, что показалось странным всем, кого одолевали мрачные мысли. Впрочем, Аментия всегда считалась безумной.

– Син, ведь ты хотел что-то сказать еще. Нет? И показать? Что ты задумал? Где остальные камни?

– Остальные камни? – пробормотал Син, и Кама вдруг почувствовала и его старость, и безмерную усталость.

– Все не так, – начал он говорить, нащупывая что-то за пазухой. – Все не так, как могло бы показаться. Ну хорошо, пусть будут камни. Они не камни, но пусть будут. Их семь. Семь… узлов. Семь узлов в огненной сети. Так стало, но не так было. Совсем не так. Я седьмой. Я почти выпал из этой сети. Полторы тысячи лет назад. И если я не попаду опять в нее, есть надежда, что освободятся и прочие. А уж там… Там… Лучше я подожду, надо еще разобраться, я пока лишь сделал один шаг. Из тысяч. Поэтому я ухожу.

Он говорил так, словно хмель внезапно одолел его. Никто не спускал с него глаз, Аментия так и вовсе привстала.

– Ты, – Син показал на Литуса, – будешь близ Бараггала. Как сложится.

Ты, – взгляд метнулся к Каме, – начнешь с Лаписа, а уж там… Береги себя. Ты, Литус и Игнис – прочнее прочих. Вы должны выдержать до конца. Игнис уйдет на север, и получится треугольник. Треугольник…

Син зажмурился, пошевелил пальцами за пазухой, рассмеялся.

– Но камней семь. Шесть узлов, и я как след от узла… А ведь он испугается. Или насторожится. И это хорошо. Очень хорошо. Поэтому уходить сегодня же. Кроме вас – Литус, Лава и Джокус. Литус, ты укроешь их пока, а потом корабль укроет их. Главное – уйти с этого места. У вас будет примерно час. Поспешите. Надолго он на этот берег не полезет. Вода помешает. Он уже и так… тонким слоем. Но силы у него очень много. И будет еще больше. Ничего не упускайте, слушайте, все отмечайте. И думайте, думайте, думайте.

– Три камня, – напомнила Аментия.

– Четыре, – дернул подбородком Син. – Литус, Кама, Игнис, Син или Бали. Хотя я и чуть другой. Чуть другой. Пятый камень на юге. В орде. Этот камень очень страшен. Не сам по себе, а своей оправой, но там есть кому им заняться, есть… Шестой камень – у Зелуса. Был в Эрсет, но пришел к Зелусу. Это ключ к каждому из вас. Не позволяйте открыть себя. Не позволяйте. А он попробует. Хотя он уверен, что вы будете служить ему, даже не зная об этом. И так может быть.

– Седьмой? – напомнила Аментия.

– У маленькой девочки, – покачал головой Син. – Самый странный. Такого не могло быть, но случилось. Ничего не могу сказать. Но есть надежда, что с ней будет легче всех. Там Хубар. Пусиллус. Он укрывает девочку так, что даже я ее не вижу. Не знаю, где она. Пусть так и будет. Оно и к лучшему.

– Пятеро против двух? – спросила Кама.

– Нет, – скривился Син. – Главное не понимаешь. Это сеть. Паутина. Нельзя разделить. Или все семь за, или все семь против. Одно целое. Поэтому я ухожу. Надо думать, думать, значит, привлекать к себе, поэтому… так…

– Как? – повысила голос Аментия.

– Так! – вдруг почти простонал и заплакал Син. Потом выдернул руку из-за пазухи и вытянул сначала золотой завиток, что принесла к нему в кисете Процелла, а потом потянул дальше, дальше, вытянул сверкающую золотом нить, натянул ее между руками, заставив задрожать струной, мгновенно соединил концы и обратил огненное кольцо в кольцо ледяной тьмы. А затем, когда всех в шатре обдало холодом и тьма стала развеиваться непроглядными хлопьями, Син пробормотал вполголоса:

– Кажется, вот так, – и растаял сам. Растаял, словно не живым человеком стоял секунду назад, а обрывком тумана, поднявшимся над сырым местом.

Звякнул упавший на пол осколок с причудливыми рунами.

– Забыл или выронил, – подняла Кама то, что передала Сину Процелла.

– Энки благословенный, – прошептал Джокус.

– Ну, вот не может без фокусов, – расстроился Аменс.

– Это того стоило, – пробормотала Аментия. – Представление продолжается…

– Быстро, – вскочила на ноги Туррис. – Все вон из шатра!

### Глава 5. Джокус

Ночь пришлось провести у костра. Еще с вечера, так и не придя в себя после исчезновения Сина, спутники обнялись и разошлись каждый в свою сторону. В ту, которую определил им странный угодник – Син или Бали, который так ничего толком и не объяснил, наверное, и сам не до конца все понял, но сумел совершить то, что было подвластно только мурсам – растворился в воздухе. Герцог без герцогства – Эксилис с женой и пятьюдесятью стражниками вместе с Туррис, Аменсом, а также Аментией, Фестинусом и Сервой пошли на север, надеясь отыскать и остановить Игниса. Кама и Орс с оставшимися стражами Кирума – на восток. Литус и Лава остались ждать обещанный корабль под началом капитана Моллиса. Правда, еще до расставания, когда кони только седлались, а черные молнии со стороны Кирума уже били в оставленный шатер, друзья собрались вокруг Орса. Великан сначала недоуменно повертел головой, а затем затянул узел поклажи и развел руками:

– Не знаю. Не знаю, как это у него вышло. Всегда я был уверен, что Син обычный человек, которого боги, может быть, даже сам Энки, пожаловали завидным долголетием. Только это и ничего больше. Мурса я распознаю сразу, да и как бы ни был силен мурс, не может он топтать землю, носить тяжести или еще что-то такое, а если и может, то надолго его не хватит. Ему нужно тело, а тут… Тут тело и обратилось… в ничто оно обратилось. Рассеялось и улетело.

– Может быть, он был аксом? – прищурилась Кама.

– Аксом? – задумался Орс. – Я сразу скажу, что с аксами я не сталкивался. Или не знал о том, если и сталкивался. О давнем говорить не будем, раньше и я был не тот, что теперь. Да вроде бы ходили слухи, что акс может… разное. Может, не каждый, и не все, но кое-кто способен к таким чудесам. Но Син аксом не был точно. Он камень. Или я оглох и услышал не то, что он сказал? Чего-чего, а во лжи старик замечен не был никогда.

– Син, Бали, – пробормотала Туррис. – Как ни крути, камень.

– Это что ж получается, – хихикнул Аменс. – Выходит, что и Литус, и Кама, и, кто там еще, Игнис – тоже могут вот так изогнуться дымом – и пшик?

– Вряд ли, – усомнился Орс. – Одно дело, когда камень – камень и есть, и другое, когда он… попал внутрь.

– И какая разница? – с невинным видом поинтересовалась Лава.

– Если бы я знал, тогда…

Орс задумался, определяя для себя, что бы он сделал, если бы что-то знал, но потом просто махнул рукой и добавил:

– Если бы я знал, то б и рассказал. А я не знаю, значит, и говорить нечего. А если бы Син был аксом, то я б радовался, потому что акс – это сила. Два акса на нашей стороне – Хубар и Амади, и я вам скажу, что каждый стоит… стоит акса. Но Син не акс.

– Мы еще увидим его? – прошептала Серва и, словно испугавшись собственных слов, спряталась за спиной брата Фестинуса.

– Увидим, – подала голос Аментия. – Живы будем, увидим точно. Сдается мне, без Сина эта история не завершится. Если, конечно, она вообще завершится когда-нибудь.

– Значит, надо выжить, – буркнул Орс. – И выжить с пользой.

– Да, – снова хихикнул Аменс. – Если бы я был мурсом, то я бы тоже так говорил. Но поскольку у меня в этом деле попытка может быть только одна, то скажем тогда чуть по-другому. Хорошо бы выжить, но если придется умереть, то умереть надо с пользой.

– Это я могу умереть с пользой, – не согласился Орс. – А ты уж лучше живи, приятель.

– Вот и договорились, – запрыгнула в седло Кама и подмигнула Лаве, с которой успела обняться и которая теперь едва сдерживала слезы. – Не плачь, сестра. Побереги слезы. Еще пригодятся.

Слез Лава так и не смогла сдержать. Нет, она крепилась, тыкалась носом в плечо Литуса, пока стояла на берегу, ожидая парома в Утис, кусала губы, пока с заледенелого плота сходили на берег вымотанные, перепуганные беженцы с араманскими и атерскими лицами, но уже на утисском берегу заскулила, как раненая собака.

– Может быть, в Лапис? – развернул ее за плечи Литус. – Догонишь Каму… Что тебе в Эбаббаре?

– Ты, – только и пробормотала она, да так и замерла в крепких руках или бастарда короля Эбаббара, или теперь уже принца древнего королевства, а может быть, и вовсе неизвестно кого? Сам-то уж он точно не мог этого знать. Отправлялся в родной город, окруженный бедой, не ведая, что его ждет там и что он будет там делать. А уж что он будет делать там вместе с избранной им… А она избрана им или нет?

Лава оторвалась от груди Литуса, хотела рассмотреть его лицо, но тьма уже сгустилась настолько, что ничего не разглядеть, лишь отблески факелов в руках стражников Утиса, что сопровождали беженцев, сверкали в глазах Литуса.

– Чего встали?! – раздался окрик паромщика. – Идти некуда? Все в Фиденту, а вы обратно? Жизнь не дорога? Тут и пары лиг не пройдешь, как начинается та же погань, что и на кирумском берегу. Хорошо хоть не беснуется пока. Где ваши лошади?

– На пристань мы, – ответил Литус. – Есть где остановиться у пристани?

– Чего вам на пристани? – не понял паромщик. – Какого демона?

– Кораблик завтра придет за нами, – неожиданно ответил Литус.

– Ты бредишь, парень, или придуриваешься? – удивился паромщик. – Не будет завтра никакого кораблика. И послезавтра не будет. Ушла тут на днях последняя барка. С колдунами, но даже им вряд ли удастся пробиться. Да и куда? Куда пробиваться-то? Погань кругом!

– А вдруг? – еще крепче прижал к себе Лаву Литус.

– Ну, – крякнул паромщик, – даже не знаю. Я-то, прости меня Энки, думал, что все «авдруги» уже случились, но если ты говоришь… Посмотрим. А останавливайся, где хочешь. На этом берегу от пристани до замка никого не осталось. Пустые дома. Стража смотрит, чтобы ворье не шастало, а так-то. Присматривайся, коли в темноте глаз видит. Только пожара не учини.

Пожара Литус учинять не стал, а костер устроил. Провел Лаву по черным пустым улицам, на которых даже собак не было слышно, к пристани, вывел на мерзлый берег, выбил дверь в кривом сарайчике, вытащил оттуда пару свертков сетей, расколотил старую бочку, и вскоре уже Лава сидела на мягком и тянула руки к огню. За рекой с приглушенным воем продолжала грызть кирумский камень Светлая Пустошь, но с этой стороны, казалось, не было ничего. Только круг света, тепло огня и взгляд Литуса, который вроде бы смотрел на огонь, а вроде и нет. Разве угадаешь, когда и глаза слипаются, и силы, которых еще утром было столько, что и запруда не удержит, растаяли без остатка?

Лава хотела расспросить Литуса о корабле, о том, что она будет делать в Эбаббаре, мало ли, вдруг придется скрывать свое имя, но сон уже тяжелил веки, и даже вдруг прозвучавшие слова Литуса, что посоветуется он с Амплусом – высшим магом ордена Земли, куда пристроить ему жену, не обдали ее жаром лишь потому, что показались самим сном.

…Утром она проснулась от холода, но морозец щипал только за нос и щеки, все прочее оказалось прикрыто старым одеялом, под которым обнаружилось еще одно одеяло, а там и гарнаш Литуса. Сам Литус сидел возле костра, накинув на плечи сложенную в несколько слоев еще одну старую сеть, и помешивал что-то в котелке.

– Похлебки или каши не обещаю, но сладкий отвар из сушеных яблок с медом будет, – подмигнул он Лаве.

Ночь уже обратилась сумраком, который светлел минута за минутой, Лава ткнулась носом в висок Литуса, накинула ему на спину его гарнаш и спустилась к воде. Тут, у замороженных, припорошенных принесенной из-за реки пылью гнилых досок и заледенелых камней никого не было. Лава разбила ногой ледяную закраину, умылась и только после этого пригляделась к противоположному берегу. Ставший уже привычным за несколько дней гул не прекратился, но как будто стал глубже, словно его источник пытался зарыться в землю. За широкой полосой черной реки кирумский берег тянулся, словно раскатанный по стеклу пласт, но сам город по-прежнему был скрыт дымом или туманом, а может быть, сумрак, обращающийся в день всюду, там зацепился за развалины.

– Зачем уничтожать камни? – спросила сама себя Лава. – Они ведь только камни. Камни, и ничего больше.

Поднявшись от воды, она сразу приметила возле костра еще одну фигуру, но прежде чем отправиться обратно, огляделась. Та часть Утиса, что примыкала к дощатой пристани, теперь и в самом деле казалась мертвой. Если и были еще жители в городе, то они пропитывались страхом в домах, тянувшихся вдоль реки за переправой, за утисским замком, на той части берега, что уже граничил с Фидентой. Если бы не гул из-за реки, здесь бы царила тишина, только ветер еще хлопал отворенными ставнями на одном из домов, да детский плач доносился откуда-то со стороны парома.

– Доброго дня почивавшим! – поднялся от костра Джокус, когда Лава приблизилась. – Я, кстати, предлагал ночевать в замке сыну короля Эбаббара. Он отказался, и, как я понял, отказался за двоих.

Лава поклонилась принцу Фиденты, приняла из рук Литуса чашу горячего напитка и сырную лепешку и присела напротив второго сына короля Фиденты, теперь уже брата нового короля. Или брата почти короля. Или герцога?

– Когда коронация? – спросила она Джокуса, и он – вечно веселый чернявый красавчик, которому всегда все радовались, но как-то никогда не принимали всерьез, вдруг стер с лица улыбку и стал удивительно походить на своего недавно умершего отца, чего нельзя было сказать о Фалко Верти. Тот получился лицом в мать – прекрасную, но уже далеко не молодую Арому Верти.

– Или не будет коронации? – задала второй вопрос Лава. – Ведь может править и королева? Фалко и так… герцог.

– Нет уже великого Ардууса, – подал голос Литус. – Какой уж он теперь герцог? Ты пей горячее. Надо прогреть нутро, только не хватало еще заболеть.

– Да, – пробормотал Джокус. – Великого Ардууса уже нет. Думаю, это всем ясно. И не потому, что нет короля Пуруса. Кажется, сама затея была неудачной. Может быть, конечно, и ни одного атерского королевства не останется, но уж во всяком случае ясность нас не покинет. Вот он враг, вот друг, вот наш дом.

– А оттуда, куда ты отправляешься, ты сможешь разглядеть свой дом? – спросила Лава.

Джокус, который поднес свою чашу к губам, замер, потом уже привычно улыбнулся, подмигнул Лаве:

– Твоего дома тоже отсюда не видно. Конечно, ты не по своей воле его покинула, так, может быть, и я не по своей воле покидаю Фиденту? Или ты думаешь, что я пытаюсь найти местечко попрохладнее перед большим пламенем?

– Нигде не будет прохладного местечка, – сказал Литус.

– Я не хотела тебя обидеть, – пожала плечами Лава. – Не обижай и ты меня, предполагая за меня, что я могла подумать. Мне действительно интересно. Сразу хочу сказать, что и того, будто королева Арома решила сберечь свои золотые слитки, положив их в разные места, я тоже не думаю.

– Да уж, – тряхнул черными кудрями Джокус. – Слитки мы еще те… Вот Фалко вывел с Фелисом двадцать тысяч воинов из Ардууса, а корит себя, что не вывел всех. А из этих двадцати тысяч три четверти фидентцы. Знаешь, почему он не вывел остальных?

– Они не пошли, – прошептала Лава. – Туррис говорила с некоторыми из тех, что проходили мимо шатра. Она сказала, что они не пошли, а заставлять их было нельзя. Могли пропасть все.

– Не совсем так, – снова мотнул головой Джокус и даже прикрыл глаза ладонью. – Они не слышали слов Фалко. Они были околдованы Пурусом или кем-то из его слуг. С Фалко вернулись только самые стойкие. Мы пытались разобраться, у каждого или были хорошие амулеты, подаренные их невестами, матерями, или татуировки с именем Энки, или врожденная неуступчивость к магии.

– И ты боишься подобного? – спросила Лава.

– Я боюсь всего, – признался Джокус. – Как, впрочем, и каждый человек. Как ты, как Литус. Как Фалко, кстати. Но мой страх лишь живет во мне, он ни на что не влияет. Разве только добавляет мне осторожности и выдержки. Я отправляюсь в Эбаббар не от страха. Я никогда не был в Бараггале, а королем Фиденты может стать только паломник.

– Подожди, – не поняла Лава. – Но в Фиденте есть король! Ну, или почти король. Фалко. И королева еще жива, храни ее Энки.

– Жива, – согласился Джокус. – Но если эта война сотрет в пыль и королеву, и Фалко, должен быть кто-то, кто займет трон. И он должен быть паломником. Если война сотрет в пыль и меня, и останется кто-то из моих сестер, значит, и они должны будут посетить Бараггал.

– Но в других королевствах нет такого правила, – покосилась на Литуса Лава. – Я, во всяком случае, не слышала о таком…

– Это таинство, – прошептал Литус.

– Таинство, – кивнул Джокус. – Семь лет уже как не было ни одной коронации. Ты бы и не узнала об этом. Но теперь все иначе. И поэтому, кстати, я иду один.

– Как ты доберешься до Бараггала? – спросил Литус.

– Доберусь до Эбаббара, а там посмотрим, – улыбнулся Джокус. – Обвязавшись сухой берестой, в костер не полезу. У меня письмо к твоему брату, Сигнуму. Мать просит, чтобы он помог мне. Не того, чтобы он отправил со мной в Бараггал отряд, а чтобы дал мне службу до тех пор, пока война приблизит меня к святому холму. Не волнуйся, я помню, что ты не хотел бы, чтобы он знал о тебе. Правда, я не понимаю, почему. Все-таки он твой брат, пусть и двоюродный. Впрочем, это не мое дело. Понятно, что о Лаве мне тоже лучше не болтать. Вопрос в другом, если Син не ошибался, то сегодня здесь будет Тела? Та самая Тела, с которой, кажется, и начались все беды, навалившиеся на Анкиду. Ты не думаешь, что она расскажет Сигнуму о тебе?

Лава замерла, потом посмотрела на Литуса. Тот сидел, прикрыв глаза, перебирая пальцами так, что украшенная атерским узором чаша словно плыла у него в руках.

– Я не боюсь Сигнума, – наконец сказал Литус. – Но не хочу никаких встреч, потому что меня боится он. Или уж во всяком случае – не любит. Зачем расстраивать герцога? Пусть несет доверенный ему груз с честью. К тому же война только разгорается, зачем судиться друг с другом, если рассудить может и она?

– И тебе нечего сказать ему? – прищурился Джокус.

– Есть, – пожал плечами Литус. – И я скажу ему это, когда он будет готов услышать меня. Хотя, может быть, напишу ему письмо.

– А как же Тела? – спросил Джокус.

– Разве она сопровождает детей не в Тимор? – ответил вопросом Литус.

– Да, если Син не ошибается, – развел руками Джокус. – Хотя странно все это… Кому нужны королевские дети, если гибнут королевства? Тут рядом безопасный Лапис, а дети должны сесть на какой-то корабль и углубляться в пределы Светлой Пустоши…

– Насколько я понял, корабль не простой, – проговорил Литус. – К тому же его хозяин – друг Сина, которому тот доверяет, как самому себе.

– Осталось, чтобы все это еще сбылось, – хмыкнул Джокус. – Что ж, не буду спорить, хотя то, что рассказывают беженцы… Пока что ни Телы, ни детей нет. Я знаю, что творится между Хонором и Утисом. Никакому отряду не будет просто добраться до нас. А войско Муруса идет медленно. Между тем Син говорил так, как будто взлетел в небо и рассмотрел все сверху. Однако я готов поверить любым его словам, если корабль и в самом деле прибудет. То есть проплывет через край Светлой Пустоши. Как ты говоришь, с минуты на минуту?

– Именно так, – кивнул Литус. – Я его чувствую. Не могу описать как, но чувствую. Приглядывайся к туману, что застилает русло Му западнее Кирума. Уже скоро.

Джокус хмыкнул, поднялся и направился к воде. Лава тоже встала, но, взглянув в лицо Литуса, замерла.

– Не отходи от меня, – прошептал он. – Ни на корабле, ни в Эбаббаре. Пока я не пристрою тебя в надежное место, будь рядом.

– Есть еще надежные места? – спросила Лава, вглядываясь в лицо Литуса и удивляясь блеску его глаз.

– Более или менее, – ответил он. – Есть те, кто никогда не забывает о чести. Им я тебя и доверю.

– Разве я вещь? – спросила Лава.

– Нет, – мотнул головой Литус, как будто хотел сказать еще что-то, но стиснул зубы.

– Ты…

Она начала говорить, но ком встал в горле, и Лаве пришлось только всхлипнуть и ткнуться в плечо Литуса лбом.

– Ты должна знать, – он вздохнул. – Да, кажется, я сын акса. Но он занял трон Эбаббара не по праву. Во мне нет крови Белуа. А в Сигнуме она есть, пусть даже кровь эта и была предварительно выпита мурсом.

– Сигнум – сын мурса? – прошептала Лава.

– Сын двух мурсов, – ответил Литус. – Точнее, сын двух человек, чьи тела были захвачены мурсами. То есть брат настоящего короля Эбаббара и не подозревал, что его телом воспользуются, чтобы зачать маленького Сигнума.

– Выходит, и Субула Белуа… – зажала рот ладонью Лава.

– Тоже не имеет в жилах ни капли их крови, – кивнул Литус. – Только не говори ей об этом, если встретишься случайно. Она не поймет, и уж во всяком случае не обрадуется. Конечно, если отец не поведал ей обо всем, они были довольно близки. Но она тоже дочь акса и женщины, чье тело было захвачено мурсом.

– И… – прошептала Лава.

– И я сын акса и женщины, чье тело было захвачено мурсом, – продолжил Литус. – Другой женщины. И у нас троих есть нечто общее. Наши матери владели этими телами очень долго. Так долго, что… Что тот же Син так и не смог описать мне, как это во всех нас отзовется. Кстати, именно мать принесла с собой ту мантию, что спасла тебя в Самсуме. И тот меч, что обвивает мне пояс.

– Спасибо ей, – прошептала Лава.

– Буду в Бараггале, передам ей твое спасибо, может быть, – произнес непонятное Литус и оживился: – А вот и корабль.


Он выплыл из серого тумана так, словно и сам был пластом тумана. Белым облаком, неведомо как свалившимся с неба и не рассеявшимся на испоганенной земле. Хотя, вряд ли. Небо тоже было серым. А корабль, который с каждым мгновением становился больше, действительно сиял белым цветом, хотя и на его корпусе, и на мачтах, и на парусах, и на веслах, и на всех канатах висели черными кляксами то ли клочья паутины, то ли спутанные волосы. И когда корабль приблизился к берегу, Лава вдруг поняла, что все моряки, стоящие на борту, черны лицом. И широкоплечий здоровяк, почесывающий затылок на носу корабля, тоже был черен. Именно он крикнул через головы подошедших к воде Литуса, Джокуса и Лавы:

– Народцу, я смотрю, собралось изрядно, но возьмем всех. Только уж пристраивайте лошадей, с ними никак.

– Лошадей заберут стражники Утиса, – послышался в ответ знакомый голос. – Сейчас прибудут, Фелис пообещал прислать.

Лава обернулась. К берегу подъезжали не менее полутора десятка всадников, и почти перед каждым сидел ребенок. Но самым удивительным было не то, что и всадники, и дети были одеты в доспехи, пусть и из кожи, и легкие. И не то, что ноги лошадей были замотаны тряпьем. И не то, что часть всадников была, судя по повязкам, ранена. А то, что все они были женщинами, даже девушками, исключая разве только злосчастную Телу и ее сестру – Бету.

– Мы раньше добрались, – спрыгнула на мерзлую землю Тела, придерживая сидящую на холке коня светловолосую девчушку. – Не скажу, что спешили, но гнали нас точно. К счастью, не потеряли никого, но кое-кто ранен. Ордынцы попадаются на тиренских пустошах.

– Что смотришь? – подмигнула Тела Джокусу и потерла перемотанное под жилетом тряпьем плечо. – Не видел раненую женщину? Увидишь еще много и скоро. А я вижу перед собой… – Она прищурилась: – Лаву Арундо, Литуса Тацита и Джокуса Верти. Не самая плохая компания. К вашим услугам, Тела Рудус. Со мной сестра Бета Краниум и двенадцать девушек помладше. Из Араманы, Аштарака, Раппу, Бабу и Хонора. Ну, и одиннадцать детей.

Лава стояла, оцепенев. Ненависть, которая схватила ее за горло при звуках голоса Телы, теперь стояла в груди колом. Но не потому, что она жаждала смерти виновницы гибели изрядного числа родных Лавы. Она стояла и смотрела на тех, кого еще лет пять назад видела только смеющимися и счастливыми. Теперь перед ней стояли строгие, уверенные в себе женщины, от каждого жеста которых исходила сила. И объяснением тому были маленькие дети.

– Лацерта, Ювента, Ламелла, Папилия, – бормотала Лава знакомые имена. – Долора, Вектура, Вивера, Вена, Ласкивия, Табула, Ноксия, Деценсия…

– Как вы делили детей? – спросил Литус. – Вас четырнадцать, а детей одиннадцать?

– Бросали жребий, – усмехнулась Тела. – Конечно, собственные дети не разыгрывались, но у некоторых их по двое. Кстати, вон твои племянники – Бонус и Каламус. Вот они были нарасхват. Богатыри! Своих-то еще не завел в долгих странствиях?

– Собираюсь, – ответил Литус Теле, заставив Лаву стиснуть зубы, и обернулся к кораблю: – Как тебя зовут добрый человек с черным лицом?

– Моллис, – расплылся в улыбке великан. – У нас все с черными лицами, кроме одного доброго малого, что как раз теперь тянет улыбку на капитанском мостике. Его кличут Шупой. А еще одного – моего помощника, который как раз теперь сверкает зубами на корме, зовут Шиару. Остальные ребятки сейчас помогут вам погрузиться, правда…

Великан почесал затылок.

– Что тебя не устраивает? – крикнула Тела.

– Все, – признался великан. – Но больше всего эта погань над головой и по берегам. Впрочем, еще увидите. Давненько я не возил женщин и детей, ну да ладно. Добро пожаловать на борт. Не медлите!

### Глава 6. Корча

Деревни стояли пустыми. Снег постепенно заносил все, селения не казались брошенными, но ни между домами, ни между овинами и навесами для сена не было ни одной стежки, ни одного следа. Ни из одной трубы не поднимался даже слабый дымок. Люди исчезли, угнали скот, не забыли даже собак и кошек, закрыли двери, ставни и не оставили следов. Хорошо еще, что снег заносил и следы отряда, в котором, под началом молодого герцога Эксилиса Хоспеса, закутавшись в кирумские плащи, двигались Игнис, Брита, Бибера и значительная часть молодого поколения королевского дома Утиса – Аментия, Фестинус и Серва. Двигались теперь днем. Куда-то пропали и порождения Светлой Пустоши, за три дня пути на север не встретилось ни одной. И даже небо, казалось, не сулило опасности. Низкие серые облака не исторгали ничего, кроме снега. Будто бы таяла и гнусь за спиной. Что-то гнетущее оставалось только на западе, в стороне Бараггала, но там ничего нельзя было рассмотреть, горизонт тонул в снежной круговерти. Игнис смотрел по сторонам и не мог поверить, что он потратил со спутницами почти две недели, чтобы пробиться к югу через черную равнину, и вот равнина побелела и стала свободной. И только Аментия с каждым днем становилась мрачнее и мрачнее, как будто отряд шел не по оставленной людьми равнине, а по усыпанному трупами полю брани. И ночевки в покинутых людьми избах, в которых зачастую даже пища в горшках не успела покрыться плесенью, только добавляли ей беспокойства.

– Не знаю, – мотала Аментия головой, – люди ушли. Случилось что-то. Что-то похожее на белый мор, но нет ни трупов, ни останков. Я бы почувствовала. Что-то новое. И еще более страшное.

Туррис то и дело прикладывала пальцы к вискам, но тоже ничего сказать не могла.

Утром четвертого дня на востоке сначала показался шпиль цитадели Ардууса, а затем и стены. Отряд держался в стороне от тракта, благо снег не успел навалить выше колена, но один из ветеранов-кирумцев заметил, что если морозец ночью ударит, придется выходить на тракт, иначе лошади порежут ноги о наст.

– Как бы на тракте не оказалось то же самое. Если он также завален снегом, то какая разница, где держать путь? – задумался Эксилис и посмотрел на Игниса. Молодой герцог Кирума часто посматривал на наследника лаписской короны, как будто искал совета у принца, но никакого совета Игнис дать не мог. Все, что он понимал, так это то, что движется на север, туда, где осталась его жена и маленькая девочка Ува. Конечно, если они все еще там. О том, что Алиус Алитер погиб, он уже знал, и тревога переполняла его. Что касается пожелания Сина, чтобы один из камней был на севере, то об этом Игнис думал меньше всего, враг был со всех сторон, и где бы принц ни оказался, судьба не сулила ему ни надежного укрытия, ни спокойствия. И при всем этом он отчетливо понимал, что рано или поздно окажется у Бараггала, и именно туда притягивался его взгляд. Однако Бибера смотрела в другую сторону. Вскочив ногами на седло, она вглядывалась в сторону Ардууса:

– Ни одного стражника на стенах, – покачала она головой с той же тревогой, которая звучала в любом разговоре на этом пути. – И на цитадели. И факелы не горят. На углах главной цитадели при Пурусе даже днем горели четыре факела. Не могу поверить, что императором стал Зелус. Вот уж с кем я не ладила никогда, даже с Церритусом можно было разговаривать.

– Я не могу поверить, что ты что-то видишь на таком расстоянии! – удивился Аменс. – Отсюда до стен почти пять лиг!

– У нашей подруги много талантов, – натянуто улыбнулась Брита. – Однако ее зоркость вселяет в меня тревогу. Если она способна что-то разглядеть на таком расстоянии, значит, и кто-то может увидеть нас. К тому же…

Брита раздраженно сплюнула.

– Говори, – обернулся Эксилис. – До Бэдгалдингира еще день-два пути, а тебя корчит так, как будто впереди тысячи лиг. Что случилось?

– Прошло три дня, как я узнала, что мои родители убиты, – прошептала Брита.

Игнис обернулся. Отряд остановился среди низины, лошади терялись в кустах ольхи, разглядеть их было непросто. К тому же после ночевки кирумцы успели пройти уже больше десяти лиг, причин для беспокойств вроде бы не было, но ощутимая опасность накатывала со стороны как будто безжизненного Ардууса. Эксилис кивнул сотнику и подал лошадь вперед. Не следовало болтать в общем строю.

– Там что-то непонятное, – пробормотала Монс, поглаживая вырезанный из ветви горного можжевельника колышек. – Словно гудит что-то. Неслышно. Но внутри все дрожит от этого гудения. И что-то стучит.

– Сердце твое стучит, – с улыбкой предположил Эксилис.

– Большое сердце, – прошептала Монс. – Как вся Анкида. Бьется. Уже несколько дней.

– Магия? – повернулся Игнис к Туррис, которая согнулась в седле, закрыв глаза и приложив ладони к вискам.

– Да, – вместо нее весело отозвался Аменс. – Тягучая, как сосновая смола, и сладкая, как мед. Если лизнешь, уже не освободишься.

– Кто же тебя просит лизать? – процедила сквозь зубы Туррис.

– А кто меня будет спрашивать? – ухмыльнулся Аменс. – Не захочешь лизать, она сама тебя лизнет. Так приголубит, что и вздохнуть не успеешь. Хотя мне-то бояться нечего. Я, конечно, не так прыток, как ваша красотка, на которую ничего не действует, но привороты меня тоже не бьют. Да и амулетов у меня под это дело предостаточно. К тому же, – Аменс хвастливо взъерошил начинающие седеть волосы, – никто лучше меня не снимает привороты! Неплохую монетку я на этом деле имел в Турше. И не только на этом, есть всякая нужда у обычных людей. Всегда есть. И они мне платили. Но все только добровольно, не вымогал никогда! Эх, жаль не время для прогулок, поглядел бы я на Ардуус изнутри! Всю жизнь мечтал, и с Сином бродил довольно, а в Ардуус забрести так и не удалось.

– Провожатый не нужен? – обернулась и уперлась взглядом в тирсена Брита.

– Ты сейчас о чем спрашиваешь? – забеспокоился Аменс, захлопал глазами, стряхнул снег с плеч.

– Хочешь посмотреть Ардуус? – повторила вопрос Брита.

– Хочу, конечно, – скривил губы Аменс. – Только ведь ярлыка у меня нужного нет. Да и что тебе в Ардуусе?

– Есть у меня дело, – прикрыла глаза Брита. – Фестинус? Сколько было учениц у моей матери? Только ты приходил брать у нее уроки со стороны. Ты все замечаешь, я знаю. Считал?

Фестинус, который вместе с Аментией и Севрой держался за спиной Туррис, подал лошадь вперед, перевел взгляд с Игниса на Эксилиса, пожал плечами и неохотно ответил:

– Твоя матушка, Брита, и твой отец брали с меня слово, что никто не узнает об этих девчонках.

– Син сказал, что они мертвы, – произнесла Брита. – И мать, и отец. А я разрешаю тебе говорить.

– Хорошо, – сдвинул брови Фестинус. – Их было сначала пятьдесят одна. В последние два года – пятьдесят. Ну и мы с тобой.

– А сколько получилось из них хороших воинов? – спросила Брита.

– Они все были хороши, – пожал он плечами. – Из дружин Фиденты и Утиса с любой из этих девчонок мог бы сравниться только Фелис Адорири.

– Он осилил бы всех, – кивнула Брита. – Со мной и с тобой сражался бы на равных, с моей матерью не сладил бы, а с двумя из ее подопечных надеялся бы на удачу.

– Точно так, – согласился Фестинус. – Ярри и Тианта никому не были по зубам, кроме твоей матери. Тианта, правда, два года назад исчезла, но мне всегда казалось, что словно демон какой обитал в обеих.

– Может, и демон, – кивнула Брита. – А теперь подумай, Фестинус, если моя мать убита, кто это сделал?

– Кто угодно! – воскликнул Игнис.

– Вот это я и проверю, – кивнула Брита. – Сделать мог кто угодно, но убить в схватке только… К тому же среди оставшихся девчонок было немало добрых душ, я бы поговорила с некоторыми из них. Мать с отцом отвели в Ардуус всех. Пурус заказывал личную охрану, кучу монет отвалил отцу, чтобы тот готовил ее. Несколько лет тяжкого труда были оплачены этими деньгими. Отец чуть ли не по четверти года проводил на рабовладельческих рынках Тира и Самсума. Покупал девчонок-сирот, из которых мог выйти толк. Мать помогала ему. Потом выколачивал из бывших рабынь слабость в залах того самого замка. Ну, вот Игнис бывал там… И что же получается, отец заработал за эти годы только смерть?

– Ты собираешься в пасть к зверю, – заметила Туррис, не открывая глаз.

– Да? – удивилась Брита. – Я дочь своих родителей. У меня есть ярлык, на котором печать великого Ардууса. Со мной может быть один слуга. И у меня есть причина оказаться в Ардуусе. Может быть, я хочу быть представленной новому правителю?

– И он сотрет тебя в порошок, – закатила глаза Аментия.

– Значит, останусь непредставленной, – пообещала Брита.

– Я готов пойти с тобой, – решительно заявил Фестинус. – Всему, что я умею, меня научила твоя мать.

– Спасибо, – поклонилась Брита, – но ты в ответе за Серву и за Аментию. К тому же половина вельмож Ардууса знает тебя в лицо. Из тебя плохой слуга, Фестинус.

– Из меня, выходит, хороший? – пробормотал Аменс и обернулся к Туррис.

– А что ты на меня смотришь? – наконец оторвала она пальцы от висков. – Тебе решать. Я остаюсь с Игнисом. Син сказал мне, что я должна разыскать девочку с камнем. Постараться, во всяком случае, сделать это. Если с ней Хубар – то моя защита и в подметки ему не годится, но именно он-то и сам будет целью для того, что клубится за этими стенами. Так что… К тому же мне кажется, что за стенами Бэдгалдингира дела не лучше. Здесь пока хотя бы нет запаха крови.

– А в Бэдгалдингире? – прошептала Бибера.

– Дойдем и узнаем, – ответила Туррис. – Я слушала сэнмурвов. И мне кажется, что они как раз теперь пируют в Бэдгалдингире.

– Пируют? – побледнела Бибера.

– А ты чего хотела? – удивилась Туррис. – Эрсет штурмует Алку, герцог Импиус Хоспес погиб. Где смерть, там и сэнмурвы.

– Тогда что они делали четыре дня назад над нашими головами?! – воскликнул Игнис.

– Приглядывались к равнине, – пожала плечами Туррис. – Может быть, они как-то связаны с исчезновением людей?

– Унесли их? – нахмурился Игнис, но ответа не дождался. Туррис лишь пожала плечами.

– Думаю, нам нужно поспешить, – покосился на башни Ардууса Эксилис. – Хочется отдалиться от этого города как можно быстрее.

– Ну так что? – посмотрела на угодника Брита.

– Я не люблю сэнмурвов, – обеспокоился Аменс.

– Через четыре лиги у деревеньки будем пересекать тракт, – сказала Брита. – Думай, Аменс. Я буду рада, если ты пойдешь со мной. Насильно я никого не потащу. Да и некого тащить.

– Что скажешь? – заставил коня идти рядом с лошадью Туррис Игнис.

– Ты думаешь, что я распоряжаюсь отрядом? – удивилась угодница. – Или сэнмурвы не выходят у тебя из головы?

– На Аменса, как мне кажется, влияешь ты, – посмотрел на угодника, который приотстал в задумчивости, Игнис. – Но я не о нем и не о сэнмурвах. Я не так много умею, как мне хотелось бы, не так много знаю, порой мою жизнь облегчал мудрый человек, который оказывался рядом. И вот мне кажется, что теперь за мудрым советом обращаться нужно как раз к тебе.

– Смотри, как получается, – проговорила Туррис. – А я вот столько дней была рядом с твоей сестрой, и мне, несмотря на всю мою мудрость, все время хотелось спрашивать совета у нее. Не странно ли? Не ищи мудрости у женщины, можешь ее обидеть. Всякая женщина хочет, чтобы в ней видели прежде всего женщину. И молчи. Не говори ничего, я и сама знаю, чего я стою.

Игнис, который только что хотел заверить Туррис в собственно восхищении, тем более что она и в самом деле была красива и даже напомнила принцу уже давние притягательные зрелость и силу Телы, прикусил язык. Говорить не следовало ничего. Впрочем, спросить можно было.

– Подскажи, – попросил он, – что нам делать? Мы идем вместе с Эксилисом, помогут нам боги, спасем его родных, окажемся в Тиморе. А дальше?

– Никто не достает мед со дна кадушки, – ответила Туррис. – Черпают сверху. Иначе или мед испортишь, или черпак сломаешь. Посмотрим, что творится в Бэдгалдингире. А там уж… Эксилис! – окликнула герцога Туррис, пришпоривая лошадь. – Ваше Высочество! Уж простите мне столь вольное обращение, сегодня как раз середина зимы. Штурм Алки, как я поняла, начался две недели назад. Алка – родовой замок герцогов Хоспес. Полторы тысячи лет назад на его стены обрушился Лучезарный. Как долго крепость продержалась тогда?

– Три недели, – ответил Эксилис и кивнул Монс, смотревшей на него с тревогой. – Не волнуйся, мы должны успеть. Бэдгалдингир обречен, но он не будет легкой добычей, время у нас есть. Все сладим, потом выйдем на равнину, переправимся через Азу и отправим детей Импиуса вместе с тобой в Рапес или Монтанус. Успеем. Полторы тысячи лет назад Лучезарный прошел Бэдгалдингир за две недели. Еще пять стен перегораживают долину. И это не считая восточной стены в самой столице. Конечно, они ниже, но… Кстати, когда-то две недели Лучезарный потерял на главной стене. В Бэдгалдингире. У нас почти месяц.

– Детей отправим, – кивнула Монс. – Я не поеду. Останусь с собой.

– Поговорим еще, – поморщился Эксилис и снова повернулся к Туррис: – Время у нас еще есть. Но я бы поспешил.

– Точно так, – придержала лошадь Туррис и снова посмотрела на Игниса. – Время у нас еще есть. Найдем детей герцога или узнаем, что они уже спасены, посмотрим, что происходит в Бэдгалдингире, а потом уж само все сложится. И я помню все, что сказал Син; и о твоей жене, и об Алиусе Алитере, освети Энки ему его посмертие, достойнейший был угодник, и о его дочери. Все помню. Знаешь, что всегда мне говорил Син?

– Не торопись? – попробовал угадать Игнис.

– Старайся, – улыбнулась Туррис. – Чтобы не досадовать на самого себя. И только.

…Ощущение незнакомой беды накатило еще за половину лиги до деревушки в пять домов, что лежала у тракта, ведущего от Ардууса на запад. Точно так же белели крыши и плетни вокруг домов, так же не были нахожены тропки, но в самой деревне эта беда уже стучала в висках. В стоявшем чуть поодаль придорожном трактире была распахнута дверь. Над трубой вился дымок.

– Стражников нет, – обернулся Эксилис. – Что будем делать?

Игнис оглянулся. Снег продолжал идти, занося следы отряда. Проселок пересекал тракт и уходил в низкорослый березняк. Чуть дальше начинался ельник.

– Зайдем? – предложил принц. – Мы ведь из Кирума? Так ведь? С новым императором, кто бы он ни был, пока не воюем, полюбопытствуем хотя бы, чем потчуют в этом трактире? Кто-нибудь был в этом заведении?

– Эй? – обернулся к отряду Эксилис. – Воины! Кто-то заглядывал в это заведение в последние год-два?

– Я, – подал коня вперед седоусый калам. – В том году ходил с обозом рыбы в Алку. Обычный трактир, деревенская стряпня. Хозяйка – переселенка из Даккиты. Баба с клыками, при ней двое детишек. Один, правда, ростом с меня, парень, а другой мелкий, лет восемь, не больше того. Но оба уже без клыков, у дакитов всегда так, если по обычной людской линии идет. А вот мужа вроде бы и нет.

– Не нужно заходить, – прошептала Аментия. – Впрочем, я бы зашла…

– Я посмотрю, – сказала Брита. – Чувствую, что-то тут не так. К тому же и у меня мать с клыками… была. Но если тут то, что я думаю, впрочем, ладно… Вряд ли. Не может такого быть… Да и разойдемся мы на этом перекрестке, я в Ардуус, а вам в Бэдгалдингир.

– Была беда, – вдруг подала голос Туррис. – Была и рассеялась. А не беда ушла… Ты разве не чувствуешь, Аменс? Осмотрим трактир и двинемся дальше.

– Чувствую, не чувствую, – надул губы угодник. – Кто меня спрашивает? А была бы опасность, сам бы сказал.

– Опасность есть, – покачал головой Игнис.

Что-то не давало ему покоя.

– Колдовство есть, – раздраженно бросил Аменс. – Выхолощенное колдовство. А опасности нет. В доме нет. Снаружи пакость какая-то мотается. А внутри пусто. Непонятное что-то, или мертвое или чуть живое. Мало ли что там тлеет в печи? Я это колдовство бы… Вот ты что скажешь? – он повернулся к Бибере.

– Там что-то было, – пожала она плечами. – Теперь разглядеть не могу. Что-то чужое. Но еще действует. Словно смола. Оно сродни тому, что там, – Бибера показала в сторону Ардууса.

– Другое, – подала голос Аментия. – Похожее, но другое.

– А вот сейчас и посмотрим, – буркнула Брита, потому что отряд уже остановился, сгрудился напротив трактира. – Вы бы пореже встали, мало ли…

– А ну-ка! – рявкнул сотник. – Растянуться цепью! Готовь луки… у кого они есть.

Игнис, вслед за Биберой, спрыгнул с лошади, пригляделся. Так же, как все вокруг, снег засыпал и трактир, но замести темный проем снег не успел, и как будто на ступенях не успел толком прикрыть чьи-то следы. Или кто-то сметал снег? Чистил ступени, скалывал лед? Странно… Впрочем, следы были не только на крыльце. То ли штрихами, то ли вмятинами был посечен снег на кровле, но и эти отметины едва различались.

– Сэнмурвы садились на крышу? – предположила Туррис. – Я могла бы предположить крупную птицу, того же глухаря, но не слышала, чтобы он выбирался из чащи на крышу трактира. Да и нет поблизости чащи. Ельник к северу так, перелесок.

– Внутри живого нет, – сказала Аментия. – Опасность есть, есть отблеск живого, но живого нет. Живой – ушел. Паутина. Всюду паутина. Она порвана. Но еще может жечь. Странно. Я не слышала о такой магии. Что-то новое…

– Паутина? – остановилась на полпути к трактиру Брита. – Что еще за паутина?

– Хочешь ее посмотреть? – удивилась Аментия.

– А ты можешь показать? – нахмурилась воительница.

– Я и так вижу, – подала голос Бибера.

– Но не ты идешь в трактир, – заметила Аментия и щелкнула пальцами.

Вид трактира изменился мгновенно. И здание осталось на месте, и снег, припорошивший его крыльцо, свисающий пластами и сосульками со скатов крыши, тоже, но теперь все это покрывала странная, отвратительная сеть, как будто сплетенная из толстых, в палец узловатых белесых побегов или сухожилий. Кто-то неведомый как будто укутал трактир, покрыл его невидимой мерзостью, желая либо оградить заведение от ненужных гостей, либо препятствуя их выходу. Но ни то, ни другое хозяину сетей не удалось. Нити напротив входа были разорваны и посечены. Кто-то явно вошел в трактир или вышел из него, намотав на себя изрядную часть чужого колдовства.

– Однако, – пробормотала Брита, – о таком даже я не слышала. Но это точно она. Запах. Вы чувствуете?

– Жженым орехом? – нахмурился Игнис. – Ну, мало ли… Может, хозяйка пирожки пекла с ореховой мукой? Да и не чувствуется уже…

– Нет, – покачала головой Брита. – Верный признак, чуть различимый запах жженого ореха. Поэтому его забивают иногда. Вонь какую-нибудь устраивают. Но это не здесь. Причем, если магию не чувствуешь вовсе, и не заметишь. А если чувствуешь хорошо, как это умеют Аментия, Туррис или Бибера, не почувствуешь тоже. Потому чувствовать не нужно, и так все на виду. Нет запаха на самом деле, обманка. Но и она сдувается за секунды. Принюхиваешься только. Долго так сможешь держать?

– Само держится, – откликнулась Аментия. – Паутина порвана, паучиха мертва или почти мертва, но яда в паутине еще достаточно. Я лишь обернула часть яда на свет, и все.

– Ну и ладно, – кивнула Брита и посмотрела на подошедших Игниса, Аменса, словно не рассталась еще с сомнениями. – Пошли. Но осторожно. Это такая пакость…

Они смогли пройти всего с десяток шагов. Брита уже почти подошла к крыльцу, когда с крыши сполз пласт снега и обрушился в шаге за ее спиной. Он никого не зацепил, да и снега там было, кадушку не набьешь, но вместе с ним слетела одна из прядей паутины и легла на плечо воительницы. Брита замерла мгновенно, изогнулась от боли, захрипела, пытаясь освободиться, но стала как будто стекленеть, каменеть на глазах, когда вдруг Аменс, опережая Игниса, шагнул вперед, взмахнул руками, и паутина исчезла вовсе. Дом очистился.

– Как ты это сделал? – в восхищении выдохнула Аментия, но тут же осеклась и, верно, онемела где-то там, за спиной Игниса, потому что онемел и он. Аменс обернулся, и Игнис увидел посиневшее, распухшее лицо человека, который пил беспробудно месяц и не раз засыпал, уткнувшись носом в снег.

– Он сожрал паутину, – подала голос Туррис. – Взял яд в себя. Вот такое есть свойство, способность у веселого угодника Аменса из Тирены. Любой магический яд может сожрать, впустить в себя. Но яд есть яд. Для Аменса он словно хмель. Нежеланный, который однажды может убить его.

– Я бы хотела научиться этому, – прошептала Аментия.

– Спасибо тебе, – с трудом выпрямилась Брита. – Думала, кончусь на этих ступенях. Спасибо тебе, Аменс, – она расправила плечи, взмахнула руками, подпрыгнула. – Дальше мы сами. Отдыхай, друг.

Аменс качнулся, с недоумением хлопнул почерневшими веками, потом мотнул головой и шагнул к крыльцу.

– Стой! – закричала Брита, когда вторая ступень щелкнула под ногами угодника. Она метнулась вперед и сбила Аменса с ног за секунду до того, как тяжелая, снаряженная косами и серпами колода вылетела из дверного проема и, взлетев к косяку, откачнулась назад и задрожала на высоте груди.

– Жива? – метнулась вперед Бибера.

– Жива, – поморщилась Брита, потирая колени. – Ты посмотри на этого тирсена. Спит!

Аменс, только что приложившийся о заледенелые ступени лбом, устало сопел. Колода, сверкая железом, качалась в дверном проеме.

– Хитрая ловушка, – заметил Эксилис. – Против кого она поставлена?

– Против нежеланных гостей, – буркнула Брита.

– Или тех, кто может выйти из дома, – заметила Туррис, присев у крыльца. – Во всяком случае, взводилось это устройство снаружи. Конец веревки, что подтягивал груз, под нижней ступенью.

– Пошли, – сказал Игнис. – Теперь я не чувствую опасности. Почти не чувствую.


В довольно большом зале, что скрывался за второй дверью, было сумрачно. Выскобленные столы, сваленные в углу скамьи говорили о том, что посетители трактир не жаловали. В устроенной в его центре печи с большой плитой что-то едва тлело, но издавало запах не жженого ореха, а паленой живой плоти и горелой кости.

– Ребенок, – прошептала наклонившаяся над печным зевом Туррис. – Лет восемь, десять. Груда костей, но кисть руки сгорела не до конца. Часов пять назад заброшен.

– Наверное, младший сын хозяйки, – произнес Эксилис от входа. – Его мать или старший брат и порвали паутину.

– И должны были сдохнуть! – воскликнула Брита.

– Не сдохли, – ответил Эксилис. – След уходит за дом, потом к проселку и ведет на север. Сотник только что вернулся. Если их было трое, то кто-то еще должен быть здесь.

– Вон там, – протянула руку из-за плеча Эксилиса Аментия. – То ли мертвое, то ли живое. У дальней стены. Накрыто одеялом.

– Нет, – протянула руку навстречу Игнису Брита. – Я сама. Или ты хочешь, чтобы я пошла в Ардуус без уверенности в собственных силах?

Она плавно, одним движением вытащила из ножен меч, сделала шаг вперед.

– Темновато тут!

– Сейчас, – зашевелилась у дверей Аментия, и светильники, стоявшие у печи, висевшие на двух крюках по сторонам от нее, замерцали.

– Масло плохое в плошках, – извинилась Аментия.

– Пойдет, – прошептала Брита, подцепила концом клинка одеяло, сбросила его в сторону и обреченно вымолвила: – оно…

Игнис шагнул вперед и замер. На полу лежало чудовище. Вряд ли оно было много крупнее, чем человек, но казалось воплощением ужаса. И самым страшным было то, что в сплетении суставов, покрытых жестким волосом сочленений, длинных, в ладонь смертоносных когтей имелось и наполовину человеческое лицо. Над оскаленной множеством клыков пастью светились зеленоватым огнем человеческие глаза. Блестела, покрытая потом, человеческая переносица, высокий лоб, смуглые волосы.

– Оно живое! – с отвращением выдохнул Эксилис.

– Да, – кивнула Брита. – Но, кажется, уже не слишком опасное. Посмотри, почти все конечности отрублены и свалены сверху. Само существо пригвождено к полу вилами. Чуть ниже горла рукоять у вил обгрызена, но цела. Вот эти две клешни отрублены уже после схватки. Вот топор, так и торчит в полу. А эти удары нанесены мечом. Однако я хотела бы посмотреть на этого смельчака. Сражался с воплощенным ужасом, почти убил его, почему-то не прикончил, ушел, разорвал паутину и остался жив. Следов его крови не вижу. Только зеленая слизь вокруг та же, что и под чудовищем.

Игнис оглянулся. Лишь теперь он понял, что все – столы, лавки, стены – вымазано в той же дряни, что скопилась под телом чудовища.

– А если он такой же? – спросил Игнис.

– Нет, – подал голос Эксилис. – Следы человеческие. Отпечатки обычных сапог. Всего две ноги. Две! Что это такое, Брита? Что за погань?

– Это плохие вести, – улыбнулась Брита и посмотрела на Игниса. – Выдернешь вилы? Эту тварь можно или сжечь, или убить, отрубив голову. Думаю, что сжигать трактир нам не стоит, огонь привлечет внимание стражей Ардууса. А вот голову…

– Ты уверена? – спросил Игнис, берясь за рукоять вил.

– Как никогда, – бросила воительница. – Не бойся, почти все, чем можно было нанести раны, у нее отрублено.

– У нее? – удивился Игнис. – Ты уверена?

– Давай же! – прошипела Брита.

Чудовище с шипением вскочило на две уцелевших конечности в тот же миг, как Игнис выдернул из туши вилы, но удар Бриты был точен, и огни в глазах на покатившейся в угол голове погасли. Эксилис, согнувшись от приступа рвоты, шагнул в угол, из-за спины Аментии и стоявшего рядом с ним Фестинуса показалось чуть удивленное, с распухшим носом, но уже бодрое лицо Аменса:

– Что тут у вас стряслось-то?

– Это корча, – сказала Брита, уже запрыгнув на лошадь, чтобы следовать в Ардуус. – Я встретилась с нею впервые, так же как вы. Но моя мать родом из Дакки – дакитка. Мой дед даку. Я не знаю, что случилось с этими деревнями, куда делись люди, но вот это корча. И если она случилась здесь, она может случиться где угодно.

– Невелика беда, с учетом всей остальной беды, – недовольно заметил герцог.

– Невелика, – согласилась Брита. – Но ощутима. Это древняя магия, не магия Лучезарного. Ты должен знать, принц, – посмотрела она на Игниса. – Только эта магия не о деревьях, а о зверях. Мать рассказывала о преданиях даку, что не все из них подчинились Лучезарному. И вот тех, кто не подчинился, он обращал в зверей. Черпал что-то прямо из земли. Не свое. Мог превратить в волка, в рысь, в кабана. В кого хочешь. Но то, что выходило, было воплощенным ужасом. Правда, я ничего не слышала о пауках… К тому же это действует только на даку, дакитов и их потомков.

– Тогда почему не обратился в эту… корчу сын трактирщицы? – спросила Бибера.

– Есть какая-то защита, – пожала плечами Брита. – Каждый род даку искал, как защитить себя. Но пока не накроет вот такая напасть, не узнаешь. Кстати, моя защита действует. На плече только ожог, а вот это, – она засучила рукав и показала опоясывающую руку спиралью багровую татуировку, – саднило так, что… Но уже проходит.

– Ты точно не этот… – напрягся Игнис.

– Мне нужно в Ардуус, так что мы скоро расстанемся, – улыбнулась Брита. – Но не волнуйся, принц, это не единственная моя защита, и прочие в порядке.

– Как эта напасть распространяется? – спросила Аментия.

– Мурсы разносят ее, – ответила Брита. – Но не все это могут. Один или два. Из самых сильных. И это большая редкость. Слабый не выдержит корчи. Сильный – может защититься. Поэтому нужен сильный с изъяном. Ничего не знаю о твоих изъянах, но будь осторожнее, Игнис. В тебе есть кровь дакитов. Создавая даку, Лучезарный смешивал человеческое и звериное. Я не знаю, сладил ли он с древними богами или обманул их, но… вы видели. Прощайте, разберусь с тем, что происходит в Ардуусе, буду искать вас на севере.

– Подожди, – выехал на лошади из-за спин друзей Аменс. – Я с тобой.

– Что это вдруг? – удивилась Брита.

– А почему нет, – вдруг подбоченился Аменс. – Надо когда-нибудь и в столицу попасть. Да и вообще. К примеру, ты не замужем, я не женат. А вдруг?

– Обязательно, – твердо пообещала Брита. – Если убьешь эту новую пакость в Ардуусе и останешься жив. Тогда я твоя.

### Глава 7. Фидента

Кама и Орс в сопровождении полусотни кирумских воинов отправились в путь вечером того же дня, в течение которого состоялся странный совет с исчезновением Сина, и шатер у переправы обратился в зловонное болото. Переправляться на правый берег Малиту, на лаписский тракт, Кама не стала. Сразу после полудня на берег примчался брат покойного короля Фиденты – Фортис с двумя дочерьми – черноволосыми красавицами Домитой и Нубис – и сообщил, что с отрядом Камы в Лапис отправятся матери с детьми.

– Детей вижу, – поклонилась одетому в черное Фортису Кама. – А где их мать? Где Эссентия Рудус?

– Эссентия Адорири, – поправил с поклоном Каму Фортис. – Она занимается постройкой рва между Му и Малиту. Если богам будет угодно, ты встретишься с ней через несколько дней. Но идти нужно по левому берегу Малиту. На нем полно разъездов и лучников. А еще лучше – по тракту. Правый берег – пустынен. А над горами замечали сэнмурвов. Поэтому я пришлю тебе еще десяток лучников. Что касается моих дочерей, – Фортис оглянулся на девушек с гордостью, – они помогут с детьми. Чтобы у тебя не прибавилось хлопот. Все твои спутники будут на лошадях, принцесса, и ты не очень замедлишься. Я отправил гонцов, в деревнях и на постоялых дворах вас будет ждать кров и пища.

Фортис развернул коня, но, прежде чем умчаться в сторону замка, добавил:

– И не думай, что я прячу в Лаписе только вельможных деток. Да, беженцы оседают уже лишь в Фиденте, но в последний месяц Дивинус принял в Лаписе больше десяти тысяч матерей с детьми. Передай ему мой низкий поклон, принцесса!


Прибавление к отряду явилось перед самым выходом, когда опять повалил снег. Кама поморщилась, разглядев среди знакомых и незнакомых лиц злые глаза Боны Краниум, но затем улыбнулась и удержала на лице улыбку даже тогда, когда Бона подъехала почти вплотную и прошипела, показав на сидящую на серой кобыле девушку со свертком в руках:

– На руках у кормилицы моего ребенка наследный принц Бабу!

– Я поняла, – улыбнулась еще ярче Кама. – Если возникнет опасность, например, нападут сэнмурвы, или гахи перепрыгнут через реку, я прикрою наследного принца Бабу собственным телом.

– Не раздави, когда будешь прикрывать, – процедила сквозь зубы Бона и подала коня прочь, оставив Каму размышлять, куда же делась хонорская принцесса-хохотушка? Ведь первая вдова королевского дома Бабу получилась именно из нее.

– Отправляемся! – повысила голос Кама, нашла взглядом старшину десятка фидентских лучников, кивнула ему и продолжила: – Впереди вот эти бравые молодцы, за ними все женщины, замыкают отряд воины из Кирума. До крепости Ос чуть больше двух сотен лиг. Надеюсь, мы доберемся дней за пять или раньше. Идем с утра и до темноты, но день короткий, так что утомиться не должны. Если что с детьми – сразу ко мне. Еще один привал в полдень. Все понятно?

Тишина была ей ответом.

– Все понятно, – прошептал над ее ухом Орс. – Мы с тобой тоже… пойдем с женщинами?

– Нет, – успокоила великана Кама. – В голове отряда.

Их было, как сказал Орс, восемнадцать с половиной. Пять вельможных дам, две дочери Фортиса, которые и в самом деле оградили Каму почти от всех забот, четверо служанок, семеро малышей, самой маленькой из которых была грудная дочь Фелиса Адорири – Фулмента, и еще не рожденный ребенок Фалко Верти, который по всем приметам уже давно шевелился в животе прекрасной Флос и планировал в ближайшие дни выбираться на свет. Орс каждый час объезжал весь отряд и передавал Каме состояние ее подопечных в лицах, корча при этом уморительные гримасы.

– Дочки Фортиса – огонь. Что та, что другая. Следят за всем, но держатся ближе к этой матери наследника престола Бабу – к Боне. Но та все равно шипит. Хотя шипит беспричинно, потому как служанка у нее – просто чудо. Каламка Имбера, и вроде бы вольная. Красавица и сама доброта. Этот самый наследный принц Бабу держится за нее так крепко, что и не оторвать. Думаю, что он ее мамкой будет называть, а не эту… – недовольно кашлянул в кулак Орс.

– Что с Флос? – спросила Кама.

– Напугана, но крепится, – пожал плечами Орс. – Кобылка у нее спокойная, служанка имеется, правда, то ли ленива, то ли нерасторопна, но ничего, оботрется, оживет. Помоги нам Энки довезти ее до Лаписа. Может родить со дня на день. Я, конечно, сказал ей, что сотни родов принял и ее в беде не оставлю, но боюсь, что напугал еще сильнее.

– Ты давно в зеркало-то смотрелся? – спросила Кама. – Крепится… Хотя, какое уж там зеркало… Ты хоть на тень свою посматривай время от времени. Сотни родов он принял. Да тебе на вид лет двадцать пять, это если прибавлять и прибавлять. Договоришься, она на ходу рожать начнет.

– Ну, кто же мог подумать… – растерянно поскреб затылок Орс.

– И у тебя одна ладонь больше, чем вся ее голова, – продолжила Кама. – Ты ведь можешь двумя пальцами ей сразу оба уха заткнуть. Поедешь проверять еще раз, приглядись к ее служанке. Предупреди, если что, пусть сразу же летит ко мне. Что там еще?

– Да все в порядке пока, – пробормотал Орс, окидывая взглядом равнину, на которой тут и там сквозь кружащийся снег чернели шатры, шалаши, землянки и собранные из всяких неудобий лачуги. – У Таркосы, что везет троих детей, один из которых, кстати, наследный принц Хонора, служанка – всем служанкам служанка. Она постарше других будет и как бы не мудрее всех нас, вместе взятых. Наследник-то с Таркосой, а две девчонки – с этой многомудрой няней. Филой ее зовут. Обе малышки разместились перед ее седлом, она там чуть ли не корзину устроила для них, правда, и лошадь у няни здоровее прочих. Дочки Фортиса хотели помочь, но девки сразу вой подняли, не захотели от «старшей мамы» уходить.

– А у Страты как будто нет ни слуги, ни няни? – вспомнила Кама.

– Два парня у нее, – прищурился Орс. – Ну, так эта самая Страта из тех, что и в пустыне без воды не останется. Я слышал, что муж ее, Пуэр, самый веселый из всех принцев Бабу?

– Теперь, после смерти мужа Боны – Такитуса, Пуэр стал старшим, – вздохнула Кама. – Но есть еще Веритас…

– Ну, – развел руками Орс. – Не знаю, как там у них в Бабу, а оба парня Страты в порядке. Она ведь сама принцесса Фиденты, да? Считай, это ее родные края? Так вот оба они с довольными рожами едут на лошадях кирумских десятников. А их мамаша, наплевав на свою вельможность, болтает с твоим сотником.

– С полусотником, – поправила Орса Кама. – Это все? А как там Диа? Она же младшая сестра Страты. Как там ее малышка?

– Когда я проезжал в последний раз, сосала мамкину грудь, – расплылся в улыбке Орс. – На ходу. Служанка там имеется, да еще такая, что… – Орс сдвинул брови и торжественно напряг плечи, демонстрируя бравость чужой прислуги, – но она там разве что только для посылок. Эта Диа вряд ли кому доверит свою дочку. Кстати, – Орс оглянулся, – а вот и эта самая служанка. И, кажется, она хочет обогнать нас. Или к тебе скачет?

Кама обернулась. В самом деле, высокая и крепкая светловолосая девушка лет двадцати пяти торопила лошадь, обгоняя правящих конями за спиной Камы и Орса лучников. Кама приметила эту девчонку сразу. У всех взрослых и даже у всех слуг было оружие, но только у одной из служанок на поясе висели сразу два меча, а под гарнашем даже угадывался какой-то доспех. Служанка догнала Каму, придержала лошадь, поклонилась, произнесла не громко, не тихо, а так, чтобы лучники не расслышали ее слов:

– Я не рабыня, Ваше Высочество. Через час уже стемнеет, вряд ли пройдем сегодня еще более пяти лиг, а через четыре лиги большое село, наверное, там будет ночевка. Позвольте переговорить с вами, пока мы на ходу.

– С чего ты взяла, что я не разговариваю с рабами? – удивилась Кама. – Да и где ты их видела? Впрочем, ладно. Говори.

Служанка взглянула на Орса:

– При этом здоровяке можно говорить все?

– Говорить можно все, – обернулась Кама к расплывшемуся в улыбке Орсу. – Но знать ему следует не все. Но ты ведь не собираешься обсуждать со мной какие-то женские секреты?

– Женские секреты? – удивилась на мгновение служанка, сверкнула голубыми глазами, пожала плечами. – В них есть что-то интересное? Я не за этим. Я с поклоном и просьбой, Ваше Высочество.

– Так проси же, – нахмурилась Кама.

– Вы помните меня? – спросила служанка.

– Нет, – покачала головой принцесса. – Хотя… Где-то я уже видела этот голубой взгляд.

– Меня зовут Ви, – сказала служанка. – Я вольная и не бедная, правда, мой дом в Утисе, и, скорее всего, он будет разрушен. Увидим. Я сопровождаю Диа с Фулментой только до Лаписа, Асперум, брат короля Утиса, попросил меня об этом одолжении.

– Одолжении? – удивилась Кама.

– Одолжении, – кивнула Ви. – А как назвать иначе, если я не получаю за это путешествие ни единой монеты? В Лаписе служанки уже ждут Диа вместе с дочерью Фелиса Адорири. Впрочем, свой интерес у меня тоже имеется. Я хочу попроситься на службу к Дивинусу Тотуму. Кем бы он ни стал после возвращения в родное королевство его принцессы.

– Потому что ты служила его матери, Пустуле Тотум! – вспомнила Кама. – Я встречала тебя в коридорах северного крыла! Правда, ты была тоненькая и хрупкая… Но забыть твои голубые глаза – невозможно.

– Благодарю вас, Ваше Высочество, – поклонилась принцессе девушка. – Должна заметить, что, даже не будучи дурнушкой, я вижу – ваша красота затмевает цвет любых глаз.

– Эх, – крякнул Орс, – надо запомнить эти слова, вдруг да пригодятся когда?

– Так чего же ты хочешь? – улыбнулась великану и одарила частью улыбки просительницу Кама.

– Я выполняла для Пустулы самую грязную работу, – понизила голос Ви. – Она спасла меня от нищеты, подобрала на улице, но не сделала рабыней. Мать Дивинуса и Процеллы Тотум всем казалась не слишком хорошей женщиной, но внутри она состояла из мудрости, доброты и стальной воли.

– И из хитрости, – добавила Кама.

– Мудрость, выпавшая слабости, не может обойтись без хитрости, – пожала плечами Ви. – Я родом из Этуту. Из Хатусса. Валка. Родителей убили, меня забрали свеи, но я сумела убежать. Ребенком добрела до Иевуса. Потом пошла на юг, к солнцу. И добрела до Утиса. Там меня заметила Пустула. Я украла хлеб у свейского торговца, он меня догнал, а когда принялся орать на меня, я ответила ему на свейском языке. Это и заинтересовало твою тетку, принцесса. А Пустула была настолько мудра, что как будто предвидела все на долгие годы вперед.

– Но только не собственную смерть, – заметила со вздохом Кама.

– Никто не может полагаться на свою безупречность, – опустила голову Ви. – Так или иначе, она вырастила меня. Ей нужно было немногое, чтобы я помогала Процелле и Дивинусу осваивать науки, скорее даже училась вместе с ними, но главное – учила языки. Когда она меня подобрала, я могла говорить по-каламски, по-свейски, по-валлски, по-атерски. Когда я выросла, то уже понимала и по-тирсенски, и по-арамански, по-аккадски и по-ханейски. Иногда Пустула давала мне особые поручения. Но первое время все, что от меня требовалось, это ходить за Пустулой тенью, прислушиваться и переводить ей то, что говорят торговцы, менялы и купцы, не зная, что каждое их слово становится понятным. У меня способности к изучению языков.

– А потом в Лаписе появились свеи, – начала что-то понимать Кама.

– Да, – кивнула, побледнев, Ви. – И Пустула приставила меня к ним. Это было недолго, сравнительно недолго, но это было очень тяжело. Я едва осталась жива. Они были жестоки, забавлялись со мной, как с игрушкой. Один из них, – Ви прикусила губу, вздохнула, – мог бы сравняться ростом с вашим спутником, Ваше Высочество. С ними я рассталась с девственностью и много раз едва не рассталась с жизнью. В том числе и потому, что каждый день махала мечами и топором, вызывая их веселье, а иногда и злость. Шрамов, во всяком случае на моем теле, предостаточно. Но я выжила. И даже принесла какую-то пользу своей благодетельнице, во всяком случае успела научить немного свейскому языку саму Пустулу. Но ей не приходилось переносить то, что переносила я.

– Они все погибли, – произнесла Кама. – Я слышала, что те свеи почти все погибли. Во всяком случае, большую их часть я убила сама. Остальные, в том числе и великан, который не только издевался над тобой, но и убил мою мать, погибли у стен Аббуту. Шесть лет назад.

– Я благодарна провидению и тебе за возмездие моим и твоим обидчикам, – безразлично произнесла Ви. – Но это прошло и унеслось временем. Я почти забыла это, хотя, – она взглянула на побледневшего Орса, – все еще не люблю мужчин. Но Пустула рассчиталась со мной очень хорошо. Я ни в чем не нуждаюсь. Разве только в том, чего не купишь за деньги.

– Есть и такое? – спросила Кама.

– Мир на этой земле, – пожала плечами Ви.

– Так в чем же твоя просьба? – сдвинула брови Кама.

– Я слышала, – Ви запнулась. – Я слышала, что ты знаешь язык гахов. Гахи скоро придут в Утис. Это точно. Когда-то Пустула почувствовала беду от свеев и стала учить свейский язык. Я хочу узнать гахский язык. Я знакома с принцем Фиденты Джокусом, пыталась расспросить его о гахах, он ведь ходил на юг с отрядом. Джокус сказал, что ты жила в стране гахов, ты ведь знаешь их язык?

– И как же ты собираешься его учить? – заинтересовалась Кама.

– Если ты позволишь, я буду ехать рядом, – прошептала Ви. – Мне нужно немногое, главное, чтобы ты называла мне на гахском все, что видишь. Людей, одежду, оружие, небо, снег, дорогу, реку, облака. Все. За три-четыре дня я выучу все слова. Еще день потребуется, чтобы я научилась складывать эти слова друг с другом. Через неделю я буду понимать гахский язык и говорить на нем.

– Ты уверена? – оторопел Орс.

– Если бы я была уверена, я бы выучила язык за три дня, – твердо ответила Ви. – Я не уверена. Поэтому мне потребуется неделя.

– Хорошо, – заинтересовалась Кама, хотя ей вовсе не хотелось, чтобы голубоглазая валлка ехала рядом и заставляла ее произносить слова поганого языка. – Только мы поступим иначе. Я понимаю, что ты вольная, но ведь ты все равно помогаешь, служишь Диа? Хотя бы до Лаписа. Не отходи от нее. Рано или поздно ей потребуется помощь. Мы поступим иначе. Орс отправится туда вместе с тобой. Он мудр, не смотри на его юный вид. И гахский язык он знает много лучше меня. Он многое знает лучше меня. Понимаешь?

– Как будет угодно Вашему Высочеству, – поклонилась Каме Ви, развернула лошадь и погнала ее к оставленному месту в строю.

– Ты думаешь, что гахский язык и в самом деле можно изучить за неделю? – усмехнулся Орс. – Я учил его не один год.

– Какая разница? – поморщилась Кама. – Ты даже не будешь ее учить, только произносить слова, пусть учится сама. Пользуйся случаем, заводи знакомства среди вельмож. Когда-то ведь окончится эта война?

– Она еще толком и не началась, – заметил Орс.

– Я знаю, – кивнула Кама и с трудом удержала слезы, готовые покатиться из глаз. – Эта девчонка разбередила воспоминания. Отправляйся к ней. Мне нужно побыть одной.

– Хорошо, – кивнул Орс и придержал коня, но Кама обернулась и окликнула его:

– И постарайся сделать так, чтобы она хоть бы на крохотную толику избавилась от нелюбви к мужчинам.

– Не походное это дело, – прозвучал ответ Орса.

Уложиться в пять дней пути – не удалось, хотя отряд двигался довольно бодро, и даже дети не доставляли особых хлопот. Пожалуй, дорога лишь добавляла им спокойствия – лошади шли плавно, мамы или няни были рядом, даже Бона как будто притихла, занятая ребенком, и морозца так и не случилось вовсе, зато снег шел не переставая, не давая разгуляться ветру. Каме даже на второй день начало казаться, что войны нет вовсе, и ничего не было, и она, как прежде, правит лошадью, возвращаясь вместе с родными с фидентского торга в родной Лапис. Мечты прервал крик светловолосой служанки Флос. Девчонка гнала лошадь мимо оторопевших лучников с истошным криком:

– Воды! Воды отошли!

– Тихо! – рявкнула на нее Кама, остановила отряд и поспешила назад.

У лошади Флос уже стояли все слуги, дочери Фортиса и Орс.

– Что тут у вас? – подошла к жене Фалко Верти Кама.

Флос сидела в седле бледная и испуганная. Увидев Каму, она вдруг скривила губы и заплакала. К принцессе обернулась седая няня детей Таркосы, нахмурилась, словно припоминала, кто это требует у нее отчета, и с явным тирсенским акцентом произнесла:

– Час или два у нас еще есть, но нельзя ехать на лошади, необходимо тепло, а там, где мы окажемся через час – горячая вода, чистая ткань, постель и тепло. И, – она кивнула на Орса, – вот этот громила тоже пригодится, кажется, он отличная повитуха, или как это называется у мужиков?

– У мужиков это не случается, – тревожно прогудел Орс. – А называть меня можно по имени, Фила. Я – Орс.

– Уж поняла, – кивнула женщина и посмотрела на Каму. – Я только слуга, Ваше Высочество, и умею все, но не могу править.

– Так, – Кама обернулась, кинула взгляд на подошедшего сотника. – Сколько прошли после последнего села?

– Так лиги три уже! – подкрутил ус сотник.

– Как зовут? – повернулась к служанке Флос Кама.

– Пигра, – залилась она слезами. – Пигрития…

– Чего ты ревешь? – удивилась Кама. – Бегом! Нужны два теплых одеяла.

– Домита и Нубис, – Кама нашла взглядом дочерей Фортиса. – Скачите в село, которое мы миновали, ищите старосту. Мы будем там через час. Нам нужна просторная теплая изба на день или на два, горячая вода, постель, остальное у нас есть. Да намекните, что если в этом доме появится на свет принц или принцесса Фиденты, то слава и почет будут обеспечены его жителям на сто лет вперед.

Дочери Фортиса умчались по снежной дороге, Пигра притащила одеяла.

– Ты уже понял? – спросила Орса Кама.

– Как не понять, – расплылся в улыбке Орс. – Заверну и донесу. Да не беспокойся, тут даже плавного хода и в самом деле меньше часа. Так может, этот час будет самым счастливым в моей жизни?

– Разворачиваемся! – крикнула Кама и, взглянув в испуганное лицо Пигры, добавила: – Не отходи от Орса ни на шаг.

…Ребенок появился на свет уже к вечеру. Вслед за детским плачем Орс вывалился во вторую половину большого пятистенного дома старосты взмокший, подхватил из кадушки пригоршню холодной воды, умылся и торжественно объявил:

– Мама – умница. Наследник без изъянов. Имя оказалось готовым, так что можете славить Никса Верти. А эта Фила – просто чудо какое-то. Почтенная Таркоса Рудус, держите ее крепко, не упускайте.

– Никогда, – улыбнулась красавица Таркоса, которая сидела на одеялах рядом с собственными сопящими во сне тремя детьми. – Да и как ее упустить? Она ведь воспитывала еще моего мужа и других детей короля Гратуса.

– Не всех детей, – подала голос, в котором неожиданно не оказалось злости, Бона. – Только твоего мужа, Таркоса, Урбануса и меня. Урсуса и Алкуса воспитывала мать самостоятельно.

– Ну, – не нашелся что сказать Орс, вместо этого поклонился и вновь скрылся за дверью, едва не погасив ее взмахом огонь всех расставленных по углам ламп.

Кама улыбнулась и только после этого позволила себе откинуться на устроенную на снопах соломы постель и закрыть глаза. Утром она подошла к усталой и счастливой Флос, которая как раз кормила грудью малыша.

– Остановись! – подскочила с табурета Фила. – Не подходи ближе! Дай мальцу окрепнуть хотя бы день. Сейчас для него всякая пылинка, как стрела для взрослого. И хоть твой великан и обещал, что крепче этого малыша еще никто не рождался в Фиденте, я бы язык прикусила на время.

Кама взглянула на Орса, который спал почти на голом полу, разве только половик скрутил валиком под голову, на служанку Флос – Пигру, уснувшую сидя у печи, снова обернулась к Филе:

– Сама-то не свалишься?

– Поспала уже, – кивнула слуга. – Полночи и поспала. Хватит. Орс следил за девчонкой. Орс да Пигра. Ты, Ваше Высочество, не смотри, что она нерасторопной кажется. Расторопность на старании нарастает, а этого у нее в достатке. А уж твой великан, принцесса, это чудо какое-то. Признаюсь, даже мне есть чему у него поучиться. Он, – Фила перешла на шепот, – кажется, даже подколдовывает. Во всяком случае, роды прошли без боли и без крови, а такое редко бывает, да и то на втором или третьем ребенке только. Вот так вот, дорогая моя. Как там моя Таркосочка со своими птенцами?

– Спят еще, – прошептала Кама, – все четверо спят, – и поймала взгляд Флос. – А ты как?

– Хорошо, – чуть слышно прошептала та. – Думаю, что и в родном замке так хорошо не было бы. Спасибо тебе, Кама.

– За что? – спросила принцесса, не понимая вдруг покатившихся из глаз еще недавно принцессы Бабу слез.

– За все, – ответила Флос. – А увидишь вдруг когда еще Лаву – тоже передай ей спасибо.

– Передам, – кивнула Кама. – Ей тоже за все?

– Ей за то, что отказала Фалко, когда он просил ее руки, – улыбнулась Флос. – Разглядела, что не любил он ее, и отказала. Он мне рассказывал. Они с ним напились по этому поводу и остались друзьями. И поэтому он мой. Он, кстати, тоже очень ей благодарен.

– Я его понимаю, – кивнула Кама, улыбнулась и пошла прочь, потому что сдерживать слезы было уже невозможно.

Отряд задержался в селе не на один день, а на два. Зато рано утром третьего дня возле избы появился пропавший на целый день Орс и приволок за собой свежесрубленные сани, которые тут же принялся набивать соломой.

– Где взял? – удивилась Кама.

– Сделал, – усмехнулся великан. – Или ты думаешь, что старина Орс только лодки умеет мастерить?

– Лодка была хороша, – кивнула Кама. – Но лишь для одного человека. А эти сани?

– Для всех детишек, – пожал плечами Орс. – Места хватит. И двоих взрослых. Думаю, надо Филу сюда сажать и Флос, конечно. Сани тяжеловатые, потому как частью из сырого дерева рубились. Но две лошадки потянут их в легкую. Вот и упряжь…

– И ты… – поняла Кама.

– Запрягу свою трудягу и лошадь Пигры, – подмигнул Каме Орс. – Пигра поедет на лошади Флос. А на великанше Филы поеду сам. Ну, как тебе? Я сейчас натяну на прутья холстину, и будет королевская повозка!

Повозка и в самом деле получилась на загляденье. Две лошадки тащили ее бойко, дети в ней освоились мгновенно, и звонкий смех разгонял тоску лучше солнца, которое, кажется, скрылось в серых облаках надолго. Во всяком случае, остаток дороги пролетел почти незаметно, и у крепости Ос, успев подивиться огромному рву, пересекающему всю равнину Фиденты, рву, на котором трудились десятки тысяч людей, отряд был на двенадцатый день второго месяца зимы. Как раз перед полуднем сани и всадники пересекли по каменному мосту быструю Малиту, что выбегала из Лаписской долины, гремя по обледенелым камням, и оказались у врат родной земли королевского рода Тотум. Тогда Кама и замерла, прижав руку к груди и сдерживая рвущийся из нее крик.

– А ты знаешь, – заметил подъехавший к принцессе Орс, который на коне Филы и сам казался этлу или рефаимом, – ведь Ви уже говорит на гахском языке лучше меня. И как это объяснить, я не знаю. Я бы присмотрелся к девчонке. Но не из-за толмаческого таланта, а из-за ее стойкости. Дорого нынче стоит стойкость. Да что с тобой? Окаменела?

Кама судорожно замотала головой.

– Память? – спросил Орс. – Когда ты покинула дом? Семь лет назад? Здесь убили твоих родных?

Крепость Ос открывалась в конце тракта. Все так же торчала над стенами дозорная башня, так же неприступны были бастионы, что теснились между скалами Балтуту и пропастью, в которой ревела не замерзающая в самые сильные морозы Малиту. И родители Камы погибли именно в этой крепости. Но замерла она не поэтому.

– Разве ты ничего не почувствовал? – спросила Кама Орса.

– Даже не знаю, – поскреб он толстыми пальцами подбородок. – Как будто жаром окатило, но мало ли… Это тело молодое, а сам-то я старее старого.

– Там что-то случилось, – повернулась Кама на запад. – Что-то со Светлой Пустошью. И уж во всяком случае, погань убралась из Кирума. Его больше нет. Но что-то случилось у Бараггала. И, – она зажмурилась, – в Ардуусе. И в ушах что-то стучит. Бьется что-то.

– Он ухватил вожжи, – прошептал Орс.

– Он? – не поняла Кама.

– Новый правитель Ардууса и, наверное, Светлой Пустоши, – объяснил Орс. – Этот… Губитель. Прошло две недели, как он стал императором. Наверное, разобрался с делами и совершил то, что хотел. Ухватил вожжи. Потянул все к себе и на себя. И мы слышим, как эти вожжи гудят.

### Глава 8. Моллис

– Неуютно мне, – пробормотал Моллис, когда корабль, приняв в себя изрядное число женщин и детей, сбросив с канатов и бортов черную паклю неведомой мерзости, шевельнул торчащими из гребных люков веслами и стал медленно разворачиваться.

– Есть причина? – спросил Литус, прикрыв плечи Лавы одеялом. – Нет Сина? Не хватает морских просторов? Ветра? Или пришлось хлебнуть лиха на пути сюда? Или вот это месиво смущает на месте Кирума?

– Да, – крякнул Моллис, окинув взглядом мостик, приложил руку ко лбу, вгляделся в смерчи на месте Кирума. – Месиво такое, что… глотку перехватывает. Кажется, что среди тех городов, в которые судьба не удосужилась меня занести, Кирума уже не будет. Вообще не будет. А что делать? Боюсь, что многих городов не будет. Может, и меня не будет.

Моллис замолчал и прикрыл глаза, потер черные, обожженные зимними штормами щеки. Лава, которая никак не могла избавиться от охватившего ее озноба, обхватила плечи так, словно хотела вознести молитву Энки, закуталась в одеяло, потянула его на затылок. Почти все моряки уже нырнули, как сказал капитан, на вторую палубу, заняли места на веслах, на носу замер, вцепившись в косую мачту, белобрысый паренек лет двадцати. На корме хмурился широкоплечий здоровяк, если и уступающий в чем-то Моллису, то лишь в возрасте.

– Шупа и Шиару, – только их и назвал Моллис, когда сгрудившийся на берегу отряд перебрался на палубу, а потом почти весь спустился в приготовленный для плавания трюм. – Шиару – мой первый помощник и главное погоняло для морячков, а Шупа…

Моллис замолчал на мгновение, а потом, сверкнув белозубой улыбкой, добавил:

– А Шупа – мой второй первый помощник и не погоняло для кораблика, а его близкий приятель.

– Он живой? – спросила Лава, показывая на изгибы корней, которые оплетали мачту у основания, словно окаменевшие лианы. – Корабль живой?

– Живой, – кивнул, отвернувшись, Моллис. – Но не бессмертный, думаю. Пока мы живы, и он живой. Но это долгая история, девочка. И не все так просто.

…Теперь Лава терлась щекой о покрытые трещинами деревянные узлы на мачте, потом ловила пальцами комочки смолы на щеках, снимала их след слюной, ощупывала будто выросшие из настила кубрика, сами собой скрутившиеся жгутами перилла, закрывала глаза, прислушивалась к чему-то неизвестному, тому, что хотела услышать и как будто боялась. Что успела ей рассказать о мытарствах Игниса Процелла? Вряд ли она и сама так уж много у него выпытала. Никогда не был болтуном принц Игнис, но вот уж каким он стал, было известно только Процелле, Брите и Бибере, если последние две и в самом деле спасли принца и сумели уйти из Ардууса. И никого из троих теперь рядом нет. Зато есть корабль, который, кажется, сродни тому самому диковинному кинжалу или зародышу меча в руках Процеллы.

– Разместились отлично! – раздался голос Джокуса, и Лава увидела выбирающихся из трюма принца Фиденты и Бету. Хорошо, что не Телу, еще на погрузке она столкнулась с бывшей теткой взглядом и поняла, та знает. Знает, что Лаве известно все или почти все об убийстве членов королевского дома Тотум.

– Все хорошо, – повторил Джокус, поднимаясь уже на мостик. – Тюфяки, лампы, и никакой сырости. Думаю, и качки не будет. Река – не море. А уж о вони и говорить нечего. Такое чувство, что в этом трюме вообще никогда не возили рыбу!

Моллис обернулся, покосился на Джокуса, на Литуса, который отошел к углу мостика, вглядываясь в смерчи Кирума, на Бету, присевшую на верхнюю ступень трапа.

– Мы не рыбаки, красавчик. Или как там тебя? Ваше Высочество, принц Фиденты? Дожился. Целый трюм принцов и принцесс. Удружил Син. Так вот, мы не рыбаки, Ваше Высочество. А возили… Да ничего мы не возили. Мы вольные птицы. Хотя последний месяц перевозили беженцев из Самсума на западный берег Му. Потом в Турше немного пришлось потрудиться. А потом нас поджали ордынские барки. Река, как бы она широка ни была, и в самом деле не море. По волне да по ветру не ускользнешь. Узка.

– Даже у Самсума? – прищурился Джокус. – И оставь церемонии, капитан. Зови меня по имени. А то с вашими высочествами тут язык заплетешь.

– Даже у Самсума, – кивнул Моллис. – Берега видны – значит, узка. Да будь там хоть сотня барок, я бы ушел. Но их там тысячи.

– А сюда не придут ордынские барки? – спросила, заматывая шею платком, Бета. – Есть опасность?

– Опасность есть всегда, – буркнул Моллис. – Ордынцы вряд ли пойдут на север. Пока не пойдут. Проскочим. Я вообще думаю, что у них другая цель, ну да ладно. А Светлая Пустошь – сама опасность. Мы уже хлебнули… разного. Обратно идти будет труднее. Син сказал, что каждый человек на судне будет умножать наши испытания. А дети – втройне.

– Чем они ему не угодили? – хмыкнула, но хмыкнула устало и почти безразлично Бета. Чем ближе становилась серая пелена, стены мглы, что отмечала начало Светлой Пустоши и перегораживала русло Му, тем яростнее становились порывы ветра, и старшая сестра Телы пыталась укрыться от его порывов, затянуть плотнее платок на горле.

– Не угодили бы, не старался бы он ради них, – прошептал Моллис. – Но после того, что я уже там видел, это беспокоит меня меньше всего. Шла бы ты, госпожа, к детям. Да оберегала их. Всех укутали амулетами? Я скупил в Эбаббаре все, что было! Вот уж не думал, что попаду в такую мерзость, что даже кораблик мой будет стонать… Всех оберегли?

– Всех, – кивнула Бета. – Но к детям я не пойду. Там и без меня хватает старателей. И моих детей там нет. Моя дочь уже выросла. Своих детей родила. Так что я здесь посижу. Посмотреть хочу. Сколько отсюда до Эбаббара?

– По течению, так что все одно доплывем, – ухмыльнулся Моллис. – Раньше сказал бы, что три сотни лиг пройдем за пару дней, а по той погодке, что нам предстоит, может и в неделю затянуться. Но ты не волнуйся, госпожа, припас есть, кораблик у нас бойкий. Да и трудность тут не во времени, а в страхе.

– А что, твои морячки не помогут? – скривила губы Бета. – Они же парни закаленные, хоть и черны лицом. Или я обманулась?

– В нутро людям смотри, – посоветовал Моллис. – Главное, чтобы там черноты не было. Впрочем, кажется, и среди вас нет черных на нутро. Иначе мой корабль не принял бы поганца.

– Есть, – чуть слышно прошептала Лава.

– Хотя Син… – задумался Моллис.

– Что сказал Син? – спросил Литус, когда пауза затянулась.

– Что? – словно очнулся Моллис. – Син сказал, что материнство крепче любого амулета. Даже последняя дрянь, когда рожает ребенка, становится подобна Энки. Имеет возможность выплеснуть из себя всю погань и очиститься. Очищается, и если гадость внутри не копит, так и будет жить. И уж во всяком случае, если есть в ней любовь к ее чадам, то вытерпит ее мой корабль. Вытерпит, а возможно, и поможет ей в чем-то. Ну, в крайнем случае, выворотит ее наизнанку, но от тошноты еще никто не умирал.

– Это вы о ком сейчас говорите? – нахмурилась Бета. – Никого там у нас не тошнит. Ни сестру мою, ни семь племянниц королей и князей, ни пятерых принцесс, у одной из которых погиб муж. И дети устали, почти все уже спят.

– Пусть спят, – буркнул Моллис. – Главное, чтобы сны страшные не видели. А то ведь будить придется.

– Когда ты видел Сина? – спросила Лава. – Моллис! Когда ты видел Сина?

– Четыре дня назад, – ответил Моллис. – Ранним утром. На рассвете. Через три дня после того, как случилась эта непонятная зимняя гроза. И пусть меня раздерут морские демоны, если я понимаю, как это случилось. Он стоял на корме, вон там, где стоит сейчас Шупа. А кораблик наш как раз чалился к эбаббарской пристани. Уговор был, что я приду к Утису, но я ждал вести, знака, но не его самого.

– Четыре дня назад он был еще в Утисе, – не поняла Лава. – Ходил вокруг шатра, бормотал что-то. Я слышала. Он каждый день ходил. Ходил, иногда замирал. Я даже приучилась слушать его шаги сквозь сон.

– Старик? – спросила, ежась, Бета. – Седой, но еще крепкий? С молодой кожей на скулах, но с пропастью прожитого в глазах? Пять дней назад ранним утром появился у нас на привале. Мы только-только ушли из Хонора. Остановились у дозорной башни, попали под налет отряда ордынцев. Пришлось помахать мечами, кое-кто даже и от ран не уберегся. Под утро это случилось. Ордынцы налетели, как воронье, но мы отбились, дозорные помогли.

– Охраны не было у вас? – спросил Литус.

– Ты знаешь, что творится на юге? – напрягла скулы Бета. – Я узнаю тебя, ты ведь бастард короля Эбаббара. Где ж ты пропадал столько лет… Впрочем, мое ли это дело? У нас была охрана. Десять стражников. Они полегли в той схватке. А больше… Сейчас в трюме среди прочих принцесса Аштарака – Папилия Скутум, урожденная Тимпанум. Ты помнишь ее мужа? Принца Араманы – Скутума? Он взял серебряный рог на последней ярмарке за меткость стрельбы. Ну точно! – рассмеялась Бета. – И подарил его тебе, Лава Арундо.

– Я вернула ему подарок, – ответила Лава.

– Не мое дело, – махнула рукой Бета. – Вервекс погиб. Но никто не утешает Папилию, хотя она осталась одна с ребенком, и ее отец, князь Аштарака – тоже мертв. Каждая из тех, кто укладывает детей, может уже быть вдовой, не зная об этом!

– Все вернется, – сказал Литус. – Даже если удастся сберечь только этих детей, с них начнутся новые королевства и новые княжества.

– Может быть, – закрыла глаза и прислонилась к перилам Бета. – Я сама так говорю себе каждый день. Хотя порой отчаяние, кажется, побеждает меня. Так и тогда. Мы укрывали детей в самой башне. Потом, когда схватка закончилась, я поднялась наверх и увидела там старика. Хотя его там и не было раньше. Я уж подумала, не Энки ли к нам явился?

– Не Энки, – заверил ее Литус.

– Подождите! – замахал руками Джокус, отчего мостик сразу стал тесным. – Так то, что я видел в шатре, не было фокусом или обманом? Как это? Он что? Птица? Ну, может быть, колдун. Но так и та же Аментия, принцесса Утиса, тоже всякое слепить может магией. Не знаю, как в Эбаббаре, а наколдовать через реку в фидентском замке что-то, находясь в утисском замке – легко. Но это будет только призрак!

– Я обнял его! – рявкнул Моллис. – А амулетов у меня на шее и на руках столько, что можно укрыть ими целый дозор атерских вояк! Но я обнял Сина и даже почувствовал его объятия. И он сказал мне, что я должен идти в Утис, встречать там высокого воина в компании с красивой девушкой и принцем Фиденты и везти их в Эбаббар! Да еще принять на борт два десятка вельможных персон с детьми, но без слуг. И уж их мне следует доставить в Аббуту, а еще лучше в Тимор. Хотя посмотрим, что с рекой. У Тимора Азу, по слухам, иногда бывает мелка. Да и пороги там.

– Я гляжу, ты не только отчаянный мореход, но и рекоход? – усмехнулся Литус. – Говорят, ни одна барка уже годы не проходит севернее Эбаббара.

– На юг прорваться нельзя? – спросила Лава. – Ведь южные города по западному берегу моря Тамту не захвачены ордынцами?

– Пока нет, – вздохнул капитан. – Но устье Му кишит ордынцами. Да и по западному берегу их отряды разгуливают как в родной степи. Только в Тимор.

– Моя дочь герцогиня Обстинара! – веско заметила Бета. – Почти королева Обстинара, но кто теперь сомневается, что она будет ею? С нами принцесса Ламелла – она сестра герцога Тимора Адамаса! Или он уже коронован? Наконец, с нами дети павшего герцога Раппу – Лентуса. Мои племянники и племянники Телы. И твои племянники тоже, Литус Тацит! Но и у них есть родня в Тиморе! Герцогиня Регина – их родная тетка!

– Все переплелось в атерских и араманских домах, – покачал головой Джокус.

– И в каламских, – прошептала Лава.

– И я тоже касалась руки старика, которого вы называете Сином, – добавила Бета. – Я осязала его. С нами Лацерта Скутум, принцесса Араманы, она сведуща в магии. Так вот она тоже видела его и уверяет, что морока не было. Он и в самом деле появился в башне.

– И что он сказал? – спросил Литус.

– Чтобы мы спешили, – вздохнула Бета. – Что именно к сегодняшнему дню здесь будет корабль, и мы должны успеть. И мы успели. А потом он растаял. Расползся, как клочок тумана.

– Точно так, – развел руками Моллис, продолжая вглядываться в приближающуюся серую стену, до которой оставались минуты. – То, что я миг назад обнимал, обратилось в клок дыма. И вы знаете, мне это понравилось, демон меня раздери! Ведь это сила! Или нет? Мне это дало надежду, что если вот эта погань, бурлящая вон на том берегу, сожрет нас даже целиком или по частям, она испортит себе желудок!

Ветер как будто стих. Или отдалились смерчи Кирума. Плеск весел доносился из-за бортов. Легкий морозец начал подбираться к щекам. Лава прижалась к мачте спиной, огляделась. Стоящий на носу Шупа смотрел в близящуюся серую мглу, как будто пытался что-то в ней разглядеть. И капитан Моллис стискивал рулевое колесо, словно боялся, что его вырвут у него из рук. Литус встал рядом с капитаном и как будто был напряжен не меньше его. О чем он рассказал ей как-то? О том, что встречался в Светлой Пустоши с собственной матерью? Матерью, погибшей много лет назад?

Лава обернулась к корме. Шиару перекидывал из одной руки в другую огромный багор или секиру. С кем он собрался сражаться?

– А месяц назад или чуть больше мой корабль вдруг начал гореть, – вдруг сказал Моллис. – Палуба задымилась, вон, корни потрескались вокруг мачты. Мы, конечно, стали заливать, а оно знай дымит, уже и языки пламени показались. Еле-еле отстояли. Как на пожарище, оказались. Я уж думал, прощай мой Белый, таким, каким ты был, ты уже не будешь, надо покупать лес и вставать на ремонт, пока есть возможность. Но Шупа отговорил. Лег на палубу и лежал целую ночь и день. Потом поднялся, позвал меня и показал мне зеленую почку на косой мачте. Сказал, что где-то далеко едва не сгорело сердце корабля. Вот уж я не знал, что оно где-то отдельно. Но обошлось, хотя до конца еще и не пришла в себя моя посудинка, но… А ну-ка, закрывайте глаза!

Лава не стала закрывать глаза. Поняла, что серая стена уже рядом, что конец мачты протыкает ее, и вдруг почувствовала дыхание Литуса. Обернулась, уперлась взглядом, спросила чуть слышно:

– Опять в Эбаббар? Круг замыкается. Ты хоть посмотрел на своих племянников? В них ведь та же кровь, что и в тебе.

– Кровь полудемона и аромат мурса? – скривил губы Литус. – Не боишься, что наш ребенок будет таким же?

– Боюсь, – неожиданно вымолвила Лава, и когда серое уже наплыло на мостик и начало залеплять и глаза, и рот, прошептала: – А он будет, наш ребенок?

С минуту она не видела ничего, только чувствовала руки Литуса и его запах, потому что подгреб ее к себе бастард, как тряпичную куклу, и прижал к груди. А через минуту глаза привыкли и оказалось, что вокруг не туман, а какая-то взвесь, как будто в белое месиво кто-то брызнул соком кислой ягоды, туман свернулся, и его белые клочья повисли в воздухе, как в воде. Они цеплялись за мачты, облизывали рубку, безвольно повисшие паруса, но прикасаясь к белому кораблю, не таяли, не исчезали, а начинали темнеть и твердеть еще в воздухе и уже у задней мачты, на которой парус тоже был убран, обращались в черные полосы то ли ткани, то ли какой-то поганой пленки. И Шиару рубил их секирой, рубил без устали, стряхивая на палубу и время от времени перебрасывая через борт.

– Это еще шуточки! – крикнул, обернувшись, Моллис, когда Лава смахивала с лица очередную застелившую ей взор липкость. – Час так побултыхаемся, потом прояснится. – И добавил после паузы: – И тогда будет плохо.

Плохо стало часа через четыре. Белесые клочья, с темнеющими лохмотьями которых Шиару уже устал справляться, постепенно иссякли. И вместе с ними иссякла мгла. Сгустилась по правому и левому берегам. Встала черной стеной. Сомкнулась непроглядным тоннелем над руслом. И в этой черноте блеск ледяной воды показался Лаве ослепительным.

– Он прислушивался к нам, – шепнул на ухо Лаве Литус.

– Кто? – не поняла Лава.

– Светлая Пустошь, – ответил Литус.

– Он? – нахмурилась Лава, ей показалось, что сотни, тысячи иголок стали впиваться ей в голову. – Почему он?

– Не отходи от мачты, – посоветовал Литус, выдергивая из заплечного мешка кусок веревки. – Держись за нее. Он – потому что он. Раньше, когда я проходил через Светлую Пустошь, я чувствовал, что это была она. А теперь – определенно он. Хотя это не так уж и важно. Но я прихвачу тебя на всякий случай. Не знаю, где сердце у этого корабля, но самое надежное место – здесь. Тот, кто его строил, околдовывал, оживлял, начиная с этой мачты. Будь здесь!

– А ты? – задрожала Лава.

– Думаю, мне придется помогать капитану, – сказал Литус, затянул узел на животе Лавы и, обернувшись, крикнул Джокусу: – Принц! Иди в трюм! Лацерте нужна помощь!

– Помощь? – поднял брови Джокус.

– Просто возьми ее за руки и поделись силой, – попросил Литус. – Она сама все сделает, но ее собственной силы может не хватить. Кажется, она почувствовала беду раньше всех и пытается уберечь детей. Да, – кивнул Лаве Литус. – От этих иголочек. Держись. Будет несладко, но ты справишься.

– Мне тоже привязаться? – прошипела в двух шагах Бета.

– Я бы посоветовал тебе, почтенная Бета Краниум, – улыбнулся Литус, – идти в трюм.

– Я хочу все видеть! – отрезала та.

– Тогда держись крепко, – посоветовал Литус. – И помни, большая часть ужасов кроется в собственной голове.

– А меньшая? – нахмурилась Бета.

– А меньшую придется перетерпеть, – в нарастающем шуме схватился за перила Литус.

– Что за пакость? – послышался раздраженный голос капитана, и Лава поняла, что корабль как будто ускорился, полетел вперед вместе со струями воды, которые, сверкая и закручиваясь, неслись выстроенным Светлой Пустошью огромным тоннелем, неслись с такой скоростью, как будто впереди скрывалась бездна, в которую спешили опрокинуться все воды Ки.

– Морские демоны! – еще громче заорал Моллис. – Не слишком ли быстро мы идем?!

– Идем как обычно! – крикнул в ответ Литус. – Но это плавание, капитан, мы не забудем!

Шум постепенно оборачивался рычанием и грохотом, как будто там, на носу корабля, в клубах пара неведомый великан поджаривал на огромной сковороде каменные валуны размером с белый корабль, и они гремели друг о друга, когда чудовище встряхивало сковороду. Лава пригляделась, поняла, что и Шупа приматывается веревкой к косой мачте, обернулась, чтобы разглядеть Шиару, и в это мгновение корабль накренился, перевалился через укрытый в водяных брызгах порог и ринулся в бездну. Дыхание Лавы перехватило, она еще успела заметить здоровяка Шиару, повисшего на трюмном люке, секиру, загремевшую о трап капитанского мостика, затем дернулась, забилась на привязи и вдруг поняла, что уже несколько секунд визжит, рвет глотку, и точно так же рядом орут капитан Моллис, вцепившийся в ставший бесполезным штурвал, и Бета, легшая грудью на перила мостика, и только Литус стоит между ней, Лавой, и капитаном и, ни на что не опираясь, спокойно смотрит в пенную муть. Туда, где белый корабль должен разбиться вдребезги.

Литус обернулся, показал Лаве свое лицо, черты которого обострились, кивнул и сказал что-то. Она угадала по губам: «Спокойно. Все в голове». Сказал и постучал пальцем по собственному лбу, чтобы она поняла. И она поняла. Да, корабль по-прежнему продолжал падение в бездну, и вода вокруг тоже летела в бездну, и какие-то скалы проносились вокруг, но так и было нужно. Просто бездна оказалась той самой целью плавания, целью пути Лавы, а Эбаббар, куда она направлялась вместе с Литусом, и был бездной. И едва она подумала об этом, как тут же поняла, что никакого Литуса рядом с нею нет, и капитана Моллиса нет, и Беты, и никого иного. И она сама, Лава, стоит спиной к мачте, корабль тонет во мгле и уже никуда не плывет, и только палуба светится все тем же белым цветом. Но мертвенным белым цветом. И из-за плеча Лавы выходят люди, спускаются по трапу и идут к трюмному люку, в котором зияет чернота. И первой была грузная высокая старуха с седыми кудрями и разбитым лицом. Лава узнала ее не сразу, только тогда, когда та уже дошла до трюма и начала спускаться. Ну, конечно, она видела ее, когда малышкой гостила в Лаписе. Мать королева Окка Тотум. Бабка принца Игниса и принцессы Камы, и их братьев и сестры, которые были убиты Телой. Та самая бабка, о которой говорили, что в ней кровь рефаимов. Ерунда, конечно. Разве может оказаться кровь рефаимов в обычном человеке? Они же ведь не даку, не дакиты, не этлу, которые все равно люди, только искалеченные или, как говорят некоторые, улучшенные Лучезарным? Почему у нее разбито лицо? Не потому ли, что и она умерла не своей смертью? А почему она пошла к Теле? Почему же к Теле? А к кому она еще могла пойти?

Где Литус?

А вот и ее старший сын. Тотус Тотум. Отец Игниса и Камы, мертвых Нигеллы, Нукса, Лауса. Дядя Лавы. Король Лаписа. Как всегда, он двигался спокойно и уверенно. Красивый и строгий. Несмотря на то, что все его тело зияло ранами.

Великанша Патина Тотум, убитая у стен Аббуту в конце свейской войны. Младшая сестра Тотуса. Похожая на свою мать, Окку.

Добряк и пьянчуга Латус Тотум. Отец Процеллы и Дивинуса. Третий ребенок королевы Окки. С развороченной ударом меча спиной.

Малум – последний из старших Тотумов. Пронзенный стрелой, с нестираемой ехидной улыбкой на губах.

И дальше. Все они. Медленно и не торопясь. Не оборачиваясь, не глядя на Лаву, которая застывала от их беззвучных шагов. Порубленные, пронзенные, в ранах – Нигелла, Нукс, маленький Лаус. Отвратительный Палус – сын Телы. Пустула, мать Дивинуса и Процеллы, жена Латуса Тотума. Почему-то Милитум Валор, новый и уже мертвый муж Пустулы и дядя, кажется, точно дядя пропавшей уже много лет назад лучшей подруги Лавы – Фламмы. А вот и она сама. Прошла мимо, но посмотрела на Лаву, как будто улыбнулась. Как будто не было раны у нее на спине. Раны напротив сердца. Как же она сумела родить ребенка? И сколько ей было тогда? Всего семнадцать? А сколько теперь самой Лаве? Уже двадцать три? Почти двадцать четыре? А она родит когда-нибудь ребенка? Сможет она родить ребенка в этой мерзости? Сможет она хотя бы зачать ребенка?

– Уже, уже, уже, уже, уже, – донеслось чужим, незнакомым шепотом.

А потом появилась мать. Сначала промелькнул отец, Кастор Арундо. Прошел мимо, кивнул, как будто расстался с дочерью час назад, но не отправился в трюм, а растаял так же, как растаял в шатре Син. А затем появилась мать. Она встала напротив Лавы и замерла. И Лава забилась, захрипела, пытаясь вымолвить: «Не смотри!», потому что лицо матери было залито кровью, но вот уже оно перестало быть кровавым, а стало чужим.

– Кто ты? – спросила Лава темноволосую красавицу с большими глазами и большим ртом. – Я тебя знаю?

– Нет, – шевельнулись губы с тем же звуком, с которым разносилось недавно «уже, уже, уже». – Я мать Литуса. Венефика Тацит.

– Подожди, – замотала головой Лава. – Но ведь она мурс?

– Да, – прикрыла глаза незнакомка. – Я мурс. Не мурс в теле человека, а именно мурс, потому как за долгие годы, в которые поколения людей успевают сменить друг друга, мурс становится человеком, срастается с украденной плотью. Но я помню свое имя, скажешь Литусу, он не знает. Наверное, не знает. Меня звали Рит. Хотя теперь я, наверное, опять Рит. Но мне нравится имя Венефика Тацит. И скажи ему, что носишь его ребенка под сердцем.

– Ребенка? – замерла Лава.

– Скоро ты и сама почувствуешь его, – улыбнулась незнакомка.

– Это ты и есть или Светлая Пустошь насылает на нас морок? – спросила Лава.

– Светлой Пустоши или тому, кто теперь вьет из нее прочные путы, нет дела до вас, – покачала головой незнакомка. – Светлая Пустошь – это темное зеркало. Зеркало боли и ужаса. Вы – камни. Вы брошены в нее. И все, что вы видите – это волны от вашего падения. Кроме меня. Тут есть и другие мурсы, но ты им не интересна. Им вообще почти ничто не интересно. А я, наверное, почти стала человеком. Что-то сделало меня почти человеком. Но не думай, что я могу вот так подойти к твоему Литусу…

– …моему Литусу, – эхом отозвалась Лава.

– …и поболтать с ним, – продолжала незнакомка. – Он защищается. Защищает тебя. И правильно делает. Он сильный. И он борется с холодом, что достался ему от отца. Но в тебе его ребенок. Поэтому я говорю с тобой.

– Ты тоже, – сглотнула Лава. – Ты тоже волна на черном зеркале?

– Нет, – усмехнулась незнакомка. – Я развоплощенный мурс. Тут вокруг море силы, поэтому я могу явить себя хотя бы так. Но скоро этой силы не будет, и я погружусь в сон на тысячи лет.

– Силы не будет? – не поняла Лава.

– Он собирает ее, – помрачнела незнакомка. – Он сплетает ее в жгуты и обращает плетью. Несколько дней… Считаные дни… И он начнет призывать отца.

– О ком ты? – почувствовала слезы на щеках Лава. – Какого отца?

– Того, кто его породил, – пожала плечами незнакомка. – Лучезарного. Одиума, Лусидуса, Экзимиуса. Как будет угодно. Он оставил свою тень здесь, и она вошла в силу. И теперь сделает все, чтобы воссоединиться со своим хозяином. Со своим отцом.

– Но это невозможно! – почти закричала Лава. – Энки сжег себя, чтобы этого не случилось!

– Да, – кивнула незнакомка. – Но все меняется. Твои клятвы – это твои клятвы. Твои заклинания – твои заклинания. Твои обеты – важны только для тебя. Шаг в сторону – все иначе. Сожги лес, сотвори пустыню, но ветер принесет иные семена, и дождь, который не помнит пламени, даст им жизнь. Медленно, но неизбежно. И Энки знает об этом. Не полагайся на вечность. Обманет.

– И что же делать? – скривилась Лава.

– Не знаю, – улыбнулась незнакомка.

– Почему тебя убили? – спросила Лава.

– Так было надо, – ответила незнакомка.

Исчезла и появилась снова, но Лава уже стояла на палубе, отмахивалась от сплетающихся вокруг нее, кишащих в воздухе змей.

– Так было надо.

А потом она появилась уже под тусклым светом ламп в трюме, где Лава лежала на тюках соломы, и кто-то хрипел голосом маленькой хрупкой Лацерты:

– Будите детей! Я больше не могу! Будите!

– Так было надо.

А потом оказалось, что Лава лежит на руках Литуса, а корабль стоит у пристани Эбаббара, и небо над бастионами древнего города – иное. Не такое, как всегда. Серое, но другое.

– Мы дошли, – услышала Лава голос Литуса. – Не могу поверить. Шесть дней. Шесть дней от Кирума до Эбаббара. Кажется, нас просто влекло течением. Моллис до сих пор никак не придет в себя. Но дальше ему будет проще. Что-то стряслось сегодня. Мне даже показалось, что вся Светлая Пустошь свернулась в клубок.

– В плеть, – прошептала Лава.

– В плеть? – не понял Литус. – Может быть, в плеть. Не знаю пока. Мы сходим на берег. С нами Джокус и Тела. Она прощается с детьми. Ты, кстати, держалась неплохо, хотя как будто была не в себе.

– Почему Тела сходит на берег? – спросила Лава.

– Это ее судьба, – пожал плечами Литус. – И ее решение. Но нам она поможет. Ты сможешь стоять на ногах?

– Смогу. – Она встала, ухватилась за ограждение палубы, удивилась: – Где твой перстень?

– Перстень, – Литус растопырил пальцы, один из которых был замотан тряпицей. – Растаял. Даже обжег меня слегка. Боюсь, Лава, что мой враг уже не самая главная беда, которая должна занимать меня.

### Глава 9. Холдо

Отряд Эксилиса Хоспеса догнал беглеца из проклятого трактира уже через десяток лиг. Тот шел по проселку на север, утопая по колена в снегу. Услышав преследование, он вытянул из ножен тонкий меч и отступил в низкорослый ельник, поднявшийся после пожара. Так и замер среди вымахавших ему в пояс корявых, заснеженных елочек; высокий, чуть сутулый или приготовившийся к схватке, одетый по-каламски в стеганый войлочный халат и в войлочный же треух. Со следами недавней схватки на одежде и на лице. Лет восемнадцати, но с болью в темных глазах, которой хватило бы на долгую жизнь.

– Хороший меч, – нарушила тишину Туррис, когда весь отряд сгрудился вдоль ельника. – Древний меч. Такой же у моей хорошей знакомой. Но она завоевала его, убив близ Иалпиргаха стража Храма Света.

– Стража Храма Света нельзя убить, – глухо обронил парень. – Его умение обращения с мечом выше умения любого мастера. Мой далекий предок был стражем Храма Света. Никто не смог его победить. Он умер от старости.

– Никто не может покинуть Храм Света по собственной воле, – усмехнулась Туррис. – И уж тем более унести с собой меч. Меч всегда остается в храме. Если твой предок сумел нарушить правила, значит, и моя знакомая тоже могла их нарушить. Оказалась сильнее стража Храма Света.

– Может быть, стражи Храма Света стали не те? – наклонил голову парень. Он говорил с легким акцентом, как чужеземец, но не тушевался перед отрядом вооруженных незнакомцев.

– Однако их хозяин, – вдруг подала голос Бибера, – явно стремится сравняться с Лучезарным!

Парень вгляделся в юную всадницу, спросил после короткой паузы:

– Но ведь вы ему не служите?

– А ты ему служишь? – ответил вопросом на вопрос герцог Эксилис.

– Ты герцог Кирума, – кивнул парень. – Я видел тебя на торжище в Кируме.

– К герцогу нужно обращаться Ваше Высочество, – холодно заметила Монс.

– Оставь, Монс, – покачал головой Эксилис. – Теребить титулы будем потом, когда иссякнет эта мерзость на нашей земле.

– Да, – пробормотал парень, который словно прислушивался к чему-то. – Все это мерзость. Но она не иссякнет. Простите меня, Ваше Высочество, герцогиня Монс. Вас я тоже видел на торжище. Вы же никогда ни на шаг не отходите от мужа? Но это не плохо, нет. Да и кто я такой, чтобы судить вельмож… Я вообще никто… У меня остался только этот меч и все…

– Куда же ты идешь? – спросил Эксилис.

– На север, – решительно заявил парень. – Больше идти некуда. В Ардуусе – зло. Там никогда не хватало добра, но в конце первого месяца зимы, когда вдруг случилась гроза, оно воцарилось. В Светлой Пустоши – бездна, которая затягивает в себя каждого. На юге – что-то страшное творится в Кируме. Больше идти некуда. Поэтому я иду на север, пока еще дорога туда свободна.

– Откуда ты знаешь все это? – спросила Аментия.

– Я чувствую, – проговорил парень. – К примеру, ты – колдунья. Большая колдунья. И девчонка, что рядом с тобой, тоже большая колдунья. Но еще неумелая. Ты, – он посмотрел на Туррис, – словно мать колдуний. Ты не столь сильна, по сравнению с ними, но очень умелая. Кажется, ты что-то знаешь о древней магии. Я всех вижу. Кроме тебя.

Парень вперил взор в Игниса.

– Ты словно покрыт панцирем. Зря. Не нужно закрываться так. Так ты еще заметнее, чем те, кто прогуливаются по жизни. Ты должен быть закрытым, но выглядеть как все. А ты почти невидим, хотя и тяжел. Очень тяжел. Это чувствуется, когда ты рядом. А вот она, – парень ткнул эфесом меча в сторону Биберы, – она, как мотылек. Невесома. Но пламя не опалит ее крылышек. Они стальные.

– Ты песенник или сказитель? – усмехнулся Игнис. – Кто ты? Ты ведь не колдун? Я думаю, ты можешь сражаться с мечом, во всяком случае, держишь его как мастер. Но кто ты по сути? Я не могу угадать. Что у тебя с магией? Она не действует на тебя?

Парень молчал.

– Мы видели твой дом, – сказала Аментия. – Мы видели лохмотья паутины. Как тебе это удалось? Ты порвал ее, а я не вижу ожогов на твоем лице. Эти раны не от магии. Даже я не сунулась бы в это заклятье, не уничтожив его.

– Это не так просто, уничтожить его, – исказилось гримасой лицо парня. – Зачем вам знать, что я могу с магией, Ваше Высочество? Чего вы хотите от меня? В твоем отряде полсотни воинов, да еще пять всадников, каждый из которых, без сомнения, является колдуном. Еще месяца два назад за вами гналась бы инквизиция всего Ардууса! Какое вам дело до меня?

– Мы были в твоем доме, – ответил Эксилис. – Нам пришлось убить околдованную женщину. Она была твоей матерью?

– Была, – прошептал парень, но так, что его услышали все, кто стоял рядом. – И оставалась ею даже тогда, когда корча охватила ее. Мне пришлось сражаться с нею, но убить ее я не смог. Я оставил ловушку у входа, надеясь, что она остановит ее, если ей удастся вырваться. И ушел. Меня зовут Холдо.

– Холдо, – задумался Эксилис. – Мы идем на север с заходом в Бэдгалдингир. – Хочешь пойти с нами? Я включу тебя в отряд, если ты будешь готов слушаться меня в пути.

Парень медленно вставил меч в ножны, замер в растерянности.

– И вот еще что, – добавил Эксилис, – среди моих воинов нет рабов. И тебе рабская участь не грозит.

– Ваше Высочество не колдун, – криво улыбнулся Холдо. – Хотя в магии сведущ. Но я вижу умение читать мысли.

– Угадывать, – улыбнулся Эксилис. – Поспеши. Мы торопимся. Кто посадит Холдо к себе за спину?

– Я! – крикнула Бибера. – Если у меня стальные крылышки, мне точно нечего бояться.


Тем же вечером отряд остановился в последнем селе перед Бэдгалдингиром, таком же пустом и мрачном, как все предыдущие деревни. На окраине нашлись два больших и заброшенных сенных сарая, в одном из которых расположился Эксилис. Там же у костра, без просьб и напоминаний, Холдо начал рассказ. Он заговорил вдруг, когда по рукам разошлись чаши с горячим напитком, и когда стало понятно, что никто не станет допытываться, что же случилось в деревеньке недалеко от Ардууса и что за таланты позволили парню разорвать сильную магию, нисколько не пострадав от нее.

– Хозяин Храма Света не стремится сравняться с Лучезарным, – глухо заговорил он. – Я знаю. Тот, кто теперь воцарился в Ардуусе, вот он, наверное, хочет сравняться с Лучезарным. Но я ничего не знаю о нем. А хозяин Храма Света его верный слуга. Его зовут Вененум, но в моей семье его всегда звали Фабоан. Он не человек. Он нечисть. Полудемон. Акс. И если он служит этому новому императору… Зелусу, кажется? Тогда тот или демон, или тень демона. Никогда акс не будет служить равному или тому, кто ниже его.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Туррис.

– Я же говорил, – пожал плечами Холдо и погладил потрепанные ножны своего черного меча, – мой далекий прадед был стражем Храма Света. Почему-то он решил закончить служение ему. И сумел уйти. У него был дар, который, наверное, перешел ко мне и, так или иначе, был свойственен любому в нашем роду. Наверное, именно он помог моему деду и уж точно помог мне. Но не помогло моему роду, я остался один. Мой прадед был даку. Но даже с его даром ему пришлось долгие годы скрываться в копях Униглага. Он вышел из них уже стариком, когда все сочли его мертвым. Но он успел продолжить свой род.

– Ты тоже обеспокоен судьбой своего рода? – усмехнулась Бибера.

– Нет, – покачал головой парень, – я пока не думаю об этом. Все-таки то, что случилось с моим дедом, было не во время битвы при Бараггале, а позже. А в такие времена, как теперь, кажется, что лучше бы дети не рождались. Вы знаете, куда делись жители окрестных деревень? Кстати, вместе с детьми и домашней скотиной.

– Было бы любопытно узнать, – подала голос Аментия.

– Я расскажу, – кивнул парень. – Но сначала об остальном. Да, мой род может оборваться на мне. Но если я погибну, то исчезнут и сожаления. Не о чем будет говорить. Или некому.

– Все когда-то подходит к концу, – заметила Туррис.

– Мать моя так не думала, – сказал Холдо. – Долгое время все мои предки были сначала даку, потом дакитами. Мать была первой, которая соединилась с обычным человеком. Хотя что тут такого? Простая дакитка сошлась с простым человеком. Просто полюбили друг друга. Мы жили в Талхо, на севере Атеры. Отец был скорняком, помогал матери, которая держала небольшое придорожное заведение. По тракту из Северной Лаэты в Атеру день и ночь гнали рабов, но это нас не касалось. Особенно много рабов было шесть лет назад, после свейской войны. Потом появились балахонники из Илапиргаха. Храм Энки в Талхо разорили, служителей храма перебили. Неизвестно кто. И это нас тоже не касалось. Потом наш король как будто сошел с ума, повелел выстроить Храм Лучезарного. Город наводнили белые жрецы. И вот это уже нас коснулось. Отец не поклонился их процессии, и его убили. Неизвестно кто. Мы нашли его тело у дороги. Мать не стала ждать, когда убьют и нас всех. Она тут же продала трактир, и мы отправились на запад. Остальное не слишком интересно. Одними из последних мы успели миновать Даккиту, проторчали пару месяцев под стенами Алки, потом приняли подданство Бэдгалдингира, но осели в деревне под Ардуусом. И трудились, не разгибаясь, больше пяти лет.

– Почему вы не пошли в Лапис? – спросил Игнис. – Твоя мать была дакиткой, а я слышал, что Лапис зазывал к себе всех даку и дакитов.

– Мать хотела, чтобы мы затерялись среди людей, – пожал плечами Холдо. – Она все еще боялась, что Храм Света рано или поздно настигнет нас. Она говорила, что среди дакитов могут оказаться лазутчики Храма Света и мой меч или мой дар привлекут их.

– Не привлекут, если его не обнажать, – не согласилась Туррис. – На твоем мече другие ножны, не родной эфес, похожий на потертый эфес обыкновенного дакитского меча, который прошел через сотню рук. Я узнала его не глазами. Почувствовала. Ты ведь недавно полнил его?

– Полнил, – опустил голову Холдо. – Когда разорвал ту паутину. Вы знаете, что такое корча?

Молчание было ему ответом.

– Корча – это проклятие, – произнес Холдо. – Говорят, раньше, когда Эрсетлатари еще правил Лучезарный, он не всегда уничтожал тех, кто не хотел повиноваться ему. Иногда, может быть, ради забавы он насылал на них проклятье. И они обращались в мерзкое зверье. В калбов, волков, змей, сэнмурвов, во что угодно. Но, обращаясь в зверье, они становились не зверями, а чудовищами, замешенными на их крови. К тому же жажда убийства, жажда живой плоти поселялась в них. И остановить их было почти невозможно. Всякая рана, причиненная ими, приводила или к смерти, или к тяжелой болезни. И только пламя или отсечение головы могло пресечь их существование. Но самым страшным было то, что жертва корчи продолжала осознавать себя человеком или дакитом, даже становясь зверем. Когда моя мать пожирала моего младшего брата, она понимала, что пожирает собственную плоть, в ее глазах горел ужас, но она не могла остановиться.

– У Лучезарного на поле Бараггала не было воинов-оборотней, – нахмурился Игнис. – Я ничего не слышал об этом.

– Пораженным корчей можно управлять, – сказал Холдо. – Но говорят, что даже самый рукастый погонщик собак не может удержать в одной руке поводки псов, которые вместе в два раза тяжелее его самого. Ненависть, которой одаривает корча, может оказаться сильнее магии, потому что она замешена на древнем колдовстве, на колдовстве земли, на том, что дает жизнь всякой твари. Говорят, что Лучезарный обезглавил некоторых из древних богов еще до Бараггала. Обезглавил или как-то выманил их из убежищ и подчинил себе. А затем вплел их силу в свое колдовство. Тех богов, что владели этой землей еще до Энки. Корча – от них. Теперь это их месть Лучезарному, которая обратилась не на него, а на его подданных.

– Но Лучезарного нет! – воскликнул Эксилис.

– Есть его слуги, – сказал Холдо и замер на мгновение, закрыв глаза. – Наверное, некоторым из них это подвластно. Все случилось на второй день после грозы. В небе показались сэнмурвы. Я сразу их узнал. Их много в горах Сагкал, иногда они долетали и до Талхо, но тогда они казались просто дикими летающими псами. Падальщиками. Я никогда не видел их больше пары за один раз, а тут их были тысячи. Думаю, что они летели от деревни к деревне. Я был у сарая, закидывал сено под навес. Даже взял вилы в руки, думал, что отмашусь, если они вздумают напасть, сэнмурвы довольно трусливы, хотя, когда они кучей… Но это не были обычные сэнмурвы. Они вдруг образовали над деревенькой кольцо. Огромное кольцо, которое стало вращаться. У меня загудело в ушах, я почувствовал магию. Так и побежал домой вместе с вилами. Брат и мать стояли на крыльце.

– Будет беда, – сказала мать.

– Уже, – добавил мой младший брат. Он был нисколько не слабее меня, может быть, даже стал бы сильнее, чем я. Но теперь уже не судьба.

– Смотрите! – закричал мой брат.

Кольцо сэнмурвов распалось, и они полетели на юг, наверное, к другой деревне. А брат подбежал к воротам, забрался на ограду и закричал, что мы должны это видеть. Мы вышли из ворот и увидели, что все жители нашей небольшой деревни вместе с собаками, кошками, лошадьми и всей другой живностью уходят на запад, к Светлой Пустоши. Закрывают двери, овины, ставни на окнах, так, словно идут на сельский сход, но уходят на запад. Причем скотину никто не гонит, она идет сама. Мы ведь тоже давно подумывали убираться куда-нибудь, потому как чернота подбила деревню месяца полтора назад, стало трудно дышать, какая-то мерзость порою выла за оградами, но мать говорила, что надолго этой дряни не хватит. Весна придет как обычно. Тем более зима завалит черноту снегом, вот как теперь, а весной талые ручьи что-то унесут в реки, а остальное, может быть, сделает нашу землю еще жирнее. Все так думали. Тяжело бросать нажитое после пяти лет работы до кровавых мозолей. Я, кстати, думаю, что мать была права. Но кто же мог представить, что хозяева этой гадости делают последнюю ставку?

– Последнюю? – не понял Игнис. Ему нравился этот паренек.

– А какую? – повернул Холдо голову. – Какую ставку делает крестьянин, если режет весь скот, уничтожает все зерно, не оставляя даже на посев?

– Никакую, – хмыкнула в тишине Аментия. – Если он безумен. Не так, как я, я знаю, что меня называли безумной. А безумный совсем.

– Возможно, – задумался Холдо. – Но это безумие было очень точным. Через дом жила травница. Видимо, ее не схватила магия. Она не была колдуньей, но могла прикрыться от наговора, от ворожбы. Она выскочила на улицу за своей кошкой, которая брела, как все, тоже на запад. Схватила ее, взяла на руки, стала причитать, отпустила, но кошка все равно пошла на запад. Старуха поймала ее второй раз, и тут появился призрак. Тень с окровавленным горлом.

– Веп, – вспомнил слова Бриты Игнис. – Мурс Светлой Пустоши.

– Значит, Веп, – кивнул Холдо. – Я слышал о нем. Но в преданиях говорилось о чем-то вроде платка. Но это была алая кровь. Да. Он махнул рукой, и бабка замерла. А потом опала, оплыла грудой истлевшей плоти. И из этой кучи поднялась тень бабки и пошла вслед за своей кошкой на запад.

– А потом? – прошептала Серва.

– Потом мурс поплыл к нам, – прошептал Холдо. – И тоже махнул рукой. Но нас не так легко взять. Однако он оказался очень силен. Очень. Мне даже почудилось удивление на его лице. Он опустил руки в красное на собственном горле и мазнул нас всех по губам. Я не увидел, как это произошло. Мурс исчез, а на губах остался вкус крови. Я посмотрел на мать, на брата, разглядел красные мазки.

– Быстро! – закричала она вне себя. – Бегом в дом!

Мы забежали в наш трактир, который давно забыл о едоках, умылись. Мать взяла нож и вскрыла каждому из нас сосуды на запястьях и велела сосать собственную кровь. Столько времени, пока она не перестанет идти. И сама сделала то же самое. Мы сидели так долго. Пока не начала кружиться голова. Потом мать сказала, что иногда это спасает. Но редко. Сказала, что мужчины в нашем роду не подвержены корче, которая обращает человека в зверя, и что именно поэтому мой прадед ушел из храма. Он не был таким уж добряком, просто понял, что его неподверженность корче заинтересовала Фабоана, и решил, что ни к чему ему служить соломенной куклой для вельможных забав. Но мать… Она была уже не молода. Поэтому вечером, когда у нее поднялся жар, ушла в сарай и попросила запереть ее снаружи, оставив там кадушку воды. Два дня я слышал оттуда ее голос. А потом только шипение. Я запретил брату даже подходить к этому сараю. Но он младше меня. А она – мать. Он это сделал вчера. Открыл сарай. Я прибежал на крик. И увидел чудовище, которое пожирало моего брата. Я бросился домой за мечом, но в окно увидел ту гнусность, которая убила моего брата. У нее было лицо матери. Глаза ее. Мне даже почудились слезы в ее глазах. И я остался в доме.

Холдо замолчал. Игнис слушал, как потрескивают угли в костре, и представлял сотни, тысячи людей, которые уходят из деревень на запад, к Светлой Пустоши. Шесть лет назад ее хозяева собирали даже мертвых и что-то делали с ними. Теперь им понадобились живые. Зачем? Может быть, стоило пройти шесть лет назад поближе к самому центру Пустоши, к зловонному болоту на месте умаления Лучезарного, к бездне, называемой в Эрсет – Пиром?

– Она забралась на крышу и стала что-то плести, – продолжил Холдо. – Я не видел нитей, но я их чувствовал. Она превращала в логово наш дом. Покрывала его паутиной. А затем…

Холдо сглотнул и вымолвил с трудом:

– Затем она вошла внутрь. Я стоял у печи с топором и мечом. Тут же стояли вилы. Но мать вошла не чудовищем, а в своем обычном облике, разве только одежда ее была изодрана и прихвачена на поясе обычной веревкой.

– Холдо! – сказала она как ни в чем не бывало. – А где твой братик?

– Оближи губы, – ответил я ей. – Разве не его кровь у тебя на них? И она облизала. Гримаса исказила ее лицо на мгновение. На долю секунды, но я понял, что там, в этой бездне, она все понимает, но не может с собой совладать. И на моих глазах, стремительно, она вновь начала превращаться в то же самое чудовище…

– Ты хороший мечник? – спросил в тишине Игнис.

– Не знаю, – ответил Холдо. – Мать учила меня. Всю мою жизнь. Затем учила брата. Но я никогда не испытывал свое умение. Вчера это было в первый раз. Я отсек несколько ног у чудовища, пригвоздил его к полу вилами, затем остался на ночь. Мне показалось, что в глазах у нее что-то еще было. Я думал, она опять станет сама собой. Может быть, умрет в человеческом облике. Но я не дождался. Утром я сжег останки брата в печи, соорудил ловушку, надеясь, что она вытолкнет мать в снег и заставит замерзнуть, и ушел.

– Раны? – спросила Туррис. – Паутина?

– Раны – ерунда, – махнул рукой Холдо. – Я переношу их еще лучше, чем колдовство. Мать так и сказала, если чувствуешь жжение в ране, значит, в ней яд. Но жжется не он, твое тело выжигает грязь, попавшую в него. А паутина… Я щит.

– Щит? – удивилась Аментия.

– Я – щит, – твердо повторил Холдо. – Я отражаю удары. Я могу пропустить удар мечом или когтями, как видите по моему лицу, но магия для меня подобна дождю или пущенной стреле, которую я вижу. И которая летит медленно. Я становлюсь щитом. Закрываюсь от дождя, от стрелы, заставляю ее лететь туда, куда нужно мне. Может быть, вернуться к тому, кто послал ее.

– А если посыл будет так силен, что ты не устоишь на ногах? – прошептала Аментия.

– Не знаю, – признался Холдо. – Вчера я впервые резал мечом живую плоть в схватке. Затем я впервые рвал сотканную вокруг моего дома паутину. До этого я верил словам матери и ее наущениям. Все совпало. Но в паутине магии было слишком много, и я слил ее часть в меч.

– Туда, где тебе открылся простор, который ты не сможешь наполнить никогда, – поняла Туррис.

– Наверное, – погладил ножны Холдо. – Дна в этом мече я и в самом деле не почувствовал.

– Все! – поднялся Эксилис. – Хватит на сегодня разговоров. – Спать. Завтра – Бэдгалдингир.

…На следующий день к полудню отряд приблизился к главным воротам древней крепости. Еще издали Игнис почувствовал что-то неладное, а вблизи тревога и вовсе захлестнула его. Великая древняя стена, соединяющая отроги гор Балтуту и Хурсану, была усыпана сэнмурвами. Из-за стены глухо раздавались удары.

– Энки всемилостивый, – сдавленно выдохнула Бибера, прошептала что-то и упала на шею коня.

– Что случилось? – обернулся Эксилис.

– Мать, – прошептал Холдо, который сидел за спиной Биберы. – Она сказала, что над воротами Бэдгалдингира висит труп ее матери.

Игнис прищурился. Солнце не слепило глаза, но расстояние было слишком большим. Над дозорными бойницами ворот и в самом деле висело, раскачиваясь, что-то красно-розовое, и сидящие в бойницах сэнмурвы тянули шеи и делали тело все краснее и краснее.

### Глава 10. Император

Младший из братьев Ренисус, последыш древнего каламского рода Ванум, всю жизнь считал необходимым чем-то гордиться, и поводы для гордости у него имелись. Он гордился тем, что он калам, а не атер, лаэт, руф, или тем более дакит или даку, или еще кто из когорты пришельцев, которые хоть и осели на древней земле, но все равно были захватчиками и мерзавцами поголовно, пусть и называли себя вирами и кичились, что пустили корни на новом месте и никуда уже не уйдут с занятых угодий. Затем он гордился тем, что только в Бэдгалдингире сохранились древние башни и великая стена, к строительству которой приложил руку еще сам Энки. Да, конечно, имелась еще треснутая часовая башня в Кируме, целый город Уманни в пределах Светлой Пустоши, Эбаббар и даже Самсум, но все они меркли рядом с величием Бэдгалдингира. Следующим поводом для гордости было то, что отцом Ванума был не какой-нибудь нищий калам из глухой деревни, а король благословенного королевства, и он, Ванум, был не бездомным попрошайкой, а самым настоящим принцем. На этом поводы для гордости до поры до времени заканчивались, зато открывался бесконечный список поводов для ненависти. Ненавидел Ванум многое и предавался этому сладостному занятию с утра и до вечера. Сначала он ненавидел старшего и среднего брата. Тигнума он ненавидел за то, что тот должен был стать, а потом и стал королем Бэдгалдингира, оставив младшему брату удел принца до скончания отпущенного ему срока жизни. Ванитаса он ненавидел за то, что тот был добряком и увальнем и относился к младшему брату с любовью, несмотря на то, что тот отвечал ему только капризами и все той же ненавистью. Еще бы, ведь в случае смерти Тигнума и всех его отпрысков, пусть даже для достижения этой смерти сам Ванум приложил бы немало сил, власть в королевстве перешла бы именно к Ванитасу, а не к Вануму. Одно было хорошо, сыновьями не успел обзавестись Ванитас, но и это было причиной для ненависти. Во-первых, средний брат взял в жены простолюдинку из середины ущелья, во-вторых, запустил ее в королевский замок, а в-третьих, относился с нежностью к рожденной этой простолюдинкой дочери, к отвратительной Бибере, которая на все имела собственное мнение, и даже когда кланялась пылающему ненавистью дяде, то и тогда ни на секунду не стирала с лица улыбку. Опять же следовало вспомнить, что и королевой Бэдгалдингира стала не каламка, а валлка Ситула Керусса из нищего королевского дома земли Этуту, а ведь туда же, расхаживала коридорами замка как его хозяйка, словно привезла с собой из Хатусса не два мешка с гнилым тряпьем, а обоз, груженный золотом. А уж ненавидеть сестру следовало безраздельно. Мало того, что вечно смотрела на младшего брата с презрением, так и не вышла замуж, осталась старой девой, да не девой, потому как все-таки родила уродливого зверька со смазливой внешностью, будущую или уже нынешнюю потаскушку – Ашу, которую тут же удочерил король Тигнум. Неужели и в самом деле спуталась с этим древним уродом из башни угодников – Бенефециумом? Была бы воля Ванума, давно бы уже полетел нестареющий угодник с самого верхнего яруса вниз головой, пробил бы крышу трактира, упал бы на плиту общей печи и испекся, прожарился бы так, чтобы мясо отставало от костей. Конечно, он отец Аши, кто же еще, если еще один недоносок, Морбур, что иногда крутится у входа в замок, похож на свою сестричку Ашу – как камень, что откололся от той же скалы. Все-таки мерзость прочно опутала Бэдгалдингир своей паутиной, куда ни шагнешь, обязательно поймаешь ее на лицо. Даже в собственных покоях. Как так вышло, что, прожив большую часть жизни, он, Ванум, так и не сумел жениться на тех мерзавках, что поначалу привлекали его лицами, статью или богатством своих отцов, а потом только множили его ненависть? Почему никто из них не согласился на его предложение? Как так вышло, что он взял в жены пусть и богатую, но уже немолодую Клам Тимпанум, паршивую араманку из грязного аштаракского княжества? Да, сестру короля Каниса, и сами араманы не уступали каламам в древности, вот бы еще и Клам не уступала прошлым воздыхателям, а то ведь и тут случилась беда. Не девицей оказалась молодая в постели, еще и удивилась, чего от нее хочет Ванум, мол, подождал бы еще лет десять, так уж точно, само собой бы вновь одевичилась, и визжала, когда он бил ее смертным боем, да не добил. Или сил не хватило, или решил, что уже мертва окровавленная новобрачная.

А она пришла в себя, умылась, сходила к Бенефециуму, поправила сломанный нос, выбитые зубы и перестала разговаривать с муженьком. А через девять месяцев после той кровавой ночи родила Вануму мальчишку Зелуса. И ведь можно было бы обвинить в чем-то старика угодника, так ведь уродился парень одним лицом с Ванумом, а уж когда подрастать стал, даже Тигнум и Ванатас не раз говорили младшему брату, что чудится им, будто не Зелус хнычет в коридорах королевского замка, а именно он, Ванум, вернулся в давно прошедшее детство. Ну как тут не ненавидеть и жену, и Зелуса, который и в самом деле рос мерзавцем и лентяем, и Тигнума, и Ванитаса, и обоих сыновей Тигнума, и все вокруг? Даже поводы для гордости стали стираться со временем, и вот, кажется, привалила наконец удача.

– Собирайся, – крикнул Ванум, открыв впервые за долгие годы ногой дверь в покои жены. – Собирайся, Клам! Мы едем в Ардуус.

Все еще красива была аштаркская принцесса. Несмотря на шестьдесят один год возраста. Да, змеились морщины вокруг глаз и губ, но сами глаза горели все той же ненавистью, которую Ванум разглядел той самой ночью. Или это отражалась в них его ненависть?

– Зачем? – спросила Клам. – Что мы забыли в Ардуусе?

– А ты еще не слышала? – рассмеялся Ванум. – Наш сын, Зелус Ренисус, провозглашен императором Ардууса! Великого Ардууса!

– Императором? – побледнела Клам. – А куда же делся Пурус? Ведь у него был свой сын, Болус, кажется? Я даже слышала, что Аша вышла за него замуж? И почему у тебя нет траурной ленты на шее? Ты забыл? Король Тигнум погиб!

– Плевать на траур! – рявкнул Ванум. – И на Пуруса. Знать не знаю, что с ним. И что с Болусом – тоже не знаю. Собирайся! А что касается траура, то где старший сын Тигнума? Ах, он написал, чтобы я покоролевствовал за него немножко? Что он скоро будет, но задерживается, потому как его жена, кстати, дочь того самого Пуруса, рожает очередного выродка? А сможет он заполучить в дети самого императора? Собирайся!

Сборы были недолгими, зато процессия получилось богатой. Самых рослых дружинных воинов взял с собой Ванум, украсил лошадей золотом и живыми цветами из оранжерей Тигнума, пусть их лепестки и завяли тут же на холоде. В конце первой недели второго месяца зимы, преодолев под сотню лиг почерневшей от близости Светлой Пустоши дороги, эскорт подошел к северным воротам Ардууса. Столица поначалу встретила Ванума неприветливо.

– Что надо? – зарычал из окна надвратной башни стражник.

– Правда ли, что императором Ардууса стал Зелус?! – крикнул калам-десятник снизу.

– Правдивее не бывает! – рявкнул стражник. – А кто сомневается, уже давно лишился головы. Хотите добавить пару сотен воинов в ряды безголовых?

– Сейчас ты станешь безголовым! – завизжал, подав коня вперед, Ванум. – Открывай ворота, поганая тварь! Перед тобой отец и мать великого императора! Ванум и Клам Ренисус!

Ворота заскрипели через минуту. Видно, посыльный умчался уже во дворец Зелуса, да и что могло быть у нового императора кроме дворца, ибо и стража, и храмовники в зеленых балахонах униженно раскланивались, когда эскорт Ванума заезжал в Ардуус.

– Ванум, – может быть, впервые за несколько лет, в ужасе прошептала Клам, приблизившись к мужу. – Посмотри! Лед окрашен кровью. Всюду кровь! Мне кажется, что у крепостных башен, там, где помост, груда порубленных на куски тел. Посмотри, Ванум! И людей нет на улицах! Совсем нет!

– Какое мне дело? – важно отвечал состарившийся принц Бэдгалдингира. – Может быть, и так. Люди, спрятались. Боятся гнева императора. А куски тел… А ты как думала? Всякий император должен наводить порядок. Если бы я стал правителем Бэдгалдингира, у нас бы тоже лежали на улицах куски тел. А может быть, я и стану правителем Бэдгалдингира? У кого сын великий император? У меня или у Тутуса Ренисуса?

Улицы Ардууса и в самом деле были чисты, разве что кровь заливала все, и куски тел попадались тут и там. А уж возле ворот цитадели дымились костры, пахло паленой плотью, и обугленные тела висели на железных кольях. Клам вскрикнула и лишилась чувств, но стражники удержали ее в седле.

– Сюда! – обернулся от ворот цитадели провожатый. – Мало кому дозволяется приблизиться к великому императору! Вам оказана большая честь!

– Ты посмотри! – плеснул в лицо Клам квачем из фляжки Ванум. – Посмотри, как высока башня цитадели. Возьми себя в руки. Нам с тобой, только нам с тобой дозволено подняться на самый верх. Оттуда наш сын правит великим Ардуусом и будет править всем миром. И оглянись! Ты видишь? Все его стражники – женщины. Даже девки! Красивые девки! Узнаю озорника Зелуса!

– Прошу вас! – у начала лестницы Ванума и Клам встречал сам Церритус. – Дядя Ванум и тетя Клам! Поднимайтесь! Император ждет вас! Я завидую вам, мало кому удается встретиться с ним. Даже я встречался с ним лишь два раза. Только два раза, о которых я буду помнить до конца своих дней! Идемте! Я провожу вас до входа в башню!

Церритус поднимался по ступеням, что тянулись вдоль стены цитадели, и то и дело оборачивался:

– Город наполнен радостью и гордостью за императора. Но скоро настанет великий праздник. Через неделю. Император день и ночь трудится, чтобы сплести потоки силы, исходящие от Светлой Пустоши. И когда он их сплетет, то соорудит из них плеть, и пустошь подчинится ему, и великая радость наполнит Ардуус.

– А кровь и мертвые на улицах Ардууса тоже от великой радости? – спросила Клам, которая с трудом переводила дыхание, высоко вела лестница, очень высоко.

– Что ты говоришь, тетушка? – улыбался, оборачиваясь, Церритус. – Разве твои служанки ловят отвратительных мух, что залетают в твою опочивальню? Разве они ловят их и отпускают на волю? Или их еще и кормят, налив медовой водички в блюдце? Их убивают, тетушка.

– Разве люди – это мухи, Церритус? – спрашивала Клам, несмотря на то, что Ванум толкал ее сухим кулаком в бок.

– Люди куда хуже и опаснее мух, – отвечал Церритус.

– Что у тебя с лицом? – спрашивала Клам, отпихивая мужа. – Твои глаза черны, как будто ты накурился горной травы!

– Я пьян от счастья, – улыбался Церритус. – От счастья, что служу великому императору. И вы будете счастливы. Потерпите. Осталось немного.

Дыхание перехватывало уже на мосту, что вел от лестницы на стене к башне.

– Дальше без дозволения я не могу, – поклонился Церритус. – Проходите и поднимайтесь наверх. Ни охраны, ни слуг там нет. Только великий император на самом верху.

– Так он что, ничего не ест? – удивился Ванум.

– Почему же? – расплылся в улыбке Церритус. – Он велик и одновременно прост. Как родной человек. Ест. Пьет. Любит каждого из нас.

– Каждого? – усомнилась Клам.

– А как же он призывает слуг с едой или с вином? – не понял Ванум. – Как он отдает приказания? Кричит сверху?

– Ему не нужно кричать, – засмеялся Церритус. – Он император. Мы слышим его голос в собственной голове. Каждый его подданный. И каждый подданный знает, чего желает великий император и что нужно сделать. Вот и я провожаю вас, слушаясь этого голоса. Скоро он будет звучать и в вашей голове, и вы поймете, что есть счастье, о котором вы даже и не подозревали!

– Пошли, – толкнула в спину мужа Клам. – Признаюсь, я всегда была уверена, что мой сын взял от тебя худшее, то есть оказался настоящим мерзавцем, пошли, посмотрим, случилось ли чудо или его мерзость обрела величие?

– Ты дура, – прошипел Ванум. – Только не вздумай выговаривать ему за что-либо!

Они с трудом поднялись по витой лестнице на верхний ярус. Останавливались, чтобы перевести дух, на каждой площадке. Приходили в себя, глядя друг на друга с ненавистью. Наконец остановились у высокой резной двери. Ванум уже поднял руку, чтобы постучать, но затем просто толкнул дверь. В некогда роскошной опочивальне царил беспорядок. На огромном ложе было свалено кучей какое-то тряпье. В углу горой лежала грязная посуда и, судя по запаху, нечистоты. Вануму даже показалось, что среди мусора торчит странно вывернутая рука. Было морозно, во всяком случае, дыхание обращалось паром. Но посередине этого ужаса сиял золотом императорский трон! И рядом стоял сверкающий, удивительный меч!

– Узнаю своего сына, – покачала головой Клам.

– У него не было в комнате такого стула! – взгромоздился на трон Ванум. – И меча такого не было! У него ничего не было! А теперь у него есть все!

– Папа? Мама? – послышался откуда-то сверху голос. – Поднимайтесь ко мне.

– Вот лестница! – спрыгнул с трона Ванум. – Не медли, Клам!

Зелус как будто стал выше ростом. Нет, наверное, он стоял на табурете или какой-то тумбе, чтобы покормить сэнмурвов, которые кишели на торчащих из шпиля главной башни цитадели насестах. Стоял на тумбе, а тяжелый плащ, что увеличивал и плечи сына, спадал вниз до каменных плит. Наверное, очень неудобно ходить в таком плаще, но что же делать, ведь он император, его груз тяжек. Вот и теперь он занимался делом. Брал из корзины куски мяса и бросал их вверх. И сэнмурвы, словно дожидаясь известной лишь им очередности, по одному бросались на лакомство и ловили его в воздухе.

Ванум огляделся. Площадка вокруг шпиля главной башни была обширна, но не имела ни ограждения, ни перил. Зато на полпути между сыном и отцом стояло какое-то странное, сплошь собранное из медных труб и стеклянных дисков сооружение. Ванум сделал шаг вперед, наклонился и увидел в прозрачном круге бьющиеся над землей молнии и черные смерчи.

– Бараггал пока держится, – проговорил, не оборачиваясь, Зелус. – Но ему осталось не так уж долго. К тому же скоро великая радость, что нам оплывший старинный холм?

– Зелус, – прошептала Клам, подойдя почти вплотную. – Что с тобой? Что ты делаешь? Чем ты кормишь этих животных?

– Вот этим, мама, – достал из корзины детскую ручку император, – мои песики любят нежное мясо.

Наверное, она хотела вскрикнуть, но не смогла. Крик застыл у Клам в глотке, только сдавленное, – «Энки всеблагой, всемилостивейший, прости меня», – донеслось до Ванума, когда, пятясь, она столкнулась с ним. Он ожидал увидеть слезы на щеках жены, но ее лицо оказалось искажено ужасом. Она обернулась на мужа, только тогда наполнила глаза влагой, снова попятилась и кувырнулась с края площадки.

– Печально, – раздался голос Зелуса. – Но, с другой стороны, у великого императора не может быть родителей. Это ведь смешно? Папа великого императора…

– Как это? – оторопело прошептал Ванум, крадучись подошел к краю площадки и посмотрел вниз. Тело Клам рассмотреть было нельзя. Все внизу было завалено телами. Стражницы Зелуса убивали гвардейцев Бэдгалдингира. Женщины резали мужчин, как скот.

– Это жизнь, – обернулся Зелус, и Ванум почти окаменел. На него смотрел не его сын. Может быть, что-то знакомое и таилось внутри горящих глаз или в чертах лица, но и глаза, и черты эти были черны, но не чернотой цвета, лицо оставалось бледным, даже белым, а чернотой пропасти, вдобавок размеры лица были чудовищны, словно грозный колдун поймал дикого рефаима и подправил безжалостным резцом его линии, придав им тонкость и изощренность.

– Где Зелус? – прохрипел Ванум, пятясь от края площадки.

– Он внутри меня, – ответил император. – Все внутри меня. И то, что снаружи меня, тоже скоро будет внутри меня. Все, что я сплетаю. И тогда настанет великий день радости. Я бы даже сказал, счастья!

Зелус отбросил в сторону пустую корзину и извлек откуда-то из-под плаща толстый огненный хлыст, который пылал настоящим пламенем, но не заканчивался через два локтя длины, а продолжался тугими черными нитями, уходящими в небо, в землю и во все стороны света.

– Ты видишь? – прошептал император. – Мало кто видел. Смотри и завидуй сам себе. Еще чуть. Еще несколько дней, и оно начнется.

– Что начнется? – с трудом вымолвил Ванум.

– Сошествие, – был ему ответ.

Зелус размахнулся и ударил пламенным бичом Ванума, пропалив одежду и плоть на его груди до ребер.

– Могу ли я быть полезен великому императору? – упав на колени, заскулил от боли и ужаса Ванум.

– Можешь, – кивнул император, и сэнмурвы ринулись вниз и облепили тело несчастного.

…Несколькими днями позже над затерянной среди нахоритских рощ усадьбой Силентиума дул тот самый зябкий ветер, который на зимних просторах Анкиды почему-то звался знойким. Силентиум был уже совсем стар, но еще шаркал по двору, сунув ноги в разношенные, обрезанные валенцы. В сарае блеяли овцы, за перегородкой хрюкали свиньи, четыре лошади не знали голода в светлой конюшне. Еще бы, два десятка бывших детишек окрепли, раздались в плечах или округлились в формах, и никто из них не сидел на шее благодетеля, а трудом и старанием содействовал процветанию совместного хозяйства. «Дети мои», – говорил старик. «Дедушка», – называли Силентиума его приемыши. Еще бы, лишь шесть лет прошло со свейской войны, все они еще помнили своих родителей, а кто-то уже и отправился на их поиски. Из ушедших никто не вернулся, разве только появился не так давно неведомо как выживший обрубок-уголек-коротышка, на котором и шрамов-то почти не осталось, да привел с собой странную, стройную молодую женщину с толстым тулом стрел за спиной и сразу двумя диковинными луками, да маленькую девчонку, которая или не умела плакать вовсе, или не считала это нужным, а только прикусывала губу и таращила огромные глазищи.

– Ирис и Ува, – представил женщину и девчонку коротышка и тут же сорвался куда-то верхом на лошади, пообещав, что в тягость новые постояльцы старику не будут, а он сам должен узнать, что такое творится на юге, и вернется обратно не завтра, но в самые ближайшие дни.

Ирис и Ува и в самом деле не стали обузой. У Ирис все горело и ладилось в руках, как будто она умела все, что только могло прийти в голову хозяину небольшой усадьбы, а малышка оказалась неплохой лекаркой, во всяком случае, любую царапину исцеляла за минуту, а старик Силентиум вновь начал шаркать по двору как раз после того, как крохотные ладошки прошлись по его кривой спине. Силентиум уже было начал уговаривать обеих остаться в его доме навсегда, даже начал вымерять место для перегородки, но как раз в этот день со знойким ветром и обычными хлопотами в доме и во дворе случились сразу два события. После раннего обеда, когда с большого стола были убраны блюда и по выскобленным доскам прошлась мокрая тряпка, чем-то встревоженная с утра девчонка вдруг вытянула над столом пальцы и сбросила с них сразу два золотых перстня с сияющими огнем камнями, перстня, что давали повод ее новым друзьям причислить Уву если не к тайным принцессам, то уж точно к потерявшемуся ребенку какого-то вельможи.

– Сейчас, – сказала Ува. – Сейчас произойдет что-то страшное. Не самое страшное, но не хорошее.

– О чем ты говоришь? – проскрипел Силентиум. – Что может быть еще страшного? Разве только южная орда забредет в наши края или Лучезарный вернется?

И только он произнес эти слова, как оба камня на перстнях вспыхнули огнем, накалились, поблекли, побелели, осыпались пеплом, а затем и сами кольца позеленели от нагрева, дрогнули, растаяли и пролились между досками столешницы на пол, не долетая до него, а обращаясь сизым дымом.

– Что-нибудь с Игнисом? – побледнела Ирис.

– Нет, – качнулась, словно пребывая в забытьи, девочка. – Со всеми нами. Кто-то стянул под себя всю магию Светлой Пустоши, – она повернулась к Ирис. – Почти всю. Теперь и эти плохие дяди с огненными глазами, которые убили моего папу, тоже принадлежат ему.

– А тот, кто их посылал? – не поняла Ирис. – Убит?

– Нет, – вздохнула Ува. – Теперь он служит тому, кто появился две недели назад. Тому же, кому служат и они.

– Лучезарный! – охнул старик.

– Его тень, – ответила девочка и впервые после того, как оказалась в доме старика, заплакала. – Но он тоже очень плохой. Очень!

Как раз в этот миг и застучали сапоги Пуссилуса, которого эти двое почему-то звали Хубаром, на крыльце. Он был взъерошен и обеспокоен. Влетел в горницу, не разуваясь, улыбнулся нахмурившемуся Силентиуму, поклонился всем прочим, прищурился и тут же разглядел все, что произошло за минуту до его появления.

– Точно так, – присел он на лавку. – Все то, что расползалось и растекалось по Анкиде из поганого Пира, все это теперь в одних руках. Не в руках Лучезарного, но во славу его и на нашу погибель.

– Это все хорошие новости? – проскрипел Силентиум, оглянувшись на сгрудившихся за его спиной приемышей. – Или есть что-то и повеселее?

– Есть и повеселее, – стер с лица улыбку Хубар. – Орда переправляется на правый берег Му. Не знаю, может быть, она направится к Эбаббару, но что-то мне подсказывает, что степняки пойдут на Тимор. У тебя один день, старик. Собирайся, бери детей, гони скотину на запад. Я дам тебе имя доброго прайда, который пустит тебя в свое ущелье и укроет на первое время. Здесь не останется ничего.

– Так, – крякнул Силентиум, потом сверкнул глазами и рявкнул: – Что расселись?! А ну-ка, быстро! Собираться! Лыжи, сани, все должно быть готово к вечеру!

Горница наполнилась шумом и суетой, а когда опустела, Силентиум спросил:

– А ты куда, милый человек и друг мой? Со мной, со своими девками?

– Нет, – покачал головой Хубар. – Мы пойдем на восток. В Светлую Пустошь.

– Чего так? – удивился старик. – В самую бурю метишь?

– Во всякой буре есть спокойное место, – вздохнул Хубар, окинул взглядом застывшую Ирис, надувшую губы Уву. – Хотя случаются бури, когда спокойных мест не остается вообще. Но дело даже не в этом. Рано или поздно там будет вот ее муж. Рано или поздно там нельзя будет обойтись без вот этой маленькой девочки. И рано или поздно там настанет мой край.

– Конец? – не понял старик.

– Какой конец? – горько рассмеялся Хубар. – Край! Я ж неубиваемый, от края до края! Ты забыл, старик, из чего выхаживал меня?

– А если край всему? – сдвинул брови старик.

– Меня не минует, – прошептал Хубар. – Но мы еще посмотрим на этот край…

## Часть вторая. Середина

### Глава 11. Призрак

В тот день, когда черное стало серым, многие месяцы запертые на святом холме храмовники впервые увидели облака. Тьма осела, осыпалась пеплом, но открывшаяся взгляду серая равнина не сулила спокойствия. На восток от священного холма над поганым Пиром тьма стояла столбом, упираясь в небосвод, закручиваясь гигантским вихрем, но не тем смерчем, который поднимает порой в степи шатры и даже скот, а тем, что вкручивается в землю, словно бур в дерево! Ничего не было видно вокруг, кроме этого ужаса, только колья да жерди подсказывали дорогу от Бараггала к речной пристани на берегу Азу, да обугленная часовня на фоне смерча отмечала место, на котором полторы тысячи лет назад охваченный пламенем Энки обхватил плечи.

– Человек! – закричал кто-то из младших храмовников, показывая на юг.

Действительно, по серой равнине полз человек. Он пытался вставать на колени и на руки, но руки его подгибались, а ноги не слушались. До него было не более четверти лиги.

– Это не тот призрак, что чудился нам у часовни Энки? – спросил дакит Пеллис, предстоятель Храма Святого Пламени.

– Вряд ли, – усомнился маленький старик Кадус, предстоятель Храма Энки. – Этот вроде бы ростом повыше, или длиннее, раз уж он ползет. Да и старый совсем. Или истерзанный, что ли… К тому же у того был алый платок на горле…

– Потерялся платок? – предположил Пеллис и с подозрением окинул предстоятеля внимательным взглядом. – А может быть, это тот призрак, что являлся каждому из нас?

– Морок то был, – пробормотал Кадус. – Морок от Светлой Пустоши. Кому еще придет в голову рушить священные храмы?

– А ну-ка! – окликнул седой Павус, предстоятель Храма Праха Божественного, послушников. – Ребятки! Возьмите носилки, на которых носите навоз на поле. Уложите этого ползуна на них да несите его сюда! Одеяло! Одеяло возьмите! Может, хоть этот безумец что-то нам расскажет…

Сразу четверо храмовников ринулись за неизвестным, но их хватило только на десять шагов. У всех четверых горлом пошла кровь, носилки воткнулись в грязный снег, трое доползли назад, четвертого вынес предстоятель Храма Последнего Выбора – посеченный морщинами высокий и крепкий калам Турбар. Похлопав по щекам четвертого из бедолаг и убедившись, что тот жив, Турбар взял одеяло и зашагал за неизвестным налегке. Когда Турбар затащил его на холм и, сняв с плеча, опустил на деревянную скамью у входа в зиккурат единого храма, Павус, Пеллис и Кадус с недоумением разглядели старого, изможденного человека в лохмотьях. Щеки и руки его были в пятнах обморожения, сапоги на ногах покрыты льдом, белеющую в разодранном вороте шею покрывал под подбородок и тянулся к ушам шрам от давнего ужасного ожога. Незнакомец открыл глаза, тяжело вздохнул и принял дрожащими ладонями из рук Павуса чашу с горячим напитком.

– Кто ты? – клацнул клыками дакит Пеллис. – Как ты сумел пройти через Пустошь? Уже два года никто не достигал нас.

– Это Софус, – сказал Турбар. – Именно он и отправил меня сюда. Как знал, что я ему пригожусь.

– Софус? – удивился Кадус, которому приходилось почти подпрыгивать, чтобы увидеть незнакомца, так мал предстоятель был ростом. – Главный колдун Ардууса? Я ж видел его когда-то. И прошло с тех пор лет пять или шесть, а по его виду, так миновало лет двадцать! Софус, значит… Даже не знаю, хорошая это весть или плохая? С другой стороны, от кого узнавать новости, как не от главного мага Ардууса? Что за дела творятся за пределами Светлой Пустоши, почтенный колдун? Не бойся, у нас давно уже нет ни одного инквизитора. Отвечай, что творится в Анкиде? Что за пакость клубится над Пиром? И почему сегодня все закончилось?

– Все началось, – прохрипел Софус, отодвинув чашу. – Сегодня все началось. Или продолжилось. Не знаю, кто сейчас правит в Ардуусе, Пурус или еще кто, я покинул столицу в тот день, когда короля должны были назвать императором, но думаю, что тот, кто сидит на императорском троне теперь, примеряет не корону правителя Анкиды, а личину Губителя.

– Губителя? – не понял Павус. – Какого еще губителя? И что может загубить губитель, тут и так все погублено! Всего и осталось – холм Бараггала да полоска земли вокруг – не будет и ста шагов. Толком ни травы не скосить, ни огородик возделать. Солнца почти нет! Тем более середина зимы! Мы почти голодаем!

– Почти, – кивнул Софус и положил ладонь на обожженное когда-то горло. – И это тоже – почти. Не дошел на шаг. Не допил глоток. Не добросил на локоть. Все. Больше так быть не может. Теперь придет конец всякой дряни. Или конец всему. Нить смотана. – Софус снова хлопнул себя по груди, как будто искал что-то под лохмотьями, и рассмеялся. – Вырвал ведь, как на пушинку дунул, вырвал. Силен, очень силен. Умер бы от страха, если б умел… Но не умер. Так что… о чем это я? Да. Нить смотана… Пусть даже она теперь в чужих руках. Пришел срок. Больше его не отринуть. Труба зовет, даже если мы ее не слышим.

– Ты в своем уме? – прошептал Кадус. – Что ты говоришь?

– Мое настоящее имя – Намтар, – прохрипел Софус, залился клокочущим смехом и потянул лохмотья вниз, обнажая обтянутые зарубцевавшейся кожей ребра. – Здесь все закончится. Я был полторы тысячи лет на поле Бараггала. Время пришло… догореть.

– А нам? – в наступившей тишине пробормотал Пеллис. – Что делать нам?

– Разбирать храмы, – прошептал Софус. – Срочно и аккуратно. Не бойтесь. Святость Бараггала не от них, а от оснований башен угодников, что скрыты под ними…


Вести в шатер воеводы Муруса из Раппу, а потом из Бабу приходили неутешительные. Да и не нужны были вести, когда потоком шли испуганные, наполненные ужасом рассказчики – беженцы, часто чуть живые, лишившиеся не только скарба, но и части родных. Из их рассказов постепенно вырисовывалась страшная картина нашествия. Гахи нападали сразу со всех сторон. Подбирались к укреплениям горами, благо морозов сильных пока не было и стужа не сковывала суставы, убивали стражников, резали и рвали на части спящих. Когда воины Раппу и Бабу поняли, что никакие стены не спасут от новой беды, когда научились не смыкать глаз днем и ночью, протягивать сторожевые веревки со склянками вдоль укреплений, гахи стали нападать днем. Обстреливали из диковинных луков замки и сторожевые башни с прилегающих скал, забрасывали нечистотами и уж обязательно головами павших на поле боя или захваченных в бою. Неистовая Субула Нимис, урожденная Белуа, муж и свекровь которой погибли в первые дни штурма гахами укреплений Раппу, пыталась, как понял племянник короля Пуруса – Лаурус, который не отходил от Муруса, сама нападать на врага, но как ни широка была долина Сана-баба, гахи всегда находили скалы и горные склоны для временного отхода, а потом нападали снова и опять же со всех сторон. Их были тысячи. Десятки тысяч. И хотя принц Бабу Веритас утверждал, что десятки тысяч гахов истреблены, вряд ли урон их составлял хотя бы одного воина из десяти, потому как могучие королевства Раппу и Бабу продержались лишь немногим более двух недель, и это почти не оставляло надежды на благополучный исход войны с гахами. К тому же часть огромной орды все еще стояла напротив Хонора, да и тяжелые вести приходили с запада; Самсум пал, Турша была разграблена, Светлая Пустошь после страшной грозы на севере в последний день первого месяца зимы раскинулась до самой Утукагавы. Лишь узкая, в десяток лиг полоса хонорской земли вдоль гор Балтуту оставалась неиспоганенной. Как раз та, что вела на север, к Утису и Фиденте.

Король Хонора Гратус вместе с женой Кларитой и десятью тысячами воинов укрепился в хонорском замке. Покрыл, как успел, его стены шипами, наморозил, где смог, наледь. Запасся смолой, дровами, камнями, стрелами и сообщил Мурусу, что никогда еще ни один враг, будь он хоть с юга, хоть с Эрсет, хоть из любых ям, из которых, как говорят араманы, выбрались гахи, не брал хонорский замок, а уж орда пыталась штурмовать его не один раз.

– Держите город, – посоветовал он Мурусу. – Горожан почти нет, все ушли на север. Каждый дом должен стать крепостью. И эти гахи тоже слеплены из плоти. Настанет и им конец. К тому же кто сказал, что они пойдут на Хонор? Может быть, они не поладят с ордой? Зададим им жару на атерских стенах!

Мурус и Лаурус ехали из замка в молчании. Хонор, расположенный на склонах Балтуту, был куда менее защищен, чем Бабу, а тот не продержался и нескольких дней, даже придя в себя после внезапной вылазки гахов, в которой погибли и король, и королева. И почему второй сын Гратуса вместе со своим дядей Солитусом ушел с небольшим отрядом воинов на север? Что затевает Пурус Арундо? И почему нет никаких вестей от него со дня великой грозы? Голубятни пусты. Или правда, что сэнмурвов замечали в небе? Но так неповоротливы они против голубя!

– Узнай, куда делся первый принц Хонора – Урбанус, – приказал Лаурусу Мурус. – Я отправлюсь к Субуле. Она вывела из Раппу самое большое войско, тридцать пять тысяч воинов, и урон причинила гахам больше, чем кто-либо другой, но упорно отказывается защищать город. Встала в лиге за его окраиной, заготавливает колья, делает из сыромятных шкур щиты. Может быть, она и права в своих замыслах, как я понял, доспехи у гахов не самые лучшие, но не пойму, с чего она взяла, что гахи будут сражаться на равнине?

Войско под началом Муруса собралось немалое. Даже без дружины Хонора в нем оказалось больше ста тысяч воинов. И хотя Субула проявляла своеволие, оставались еще двадцать пять тысяч араманов и двадцать пять тысяч воинов Бабу и динов. Чего уж говорить про испытанных ветеранов из войска Ардууса? Даже если гахов в полтора, в два раза больше, разве не было надежды остановить их? Главное, чтобы орда не ринулась на северный берег, но большая ее часть уже ушла к Самсуму, да и беженцы продолжили идти к Хонору каменным коридором, три сотни лучших воинов Бабу во главе с принцем Пуэром сдерживали гахов, позволяли уйти последним беженцам.

…Лаурус появился в шатре Муруса уже ночью.

– Что узнал? – мрачно спросил его воевода.

– Урбанус ушел горными тропами к Бабу, – сказал Лаурус. – Взял с собой четыре сотни верхолазов. Как я выяснил, примерно в двух десятках мест приготовлены ловушки. При некотором усилии каменный коридор можно обрушить на изрядную часть его длины.

– И он думает так остановить гахов? – удивился Мурус.

– Так думает Гратус, – пожал плечами Лаурус. – Он и послал Урбануса. Кого еще ему было посылать? Урсуса за какой-то надобностью призвал к себе Пурус, а Сонитус, даже если бы не отправился на север, ничем бы не помог брату или племяннику. Пьянчуга.

– Не повторяй чужих сплетен, – задумался Мурус. – Был пьянчугой, но не есть. Когда они проходили наших дозорных, я оказался рядом. И мне привиделось, что Сонитус переменился. Очень сильно переменился. Впрочем, какая разница? Скажи лучше, как Урбанус сможет определить, что на тропе гахи, а не беженцы или воины Пуэра?

– Кажется, они полагаются на шум битвы, – предположил Лаурус. – Стражники сказали, что если с верхних неудобий спустить наблюдателя, можно полагаться на его слух. Битва прошла, забирайся наверх и обрушивай проход. Правда, я еще слышал, что они рассчитывают придавить как можно больше гахов. Так что рушить начнут почти от самого Бабу. А что с Субулой?

– С ума сошла баба, – признался Мурус. – Сказала, что с гахами нужно сражаться в поле. Встречать их кольями, отражать пакость, которую они будут метать, сырыми щитами. Держать при себе мокрое тряпье. Я говорю, зачем мокрое тряпье, а она – дышать через него. Спрашиваю, может, мне на рукав помочиться и этим дышать. Смеется, что можно и так. Спрашиваю, отчего она решила, что они слезут с гор, ответила что-то невразумительное. Сказала, что слезут.

– Я слышал, что воины Раппу боготворят ее, – заметил Лаурус.

– Есть такое, – кивнул Мурус. – Говорят, что она сражается так, что… Увидим еще.

– Так что нам делать? – не понял Лаурус.

– Держать город! – рявкнул Мурус. – Город и берег! И готовить колья. Я уже распорядился. И щиты тоже. И тряпье тоже. Вода и так у каждого. Бабу слушать, конечно, предпоследнее дело, но не услышать ее, если говорит она что-то умное, так и вовсе надо не иметь ума. Даже если и не понимаешь поначалу, о чем идет речь.

Ранним утром в конце второй недели второго месяца зимы в шатре Лауруса появился Син. Угодник не распускал полог, не звякал подвешенным снаружи котелком, не стряхивал снег с сапог. От него не исходил холод, но не исходило и тепло. Он просто появился у центрального шеста и тут же опустился на скамью, заскрипевшую под его весом.

– Мало времени, – поморщился Син и поднял перед собой ладонь. – Слушай, у меня мало времени. Забудь пока об Ардуусе. В столице – беда. Из погани Светлой Пустоши явился Губитель и вселился в тело мерзавца Зелуса, племянника короля Тигнума. Случилось еще много чего, но теперь императором – Зелус. Дядюшка твой убит, братик двоюродный Болус – тоже убит. Правит Зелус. И сегодня в полдень, думаю, он сплетет то, что еще не сплетено, поэтому для меня это едва ли не последняя возможность сказать тебе несколько слов. Запомни, эта часть Анкиды вместе с Фидентой, Утисом и Лаписом – пока сама по себе.

– Понял, – вымолвил, судорожно натягивая на себя рубаху, Лаурус.

– Ты из рода королей Ардууса, племенник Пуруса, сын принцессы, – продолжил Син. – Но я не могу пообещать тебе, что Ардуус возродится и что ты останешься жив, и уж тем более будешь править. Это известно только богу. А я не бог. Я лишь частица прядей, что сейчас переминаются под пальцами Губителя. Но не только Ардуус сейчас в беде, и даже не только Анкида, а все сущее под этим небом.

– И что же мне делать? – спросил Лаурус.

– Не знаю, – покачал головой Син. – Думать. Сражаться. Побеждать. Хотя это почти невозможно. Или невозможно вовсе. Но все равно, думать, сражаться, побеждать.

– Гахи? – спросил Лаурус.

– Уже идут горами, – ответил Син. – Принц Урбанус убит. Но обвалы происходят. Дорогу обрушивают сами гахи. Давят последних беженцев. Задавили отряд принца Пуэра вместе с принцем. Сегодня к полудню они будут штурмовать Хонор.

– Что же, – оторопел Лаурус. – От них нет защиты? Лапис в опасности? Даже Тимор?

– В опасности все, – сказал Син. – Но до Лаписа гахи добраться не должны. Хотя их много. На Хонор выходит передовой отряд, примерно пятьдесят тысяч. Но больше двухсот тысяч идут к Утису и Фиденте. Напрямик. До Утиса и Фиденты они дойдут. Но там их нужно остановить. А через пару недель грянут морозы. Тогда горы для гахов будут недоступны.

– Прожить бы еще эти пару недель, – прошептал Лаурус.

– Постарайся, – кивнул Син. – Иди к Мурусу. Расскажи все это. Скажи ему, что нужно прислушиваться к Субуле. Выходить в поле и биться с гахами только в поле. Когда Хонор будет взят – идти на север вдоль гор, но быть готовым во всякую минуту к нападению гахов. То, что затеял в Фиденте Фалко Верти – правильно. Однако посоветуй ему подобрать ровное место для битвы, чтобы гахи могли переправиться.

– Переправиться? – ужаснулся Лаурус. – Через Му в саму Фиденту?

– Да, – встал Син. – Через Му, через Малиту, все равно. Гахи спешат, они тоже боятся сильных морозов. И их надо уничтожить, иначе они расползутся, как блохи, и будут кусать, сколько бы их ни осталось. Фалко умный, он поймет. Когда ты придешь к Фиденте, у тебя тоже будут доводы. И еще, в полдень орда уйдет на запад, останутся мелкие отряды. Не беспокойся о ней.

– На Самсум? – спросил Лаурус.

– Сначала на Самсум, потом на Тимор, – кивнул Син и исчез.


Сразу после коронации, которая произошла в тот самый день, когда что-то случилось со Светлой Пустошью, и раскинувшаяся на сотни лиг черная равнина стала серой, оба новоиспеченных короля – Адамас, король Тимора, и Аэс, король Обстинара, стояли на крепостной стене. Строительство укреплений, равных которым не знала Анкида, продолжалось.

– Ты тоже подумал об этом? – спросил бледный и худой после нападения на него мурса Адамас, повернувшись к Аэсу.

– Да, – кивнул Аэс, – главная битва будет не здесь. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – поморщился Адамас. – Да и что со мной, кроме ожогов от амулетов? Надоело уже таскать их, словно священное дерево – гремлю побрякушками.

– Ваше… Ваши Величества? – скрывая улыбку, проговорил воевода Тимора Соллерс, худощавый и невысокий воин лет пятидесяти, поднимаясь на стену.

– Да, дядя сразу двух королей, – ответил ему улыбкой Адамас. – Какие новости?

– Новости плохие, – подошел Соллерс. – Плохие, и они тем хуже, что пока шли к нам, явно стали лучше, чем то, о чем мы еще не знаем. Бэдгалдингир сражается с огромным войском Эрсет и долго не продержится. Вслед за королем Тигнумом погиб и герцог Импиус Хоспес.

– Алка еще держится? – нахмурился Адамас.

– Кажется, да, – кивнул Соллерс.

– Твои дети? – спросил Адамас.

– Я успел их вернуть, – кивнул Соллерс. – Прибыли с утра, приходят в себя вместе с детьми Милитума Валора. Но судьба детей Импиуса Хоспеса и его жены – Катены Краниум – неизвестна.

– Принц Тутус? – спросил Аэс.

– Как мы и условились, – поклонился Соллерс. – Аббуту не готов к настоящей осаде. Тутус оставил дружину в новом замке, но основное войско отправил под наше начало, беженцев – в долины Обстинара и в Этуту. Лазутчики передают, что отряды орды начинают грабить северный берег Азу. Орда придет к нам.

– И орда, и Эрсет, – задумался Адамас. – А жена Тутуса?

– Родила третьего ребенка, – кивнул Соллерс. – Уже движется с эскортом в Тимор.

– Вот как получается, – стиснул зубы Аэс. – Почему же не в Ардуус? Она же принцесса Ардууса! Дочка Пуруса!

– Значит, все так и есть, – нахмурился Адамас. – Пурус Арундо мертв, и в Ардуусе воцарился Губитель.

– Ты все-таки веришь словам призрака? – удивился Аэс.

– Он не был призраком, – покачал головой Адамас. – Да, растаял потом, но руку мне жал крепко. И то, что он сказал, очень важно. Где та палка, о которой говорил призрак, Соллерс? Та, которую нашли в развалинах дома этого лекаря?

– Вот она, – протянул королю сверток Соллерс.

Адамас сорвал с палки ткань, повертел ее в руках, затем примерился к рукояти, чуть повернул и извлек из причудливых ножен узкий и черный клинок.

– Демон меня раздери! – воскликнул Аэс.

– Знаешь, что это значит? – хмуро взглянул на Соллерса Адамас.

– Знаю, – кивнул тот. – Призрак, или кто бы он ни был, не лгал. Это тот самый меч, который повелением твоего отца, Адамас, был передан его дочери Фламме.

– И здесь, в нашем городе, несколько лет скрывалась маленькая девочка, в жилах которой текла кровь моего отца, – прошептал Адамас.

– Кровь, смешанная с кровью простолюдина? – спросил Аэс.

– Даже если бы было именно так, это бы ничего не значило, – покачал головой Адамас. – Но она была смешана с кровью древнего рода Алитеров. Одного из младших князей далекого Бабалона. Хотя, какая разница…

– И где она теперь? – подал голос Соллерс.

– Якобы под надежной защитой, – ответил Адамас.

– Отчего ты обеспокоен? – не понял Аэс.

– Надежной защиты в Анкиде теперь нет ни для кого, – пояснил король.


Ардуус веселился. Всюду звучала музыка, снег на улицах был убран. Фасады домов сияли чистотой. Толпы людей перетекали из переулка в переулок. Лилось вино в глотки и на мостовые. Легкий морозец добавлял хмеля в и так хмельные головы.

Брита и Амен въехали в город через Северные ворота беспрепятственно. Брита удивленно вскидывала брови, а Аменс недовольно хмурился и бормотал:

– Слишком много гадости, слишком много. Столько мне не сожрать. Лопну от одного глотка.

– Остановимся в гостинице за Храмовой площадью, – сказала Брита. – Там есть конюшня и довольно тихо. Да и в случае чего будет куда отступить. Восточные ворота – рукой подать.

– А потом куда? – не понял Аменс. – Там же горы кругом! В селах не спрячешься, каждый чужак на виду, а горный перевал к Лапису, я слышал, нельзя пройти до весны.

– Нельзя, – согласилась Брита. – Но проползти можно. И не только к Лапису. Однако отчего ж ты собрался ползти?

– Мнится, – пробурчал Аменс, которому становилось хуже с каждым шагом, уж больно много гадости было вокруг, больно много. И лица у горожан, гаже не придумаешь. На губах улыбки, которые едва кожу не рвут, а в глазах – ужас. Такой ужас, что пьянит крепче любого вина.

Они слезли с лошадей еще у Торговой улицы. Прошли вдоль рыночных рядов, куда сунуться не рискнули с лошадьми, слишком тесной была толпа. Добрались по Ремесленной улице до Торговой площади, подивились на как будто заброшенные башни магических орденов, обогнули между праздничными кострами амфитеатр на Вирской площади и уже выбрались на Храмовую, на которой теперь высился вместо четырех храмов один огромный зиккурат, как вдруг Аменс почувствовал твердую хватку на руке, которой он удерживал уздцы лошади. И секунды не прошло, как он оказался без лошади и без оружия. То же самое случилось и с Бритой. Два десятка крепких воинов с лицами, закрытыми платками, окружили путников и разоружили их, до последней секунды скрываясь в толпе.

– Демоны вам всем в глотку! – зарычала, извиваясь, Брита. – Кому мы перешли дорогу?

– Брита! – раздался высокий голос, и один из воинов сдернул с лица платок.

Аменс окаменел. Перед ним и его спутницей стояла молодая женщина, причем женщина необыкновенной красоты. Но окаменеть его заставило не это, сквозь блеск глаз незнакомки открывалась бездна. «Мурс», – проглотил несказанное слово Аменс и тут же, как его учил Син, стал проверять, подтягивать в себя все мысли, страхи, сомнения, все, что могло выдать в нем пусть и не слишком уж умелого, но колдуна. Ни шороха наружу, все в себя.

– Ярри? – расплылась в натужной улыбке Брита, и Аменс в ту же секунду понял, что все эти воины со скрытыми платками лицами были женщинами. – Собственно, я ведь тебя и искала.

– Разве мы были дружны? – удивилась Ярри.

– Ну, врагами-то мы не были точно, – пожала плечами Брита. – Но, признаюсь, искала я не совсем тебя. Хотя никогда бы не упустила возможности скрестить с тобой меч, думаю, многое из того, что матушка не успела передать мне, она передала тебе. Но мне-то нужны как раз мои родители. Что-то давно никаких вестей от них не было. Вы же вместе отправились в Ардуус? Последнее, что я слышала, так это то, что Пурус оставил их при подготовленных ими стражниках. И что же? Император уже не Пурус, а отец все еще не дома? Я начала беспокоиться. Ты мне поможешь?

Ярри ничего не ответила. С минуту смотрела Бритте в глаза, потом перевела взгляд на взопревшего Аменса.

– А это кто? Не слишком ли потаскан для любовника?

– Для любовника? – усмехнулась Брита. – Если ты пытаешься меня обидеть ради схватки, так не старайся очень сильно, я уже сказала, что буду рада твоей науке. Или ты думаешь, что оскудела земля Великого Ардууса мужчинами, чтобы я кидалась на лежалый товар? Это Аменс, мой слуга. К тому же добрый собеседник и надежный помощник. Знаешь ли, несподручно в одиночку топать по окраине Светлой Пустоши, а он бывший угодник из Тирены, немного разбирается во врачевании. При желании можно навести справки, его в Турше всякий знает. А уж с подай-принеси он справляется лучше многих. Мне большего и не нужно. А потребуется любовник, спрошу совета у кого-нибудь, да хоть у тебя. Так ты мне поможешь?

– С любовником? – подняла брови Ярри.

– Где мои родители? – спросила Брита.

– Пошли за мной, – наконец сказала Ярри.

– А наше оружие? – кивнула Брита на отнятое у нее и ее спутника оружие.

– Зачем тебе оружие? – улыбнулась Ярри. – У нас праздник.

### Глава 12. Лапис

Сколько всего было жителей в маленьком горном королевстве в тот год, когда Кама отправилась вместе со всей семьей на ардуусскую весеннюю ярмарку? Чуть больше семидесяти тысяч? Сколько их стало теперь? С собранными стараниями Пустулы, Дивинуса, Процеллы даку, дакитами, руфами, лаэтами, атерами, каламами – перевалило за триста тысяч. И всем нашлось место. Где-то деревеньки, состоящие из десяти домов, расстроились до тридцати, где-то появились мосты, и труднодоступные горные долинки вдруг дали приют тысяче-другой переселенцев. Небольшой прежде городок вокруг такого же небольшого лаписского замка вырос вдвое, и теперь в нем жило уже не двадцать тысяч искусных кузнецов и ушлых лаписских торговцев, а под пятьдесят тысяч люда всех возможных умений и опыта. Да и вся долина вдоль шустрой Малиту, там, где нельзя было посеять хлеб, развести огороды или посадить плодовые деревья, камень на камне, вся она была теперь заставлена шатрами, палатками, а кое-где уже и домами из дерева и из камня. И все это беспокойное хозяйство жило, росло, множилось и каким-то чудом обходилось без потасовок и ругани. И самое главное – всюду бегали дети – те же атеры, лаэты, руфы, каламы, араманы и во множестве дакиты и даже даку.

С утра у ворот лаписского замка на заледенелой площади под падающим снегом собралось не меньше пятидесяти тысяч человек. Жгли костры, обеспокоенно переглядывались друг с другом, переговаривались. Маленькое королевство – быстрые новости. Только-только, едва ли месяц прошел, донеслись вести о том, что сама Процелла, любимица Лаписа, присягнула неизвестно где пропадавшему долгие годы наследнику короны – принцу Игинсу, и вот домой возвращается и вторая пропащая – принцесса Камаена Тотум. Вернется ли в Лапис вместе с ней прежнее спокойствие и благополучие? Так не бедовали ведь последние годы! Нужно ли искать добра, когда уже есть оно, дает всходы, ветвится и согревает нутро надеждой даже в зимнюю стужу? Или правда то, что только Лапис да Тимор, да может быть, еще и Фидента убереглись от бьющей из Светлой Пустоши дряни? Выходит, на то оно и недолгое счастье, чтобы долго не длиться? Да и возможно ли оно вообще, когда такое творится в Анкиде? Выходит, пришел конец недолгому настороженному успокоению, и принцесса Лаписа несет на родную сторону горестные вести? И что будет делать герцог Дивинус? Передаст хозяйке замка власть или станет ссылаться на повеление правителя великого Ардууса, сделавшего мальчишку герцогом? Мальчишку, обнаружившего и мудрость, и честь, и хитрость. Ведь никакой пакости не допустил в границах прежнего королевства! Или все дело в светловолосой девчонке Процелле? Вот уж на кого нельзя смотреть без улыбки. Может быть, пронесут боги тяжкую беду мимо Лаписа? Может быть, успокоиться? Прикрыться бастионами Ос? Затаиться в горных долинах? Вопросов много, но нет на них ответов. Одно ясно – то, что было, подходит к концу, а то, что подступает – неведомо.


Кама между тем глотала слезы на внутренней галерее крепости Ос. На той самой, на которой были убиты ее родные. Да, Дивинус не терял времени зря – поднял стену, обновил сторожевую башню, укрепил бастионы, приготовился к долгой осаде, но вот они, следы от трезубца, которым была пригвождена к кирпичной стене мать Камы, на месте. И даже как будто темные пятна от крови, пропитавшей камень, сохранились.

– Ваше Высочество, – крикнул снизу Орс, – пора! Отряд уже прошел через крепость, не догоним! А у замка вас вроде бы ждут люди!

– Я сейчас, – отозвалась Кама, кивнула расплывшимся в улыбках стражникам, кажется, кого-то из них она помнила еще мальчишками, сбежала вниз по лестнице, улыбнулась Процелле. Та с утра ждала двоюродную сестру перед крепостью, обняла ее, словно не рассталась с нею несколько дней назад, а не виделась те самые шесть лет.

– Где размещаешь принцесс? – спросила ее Кама.

– В замке, – ответила Процелла. – Весь третий ярус – их. Выше – королевские покои, комнаты принцев и принцесс – неприкосновенны. Хотя их и пришлось привести в порядок. Когда тут хозяйничали свеи, было плохо.

– Плохо еще будет, – пообещала Кама. – Надеюсь, не здесь. Кто охраняет замок?

– Две сотни стражников, – нахмурилась Процелла. – Сто пятьдесят коренных лаписцев и полсотни молодых дакитов. Касасам их натаскивает, так что я спокойна. Или есть чего бояться?

– Есть, – кивнула Кама. – Мы поговорим еще, догоняй отряд. Я задержусь не более чем на полчаса.

Ей было нужно побыть одной. Почувствовать свежий морозный воздух заснеженного королевства. Узнать зубцы горных вершин. Удивиться высоте деревьев, которые она помнила зелеными прутиками. Вздохнуть, не сдерживая всхлипов. Теперь, когда отряд прошел вперед, не отстающий от нее Орс держался чуть позади, двигался так, словно его и вовсе не было рядом. Хотя в этом, конечно же, еще и заслуга чудного коня Филы.


От крепости Ос до замка – не далеко, не близко. Сначала через узкое ущелье, вдоль высокого обрыва, под которым гремит на камнях холодная Малиту. Вот ведь умница Дивинус, и здесь поставил две высоких башни, да еще и стену с воротами устроил между ними. Кажется, придется так и оставить его герцогом. Особенно если смерть подрежет и тех из Тотумов, кто избежал с ней встречи в крепости Ос.

Новые башни, новые ворота, и что дальше? Снег горных склонов, зелень еловых лесов, и крыши, крыши, крыши. Где она? Неужели в Лаписе, а не в Бабу или Раппу? Кажется, села и деревни срослись друг с другом, каменные дома карабкаются по горным склонам, но все устроено ладно – улицы широки, где надо – вырублены ступени, устроены спуски для скота и повозок. Неужели ее не было здесь только шесть лет? На вид так все шестьдесят! И сколько вокруг людей! Вот ведь глупая, думала править лошадью до замка в уединении и в собственных мыслях, а тут приходится отвечать кивками на бесчисленные поклоны и зажигать улыбки на знакомых лицах, обладателей которых она громко приветствует по именам. Вот уж о чем она не могла подумать, что сотни имен будут всплывать в ее памяти.


За пару лиг до крайних домов расстроившейся столицы, которая вместе с замком, устремленным в серое небо шпилями, раскинулась на единственном плоскогорье на левом берегу Малиту, но уже перекинулась и на правый берег, подобралась даже к далеким белым скалам, из припорошенного снегом, словно седого от древности придорожного трактира высунулся пузатый калам и, как шесть или десять лет назад, крикнул на всю улицу:

– Неужели вельможная девица Камаена Тотум проедет мимо заведения доброго старика? А ведь ореховый отвар уже на столе! И медовые тянучки! И лепешки с изюмом! И даже капелька сладкого араманского позапрошлого года!

– Не проедет, – улыбнулась Кама, ловко спрыгнула на присыпанный песком лед, оставила лошадь у коновязи, схватила горсть снега с жердины, чтобы освежить лицо, и вслед за Орсом вошла в заведение. Там ее и ждал Касасам. Обнявшись и глотнув и в самом деле все такого же терпкого напитка, каким он был и в детстве, Кама прошептала улыбающемуся даку:

– Касасам, я вижу тревогу на каждом лице здесь, но не вижу отчаяния.

– Те, кто потерял все, потеряли и отчаяние, – пожал плечами Касасам. – Знаешь, я тут со многими говорил, да и без разговоров вести долетают и кружатся над головой. Если так сложится, что нынешняя беда не сгрызет эти горы вместе со всеми, кого приютил Лапис, то они все здесь так и останутся. Прижились, приросли, припали. Это и в самом деле хорошее место. Одно из лучших в Анкиде. Но и для тревоги тоже есть причина. Ты ведь не просто так об этой встрече просила? Могли бы переговорить и позже. В чем твоя тревога? О чем хочешь предупредить?

– С Сином говорила, – все так же тихо произнесла Кама. – Он предостерег меня. Обратил внимание на две сложности, которые могут стать бедой. Не на то, что я должна тут сделать, это я и сама знаю, а о том, что нужно сделать отдельно от всех прочих забот. Одна из этих сложностей целиком моя, она касается Процеллы и того, что ей удалось оживить после беды, случившейся с Игнисом. Вторая касается тебя, Касасам.

– Слушаю тебя, принцесса! – покосился на Орса даку.

– Мне от Орса скрывать нечего, – улыбнулась Кама. – Он не посланник Энки и не сердечная ломота, а просто друг, на которого я могу положиться.

– Вот ведь как, – скорчил постную гримасу великан. – Вроде бы радоваться должен, на меня могут положиться, а вот сердечную ломоту не обещают. Я, конечно, и так не хотел бы, чтобы из-за меня что-то у кого-то болело…

– Ладно, – остановила разглагольствования великана Кама, положив ладонь на его огромный кулачище. – Времени мало на разговоры. Послушай главное, Касасам. Помнишь, мы были у твоего знакомого южнее Иалпиргаха. Там, где расстались?

– Ты о Кривом сейчас говоришь? – нахмурился Касасам. – Помню. Светлая ему память. Редкой вредности был человек, но вредность – это как скорлупа у ореха. Она ж не для еды, а для вида. Для вида и для защиты.

– Для вида и для защиты, – согласилась Кама. – Мы купили у него четыре горшка, внутри которых оказалось заключено то ли хитрое колдовство, то ли изощренное ремесленное умение. Они нас выручили, эти горшки. Могут выручить и еще раз. А могут принести беду. Кривой сказал, что их делали лучшие атерские колдуны.

– Лучшие или не лучшие, не знаю, – нахмурился Касасам, – но ходил Кривой за этими горшками куда-то к озеру Зумви. Я бы туда теперь не сунулся. Да и далеко это. Очень далеко. Даже для Кривого было далеко, а уж для нас теперь…

– Два горшка сохранилось у нас после того похода, – прошептала Кама. – Но они остались у Эсоксы, и что с нею, я не знаю. Син сказал, что это ремесло не удалось захватить Храму Света. Более того, мастер, который творил подобную ворожбу, должен быть в Лаписе. Возможно, он остался всего один.

– Понятно, – кивнул Касасам. – Думаю, разыщем мы его. Хотя и непросто будет. Об этом, я так понимаю, знать никому не следует? Найдем. Я всех мудрецов знаю, так что… Но ты ведь не только это хотела сказать?

– Да, – понизила голос Кама, – твоя сложность этим мастером не исчерпывается. Есть еще кое-что. И здесь тебе потребуется вся твоя осторожность. Не только мы будем его искать.

– А кто же еще? – насторожился Касасам.

– Кто-то из Эрсет, – ответила Кама. – Или же из нынешнего Ардууса. Надо удвоить, утроить осторожность.

– Удесятерим! – пообещал Касасам.

– Если они есть, они будут следить за мной, – прищурилась Кама.

– Значит, и я буду следить за тобой, – улыбнулся Касасам.

– Вот и славно, – поднялась Кама и, как и в детстве поклонившись трактирщику, вышла на улицу.

…И вот теперь она шла, ведя коня в поводу, через огромную толпу людей, все так же узнавая сотни знакомых, называя их имена и кивая всем прочим. Гул сопровождал ее, хотя большая часть любопытствующих видела не долгожданную принцессу, а только ее спутника, что возвышался над толпой на две головы, и это добавляло в людской говор изрядную толику раздражения, видно, многие помнили великана свея, какое-то время властвовавшего в замке шесть лет назад. Поэтому еще не миновав и половину толпы, Орс довольно громко объявил:

– Араман я, араман! Не свей! Охранник вашей драгоценности! И ничего больше! Ничего и никогда, да продлятся годы ее высочества на благо всего королевства и всех его подданных. А вы хотели, чтобы ее охранял какой-нибудь маленький и голодный атер? Может быть, кто-нибудь из вас? Готов схватиться на поясах с каждым! Или даже сразу с двумя!

То, что голос подал охранник, само по себе вызвало в толпе оторопь и осторожные улыбки, а уж когда великан показал всем язык, а также подергал себя за уши, да еще предложил схватку с любым, кто захочет на его место, по толпе прокатился хохоток, обращаясь в громогласный хохот. Еще бы, а посостязаться с лошадью, кто больше увезет груза, да еще скача галопом, он не хочет? А и правду араман – волос черный, глаз темный, а нос клубнем и улыбка от уха до уха. Араманы, они такие. А вот принцесса не улыбается, кивает, говорит что-то, но глаза блестят. Беда, что ль, какая случилась поперек всех бед, или старые ямы обрушились и углубились?

Тишина воцарилась мгновенно, едва Кама начала подниматься на площадку перед сторожевой башней. Орс, поймав лошадь принцессы под уздцы, замер внизу и даже как будто уменьшился ростом. Стоящие у башни Дивинус и Процелла двинулись Каме навстречу, присели на одно колено, и он, и она склонили головы. Она поднималась к ним, чувствуя спиной тысячи глаз. Подошла, тоже опустилась на одно колено и под дружный выдох толпы обняла двоюродных брата и сестру. Затем заставила их встать, обняла еще раз, развернулась, шагнула к краю площадки, ближе к устремленным на нее охваченным тревогой лицам, опустилась на одно колено уже перед людьми и склонила голову. Восторженный рев прокатился по толпе:

– Кама! Кама! Кама!


Третий ярус замка был пуст. Печи в нем топились, но вряд ли кто поднимался наверх кроме слуг. Даже покои Дивинуса и Процеллы находились ниже. Кама медленно прошлась по главному коридору, но не стала заходить ни в один из покоев, зашла только к себе. Орс остался за дверью. Кама щелкнула пальцами, привычно зажигая лампы. Оглянулась. Ничего как будто не изменилось, разве только исчезли безделушки, которые она приносила и раскладывала в нишах. Нет диковинных камней, раковин, высохших костей какого-то чудного зверья, свитков. Нет корзины, в которую она опускала мечи. Нет ее одежды. Зато широкая постель на месте, подбитые войлоком скамейки, сундуки. Кама посмотрела на охваченное вечерним сумраком высокое окно и вышла в коридор.

– Наверх? – спросил Орс. – Процелла сказала, что покои короля и королевы тоже содержатся в порядке. Но там топят меньше.

– Нет, – мотнула головой Кама. – Пошли на внешнюю галерею. Ви ждет меня там.

Девушка стояла у зубцов обрамления средней стены, опоясывающей здание замка чуть ниже третьего яруса. Такая же стена, в которой были прорезаны бойницы-окна покоев детей короля, а также его братьев и сестер, поднималась к четвертому ярусу, выше его были только шпили и башни.

– Вот здесь, – поклонилась принцессе Ви. – Мать-королева погибла, ударившись головой об этот зубец.

– Процелла сказала, что она упала с верхнего яруса, – нахмурилась Кама.

– Ее сбросили, – покачала головой Ви.

– Но Патина, моя тетка, свидетельствовала об этом, – стиснула зубы Кама.

– Ваше Высочество, вам нужна правда? – спросила Ви.

– Только правда, – кивнула Кама.

– Она ведь была младше вашего отца на три года? – прошептала Ви и бросила взгляд на Орса, который замер в паре десятков шагов. – Ни одного плохого слова я не скажу Вашему Высочеству о Патине Тотум, я слышала, что она тоже умерла страшной смертью, но тут, в Лаписе, недолго, наверное, она была счастлива. Наконец стала счастлива, дожив до пятидесяти лет.

– До пятидесяти двух, – дернула подбородком Кама.

– Он делал с ней все, что хотел, – сказала Ви. – Но только сам, никому не дозволял забавляться с нею. Я думаю, что он был хорошим воином. Безжалостным, холодным, ненавистным, но хорошим. Он ведь и меня спас. Не позволил разорвать меня на куски. Не препятствовал издевательствам, но калечить не давал. Или почти не давал.

– Мне он неинтересен, – холодно проговорила Кама.

– Он был с нею в покоях вашего отца, – твердо произнесла Ви. – Стор Стормур был с Патиной Тотум в покоях ее старшего брата. Это увидела королева-мать, Окка Тотум. Закричала. Стор Стормур как был голым, так и взял ее в руки, вынес из покоев на верхний ярус и бросил вниз. Она упала сюда и ударилась головой. Умерла мгновенно.

– Откуда ты знаешь? – медленно процедила Кама.

– Со мной забавлялись там же, – ответила Ви. – Но не в покоях. На галерее. Вчетвером или впятером. Поставив коленями на лед. Увидев своего вожака с вашей бабкой в руках, они бросили меня и кинулись любоваться мертвым телом. В тот день я сама еле осталась жива, но я все видела.

– И Патина Тотум… – закрыла глаза Кама.

– Стор Стормур вернулся к ней, и они продолжили то, что прервали, – проговорила Ви. – А потом она сказала то, что считается правдой. То, что рассказала Вашему Высочеству Процелла.

– Я должна тебе верить? – спросила Кама.

– Ваше Высочество уже верит мне, – поклонилась принцессе Ви. – Но вы ничего не должны мне. Я должна. Я должна была рассказать это, и я рассказала. Если же моих слов недостаточно и происшедшее не менее важно, чем сама смерть, то спросите бабок, что омывали тело королевы-матери. Ее Величество кричало, когда Стор нес ее: «Оставь меня, ты сломал мне ребро, оставь!» Если даже у нее не были сломаны нижние ребра, огромные синяки там должны были остаться.

– Орс, – позвала Кама. – Подойди.

– Мы наконец отдадим должное ужину? – прищурился великан.

– Я тебя огорчу, – сказала Кама. – Мы пойдем в горы.

– В горы? – удивился Орс. – На ночь глядя?

– Смотри, – Кама встала рядом с Ви, вгляделась во вздымающиеся выше замка вершины, до которых было две или три лиги. – Замок стоит на левом берегу Малиту. На утесе. Весь новый город построен на правом берегу. На этом, кроме крепости и трех сотен домов выше и ниже по течению, ничего нет. Как ты думаешь, почему? Почему дома не забираются на склон? Под этой стеной ущелье шириной в три сотни шагов, в котором нет ничего, кроме острых камней и льда, весной вода шумит в нем, но за ним крутой, но не отвесный склон на целую лигу. И мост в стороне через ущелье имеется, хотя он и подвесной. В чем дело?

– Подожди, – прищурился Орс, – но там же есть какие-то строения? Правда, уже вечереет, но я вижу. Дай угадаю… Это склепы?

– Да, – кивнула Кама. – Усыпальницы всех знатных родов Лаписа. А чуть ниже, у тех темных скал, что стоят особняком, – общее кладбище. Видишь, тропа ведет туда? Там ниши в скалах. Те, кто богаче, долбят нишу, в которой могут поместить мертвое тело. Кто беднее – обходятся нишей для пепла. И, кажется, эта тропа утоптана.

– Так везде, – пожал плечами Орс. – Люди продолжают умирать, независимо от того, война ли вокруг или мир.

– Идем, – решительно произнесла Кама. – Тут недалеко, и сильных морозов не было, тропа не должна заледенеть. И не волнуйся насчет темноты. На пару часов хорошим ночным зрением я тебя одарю. Я должна побыть с отцом, матерью, сестрой, братьями.

– Ты думаешь, принцесса, что я совсем ничего не умею? – с улыбкой вздохнул Орс.

– Я ни о чем не могу думать, пока не прикоснусь к могильным плитам, – прошептала Кама.

– Я могу пойти с вами? – спросила Ви.

– Не стоит, – мотнула головой Кама. – Ты ведь уже не служишь Диа?

– Нет, – ответила валлка. – Жена наследника короны Утиса попала в цепкие лапы служанок и мамок. Кое-кто из них, как мне показалось, растил и воспитывал еще ее мужа.

– Отправляйся к Дивинусу, – сказала Кама. – Скажи, чтобы не ждали нас с Орсом к застолью, мы вернемся через два-три часа.

…Натоптанная дорога оказалась хуже целины. То, что растопило скупое полуденное солнце, уже в сумерках застыло ледяными потоками, поэтому идти пришлось не по тропе, а вдоль нее. Кама щелкнула пальцами, одарив себя и Орса ночным зрением, и теперь все вокруг нее – и горы, и склон, и черные скалы, и замок за спиной – все казалось белесыми тенями на фоне непроглядной бездны. Только на два десятка шагов взгляд различал каждый камешек, каждый след.

– Хвоя, – пробормотал Орс. – Тропа присыпана хвоей.

– Значит, хоронили кого-то с утра, – словно вынырнула из забытья Кама. – Кого-то, для кого выдолбили нишу в скалах. По тропе рассыпают хвою, на следующее утро ее сметают, собирают и сжигают в домашнем очаге, испрашивая покровительства дому умершего. Если человека сжигают на погребальном костре, то вместо хвои рассыпают золу из костра. Поэтому солнце и растопило тропу.

– Сколько поколений твоих предков лежит на этом склоне? – спросил Орс.

– Не знаю точно, – призналась Кама. – Старые склепы выше, совсем древние – тоже выдолблены в скалах. Многие уже обрушились. Мы забирались с Игнисом к последним, но там уже только осыпи. Отец говорил, что здесь лежат семьдесят три поколения Тотумов. С ним получается – семьдесят четыре. С Нуксом, Нигеллой и Лаусом – семьдесят пять. Первый Тотум, который пришел сюда с отрядом, занял крепость Ос через двадцать лет после битвы у Бараггала. Мне стыдно, но я не помню его имени.

– Семьдесят пять поколений – очень много, – согласился Орс. – Я бы и сам не запомнил всех своих предков по именам. Какой из склепов нам нужен?

– Этот, – протянула руку Кама, указывая на уходящее в скалу приземистое темное здание, украшенное четырьмя колоннами и фигурой ворона на коньке двухскатной крыши. – Для каждого короля строится новый склеп. Он сам и все его дети найдут успокоение в нем. Кроме того, кто сам станет королем. Видишь соседний склеп? Он без колонн, но с каменной резьбой на фасаде. Это склеп моего деда, Синума Тотума. В нем должны лежать он сам, королева-мать Окка, его второй сын, отец Дивинуса и Процеллы – Латус, третий сын Малум и внук Палус. Если тело сестры отца Патины было доставлено в Лапис, она тоже должна лежать в том склепе. И даже Тела, жена Малума, если бы не стала потом женой Солитуса, тоже оказалась бы там. Да и мать Лавы. Неизвестно, что стало с ее телом в Ардуусе. И Дивинус, и Процелла, и их дети тоже однажды могут найти здесь свое успокоение. Или поставят склеп поменьше, вон там, в ста шагах достаточно таких склепов. А в этом, – Кама вновь повернулась к крайнему из мрачных сооружений, – не было никого, когда я покидала в последний раз Лапис.

– Пойдем, – сказал Орс. – Я вижу, снег расчищен у входа. Кто тревожит покой правителей Лаписа?

– Никто не должен тревожить, – нахмурилась Кама. – Дверь не запирается, но войти внутрь может только кровный родственник, вернувшийся после долгого отсутствия. Один или в сопровождении… Сейчас…

– Прости, принцесса, но я нарушу это правило, – придержав Каму рукой, потянул из ножен меч великан. – Мне не нравится этот снег, эти следы и этот запах. Очень не нравится.

Ненависть скрутила Каму уже внутри. Чужой запах забил ноздри, перебил даже запах тлена, и прижавшись лбом к плите, под которой, судя по выбитому барельефу на ней, покоилось тело ее матери, прекрасной Фискеллы Тотум, урожденной Этли, той, что одарила ее и сына Игниса толикой крови этлу и дакитов, Кама расплакалась, как маленькая девочка.

– Успокойся, – обнял, прижав принцессу к широкой груди, Орс. – Будь ты мурсом, я разрешил бы тебе сейчас забраться внутрь меня и погоревать там вволю. Но ты должна собраться. Да, в склепе обитали гахи, но они где-то рядом. Во всяком случае, угли костра еще не остыли. И их немало. Лежка на десять человек, тьфу, гахов, конечно. Они следили за Лаписом. А питались свежими трупами. Обглоданные кости здесь же. Соберись. Я один не справлюсь с десятью рослыми гахами, у них обязательно есть оружие, может быть, даже луки. Они не могли уйти далеко, а уйти из Лаписа – не должен никто из них.

– Свежее тело, – отпрянула от Орса Кама. – Хвоя. Свежее тело в скалах, в Лаписе хоронят в день смерти! Богатая семья всегда держит готовую нишу, если есть старики в роду. Быстро!

– Опоздали, – скрипнул зубами Орс, потому что над склоном разнесся крик, а затем раздалось какое-то рычание и звук схватки.

Девять порубленных рослых гахов в кожаных доспехах валялись у развилки троп, тут же лежали два мертвых стражника и Дивинус, который хрипло дышал, зажимая пронзившую его грудь стрелу. Десятого, раненого, но живого гаха скручивала Ви. Она бросила быстрый взгляд на подбегавших Орса и Каму, как будто могла видеть их в темноте, и почти прошипела:

– Герцог не послушался меня, решил идти первым!

– Легкое! – скривился Орс, бросаясь к Дивинусу. В углах рта его вздувались красные пузыри.

– Все? – пнула ногой связанного гаха Ви. – Я не знаю, чтобы от таких ран выхаживали. Герцогу осталось несколько минут.

– Я присягаю тебе, а через тебя Игнису, – прохрипел Дивинус.

– Молчи! – почти зарычал Орс, приложил ладонь к ране Дивинуса и повернулся к Ви. – Сражаешься, как демон. Еще и в магии сильна? Кто учил?

– Аментия, – опустилась на колени Ви. – Как только вырвалась из лап свеев, получила монету вот от его матери, так считай, что на коленях приползла в Утис. Протянула письмо от Пустулы, умоляла разрешить изучать схватку с лучшим воином Утиса Фелисом, магию с лучшей колдуньей Утиса – Аментией. Так и занимались, Фелис, Фестинус, что пропадал, правда, в каком-то фидентском замке частенько, Аментия и Серва. Я была на посылках, но глаз не закрывала и уши тоже. Орс, никакая магия не поможет. Легкое пробито.

– Много ты понимаешь в магии, – сплюнул Орс и повернулся к Каме: – Возьми Ви за руки, встаньте надо мной и Дивинусом. Как хочешь, но ни Светлая Пустошь, ни ее хозяин не должны почувствовать свободного мурса. Прикрывайте меня!

– Как ты будешь его вытаскивать? – прошептала Кама.

– Изнутри, – зарычал Орс, ломая стрелу в ране.

### Глава 13. Лава

Лава смогла стоять на ногах, хотя колени дрожали, и ей потребовалось полчаса, чтобы прийти в себя, бросить что-то в рот, умыться, сменить одежду.

– Вот это красавица, – встретил ее на палубе, в окружении множества вельможных детишек, утомленных плаваньем, Литус. – Придется отдать тебе мантию.

– Зачем? – не поняла Лава.

– Мне так будет спокойнее, – сказал Литус. – Мало ли бродит вокруг охотников до красавиц?

– А ты? – удивилась Лава.

– Мне кажется, что вам это будет нужнее, – сказал Литус, поклонился измученным принцессам, которые тоже вышли на палубу, кивнул Шиару, белобрысому Шупе, шагнул к Моллису и обнял его.

– Нам? – растерянно прошептала Лава и залилась краской.

– Ты похож на одного парня, – прохрипел вымотанный капитан. – Он на этом корабле завернул такое… С него все и началось.

– Игнис, – кивнул Литус. – Я его знаю. Вот эта девушка его двоюродная сестра.

– Чудно, – покачал головой Моллис. – Чудно у вас у атеров, куда ни ткнешь – или родственник, или знакомец. Так ты уверен, что я дойду до Тимора? Такого больше не будет? А то ведь мое сердце не выдержит!

– Может быть, будет хуже, – сказал Литус, – но не с твоим кораблем и не с тобой. Светлая Пустошь оставила ядовитый след, но она подобралась, свернулась, собралась в центре. Я чувствую.

– Свернулась? – не понял Моллис. – Или все-таки подобралась? Разница есть! Уверяю тебя, парень. Если снежная кошка свернулась, иди мимо, да головой не ворочай, она сыта. А если подобралась, топырь копье. Прыгнет!

– Подобралась, – проговорил Литус. – Но еще не прыгает. Ждет.

– Чего? – не понял Моллис.

– Крови, – ответил Литус. – Кажется мне, что ждет она крови.

– Кошка не ждет, – не согласился Моллис. – Душит добычу и жрет!

– У нее есть помощники, – пожал плечами Литус. – Гонят добычу. И ты, Моллис, не добыча. Ты крошка, которую она даже не замечает. Тем более теперь, когда я схожу с твоего корабля. Теперь, когда все набухло в ее центре. Крови она ждет. А ты… До Аббуту река широка, да и до Тимора порогов нет. Доберешься. Только поспеши, думаю, через неделю-другую грянут морозы… Хотя Азу не замерзает, кажется…

– Крови, говоришь? – покачал головой Моллис. – Ну, этого добра у нее будет в достатке. Уж поверь. Родники бьют.

– Знаю, – кивнул Литус, взял Лаву за руку и пошел на берег. Джокус уже ждал внизу. Вскоре, разжав объятия, передав детей старшей сестре, на берег сошла и Тела. Она вытерла слезы, окинула взглядом Лаву и Литуса, напрягла скулы:

– Вот ведь как выходит! Нашлось время сердечным делам? Или уже не только сердечным?

– Ты обещала, – равнодушно проговорил Литус. – Идем, – и тут же перевел взгляд на Лаву. – Делай то, что я скажу. Все сладится. И не скрипи зубами. Забудь о старой боли, новая наступает.

– Подожди, – попросила Лава и вдруг побежала с пристани по ступеням наверх, к основанию пузатых, приземистых башен, от которых открывался вид и на принесшую холодные воды с востока – с гор Балтуту Му, и на сливающуюся с ней, бегущую с севера еще более холодную Азу, и на широкое русло уходящей на юг главной реки Анкиды. Тиренский берег был окутан туманом. Нахоритский – укутан снегом. Снег закружился и над Эбаббором. Пристань, лестница, ведущая в город, набережная, крепостная стена – все было пустынно, как будто город вымер.

– Обычно в это время Му уже замерзала, – сказала поднявшаяся вслед за Лавой наверх Тела. – Вот Азу редко покрывалась льдом. Так и чернела до весны, разве что леденела вдоль берегов.

– Как ты живешь с этим? – посмотрела на Телу Лава.

– Так и живу, – произнесла бледными губами та. – Обречена на смерть с того самого дня, как Пурус пригласил меня к себе, а потом велел убить короля Лаписа. И я поняла в один миг, если откажусь, мне не жить.

– Зачем так жить? – спросила Лава.

– А как? – блеснула глазами Тела. – Или ты думаешь, что боль твоей сестры меньше моей боли? Она теряла сына? Она убила моего Палуса!

– Но ведь ты не собиралась его терять? – проговорила Лава. – И Кама не хотела убивать Палуса. Разве не так? Пурус захотел убрать короля Лаписа. Ты решила убить всех?

– Он велел убить всех, – прошептала Тела. – Сказал, что король Лаписа словно нарыв на его лице. И если его не вырезать, он никогда не пройдет. А потом показал на дверь. На ту, через которую я вошла, в ней уже стоял мой муж. Малум. Стоял и улыбался. А во второй двери стоял сущий демон. Был у него тогда старшина тайной службы Кракс. Не знаю, кто с ним разделался, умельцы говорили, что никто не мог сравниться с ним в хитрости и ловкости. У Кракса был в руках нож. У Малума – королевский плащ. Я все поняла. И вышла через дверь, где был Малум.

– А эти знаки? – не поняла Лава. – Мне говорили… Ворон, прибитый к воротам? Висельники?

– Кракс все делал, – отвернулась Тела. – Свел меня с тем свеем, Стором Стормором. Подсказывал, что и как. Думаю, что он играл или готовил разные пути для Лаписа. Один из этих путей был связан с Патиной Тотум. Мне передавали любовное зелье для нее. Но в итоге ничего не сработало. Игнис исчез, а Кама все испортила.

– Ты сожалеешь? – спросила Лава.

– Сожалею? – пожала плечами Тела. – Я проклята. Я отогреваюсь рядом со своими детьми, но чувствую проклятье, едва отхожу от них на шаг. Поэтому я здесь. Хочу попасть в Бараггал, упасть на колени и просить у Энки прощения.

– Разве упасть на колени можно только в Бараггале? – спросила Лава, завороженно глядя, как белый корабль отплывает от эбаббарского дерева и медленно движется к стрелке двух рек, чтобы отправиться вверх по течению Азу.

– Упасть можно где угодно, – почти прошипела Тела. – Но за то, что я сотворила, простить меня может только Энки! Литус обещал мне помочь. Пока ты билась в бреду среди ужаса, через который плыл этот диковинный корабль, он написал письмо к своему двоюродному брату Сигнуму. Рассказал в нем о том, что отец Литуса – Флавус Белуа – мертв, и Сигнум может считать себя герцогом или наместником, как ему будет угодно. Литус отказывается от претензий на трон. Попросил помочь мне и Джокусу попасть в Бараггал. Или хотя бы не оставить заботой и принять на службу, если путь в Бараггал не откроется.

– Что ты обещала Литусу взамен? – спросила Лава.

– Взамен? – удивилась Тела и вдруг рассмеялась. – А ведь и вправду, он не из тех, кто помогает взамен. Хорошо. Это он попросил меня об одолжении, а я поставила это условие. Ну что ж, письмо теперь у меня, осталось выполнить мою часть договора. И я ее выполню. Не сомневайся.

– О чем ты? – спросила Лава.

– Тебе понравится, – расхохоталась Тела и побежала вниз по ступеням к ожидающим их Литусу и Джокусу, успев крикнуть через плечо: – Но твой избранник дурак. От короны не отказываются. А уж если отказываются, то никто в это не верит!

Эбаббар был так же пустынен, как его набережная.

– Сэнмурвы, – объяснил старшина первого же дозора, что озирал храмовую площадь от портика лавки торговца благовониями. – Благодарение Энки, герцогу Сигнуму и великим магам – мы предупреждены. Поганую магию несут эти летающие псы с собой. Я не видел, но говорят, с ними приходил какой-то мурс или призрак с чем-то алым на груди, маги с большим трудом отогнали его. Поэтому все пока прячутся. По окраинам пару сотен человек ушли околдованными в Пустошь, бродячих собак и кошаков как языком слизало, но тем и обошлось. А вы по какой надобности? Откуда? Из Фиденты? И из Хонора? Ваше Высочество принц Фиденты Джокус? Госпожа Тела Рудус? Примите почтение воинов Эбаббара. Эти люди с вами? Так это ваш корабль прошел? А я не поверил, когда дозорный прибежал доложиться, мытарей-то незачем теперь держать на пристани. Не знаете, пойдет орда на север или не пойдет? Тут только о ней и говорят, даже погань эта не так пугает. Нет ничего страшнее человека, даже Светлая Пустошь не так страшна. Энки благословенный, может быть, все еще наладится? И небо сегодня посветлело! Первый день как сотни герцога не рубятся с нечистью на окраине Эбаббара! Первый день! Но все прячутся. Все. И горожане, и те, кто ушел из сел, и дружина… Это же напасть какая-то, а не война…

– Узнал, – коротко бросил Литус, когда дозор остался за спиной. – Не помню имени этого старшины, но он меня узнал. Крепок воин, ни глазом не моргнул, ни единой жилкой не дрогнул. Поспешим, думаю, с час у нас еще есть.

– На что? – спросила Лава. – Мы сможем где-то укрыться?

– Никто нигде не сможет укрыться, – расплылась в улыбке Тела. – Но если вам везло так долго, почему удача должна изменить именно теперь?

– Потому что она изменила всей Анкиде, – коротко бросил Литус, направляясь к зиккурату храма Энки.

– Это случилось полторы тысячи лет назад! – напомнил Джокус.

– Раньше, – процедила сквозь зубы Тела. – На несколько тысяч лет раньше. Когда в небе над Анкидой появилась Бледная Звезда. Сначала Бледная Звезда, потом семь огненных звезд. А потом появились и мы – атеры, руфы, лаэты, даку, дакиты, эти поганые гахи, мурсы, аксы. Все оттуда. И Лучезарный.

– Не поминай имя погани в Храме Энки, – обернулся Литус.

…Храм был открыт. Лаве сначала показалось, что он пуст, потому что за распахнутыми дверями лежал наметенный снег, но за первыми дверями обнаружились еще одни, а уж за ними открылся темный, едва освещенный несколькими светильниками зал, куда меньший, чем в новом огромном храме единого в Ардуусе. Блеснули оклеенные сусальным золотом деревянные притворы для всех четырех храмов – с белым оголовком – притвор Храма Праха Божественного, с синим – Храма Святого Пламени, с Желтым – Храма Последнего Выбора, с белым – Храма Энки. Тут же, чуть в стороне, потрескивала печь, и поленница дров тоже высилась поблизости. Но не было никого, как будто не только Энки забыл собственный храм так же, как покинутую им Анкиду, но и все священники разбежались.

– Есть в храме настоятель? – вопросил Литус и щелкнул пальцем подвешенный на бронзовом крюке колокольчик. Звон разлетелся по сумрачному даже в середине дня помещению, но не успел он погаснуть в дальних углах здания, как с едва различимого в полутьме лежака поднялась грузная фигура.

– Есть, как не быть, – донесся недовольный голос. – Никого больше нет, а настоятель есть. Что за надобность? Смогу я поспать сегодня или нет?

– А что же настоятель не спит ночью? – спросил Литус, а когда к притворам подошел обрюзгший седой настоятель в зеленом балахоне, добавил: – И почему настоятель Храма Энки ходит в балахоне инквизиции?

– Нет инквизиции в Эбаббаре, – пробурчал, окидывая нежданных гостей сонным взглядом, настоятель. – Король Флавус запретил ее, и правильно сделал, я вам скажу. А балахон для инквизитора есть. Вот я и ношу его, мой уж пообтрепался. А днем я сплю, потому что ночью провожу службу о сохранении древнего города от напасти поганой.

– Помогает? – усмехнулся Джокус.

– Город пока стоит, – скорчил гримасу храмовник. – Не знаю, может быть, не моя в том заслуга, но службу я прерывать не буду. Не тот случай, когда можно пробовать. Что хотели?

– Вот, – Литус сделал шаг вперед, опустил на выставленное на тумбе возле светильника блюдце серебряную монету, обхватил плечи по обряду Храма Энки, – хочу провести срочный обряд об освящении супружества бастарда короля Эбаббара Литуса Тацита и племянницы короля Ардууса Пуруса Арундо – Лавы Арундо.

– Что ты… – только и вымолвила Лава, застыла со слезами в горле или в глазах и стиснула локоть Литуса.

– Прости, – обернулся бастард. – Не успел тебе сказать. Ты согласна?

– Я… – только и вымолвила Лава.

– А хоть бы и была согласна, – пробурчал недовольно настоятель. – И стоит это дороже, и что за обряд без разговора, да и нельзя вот так вот соединять вельможных персон. Ярлыки хоть есть? Давно уж я не видел бастарда нашего, пропал он куда-то. Откуда я знаю, кто ты?

– Есть ярлыки, – поклонился Литус и звякнул еще одной монетой, на этот раз золотой. – Этого ведь более чем достаточно?

– Да уж точно, – сразу осип храмовник. – Только ведь нельзя вот так вот просто. Все равно нельзя. Проверяют меня. Наказать могут. Нужно засвидетельствовать соединение. Да не просто как, а чтобы тоже особы были знатными. Того же ранга!

– Ты же соединял уже однажды вельможных особ, – усмехнулся Литус. – Я узнавал. Шесть лет назад сочетал принца Лаписа Игниса и девицу Ирис!

– Было, – затрясся храмовник, – только отлилось мне это потом и монетой, и на спину. Да-да. Хотя тогда я ничего и не нарушил, поскольку дева, с которой сочетался тот самый Игнис, была простолюдинкой. Он вообще мог с ней без сочетания жить!

– Есть кому засвидетельствовать, – положил рядом с монетой ярлык Литус и посмотрел на Телу.

– Сейчас, – прошептала она, запуская руку за пазуху.

– Вот, – шагнула вперед, положила свой ярлык, сомкнула руки на плечах Тела. – Я, Тела Рудус, жена Сонитуса Рудуса, брата короля Хонора, мать его детей.

«Мать детей Сонитуса или детей короля Хонора?» – вдруг мелькнуло в голове Лавы.

– Принц Фиденты Джокус, – лег на тумбу четвертый ярлык. – Или, – усмехнулся Джокус, – нужен кто-то познатнее?

– Как же это вы без стражи и слуг? – ошеломленно прошептал храмовник.

– Так же, как Храм Энки в древнем Эбаббаре обходится без служек, – пожал плечами Литус. – Ты начнешь обряд, настоятель?

– Да, – потянулся за прошитым золотой нитью шарфом храмовник. – А что мне еще остается?

Обряд оказался недолгим, или настоятель сокращал молитвы и гимны вполовину. Через четверть часа четверка вышла из зиккурата на заснеженную площадь. Ближе к храму высились две древние башни угодников, но они казались мертвыми, снег заметал двери в одну, укутывал метелью вторую. Вдобавок за дальней из них лежала какая-то груда, тоже занесенная снегом. Взглянув на нее, Литус покачал головой. Зато были живы четыре башни из шести на дальней стороне площади. У ступеней каждой из них горел костер.

– Идем туда, – показал Литус на ту из них, что выделялась кладкой из коричнево-серого кирпича.

– Мне-то зачем в орден Земли? – стряхнула набившийся в волоса снег Тела. – И Джокусу? Нам нужно к Сигнуму Белуа. Хотелось бы обрадовать его известием о смерти его дядюшки как можно быстрее!

– Стражники на всех улицах, уходящих с площади, – объяснил Литус. – Идем вчетвером к башне ордена Земли. Вам ничего не грозит, но мне бы не хотелось схватки со стражей Эбаббара. По каким бы причинам ее ни затеял Сигнум. Возле башни мы будем в безопасности. Если стража пойдет нам навстречу, вы двинетесь к ней, дадите нам несколько минут времени.

– Вот уж не думала, – пробурчала Тела, но о чем она не думала, не сказала. Пошла вслед за Литусом и Лавой, кутаясь в высокий воротник гарнаша и бормоча что-то вполголоса. Джокус шел впереди. Они успели миновать уже середину площади, когда наконец от одной из улиц к ним двинулся отряд стражников.

– Давайте, – попросил Литус.

– Ну что же, – улыбнулся Джокус и подмигнул Лаве, которая все еще так и не пришла в себя. – Надеюсь, что мы еще свидимся и будем во время этой встречи в добром здравии и хорошем настроении!

– А еще лучше не свидимся вовсе, – буркнула Тела, – но от здравия и веселья отказываться не буду.

– Идем, – потянул за руку Лаву Литус. – Ты удивлена?

– Нет, – призналась она. – Но почему так?

– У меня был выбор? – удивился Литус.

– Тебя лишили выбора? – напряглась Лава.

– Я сам себя лишил выбора, – кивнул Литус и, увидев, что стражники остановились, встретившись с Джокусом и Телой, улыбнулся. – С радостью лишил себя выбора. Сделал его уже. И рад, что ты не отказалась. Хотя мне на миг показалось, что я рискую попасть в сонм твоих поклонников, которым ты дала отворот.

– А почему ты спешил? – прошептала Лава.

– Потому, что жизнь каждого из нас может оборваться, – ответил Литус. – так же, как время всей Анкиды. Я должен был поспешить. Тем более что каждый наш день, особенно такой, как сегодня, может разлучить нас. На дни, на недели, на месяцы. Или дольше.

– Навсегда? – ужаснулась Лава.

– Нет! – уверенно произнес Литус. – Но надолго. И еще потому, что в тебе живет мой ребенок. Я чувствую. Поспешим, стражники с другой стороны площади идут в нашу сторону.

– Стойте! – раздался твердый голос, когда Литус и Лава поравнялись с костром у башни ордена Земли. Сидевший на скамье маг поднялся на ноги и тут же напомнил Лаве о самом себе.

– Амплус, – прошептала она. – Единственный этлу в Анкиде. Магистр ордена Земли.

– Амплус, – поклонился магу Литус. – Это я, Литус Тацит.

– Подойдите, – проскрипел Амплус. – И «стойте» я сказал не вам, а стражникам.

Лава оглянулась. Отряд стражников замер в полусотне шагов за их спинами, как будто наткнулся на прозрачную стену. Вот один из них махнул рукой, и весь дозор развернулся и пошел прочь.

– Ты знаешь, что женщин в ордене Земли не было никогда? – устало спросил Литуса Амплус.

– Не было, значит, теперь есть! – ответил Литус. – Но ведь я и не веду к тебе послушницу, Амплус. Я хочу попросить об одолжении. Это – моя жена. Она способна к магии, но почти ничему не обучена. К тому же она носит под сердцем моего ребенка. Мне нужно убежище для нее. Не в твоем ордене. Я прислушивался к ней и знаю, кто ее укроет. Но ей понадобится твоя рекомендация, а мне нужно укрыться от глупостей Сигнума и… просто быть здесь.

– Просто быть не получится, – надул губы и снова опустился на скамью Амплус. – Подведи ко мне свою жену. Мы здесь все не просто так. И ты не отделаешься от меня мойкой полов и колкой дров. Что касается твоей жены…

Амплус протянул огромную ручищу и поймал в нее ладонь Лавы.

– Да, – проговорил он через мгновение, – ты у нас мог бы служить в любой башне и даже добраться до мантии Великого мага через долгие годы, но твоя жена годна лишь для ордена Воздуха. Хорошо годна. И самое удивительное, что ее легкость сочетается с ее силой. Она была бы хорошей послушницей, но в любом случае Лакрима сбережет ее для тебя. Я это устрою. Но завтра. А сегодня я дам вам келью, и вы проведете эту ночь вместе. Хотя можете не слишком предаваться жару ваших тел. Ребенок действительно есть. Мальчик. Я рад за вас, дети мои.

– Энки милостивый! – выдохнула Лава, почувствовав, что краска заливает ее лицо.

– Может быть, и милостивый, – согласился Амплус. – Но узнаем мы об этом только перед смертью. Тебе же, Литус, со следующего дня придется быть тихим и незаметным. Какое-то время назад в кузнечной слободе был убит кузнец, и убит не без магии. Делом занималась Никс Праина. Она определила, что убийцей был ты. Ты объявлен в розыск своим двоюродным братом.

– А если этот кузнец напал на нас? – прищурился Литус. – Если он был во власти Рора?

– Ох ты, – покачал головой Амплус. – Ты знаешь даже и это? Но не пытайся оправдаться перед Сигнумом. Он все еще под влиянием Ардууса.

– В Ардуусе Губитель, – прошептал Литус.

– Он везде, – не согласился Амплус. – Ладно. Я не буду слишком долго задерживать вас. Тем более что комната готова, вода согрета, стол накрыт. Тебя не удивляет это, Литус?

Бастард посмотрел на Лаву и замер в недоумении:

– Удивляет, почтенный Амплус. Так же, как то, что ты следишь за огнем, а не кто-то из послушников.

– Вот, – поднял кривой палец Амплус. – А теперь представь, как были удивлены мы все – четыре Великих мага магических орденов, когда, презирая нашу защиту, пройдя насквозь все насторожи и не потревожив их, на наш совет явился угодник, которого я едва знал. Да-да. Этот самый Син. Явился из ничего. Появился из полутьмы, словно какой-нибудь мурс, но тут же обрел плоть! И сказал нам о том, что сегодня в полдень Губитель подберет под себя все волокна Светлой Пустоши, сплетет их и дальше уже будет копить иную силу.

– И что же? – спросил Литус.

– Так оно и случилось, – кивнул Амплус. – Сегодня в полдень. Поэтому я, да и все мы – и Лакрима, и Фера, и Никс Праина, – должны отнестись и к остальным словам Сина столь же серьезно. И вот, я жду, как он предсказал, Литуса, моего бывшего послушника и бастарда Флавуса Белуа с молодой женой, и Литус появляется, как было предсказано. Уверяю тебя, о твоем прибытии уже известно всем Великим магам. И я уверен, что уже завтра мы приступим к тому, к чему призывал нас Син.

– К чему же он вас призывал? – в напряжении спросил Литус.

– Прорываться в Бараггал и восстанавливать башни угодников, – ответил Амплус.

– Башни? – поразился Литус. – Безумие. Сейчас зима. Пустошь изменилась, но она по-прежнему пропитана ядом. Я чувствую это. И как можно восстановить башни Бараггала? Даже если вы разберете свои башни, вы не восстановите святыни! От Эбаббара до Бараггала – больше полутора сотен лиг! Как доставить туда камни? Где взять подводы, рабочих? Это безумие!

– Безумие – это то, что затевает Губитель, – покачал головой Амплус. – А то, что с завтрашнего дня будем делать мы, это не безумие. Это отчаяние и воля. Зачем нам разбирать эти древние башни? Камня достаточно и в Бараггале. Из останков древних башен были построены четыре храма на священном холме. Но даже если нам не хватит и того камня, то рядом – Уманни. Там камня предостаточно, и его не придется даже выдалбливать из старых зданий. Цитадель Уманни обрушилась шесть лет назад. Того камня хватит, чтобы поставить множество башен. Нам будут нужны вода, соль, камень и рабочие руки. Сигнум даст подводы и сани. Через пару недель или раньше ударят морозы. Син сказал, что может замерзнуть даже Азу. Тогда все ускорится. Но мы справимся и так.

– Сигнум даст подводы и строителей? – усомнился Литус. – Может быть, он еще и даст разрешение разобрать храмы на холме Бараггала?

– Если ты не хочешь получить отказ, то реже спрашивай разрешения, – скривился в ухмылке Амплус. – Но вот с подводами, солью, рабочими – другая история. Но и ее мне, кажется, удалось разрешить в свою пользу. После того как Син, о котором я слышал только хорошее, появился на нашем совете, а затем исчез, я пошел к герцогу и поспорил с ним, что, если Светлая Пустошь уберется от стен города сегодня в полдень, он даст нам и подводы и строителей. Якобы для ремонта укреплений Бэдгалдингира.

– И что же дальше? – нахмурился Литус.

– Уже завтра Фера и Никс Праина отправятся в Уманни. Там должен появиться человек, который проведет подводы через Светлую Пустошь в Бараггал. Наладит торный путь. У нас мало времени, но оно есть.

– И Светлая Пустошь не воспротивится этому? – удивился Литус.

– Не должна, – проговорил Амплус. – Ее хозяин сейчас слишком занят. К тому же он не видит в нас серьезного препятствия своему замыслу, каким бы тот замысел ни был. И надо признаться, что тут он, скорее всего, прав.

– Подожди, – развел руками Литус. – И все же я не могу поверить, чтобы Син так легко убедил вас. Как ему удалось?

– С трудом, – признался Амплус. – Но он сказал, кто он такой.

– И кто же? – нахмурился Литус, прижав к себе Лаву, которая чуть дышала, впитывая в себя каждое слово.

– Он назвал себя камнем, – прошептал Амплус, – и добавил вот еще что. Он был одной из семи звезд. Той, что упала у больших зиккуратов у реки Элену. Частью ее. И вот что я тебе скажу, парень. Он не врал. Что-что, а это я определить могу. Мы все поняли это. И я не скажу, что всех нас это обрадовало. Кое-кто скрипел зубами.

– Никс Праина, – догадался Литус.

– Да, – кивнул Амплус. – Она резка, к тому же не любит подарков под дверью.

– Поэтому топчет их, – покачал головой Литус. – Выходит, вы определяете, если вам врут. Почему же вы не определили, что Сол Нубилум и Табгес, которые оставили свои башни в Эбаббаре, тоже врали вам?

– А почему ты думаешь, что мы не определили? – удивился Амплус.

– Но как же… – опустил руки Литус. – Ведь…

– Они не врали, – добавил после короткой паузы Амплус. – Они уходили от ответов на вопросы. Или ты не был борцом? Не знаешь, что не обязательно схватываться с противником, достаточно уходить от его захватов, и уже это вымотает того, кто стоит напротив тебя. К тому же они слишком сильны, чтобы схватываться с ними. Очень сильны. Не забывай об этом, когда будешь задумываться о мести. Ты понял меня?

– Понял, – прошептал Литус.

– Есть еще вопросы, или ты наконец позаботишься о собственной жене? – спросил Амплус.

– Один вопрос, – еще крепче прижал к себе Лаву Литус. – Что ты поставил в споре с Сигнумом против подвод и рабочих?

– Собственную жизнь, – прошептал Амплус.

– Почему?! – воскликнул Литус. – Почему?! И почему он согласился? Зачем ему твоя жизнь?

– Ты не прав, – погрозил Литусу пальцем Амплус. – Жизнь очень выгодная ставка для Сигнума. И он очень жалеет, что проиграл. К тому же он не играл на мою смерть, он играл на жизнь. Поверь мне, есть множество людей, которые выкупили бы у Сигнума его выигрыш за очень большие деньги.

– А ты? – спросил Литус.

– Я? – задумался Амплус. – Если у нас ничего не получится, моя жизнь не будет стоить ничего.

### Глава 14. Бибера

Даже на таком расстоянии залепленная снегом стена казалась выше окружающих скал. Разве только оголовки двух древних башен возвышались за нею.

– Что будем делать? – оглянулся на Игниса Эксилис.

– А разве ты уже нашел детей собственного дяди? – спросил Игнис. – Что бы ни стряслось за этими стенами, вряд ли Алка уже пала. Нет ни беженцев, ни отступающего войска Бэдгалдингира. Кирум не воюет ни с Ардуусом, ни с Бэдгалдингиром.

– Кирума уже нет, – стиснул зубы Эксилис.

– Но кирумцы спасены! – не согласился Игнис. – Они в Лаписе, в Фиденте. Кто-то в Ардуусе. Мы все еще в мире с Бэдгалдингиром. Надеюсь, в нем и останемся.

– Если хоть что-то останется, – негромко заметила Монс.

– Что бы ни осталось, – отчеканил Игнис. – То же самое касается Утиса. Так что накидываем на головы кирумские плащи и продолжаем сопровождать герцога Эксилиса Хоспеса в его поиске Катены Хоспес и двух ее детей. Твоя маленькая дружина готова к битвам, герцог. К битвам и охране герцогини Монс, принцессы Утиса – Аментии и вельмож Фестинуса и Сервы.

– А что делать с Биберой, Ваше Высочество? – подал голос Холдо. – Она лишилась чувств!

– Подождите, – наморщил лоб Эксилис. – Может быть, все же отправить Монс, Аментию, Серву и Биберу на север? Отрядить с ними три десятка стражников?

– Без меня вы не справитесь, – подала голос Аментия.

– Я ни на шаг не отойду от тебя, – добавила Монс.

– Нет, – дружно ответили Фестинус и Серва.

– Не стоит, – добавила Туррис. – Нас уже заметили. Или мы идем к воротам, или уходим от погони.

– Идем в город, – напряженным, словно выкованным из стали голосом процедила сквозь зубы Бибера. – Видите, флаг над правым бастионом? Черное полотнище с желтыми башнями.

– Да тут на каждом бастионе флаги королевства, – заметила Туррис.

– Его не должно быть, – отрезала Бибера. – Лишний флаг. Его выставляют стражники, если в городе беда.

– И чего же в этом хорошего? – не понял Эксилис.

– Если бы в городе была смерть, полотнище было бы сорвано, – отрезала Бибера.

– А это что? – показал на мертвое тело Эксилис.

– Это моя беда, – сдерживая слезы, выговорила Бибера. – И скажу вот еще что. Игнис все правильно посоветовал, но я буду идти открыто. В Бэдгалдингире свои порядки, но законы, которые действуют сотни лет, нельзя просто так отменить. Этот флаг – наша надежда. Уйдем – потеряем и надежду, и, может быть, детей Катены и ее саму. И еще, у нас большой отряд, но говорить с нами будут в проездном тоннеле. Мы поместимся там, но должны быть очень осторожны.

– На стене нет колдунов, – уверенно заявила Туррис. – Сейчас нет.

– Тогда мы справимся, – хихикнула Аментия. – В любом случае справились бы.

– Но мне нужно снять тело, – всхлипнула Бибера. – Кто мне поможет? Стрела, огонь? Как это сделать?

– Тело упадет, – предупредила Аментия.

– Больнее, чем было, моей матери уже не будет, – прошептала Бибера.

– Тогда вот, – безучастно вздохнула Аментия, и в то же мгновение веревка лопнула, и тело полетело вниз, с шорохом скользнуло по расширяющейся подошве укрепления и утонуло в снегу под стеной.

Бибера и Холдо тронули лошадь с места.

– Двинулись! – повысил голос Эксилис. – Повторять ничего не буду, стражи Кирума держат языки за зубами.

– Ворота открываются, – сказала герцогиня.

– Ну уж во всяком случае, нас не боятся, – согласился Эксилис.

– Помоги нам Энки, – пробормотал Игнис, глядя, как Бибера и Холдо покидают седло. Бибера сразу же согнулась над телом, а Холдо расстелил на снегу одеяло. Сэнмурвы, которые только что сидели на стене, теперь кружились над ускользающей добычей, но не бросались на нее, лишь скулили и лаяли.

– Не нападут, – уверенно произнесла Туррис. – Их не больше сотни. Маловато для нападения на город. Да и сыты. Раздуты… от еды. Почтенная Аментия, что ты сделала с веревкой? Я не знаю этой магии!

– Я состарила ее, – пожала плечами Аментия. – И она оборвалась от ветхости.

– Интересно, – оживилась Монс. – А можно ли было сделать ее крепче? Вернуть молодость… веревке?

– Зачем тебе? – удивился Эксилис. – Хочешь сравняться возрастом с Сервой?

– Я думаю о будущем, – улыбнулась Монс.

– Трудно, – вдруг подала голос Серва, – даже невозможно. Старить – это как плыть по течению, а молодить – двигаться против. Но течение очень быстрое, которое не останавливается ни на миг. Время!

– Время, – пробурчал Эксилис, покосился на кружащих над головой сэнмурвов и дал знак сотнику. Тот подал коня вперед и громко объявил вышедшей из ворот страже:

– Герцог Кирума Эксилис Хоспес с герцогиней Монс в сопровождении принцессы Утиса, ее брата и сестры и более пятидесяти кирумских стражников!

– Старшина первого дозора приветствует дорогих гостей горного королевства! – поклонился герцогу чуть полноватый стражник, кираса которого была выкрашена в черный цвет. – Прошу вас, заезжайте в проездной тоннель! Несколько слов, и вы окажетесь в древнейшем городе Анкиды!

– Ну, я бы поспорила, – хмыкнула Туррис, правя лошадью рядом с Игнисом.

– Странно, – пробормотал Игнис. – Со стороны Светлой Пустоши у стены Бэдгалдингира нет рва. А изнутри, в городе – есть! Пусть и прикрыт мостками и щитами.

– Ров был, – ответила Туррис. – Еще за много сотен лет до Бараггала воинства Аккада штурмовали Бэдгалдингир. Как раз с этой стороны. Но даже река заиливается от времени, чего уж говорить о рве. Ты видишь? Не менее двух десятков лучников направили на нас стрелы из верхних бойниц.

Последние слова Туррис произнесла, почти не размыкая губ.

– Вижу, – кивнул Игнис. – И два десятка стражников с секирами внизу. Хорошо, что тоннель широкий, а то мы бы прижали их к стене. Так, а теперь мы точно в ловушке.

Тяжелая решетка на входе в тоннель с лязганьем опустилась, едва Бибера и Холдо миновали ее. Ворота на выходе в город были закрыты. Рассеянный зимний свет вместе со снегом падал сверху.

– Магия, – шепнула Туррис. – Аментия ворожит что-то. И не только она…

– Удивительно! – донесся до собеседников голос старшины стражи. – Все бегут неизвестно куда, а вы определенно выбрали самый опасный путь, Ваше Высочество.

– Кто правит городом? – спросил герцог. – До нас дошли вести, что король Тигнум мертв?

– Неужели? – пробормотал стражник и вдруг начал извиваться и хрипеть.

– Аментия! – воскликнул герцог. – Ты его убьешь!

– Убью? – удивилась Аментия. – Я держу стражников, Эксилис. Для их собственной безопасности и для успокоения глаз тех воинов, что выцеливают нас из луков. Они, конечно, видят мирную беседу, но кричать все равно не следует. А старшиной занимается Серва. Не волнуйся, он не умрет. Серва – не кровожадна. Не была во всяком случае.

– Никто еще не умирал от невозможности лгать, – процедила сквозь зубы девчонка.

– Ты узнаешь меня? – подвела к старшине лошадь с водруженным на нее телом матери Бибера.

– Да, Ваше Высочество, – простонал старшина.

– Кто это сделал? – спросила она, показывая на тело.

– Временный правитель, – выдавил с гримасой стражник. – Его оставил здесь Церритус. Временный правитель, он не показывает лица.

– Почему? – сухо отчеканила Бибера.

– Не знаю, – вовсе согнулся пополам стражник. – Он просто приказал повесить тела на стену. Изнутри еще висят тела… Много…

– Кто? – окаменела Бибера.

– Слуги из дворца короля, – простонал стражник. – Почти все. Кое-кто из стражи. Всего больше двух сотен тел. Но они все… такие. Некоторых и не узнать. Налетели сэнмурвы, так обожрались, что почти не могут летать. Изгадили кровлю, проходы. Тьфу. Но мы же понимаем… Решили вывесить одно тело наружу, чтобы предупредить всякого путника, не думали, что это кто-то из важных персон…

– Это моя мать! – выдернула меч из ножен Бибера.

– Воевода стражи убит, – отшатнулся от острия стражник. – Три десятка стражников, что имели языки чуть длиннее прочих, тоже казнены. Тут все плохо, Ваше Высочество. Церритуса нет, он отправился в Алку. Уже с неделю. Там теперь все войско. С ним вроде бы управляется ваш батюшка. Неисчислимое войско Эрсет штурмует бастионы Алки. А Церритус пришел полторы недели назад. С пятью тысячами воинов из ардуусской дружины. Навел тут свой порядок, потом ушел на восток с четырьмя тысячами. Здесь оставил тысячу воинов во главе с каким-то негодяем. Это он приказал вывешивать тела. Этот, который без лица, сейчас правит в Бэдгалдингире, как хочет. Но все его люди прячутся. Они появляются, когда нужно кого-то приструнить…

– Где королева? – спросил Эксилис. – Где сестра королевы – Мемория? Был ли в замке Тутус? Появлялась ли жена герцога Импиуса Хоспеса – Катена с двумя детьми?

– Ничего не знаю, – почти заплакал старшина. – Никто из них не выходил прогуляться по улицам Бэдгалдингира. В замке обитает этот безлицый. А дворец стоит мертвый, ни одного огня в окнах. Никого я не видел в последние дни! После ухода Церритуса на восток Тутус появился! Прискакал почти без охраны! Но и его я больше не видел, и не слышал ничего о нем. Может, он и в Алке, а может, и где-то в городе. Я был здесь, в тоннеле!

– Сколько всего стражников осталось в Бэдгалдингире? – спросил Эксилис.

– Двести здесь и сто на второй стене, что прикрывает город с востока, – заблестел потом на лбу старшина.

– Не так уж мало против тысячи воинов, – заметил Эксилис.

– Ты их не видел, Ваше Высочество, – задрожал старшина. – Они словно околдованы. – А их предводитель, так и вообще безумец! Да и Церритус…

– Что с ним? – спросил Эксилис.

– Он как будто и не Церритус, – прохрипел старшина. – Я едва не умер, когда столкнулся с ним взглядом.

– Аментия? – обернулся к принцессе Утиса Эксилис. – Они будут что-то помнить об этом разговоре?

– Нет, – покачала она головой. – Что ты затеял, герцог?

– Бибера, – спросил Эксис, – скажи мне, ты знаешь этих стражников? Есть ли среди них толковые ребята, которым не все равно, что их королевство погружается в выгребную яму?

– Я не водила знакомство со стражниками, – нахмурилась Бибера. – Но знала многих, когда они были мальчишками. Из этих таких больше половины. Я бы могла довериться четырем или пяти из них без всяких сомнений.

– Хватит четырех, – сказал Эксилис. – Покажи их. Хорошо. Серва, мне нужно, чтобы, придя в себя, старшина отправил четырех стражников с нами. Хотя бы для того, чтобы нести тело.

– Зачем? – не понял старшина. – Что значит придет в себя? Я и так их отправлю. Куда отправить? Я все сделаю, будьте уверены. Этот безлицый тоже говорил, что этот, он так про меня, все сделает…

– Что за стук с той стороны? – спросил Эксилис.

– Ардуусцы рушат башню Бенефециума, – закивал старшина. – Она мешает то ли колдовству, то ли еще чему. Сэнмурвы кольцом кружились над городом с час, никакого толка. Я, конечно, не знаю, о каком толке шла речь, но безлицый сказал, что никакого толка. Кое-кто из стражи даже говорил, что видел алого мурса.

– Алого? – не понял Эксилис.

– А я не знаю, – махнул рукой старшина и тут же упал на колени, скорчившись от боли. – Было у него что-то алое, говорят. Я не видел. Но какому-то колдовству точно что-то мешает, поэтому безлицый приказал разрушить башню угодника!

– Знал бы ты, о каком колдовстве идет речь… – процедила сквозь зубы Монс, но Эксилис уже махнул рукой.

– Все.

Старшина тут же дернулся, закашлялся, С удивлением поднялся с колен и, оглянувшись, крикнул зашевелившимся стражникам:

– Ты, ты, ты и ты! – возьмите тело и несите его туда, куда вам скажут! Ваше Высочество, герцог Эксилис, прошу вас быть гостями в славном королевстве Бэдгалдингир!

Ворота загремели, решетка, лязгая цепями, поползла вверх.

Улицы Бэдгалдингира наполнял страх, источником которого явно были десятки трупов, висящих над стеной. Наверное, ужасное зрелище не привлекало зевак, потому что ни на площади, ни на поднимающихся к скалам улицах не было ни единого человека. Только впереди, у основания освобожденной от пристроек огромной башни, у неуклюжего, наскоро сколоченного тарана суетилось не менее полусотни стражников. Бревенчатые козлы скрипели, цепи скручивались, деревянная, увенчанная огромным котлом «баба» раскачивалась и била в основание древнего сооружения. При каждом ударе звякали стекла в домах по всему периметру площади, но камень не поддавался, хотя лучшего трактира Бэдгалдингир уже лишился. Вторая башня, что отстояла от первой на четыре сотни шагов и словно вырастала из сумрачных бастионов, как будто с усмешкой наблюдала за бессмысленными стараниями. Чтобы разобрать и ее, сначала надо было разрушить королевский замок.

– Магия, – шепнула Игнису Туррис. – Странная магия, словно горечь на языке…

– Я чувствую, – кивнул Игнис. – Она подобна магии Светлой Пустоши. Но я не могу определить ее свойства.

– Нет у нее никаких свойств, – нахмурилась Туррис. – Подчинение и унижение с нитью сладости. Обычная магия мурсов. Или думаешь, что, к примеру, белый мор разносится каким-то иным способом? Только так. Сначала подчинение и унижение, сладостное подчинение и унижение, и чтоб обязательная сладость копилась на языке у каждого, а потом уж все прочее. Хоть смерть, хоть подлость какая. Все. Достаточно будет приказа мага. Но здесь у них не срослось. Подчинение и унижение есть, а вот сладости нет. Башни не дают силы этой сладости. Обращают ее в горечь. Даже без магов и угодников. Сами по себе. Но если мы попадем в одну из них, то не будет силы и у подчинения и унижения. Башня умножает помещенное в нее.

– А если в ней окажется негодяй? – не понял Игнис. – Она умножит его злобу?

– Негодяй может только ослабить силу башни, – пожала плечами Туррис. – Незначительно. Это словно дуть в дуду с обратной стороны. Шума будет много, но звучания не получится.

Отряд миновал старателей у тарана и двинулся дальше. За башнями угодников площадь понемногу начинала сходиться к главной улице, которая на окраине Бэдгалдингира у второй стены становилась трактом до Алки. Левее нее высилась громада дворца рода Ренисус. За ним начинался королевский сад, наполненный огромными елями и соснами. В его тени, ближе к окраинным скалам, таились склепы вельмож Бэдгалдингира. И здесь тоже на улицах не было ни единого человека, хотя пристальное внимание Игнис ощущал. Впереди процессии, ведя лошадь под уздцы, шли Бибера и Холдо, за ними четыре стражника несли тело, и уж следом правил лошадью герцог Эксилис и весь его отряд.

– Приглядись, – прошептал Игнис так, чтобы услышала его только Туррис, потому что из ближайшей улицы выехал ардуусский дозор. Десяток всадников придержали коней и, окинув процессию хмурыми взглядами, уставились на тело матери Биберы. Видно, что-то не нравилось им в этом действе, но ардуусцы не произнесли ни единого слова.

– А вот на них иная магия, – мрачно заметила Туррис. – Иная и очень прочная. И если эту магию они принесли с собой из Ардууса, это означает, что в столице все плохо. Боюсь, что даже Аменс не поможет Брите.

– Что на них? – спросил Игнис.

– Любовь, – ответила Туррис. – Приворот смертной любви. Но такой силы и одновременно такой тонкости, что ни распутать его, ни уж тем более снять – я не в силах. И Аменс не в силах. И никто не в силах…

– Что это значит? – спросил Игнис. – Разве любовь это…

– Это не та любовь, – оборвала Игниса Туррис, – это вывернутая наизнанку ненависть. Но эта магия не безраздельна. Она очень сильна, но не может держаться вечно, а уж на некоторых и вовсе не действует.

– Утешила, – Игнис поднял голову, пригляделся к башням дворца. – Никогда прежде не была в этом здании? Говорят, что там внутри белые стены, но черные потолки и пол, и поэтому иногда человеку кажется, что он зажат в клетке между двумя безднами.

– Не была, – растянула губы в улыбке Туррис. – Ты ведь чем-то озадачен, принц?

– Да, – кивнул Игнис. – Судя по всему, Бенефециум на стороне Губителя. И он – акс. Уж во всяком случае, он помогал двум другим аксам – слугам Губителя – расправиться с Флавусом Белуа. Так вот башня, которую пытаются разрушить посланники Церритуса, башня Бенефециума. Что она делала с ним? Отыскивала в нем и умножала доброе или умаляла его гадость?

– Син не смог ответить на этот вопрос, – натянуто усмехнулась Туррис, – а ты хочешь, чтобы ответила я.

– И все же, ты видела его? – спросил Игнис. – Каким он показался тебе? Я его видел дважды. В первый раз он показался мне скрытным. Во второй раз он мне совсем не понравился.

– Я приходила в Бэдгалдингир пару раз с Сином, – кивнула Туррис. – Однажды поднималась в башню. Видела Бенефециума, но не говорила с ним. Мне показалось, что у него есть вершина, но нет края.

– Я не понимаю, – признался Игнис.

– Он подобен зверю, – прошептала Туррис. – Он мудр, как мудрейший из мудрых, но он зверь. Он добр, но он зверь.

– Опять, – в недоумении пожал плечами Игнис.

– Хорошо, – вздохнула Туррис. – Но это будет только то, что подумала я. Может быть, я ошиблась. Но мне так кажется. Представь себе площадь. Или лучше – улицу, заполненную народом. Люди стоят так плотно, что не могут сдвинуться с места. Ты на этой стороне улицы, твой враг на той. Если ты его не убьешь, погибнут сотни тысяч. Но ты не можешь перейти через улицу. Ты не можешь протиснуться между людьми. Ты пойдешь по головам?

– Нет, – дернул головой Игнис. – Наверное, по плечам. Попросил бы поднять руки и поддержать меня.

– А если бы эти люди пытались разорвать тебя на части, не помышляя о твоем замысле? – спросила Туррис.

– Не знаю, – запнулся Игнис.

– А Бенефециум знает, – кивнула Туррис. – Всегда знает, в каждую секунду.

– И что же он сделает? – спросил Игнис.

– Устроит так, что кто-то построит для него мост, – пожала плечами Туррис. – Бросит доски на головы. В крайнем случае обманет этих людей. Но если выгода будет очевидной, то возьмет меч и прорубит себе коридор. Он просто будет соизмерять. Понимаешь?

– Чем же тогда он отличается от Губителя? – не понял Игнис.

– Губитель и стоит на другой стороне, – рассмеялась Туррис и тут же стала серьезной. – Губитель бы послал на своего врага всех этих людей. Или утопил его в их крови.

– А если бы Бенефециум знал, что для гибели его врага или достижения собственной цели тоже надо убить всех этих людей? – спросил Игнис.

– Увидишь его, спроси сам, – скривилась Туррис. – Мы уже пришли.

Отряд, миновав стену дворца, поднялся в сад, который оказался городом мертвых. То, что издали напоминало заснеженные террасы между деревьями, оказалось крышами склепов. Древних и древнейших. Огромные деревья росли прямо на них, кое-где проламывая корнями каменные плиты. Но те склепы, что высились в верхней части города мертвых, еще не были захвачены древесными великанами, перед самым большим из них не было даже снега. Кто-то явно тревожил усыпальницу королей Бэдгалдингира.

– Стойте! – поднял руку Эксилис, обернулся, нашел взглядом Игниса. – Принц, что скажешь? Почему нас пропустили?

– Не знаю, – признался Игнис, глядя, как Бибера, Холдо и стражники с телом ее матери заходят в ворота усыпальницы. – Может быть, для того, чтобы приглядеться к нам. Или чтобы убить. Наконец, они могут ждать повеления кого-то, кто прислал их сюда. Послали гонца к Церритусу?

– Он слишком далеко, – задумался Эксилис. – Если у них тысяча воинов и они уже натворили тут разного, к чему им медлить?

– Медлить, – вдруг оживилась Монс. – Они медлят. Им нужно время. Зачем-то нужно время!

– Тут тяжело колдовать, – призналась Аментия. – Можно, но тяжело. Много чужой магии. Она не мешает мне, но если я хочу, чтобы моя ворожба осталась незаметной, то сил трачу много. Но мне неясно еще одно, их как будто двое.

– Двое? – насторожился Игнис.

– Двое, – кивнула Аментия. – Один – влечет эту магию, что заполняет все. И эти отъевшиеся сэнмурвы тоже его. Но есть еще кто-то. Он не являет себя, но направляет первого. Он сильнее его. Много сильнее. И он сам проводник чужой силы.

– Ардуус? – спросил Эксилис. – Или Светлая Пустошь?

– А есть разница? – посмотрела на герцога Аментия.

– Сэнмурвы, говорите, – спросила, опускаясь на край могильной плиты, Туррис.

– Что ты делаешь? – нахмурилась Аментия, но именно в это мгновение в склепе раздался крик.

Тела были свалены за главным саркофагом горой. Их были десятки. Четверка стражников, все еще не вполне соображая, что они делают, вытаскивали трупы один за другим и укладывали в проходе, а Бибера называла имена. Погребальные лампы чадили, и тени вошедших в склеп отражались на его стенах, дрожали, как будто камень дрожал так же, как дрожат люди.

– Не всех убитых повесили на стене, – пробормотал Холдо.

– Ситула Ренисус, – словно в полусне прошептала Бибера. – Королева и мать Тутуса и Церритуса. Убита ударом меча в грудь. Мемория Ренисус. Сестра короля. Мать Аши Ренисус. Убита ударом меча по шее. Голова едва держится. Тутус Ренисус, принц и наследник трона. Вспорот живот. Остальные – воины дворцовой охраны. Их жены. Приближенные слуги. Катены Хоспес с детьми нет.

– Где тело короля? – хрипло спросил Эксилис.

– В саркофаге, – проговорил Холдо. – Крышка сдвинута, я так понимаю, что погребальные ожерелья и золото сорваны. Но он и так… как будто сложен или склеен из кусков плоти.

– Сэнмурвы разорвали его, – вдруг подал голос один из стражников.

– Ты пришел в себя? – с ненавистью посмотрела на него Бибера. – А остальных кто убил? Кто убил мою мать? Она изгрызена зверьем, но убил ее удар меча.

– Я… – стражник растерянно оглянулся. – Я ничего не знаю.

– Остынь, Бибера, – прошептала Аментия. – Я только что освободила его. Этот парень чуть крепче других, поэтому он пришел в себя. Поверь мне, он не должен помнить ничего, что происходило в последнюю неделю или две.

– Неделю или две? – удивился стражник, окинул взглядом трупы, которые он перекладывал только что, и схватился за голову. – Что это? Подождите. Три дня назад короля Тигнума разорвали сэнмурвы. В тот же день Ванитас отправился в Алку с воинством, потому что Эрсет напал на Алку. Откуда эти трупы? Королева? Элки благословенный!

– Что ты помнишь? – спросил Эксилис. – Где был Тигнум?

– На галерее своей башни, – заплакал стражник. – Туча сэнмурвов кинулась на него. Он погиб за секунды.

– И все? – сдвинула брови Аментия.

– Там… видели кого-то, – сморщил лицо стражник. – Кого-то странного. Но он исчез. Как будто улетел. Но люди ведь не летают. Только сэнмурвы и птицы. Они разорвали короля.

– Странный человек был с алым платком на груди? – спросил Игнис.

– Нет, – замотал головой стражник. – Мурса с алым платком мало кто видел, но о нем говорят. Он издавна появлялся на окраине Светлой Пустоши. Этот человек был другим.

– Каким другим? – не поняла Монс.

– Мертвым, – прошептал стражник и наклонился над одним из тел. – Вот охранник королевских покоев. Он говорил, что человек, который улетел, был подобен мертвецу.

– Гнилой? Из костей? – похолодел Игнис. – Неужели Фабоан?

– Нет, – замотал головой стражник. – Не из костей. Как обычный человек, который умер и пролежал дня три или четыре на холоде. Пятна. У него были пятна под ушами, на горле, на висках. Он был с синевой. Но не разил мертвечиной. Нет. Или его не было? Может быть, охраннику почудилось? Или это была тень Тигнума? Его собирали из кусков целый день. Но, наверное, половину сожрали эти сэнмурвы. Там половина тела. Остальное – глина. Белая глина.

– Герцог! – появился в дверях склепа встревоженный сотник. – Воины строятся у дворца!

Их почти не было видно среди деревьев, да и склон продолжался на полторы лиги от королевской усыпальницы до стен дворца. Но именно у них вытягивались цепью темные фигуры.

– Все ясно, – опустилась на колени Бибера. – Вот что им было нужно. Чтобы мы перебили друг друга. Все мертвые будут в одной куче. И те, кто еще жив, и те, кто убит не нами.

– Сколько там воинов? – спросил Игнис.

– Около трех сотен, Ваше Высочество, – доложил сотник.

– Мы сверху, – задумался Эксилис. – У нас луки. Но нас меньше.

– Не имеет значения! – отчеканил Фестинус.

– Справимся, – кивнул Игнис. – Все-таки три сотни – не тысяча.

– Вы сошли с ума, – прошептала Бибера, продолжая стоять на коленях. – Эти триста воинов. Или меньше, неважно. Они все подданные короля Бэдгалдингира. Они не ведают, что творят. Их ведет магия. А тысяча ардуусцев прячется в замке или во дворце. Или еще где. Вы хотите порубить заколдованных стражников на виду у их матерей, жен и детей?

– Ты способна думать и об этом? – удивилась Монс.

– Представь, что мы в прайдских горах, – прошептала Бибера. – У тебя дома.

– Сейчас я хочу только этого, – призналась герцогиня.

– Я его вижу, – вдруг прохрипела Туррис. – Он в северном бастионе замка. Во дворце никого нет. Только пять сотен воинов Ардууса. Засада. Три сотни в замке. Одна сотня на большой стене. Еще одна на малой, на восточной. Если мы порубим этих бедолаг, пять сотен ардуусцев покончат с нами. Но их главарь, тот, который без лица, он в северном бастионе замка. Через него льется колдовство.

– Я знаю, как туда пройти, – сказала Бибера, поднимаясь на ноги.

– Послушай, – Эксилис опустился на колени возле Туррис, которая едва дышала, кровь запеклась у нее на губах. – Что ты еще видела? Ты колдовала? Это было так трудно?

– Я готова упасть перед этой угодницей на колени, – поклонилась Туррис Аментия. – Я хотела учиться у тебя, Туррис. Но тому, что ты сделала сейчас, я учиться боюсь.

– О чем ты? – повернулся к ней Игнис.

– Она смотрела глазами сразу всех сэнмурвов, – прошептала Аментия. – Глазами сэнмурвов, обожравшихся мертвечины. Сэнмурвов, захваченных чужой магией. Такой магией, что и мне с ней не сладить. И голова вашей угодницы не разорвалась!

– Почти разорвалась, – закашлялась Туррис. – Поэтому я не рассмотрела того, кто правит безлицым. Он рядом. Нужно спешить. Если безлицый будет убит, эти стражники придут в себя. И тогда можно будет схватиться с ардуусцами. Но сначала нужно будет очистить одну из башен. Нужна сила.

– У тебя ее уже нет, – задумалась Аментия. – Она есть у меня – в достатке, у Игниса, у Сервы, довольно велика у Фестинуса и Эксилиса, имеется даже у Монс…

– Даже? – возмутилась Монс. – Я с юности была жрицей Бетулы!

– Имеется у Монс, – повторила Аментия. – Неожиданно велика у Холдо и у Биберы. Но мне придется остаться. И герцогу с герцогиней тоже. И Туррис. Ваша сила, сколько бы ее ни осталось, поможет мне.

– Что ты задумала? – спросил Игнис.

– Только я могу укрыть такую толпу, – уверенно заявила Аментия. – Да еще вместе с лошадьми. Да еще когда вокруг плещется поганое колдовство. Часа два я продержусь. Если мне будет помогать Туррис, Эксилис и Монс – может быть, до сумерек. Эти стражники будут ходить мимо, но не найдут нас. Однако, – она посмотрела на Биберу, – все будет зависеть от вас.

– Что мы должны делать? – спросил Фестинус.

– Ты только одно, – сказала Аментия. – Сберечь свою сестру. Серву.

Девчонка передала повод лошади сотнику, шагнула вперед.

– Я поняла, – произнесла она чуть слышно.

– Вы с ума сошли! – схватился за голову Эксилис.

– Меня так и зовут, – улыбнулась Аментия. – Безумная принцесса. Но с безумием Сервы, дайте ей подрасти, мне будет тягаться нелегко. Бибера покажет дорогу. Игнис и Холдо пробьют проход там, где его не окажется. Серва прикроет всех. А Фестинус прикроет Серву.

– Пятеро, – покачал головой Эксилис. – Против тысячи. Безумие.

– Не против тысячи, – сказала Аментия. – Если мои чувства не обманывают меня, то этот безлицый, который мне почему-то кажется и знакомым, и незнакомым – он стоит один – сотен. А уж тот, кто вливает в него силу, управляет им – стоит тысяч. Тысяч таких, как безлицый.

– Тогда, может быть, никуда не ходить? – побледнела Монс. – Мы уже на кладбище. Чего суетиться?

– Моя усыпальница не здесь, – твердо возразил Игнис.

– И наша, – переглянулись Серва и Фестинус.

– А мне все равно, – мрачно заметил Холдо.

– А я пока не могу, – проговорила Бибера. – Много дел.

### Глава 15. Процелла

Процелла появилась у Камы через четыре дня. В то короткое утреннее время, когда та могла привести себя в порядок, затем взять отшлифованные временем и собственными ладонями, вырезанные из яблони деревянные мечи и немного пофехтовать с бывшей служанкой Боны – Имберой. Девчонка была младше Камы на три года, не произнесла ни за время дороги, ни потом ни единого слова, но в первый же вечер попалась Каме в дальнем углу нижней галереи. Она танцевала. Переступала с ноги на ногу, приподнималась на носках, взмахивала руками, как будто в каждой из них держала по мечу. И делала это так, как никогда не делала Кама.

– Имбера? – вспомнила ее имя Кама.

– Да, Ваше Высочество, – опустилась на колено девчонка.

– Так, – проговорила принцесса. – В правой руке ты воображаешь короткий меч, в левой – длинный. Почему? Впрочем, не говори. Вижу. Ты – левша. Но движения слишком плавные, ты будто плывешь. Почему?

– Наручи, – опустила глаза Имбера. – Тяжелые наручи на руках. Не теперь, здесь у меня нет ни меча, ни наручей. Это такое фехтование. Без щитов. Кольчуга, тяжелые наручи, два меча. Щиты только перед схваткой. Потом их нет.

– Все ясно, – кивнула Кама. – Корабельное умение против пиратов, а то и пиратские хитрости. Ты данайка? Это бой данайцев? Или чекеров?

– Я каламка, – проговорила Имбера. – Но родилась на Тилмуне. Отец держал там школу, торговал оружием. Это и чекерский, и данайский бой. Но он не лучший. Я видела, как ты машешь мечом, принцесса. Я не могу похвалиться и сотой частью твоего умения.

– Для того чтобы иметь в сто раз больше сотой части, именно за каждой сотой частью и следует нагибаться, – сказала тогда Кама и расспросила Имберу о мытарствах ее семьи, которая после появления в море Тамту кораблей степняков постепенно перебралась в Самсум, где Имбера из-за смерти родителей и осталась одна, пока знакомые отца не нашли для нее место при дворе короля Бабу.

– Хочешь научиться большему, чем умеешь? – спросила ее Кама.

– Все сделаю для этого, – поклонилась ей Имбера. – Но я служу Боне и ее ребенку. Если он заплачет, я брошу все и побегу в покои Боны. Я здесь лишь потому, что попросила заменить меня Филу.

– Я найду тебе замену, – сказала Кама и уже следующим утром привела к Боне двух добродушных лаписских мамок, которые внезапно успокоившуюся вдову принца Бабу вполне устроили. Весь второй ярус лаписского замка в день-два превратился в огромную детскую, наполненную радостным визгом и беготней. Слуг в замке хватало, порядок помогали поддерживать дочери Фортиса Верти Домита и Нубес, так что молодые матери вельможных отпрысков могли полностью отдаваться собственным детям или тоске и тревоге. Хотя, кажется, Диа – жена Фелиса Адорири, и Таркоса – жена Урбануса Рудуса, находили время и для фехтования. Вот если бы Кама была так же свободна, как эти двое.

К вечеру она выматывалась, обходя каждый день дружины, знакомясь с сотниками и тысячниками, запоминая множество имен, проверяя оружие, обозы, лошадей, собирая советы, сначала в каждом из войск отдельно, затем, поздно вечером, усаживая за большой круглый стол всех воевод, добиваясь того, чтобы к ней не только прислушивались, но и слышали то, что она говорит. И, кажется, это начинало получаться, потому как воеводы уже не прятали под седыми усами, у кого они были, ухмылки, а лишь удивлялись, откуда молодая девчонка может знать не только подробности всех больших и маленьких войн за последние две-три тысячи лет с этой стороны великих гор, но и по именам называет правителей и воевод едва ли не всех королевств Эрсетлатари.

– Я устал ломать голову, – бормотал дакит Канем, которого тысячи воинов, составленных из пришедших из Эрсет семей, избрали старшим. – Ты бы хоть назвала, принцесса, где так преподают науки, что мои мысли застывают от зависти и стыда за собственное невежество! Я бы отправил туда сотню-другую мальчишек из наших родов, чтобы долбились головой не о скалы, а о премудрости.

– Дело не в долбежке, воевода Канем, – вздыхала Кама. – Дело в желании. Будет желание, и в Лаписе обретешь знания. А уж мудрость придет сама. Со временем и после пережитого.

– К тебе она пришла именно так? – недоверчиво хмурился Канем.

– Не уверена, что она уже пришла ко мне, – отвечала Кама.

– Сколько тебе лет, принцесса, не сочти за обиду, – не отставал дакит. – Выглядишь ты лет на двадцать, но в тебе кровь дакита. Тебе тридцать… пять? Больше?

– Считай, что мне двадцать четыре, – устало проговорила Кама. – Кроме последних шести лет училась я здесь. К сожалению, мои учителя не пережили недавние напасти. Но война минует, и появятся новые наставники. Давай сохраним эту землю, тогда твоих мальчишек не придется далеко посылать.

– А последние шесть лет? – не отставал Канем.

– Та школа уже закрыта, – качнула головой Кама.

– И все-таки, – дакит хмурился, то ли предполагая, что Кама не доверяет ему, то ли подозревая в собственном неведении какую-то опасность.

– Хорошо, – кивнула Кама, – шесть лет я постигала науки в городе Эссуту на берегу озера Аабба. В высокой башне, которая принадлежит ордену Смирения Великого Творца. Слышал о таком?

– Слышал, – побледнел и одновременно выдохнул с облегчением Канем. – Только у нас в Атере об этом ордене говорили, что там готовят убийц, и называли его орденом Смерти.

– И многих убил этот орден Смерти? – спросила Кама. – А вот известный, я думаю, тебе орден Света убил многих. Так кого нужно бояться?

– Никого, – негромко ответил Канем, и прежде чем поклониться Каме, добавил: – Ведь думал, принцесса, что ты как раз из ордена Света. Говорят, там готовят умельцев, которые и умны, и смертельно опасны. Хвала Энки, что это не так. Ведь это не так?

– Смотри, – подняла она руки, и когда рукава котто сползли на плечи, похлопала по чистой коже на внутренней стороне локтя. – Клейма ордена Света нет.

– Вижу, – покраснел дакит. – Слышал я об этом клейме. А твой приятель? Твой страж-великан? Он тоже из этой школы?

– Да, – улыбнулась Кама. – Но имей в виду, Канем, он там был одним из наставников! Он еще опаснее меня.

– Это точно, – задумался дакит. – У него добрые глаза. А если у воина добрые глаза, он очень опасен.

– А если ты ошибаешься и этот воин просто безопасный добряк? – удивилась Кама.

– Безопасные добряки лежат в земле или собираются в землю, – не согласился Канем, – а твой великан явно в землю не собирается.

Орс и на самом деле не появлялся в замке. Пропадал в горах вместе с десятком лаписских старожилов и Ви, которая вызывала у воинов почти такое же восхищение, как сама Кама, а может быть, и больше. Хотя почти никто так и не поверил, что светловолосая валлка могла в темноте зарубить девятерых гахов, а еще одного скрутить. И пускай Ви несколько раз повторила, что сразила лишь шестерых, а троих убили стражники Дивинуса, но на это уточнение никто и не собирался обращать внимание. К чему подробности, когда нет веры в главном? Поэтому отсутствие Ви в замке было на руку Каме. Меньше зевак толпилось у входа, в надежде хоть краем глаза увидеть сразу же прославившуюся девицу. Хотя и это облегчение должно было завершиться именно сегодня. Орс обещал вернуться в полдень. А к вечеру должен был возвратиться и Касасам, который повез плененного гаха к Фалко Верти. И как раз Касасама Кама ждала с нетерпением, потому что передавала через него Фалко то, о чем не должен был знать в Лаписе никто, даже Процелла, которая теперь стояла у входа в галерею, куталась в теплый гарнаш и смотрела, как ее двоюродная сестра перенимает движения у своей новой помощницы, хотя умеет гораздо больше нее.

– А я фехтую по вечерам вместе с Диа и Таркосой, – проговорила Процелла. – Бона тоже занимается с нами. И Домита с Нубес. А Флос пока не может, она кормит малыша. Никс – просто чудо что за ребенок. Немного похож на Фалко, но больше все-таки на отца Флос – Флагрума, да будут его посмертные нивы мягки…

– Как он? – спросила Кама, стягивая котто.

– Сосет, – кивнула Процелла, – и растет понемногу. Щеки уже наел.

– Это хорошо, – кивнула Кама, наклоняясь над чаном холодной воды и смывая пот.

– Внизу есть горячая вода, – прошептала Процелла.

– Что с тобой? – нахмурилась Кама.

– Ты очень красивая, – вздохнула Процелла. – И тебе пора родить ребенка.

– Хорошая мысль, – кивнула Кама. – Осталось найти отца для этого ребенка и еще кое-какие мелочи. Среди них такой пустяк, как до этого остаться живой. Ты, кстати, ничуть не страшнее меня. А уж талия у тебя явно тоньше. Лучше скажи, как там Дивинус?

– Орс сотворил чудо, – вытерла глаза Процелла. – Дивинус говорит, что ему казалось сквозь забытье, что его лечат изнутри. Как будто кто-то залез в него и заставляет биться его сердце, заставляет дышать, затягивает раны. Сейчас уже ясно, что страшное миновало. Дивинус порывается встать с постели, но я ему не разрешаю. А пока меня нет, это делают Фила и Пигра.

– Пигра? – удивилась Кама.

– Служанка Флос, – объяснила Процелла. – Она не очень умелая, хотя и старательная. Дивинус приказал найти за нее двух хороших кормилиц для Никса, так что Флос только радуется. Но все равно кормит ребенка сама.

– Пигра, значит, – кивнула покрасневшей Процелле Кама. – Не очень умелая, но старательная. Мне кажется, что твой братец здоровеет быстрее, чем нужно. Впрочем, это его дело. Пока Игнис не вернулся, он останется в Лаписе. Да и потом никуда не денется. Во всяком случае, мне кажется, что он со своей работой справляется ничуть не хуже собственного отца. И пусть называет себя кем хочет. Герцогом, наместником. Это неважно.

– А ты уходишь? – спросила Процелла.

– Да, – кивнула Кама. – И, думаю, вместе с войском. Но не говори об этом пока никому.

– Об этом и так все знают, – покосилась на Имберу, которая вслед за Камой на холоде омывала грудь, Процелла. – Для чего собираются обозы и проверяется одежда и обувь? Чтобы идти в поход? Но куда? И что будет со мной?

– Давай начнем с последнего вопроса? – предложила Кама и пошла в покои, где уже потрескивал в печи огонь и ожидали доброго внимания легкое вино и такая же легкая пища.

– Принесла? – спросила Кама, когда должное было отдано и одному, и другому.

– Да, – снова посмотрела на Имберу Процелла.

– Я отойду, – поднялась, собирая посуду, помощница Камы.

– Это не моя тайна, – сказала ей принцесса. – Передай стражникам, чтобы никто не поднимался и чтобы никого не пропускали наверх.

– Вот, – Процелла дождалась ухода Имберы, сняла с плеча и выложила на стол сверток. – Я так понимаю, что Син велел передать это тебе?

– Син ничего не велел, – начала медленно разворачивать сверток Кама. – Он сказал, чтобы я не забывала о мече Игниса. И еще о том, что в нем есть та сила, которая может быть истрачена попусту, потеряна, забыта, но не может быть подчинена Губителю или кто бы там ни пришел на место Лучезарного. Энки благословенный, – прошептала Кама. – Так вот он какой!

На столе лежал деревянный меч. Не просто деревянный, вряд ли можно было сравнить это с поделками умельцев-столяров. Он был живым. Рукоять и ножны покрывала тонкая, зеленоватая кора, клинок, который Кама осторожно выдвинула из ножен, казался напоенным смолой, но оставался сухим при аккуратном прикосновении.

– Не может быть, – прошептала Кама.

– Может, – не согласилась Процелла. – Но он еще не вырос до конца. Сейчас он чуть больше локтя, но когда он был на поясе Игниса, то имел длину где-то локтя в полтора.

– Какой легкий, – подняла меч перед глазами Кама. – И какой тяжелый. Подожди.

Принцесса закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что она слышит голос. Тихий голос далекого, но родного человека. Слышит, но не может разобрать ни слова.

– Как ты спасла его? – спросила Кама.

– Не знаю, – призналась Процелла. – Держала его в руках. Прижимала к груди. Плакала над ним. Клала в постель. Стояла под зимним солнцем, впитывая его лицом, надеясь, что передам его свет и тепло. Он сам подсказывает. Просит иногда воды, иногда покоя, тишины. И все время как будто поет. Тихо-тихо. Женским голосом. А иногда как будто рассказывает мне что-то. Но я не все понимаю. Зато он советует.

– Как? – спросила Кама.

– Кладу одну руку на рукоять, выдвигаю меч на ладонь и беру лезвие другой рукой, – прошептала Процелла. – Закрываю глаза и думаю о чем-нибудь.

– А если твои мысли кто-то слышит… – замолчала Кама.

– А ты попробуй, – предложила Процелла.

– Хорошо, – сказала Кама и сделала так, как посоветовала ей сестра. Обхватила рукоять, приняла в ладонь основание клинка. Какой-то шорох раздался в голове, но далекий голос ближе не стал.

– Не так, – наклонилась вперед Процелла и коснулась кистей Камы, обхватила сверху ее руку на рукояти, чуть сдвинула ножны и обхватила клинок под ладонью сестры. – Вот так. Нежно. Так, словно держишь не меч, а птичье перо. Как будто боишься его помять. Еще нежнее.

Как это, еще нежнее? – подумала Кама и вдруг услышала легкий шум ветра. И шорох снега, падающего с неба за шиворот уставшему всаднику. И мягкий стук копыт.

Сегодня вернется Касасам, и все станет понятным. А потом придут Орс и Ви, и будет с кем посоветоваться. Хотя можно посоветоваться и с Дивинусом, у него и в самом деле начали блестеть глаза, или с Процеллой. Да и с Имберой. Слова лишнего не скажет, но слушает так, как надо. Я же могу верить этим людям? Могу! Но я ведь чувствую опасность. Откуда она исходит? Не ту опасность, которая на севере в Ардуусе и Бэдгалдингире, на востоке в Светлой Пустоши и за рекой Му, на юге от дахов, а ту, что здесь, рядом. Близко. Ты можешь подсказать мне ее источник, неведомое чудо от древних богов? У меня четыре воеводы. Канем, дакит, пришел из Эрсет. Давно. Лекарь. Не воин, но его сделали воином, избрали воеводой выходцы с востока. Занудлив, но честен. Под ним двадцать тысяч воинов. Ремордет. Воевода Лаписа. Тридцать девять лет. Невелика под ним дружина, пять тысяч воинов, но никогда у Лаписа не было и такого числа меченосцев. Помню его молодым мосластым парнем, приглядывал за нами, королевскими детьми, потому как сам был сыном дворецкого. Не знаю, как Дивинус разглядел в нем воина, не уверена, что он знает, с какой стороны браться за меч, но о более разумном и въедливом воеводе я могла бы только мечтать. Спирант, старший из пяти кирумских тысячников. Пятьдесят три года. Седобородый и седоусый весельчак со стальным взглядом. Еще бы, нет больше родного Кирума, ничего нет. Разве только кусок земли. Как он сказал, даже если будет одно сплошное болото, вернется на то же место и восстановит свой город. Ему можно доверять? А Иктусу? Сколько ему лет? Говорят, что тридцать, сам молчит. Вообще чаще молчит. Касасам разузнал, что Иктус атер из Кагала. Его отец был начальником стражи города. Сам мальчишка рвался между двором, где занимались с воинами наставники, и магическими башнями. Неизвестно, чему он нахватался у магов, но с мечом вроде бы управляться умеет. Ни семьи, никого нет. Все погибли. Может быть, потому его и выбрали воеводой даккитцы, чтобы в тяжком пути он мог заботиться не о собственной семье, а о других? Молчит, сидит, наклонив голову, так, что темные волосы закрывают глаза, и не посмотришь, что в этих глазах – злоба или спокойствие. Впрочем, один раз удалось заглянуть. Вышел вслед за Камой из шатра после предпоследнего совета, дал знак Имбере отойти, смахнул волосы со лба, посмотрел в глаза Каме серыми глазами так, словно сам хотел увидеть, что там у нее кроется во взгляде, потом негромко произнес:

– Ты недоговариваешь, принцесса. Смотришь на всех так, как будто видишь перед собой горшки, и хочешь, чтобы они стали прозрачными.

– Что я недоговариваю? – спросила Кама.

– Как будем с гахами сражаться? – ответил Иктус. – Ты уже решила все для себя. А нам не говоришь. Враг в Лаписе? Или подозреваешь нас?

Развернулась она, посмотрела на него снизу вверх, почти на голову ее перещеголял атер из Кагала. В каком он поколении атер? Касасам предположил, что во втором. А там уж… Как с ним говорить, если он словно слышит твои вопросы еще до того, как ты их произнесешь?

– Ты ведь из дакитов? – спросила она Иктуса.

– Из даку, – ответил Иктус. – Это ничего не значит, не прибавляет мне ничего и не убавляет, будь я хоть бродяга из придорожной канавы. Я в воеводы не просился, само вытряхнуло да прилепило. Но если любопытство тебя гложет, отвечу. Тем более что твой друг Касасам, добрейшего нутра даку, уже утомил меня расспросами обо мне самом среди наших шатров. Там мало кто чего знает, лучше было сразу ко мне идти. Мне же в любом случае все доложат. Так что слушай, а людей моих больше не береди. Бабка моя – даку из Чилдао. Обычная подгорная княжна. Там таких на каждой улице с десяток. Влюбился в нее принц из Гросба. Да, мальчишка-атер в девчонку-даку. Вельможный отпрыск в собакоголовую. Только Гросб – городишко маленький, глухой. Да и принц был четвертым братом в семье. То есть ни замка, ни башни, ни дома, ни лишней монеты, а только гордость и любовь. Так что отправился он в Чилдао, попросил руки моей бабки, поменял вельможный ярлык на крохотную кузню на склоне гор Сагкал и уже приготовился стать кузнецом, да придавило его в штольне, куда он отправился учиться кузнечному делу, начиная с добычи железной руды. Прабабка осталась одна, родила моего деда-дакита. Там он и вырос, в Чилдао. Потом вместе с матерью перебрался в Гросб. Опасно стало в Чилдао. Зашевелились там белые балахонники из Храма Света. В Гросбе ему ничем не помогли, но родство признали и дали письмо даккитскому королю. Так дед стал стражником. Женился на дакитке. Жена родила ему дакита. Моего отца. Отец женился на атерке. Так появился на свет я.

– И начал учиться фехтованию и колдовству, – продолжила Кама.

– Начал, да не закончил, – ответил Иктус. – Еще о чем спросить хочешь? Или ответить уже готова?

– Ни то, ни другое, – пожала плечами Кама. – Но все узнаешь. Под тобой – двадцать тысяч? Я очень рассчитываю на твою дружину, Иктум, очень.

Еще раз взглянул на Каму, пожал плечами, поклонился и ушел. И вот думай теперь, верить ему или не верить. Прабабка даку вышла замуж за безнаследного принца? Чудно. Хотя, кто ее знает. Вот Касасам собрал из лучших воинов, проверенных и надежных, – тайный отряд. Во главе поставил как раз женщину-даку. Фангу. В первый день Кама даже не хотела на нее смотреть, а потом пригляделась, и теперь уж глаз не может отвести. Чем она отличается от дакитки? Только тем, что губы чуть выдаются вперед? Все одно на волка не похожа, если только что-то лисье есть в лице, но и волчье тоже имеется. Во взгляде. Мороз по коже. Но если Касасам ей верит, то что остается Каме?

И все-таки четыре дня уже прошло, а что она успела сделать из того, что поручил ей Син? К мечу прикасается только теперь, а должна приучиться к нему. Хитреца мага ни сама, ни Касасам так и не сыскали. Магов вообще нет в Лаписе. Говорят, что магов в Эрсет и Дакките выбивали, отлавливали, уводили балахонники в первую очередь. И удастся ли убедить Фалко в том, что она затеяла? И что это за музыка, дыхание, голос на севере, что доносит до нее этот меч?

– Это Игнис, – отпустила руки Камы Процелла. – Где-то на севере. Или в Ардуусе, или в Бэдгалдингире. И ему будет сегодня очень трудно. Очень трудно. Прости, я не поняла, о чем ты думала, но слышала все имена. Ты думала об Орсе, Ви, Касасаме, обо мне и Дивинусе, о Ремордете, Спиранте, Иктусе, Канеме. И мне кажется, что я могу тебе помочь.

– Чем? – пошевелила пальцами Кама. Меч, едва Процелла убрала ладони, опять стал едва различимым.

– Мне кажется, что один маг в Лаписе есть. Я приведу его к тебе.

– Будь осторожна, – попросила Кама. – Приведи человек десять, близких ему или похожих. Мы скажем, что ищем стражника или еще чего-нибудь, и незаметно переговорим с ним. Я переговорю. Это очень важно, Процелла.

– Я понимаю, – погладила Процелла ножны, и снова загудели в ушах Камы музыка и ветер.

– И вот еще что, – прищурилась Кама. – Меч останется у тебя. Он тебя слышит, пусть и дальше слушает. А надо будет посоветоваться с его хозяйкой, будем это делать вдвоем. А Дивинус останется в Лаписе. Со мной ты и меч. Только сделай его внешне похожим на настоящий. Оплети рукоять кожей, затяни тканью или тоже кожей ножны. Поняла?

– Поняла! – обрадовалась Процелла.

– Да найди еще один меч, небольшой, как бы в пару, но чтобы без оружия не оставалась, – сказала Кама. – Ты ведь понимаешь, что просто так выдергивать из ножен твою гордость не стоит.

– Понимаю, – закивала Процелла.

– Что с пальцем? – спросила Кама. – Порезалась?

– Перстень, – покраснела Процелла. – Как раз в тот день, когда ты вернулась. Перстень Игниса. Раскалился, едва палец не сжег до кости. Только скинула, а он расплавился и в дым.

– И ты молчишь? – вздохнула Кама. – Больше ничего не чувствуешь? Шума какого-то в ушах? Биения?

– Нет, – удивилась Процелла.

– Ваше Высочество, – появилась в дверях Имбера. – Прибыли Касасам, Орс и Ви. Говорят, что у них все получилось.

– У кого – что? – не поняла Кама.

– У каждого то, что и должно было получиться, – позволила себе улыбнуться Имбера. – Фалко Верти согласился с доводами Касасама. Орс обнаружил, что других гахов у нас нет, но на склонах гор напротив Амурру их иногда замечают.

– Есть ли вести с юга? – спросила Кама.

– Есть, – помрачнела Имбера. – Слышите плач? Это Бона и Таркоса. Хонор пал три дня назад. Не продержался против гахов и одного дня. Войско Муруса отходит к Утису. Но теперь воеводой Лаурус. Мурус погиб. Многие погибли. А в Хоноре король Хонора Гратус, королева Кларита и принц Урбанус – муж Таркосы. Все погибли, кто был в замке. Дружины Хонора больше нет.

– А гахи? – спросила Кама.

– Точно неизвестно, – пожала плечами Имбера. – Мурус вроде бы погиб в битве. Но говорят, что главные силы гахов где-то в горах.

– Сколько войска у Лауруса? – спросила Кама.

– Все еще больше ста тысяч, – сказала Имбера.

– Мы разобьем гахов, – ответила Кама и посмотрела на Процеллу. – Жена Лауруса по-прежнему живет у Фидусии?

– Если бы! – возмутилась Процелла. – Возится на первом ярусе замка, то на кухне, то в лекарской. А ее ребятишки пропадают в обиталище принцесс.

– Передай ей, что ее муж жив, – попросила Кама. – Пока жив.

### Глава 16. Лаурус

Беда, которую ждали давно, пришла на двенадцатый день второго месяца зимы. Лаурус с самого утра замер в тревоге. Гул доносился из-за вершин Балтуту, как будто огромный великан ворочал глыбы камня, схлопывал их друг с другом, дробил в пыль и хохотал, оглашая гулким эхом холодные пропасти. Затем с ближних вершин сошла снежная лавина, присыпав две крайние улицы Хонора. Воинов там почти не было, а тех, что были, удалось к полудню откопать. Мурус дал команду отходить к западной окраине, потому как гул продолжался, а снега на склонах оставалось предостаточно. В полдень что-то оборвалось в небе. Лаурус, который все это время стоял рядом с Мурусом на плоской крыше трехэтажного особняка хонорского купца, обернулся на север. Небо, которое клубилось непроглядной мутью все последние недели, вдруг посветлело, только где-то в стороне самой середины Светлой Пустоши как будто остался темный столб, но глаз едва различал его. Четыре сотни лиг было от Хонора до Бараггала.

– Бьется что-то, – в недоумении нахмурился Мурус.

– Барабан на ордынском берегу, – протянул руку на юг Лаурус.

– Слышу, – поморщился Мурус. – Другое. Это камнепады… наверное, Урбанус Рудус рушит скалы над каменным коридором. Посылал же король Хонора сына в горы! И не барабан. Другое. Прислушайся.

Лаурус закрыл глаза. Постоял, прижимая пальцы к вискам. Снова открыл. Над головой вдруг начал кружить снег. Морозец был слабым, чуть-чуть добавить тепла, и легкая наледь на дорогах обратится в лужи. Кажется, весна на подходе, а еще и до середины зимы несколько дней. На дальнем берегу суетились ордынцы. На глазах собирали шатры, седлали коней, тянули повозки к западу. И что-то билось. Билось в висках, но не собственным пульсом, а общим, который сотрясал все, горы на востоке, реку и бескрайнюю степь, до самых далеких гор Габри на юге. Реку и тиренскую равнину на западе, поганую муть на севере. Всю Анкиду. Небо. Скрытое серыми облаками – солнце. Все под небом. Всю Ки. И даже каждая снежинка не только кружилась в воздухе, но вздрагивала с каждым ударом.

– Бьется что-то, – прошептал Лаурус, снова закрыв глаза, и в это мгновение Мурус закричал:

– Гахи!

Они ползли по заснеженному горному склону, словно тараканы по грязному трактирному столу или блохи по сдохнувшей собаке – сплошным ковром. Со стен крепости, на которых застонали трубы, полетели стрелы, но они, казалось, тонули в черной пелене, не прореживая ее. Вот на зубчатые бастионы высыпала дружина Хонора, затрепетало зеленое полотнище с желтыми цветами, но тысячи хонорских воинов казались жалким островком под напором летящего с горы селя. Минута, вторая, и вот гахи облепили бастионы, поползли вверх, срываясь от летящих в них стрел, камней, потоков смолы, но это были только оспины на новом окрасе хонорских башен. Не прошло и получаса, как черная пелена перевалила через край стен, и стон хонорских труб сменился визгливым писком гахских дудок.

– Они воют, – сказал Лаурус. – Они беспрерывно воют.

– Мы тоже сражаемся не молча, – стиснул зубы Мурус. – Что ты разглядел?

– Я увидел, что один из лучших атерских замков пал за час, – прошептал Лаурус.

– Прошло два часа, – поправил помощника Мурус. – Да и не такие крепости пали. Бабу, а особенно Раппу не покорились даже Лучезарному. А гахи их взяли. Еще что?

– У них нет мечей, – нахмурился Лаурус. – Отсюда далеко, почти лига, но я вижу, что у них нет мечей. Мало у кого. В основном легкие луки и короткие копья с широкими, часто изогнутыми наконечниками. Доспех легкий, но прочный. Стрелы не приносят им слишком большого урона. Щиты маленькие. Они их закидывают на спину, когда лезут по стенам, закрепляют на головах. Я могу ошибаться, но здесь не все войско. Не знаю, правда ли, что их под триста тысяч, но Хонор взяли не более пятидесяти.

– Это все? – спросил Мурус.

– Они бросали что-то, – нахмурился Лаурус. – Мне даже показалось, что сквозь их вой я слышал хлопки. Фейерверки так хлопают на праздниках. Раньше хлопали. И еще, странный дым поднимается над замком. Он – желтый. Магия?

– Не знаю, – покачал головой Мурус. – Не чувствую. Хотя Софус говорил, что я мог бы стать… неплохим магом. И еще он говорил, что не нужно все объяснять магией. Потому что даже саму магию можно объяснить чем-то гораздо более простым.

– Почему же… – не понял Лаурус. – Почему ты не стал магом? Это же…

– Потому, – хлопнул помощника по плечу Мурус. – Потому что никогда не становись кем-то, кто неплох. Выбирай то, где ты будешь лучше других. Трубим отход. Трубачи!

– Мы отступаем? – спросил Лаурус.

– А ты хотел, чтобы я оставил половину войска на улицах Хонора? – удивился Мурус. – Нет, мы идем в поле. И первым делом подойдем поклонимся Субуле.

…Летом это были хлебные поля. Перемежаемые небольшими рощицами, они тянулись до границ Тирены, теперь усыпанных поганым пеплом. Сейчас над ними кружил снег. Тридцать пять тысяч войска Раппу заняли один из двух пологих холмов, составив ряд из щитов длиной в половину лиги. Воины располагались друг за другом, и таких рядов получалось более двадцати. Еще три больших отряда, вооруженных луками, ждали своего часа за ними. Два по флангам и один чуть в стороне, ближе к реке. От строя до крайних домов Хонора было около полутора лиг, на котором воины Субулы разбрасывали охапки соломы и проливали их земляным маслом. На вершине холма были укреплены две замковых баллисты из Бабу. Все это Лаурус разглядывал, подъезжая вместе с Мурусом и пятеркой посыльных к палатке Субулы, которая расположилась на вершине холма между метательными машинами.

Субула сидела на раскладной матерчатой скамье и прихлебывала горячий напиток из чаши. Встала на ноги она только тогда, когда Мурус с эскортом оказались в пятидесяти шагах. Ее рост был таков, что останься Мурус верхом, ему бы не пришлось наклоняться, чтобы пожать руку невестки королевы Раппу. Впрочем, руку она не протянула. Поклонилась, кивнула на чан, от которого поднимался пар.

– Вы были не слишком быстры, но лучше поздний ум, чем поздняя глупость. Хотите освежить себя? Ягодный отвар с вином и медом.

– Низкий поклон тебе, Субула, – спрыгнул с лошади Мурус. – Нас семеро. Чаши найдутся?

– Найдутся, – сказала Субула и сама, не призывая слугу, которых и не было поблизости, наклонилась к сундуку и извлекла из него стопку глиняных чаш, потом раздала их гостям и взглянула на Муруса. – А слуг здесь нет. И посыльных тоже. Если надо что-то приказать, я могу крикнуть так, что услышат и в вашем войске.

– Ты читаешь мысли? – удивился Лаурус.

– А ты как думал? – подняла брови Субула. – Или, думаешь, как я вышла замуж за Лентуса Нимиса, да упокоит Энки его бренный дух? Он единственный думал обо мне с нежностью, не насмехался над моим ростом и силой. Да и так, хорошим был парнем, – Субула сглотнула, шмыгнула носом и вдруг рассмеялась. – Не бери в голову. Я шучу. Нет, что-то я могу угадать, но твое удивление было написано у тебя на лице. Спрашивайте, но имейте в виду, времени у вас мало, советую поторопиться, через час будет битва.

– Как расставить войско? – спросил Мурус.

– У вас мало щитов, – задумалась Субула. – Но воинов больше. И оружие у них получше. Ставь столько же рядов, сколько у меня, но щиты расставляй не на каждом ряду, а через три. Два последних ряда можешь выстроить из подвод. Только лошадей отгони, а подводы лучше опрокинуть набок. Тот холм севернее, подобен этому, но чуть выше. Уйдет примерно двадцать тысяч войска на это. А их у тебя всего около восьмидесяти. Всю конницу оставляй в тылу. Всех лучников – ближе к вершине холма. И имей быстрые отряды, если гахи будут обходить справа или слева. Хотя, слева для гахов – я, так что… Не станут они обходить.

– Все поняли? – обернулся к посыльным Мурус. – Вы двое. Допивайте и быстро к войску. Передавайте все это тысячникам. Выстроить войско. У них есть полчаса.

Загремели чаши о стол, Субула растянула губы в улыбке.

– Не волнуйся, почтенный Мурус. Этих мы уничтожим. Их легче победить, чем Орду. А с ней тебе уже сражаться приходилось.

– Но Аштарак мы оставили, – заметил Мурус.

– Нельзя пробить головой стену, – пожала плечами Субула.

– А это? – показал Мурус на хонорский замок и на оставленный город, на зданиях которого уже были различимы тени гахов.

– Их около пятидесяти тысяч, – сказала Субула. – Всего в войске около трехсот, но после взятия Раппу и Бабу осталось где-то двести пятьдесят. Если мы не оплошаем, то уменьшим сегодня гахов еще на полсотни тысяч.

– Послушай, – нахмурился Мурус. – Почему ты не сказала то, что сказала мне, – Гратусу? Ты понимаешь, что Хонора больше нет?

– Я не лекарь, – покачала головой Субула. – Впрочем, я и сама бы не покинула замок Раппу, когда гахи полезли на его стены. Нужно было увидеть. Я, конечно, проливала стены льдом, но сейчас слишком тепло. А в покоях Гратуса я провела несколько дней. И каждый день умоляла его покинуть город. И сказала ему больше, чем тебе. Он не внял моим словам. Это был его выбор. Ты оказался умнее, воевода.

– Что нам делать? – спросил Лаурус Субулу. – Мне кажется, что ты знаешь больше, чем мы, и не только о гахах.

– Сейчас мы сражаемся с гахами, – произнесла Субула. – И их нужно уничтожить. Хотя бы потому, что от них беззащитны наши бастионы. Наши дома. Гахи вкусили человеческой плоти, поэтому отныне и навсегда, во время этой битвы и после нее, гахов нужно истреблять. Даже если однажды они выродятся в обычных воров. Думаете, Лучезарный просто так скрыл их в подземельях Донасдогама? Готовил свое возвращение? Он уберегал свое главное войско от кровавых усобиц. Нельзя смешать молоко и кислое вино. Пропадет и то, и другое!

– Что же получается? – не понял Мурус. – Нынешние правители Эрсет не боятся того, чего боялся Лучезарный?

– Разве Лучезарный чего-то боялся? – удивилась Субула. – Но я не стану обвинять нынешних правителей Эрсет или кого бы то ни было – в глупости. Это не глупость. Это расчет. Им нужно залить Анкиду кровью – и они делают это. Гахи будут истреблены нами, это неизбежно, но мы должны сохранить войско, потому что наш главный враг – не гахи.

– А кто же? – не понял Мурус. – Орда? Воинство Эрсет? Кто-то еще?

– Кто-то еще, – произнесла Субула и ткнула пальцем в сторону Светлой Пустоши. – Не исключая всех прочих. У нас мало времени, спрашивайте.

– Зачем щиты? – спросил Лаурус.

– Стрелы, – объяснила Субула. – У каждого гаха лук и короткое копье. Их стрелы бьют на четверть лиги, но они отравлены. Достаточно царапины, чтобы воин забился в горячке. Это проходит через день, но на день воин ни на что не годен. Я уже не говорю о ранах. Кровь перестает сворачиваться. А повязки в горячке делать некогда. Щиты сырые, потому что влага этот яд ослабляет. Когда гахи приближаются вплотную, они закидывают луки за спину и начинают рубиться своими копьями. Орудуют ими очень ловко. Поэтому в момент сшибки надо выставлять колья. Это слегка их прореживает. У меня колья в каждом ряду. У тебя – будут только в первом. И это тоже хорошо. Но это ненадолго. Они их преодолеют. И они сражаются, как звери. Пускают в ход зубы и когти. Кроме этого, у многих есть метательные ножи. Они разного размера, без рукоятей, но имеют сразу четыре лезвия. И это не все. Есть шары с шипами, дубины, покрытые иглами, короткие топорики. И сами гахи – разные. Более опасны те, что в стальных доспехах. Но те, что в кожаных, зачастую способны удивить. Нельзя забывать и об их зубах и когтях. Они вырывают глаза, причинные места. Могут вцепиться в глотку. Иногда, когда их противник слаб, начинают жрать человечину. Предпочитают откусывать от раненых, которые еще шевелятся и чувствуют боль. Но вообще-то они варят мясо так же, как мы.

– Зачем тряпье? – спросил Мурус. – Да еще мокрое?

– У них есть грибы, – объяснила Субула. – Каждый выращен на камне. Мы захватывали носильщиков таких камней. С целым мешком подобной пакости. Не знаю, как выращивают они эту дрянь, но выглядит она, будто улитка, присохшая к камню. Да еще залитая черным воском. Если ее бросить или содрать воск, на свету эта улитка вздувается до двух кулаков, лопается и выбрасывает желтый дым. Споры. Пять секунд в нем – и ты лишен зрения на неделю. Надышался – задохнешься от кашля. Прополоскал глотку, глотнул внутрь, уйдешь до ветра и не вернешься, пока не потеряешь половины веса. Мокрые платки уменьшают отравление. Сильно уменьшают. На гахов – не действует. Они могут прикрывать глаза полупрозрачной пленкой. У них второе веко. И нос так же.

– Солома? – спросил Лаурус. – Ты хочешь поджечь ее? Они боятся огня?

– Нисколько, – пожала плечами Субула. – Но через два часа стемнеет, а гахи видят в темноте. Нам потребуется свет.

– Почему ты уверена, что они нападут? – спросил Мурус. – У нас в два, почти в три раза больше воинов!

Субула помолчала, потом снова зачерпнула себе горячего напитка, стряхнула из волос набившийся в них снег, посмотрела на Муруса.

– Отправляй оставшихся посыльных. Пусть расскажут о предстоящей схватке. То, что я скажу дальше, услышишь только ты и Лаурус.

– Быстро! – кивнул посыльным Мурус.

Лаурус посмотрел на соседний холм. Вышколенное Мурусом войско поспешно строилось в ряды. Когда посыльные умчались, Субула подошла к баллистам. Стоявшие у них мастера склонили головы и отошли на пару десятков шагов.

– Ты не спросил о баллистах, воевода, – заметила она.

– Я спросил уже о многом, – ответил Мурус.

– Они бьют на шесть сотен шагов, – подал голос Лаурус. – Но до гахов дальше. И я не вижу снарядов. Ни камней в половину веса взрослого воина. Ни бревен, обитых железом. Ни крепости, которую надо разрушить.

– Да, – согласилась Субула. – Шестьсот шагов. А если снаряд будет весить не больше веса головы взрослого человека?

– Тогда? – Лаурус прищурился. – Тогда они добьют до окраины Хонора. Даже дальше. Но зачем? Баллиста не бьет точно. Такой снаряд не нанесет никому ущерба. Зачем?

– Чтобы гахи ринулись в битву, – ответила Субула, наклонилась к лежащим между баллистами мешкам, развязала один из них и вытащила засыпанную солью голову гаха. Глаза его были вытаращены, раскрытый рот скалился острыми зубами. Лаурус отшатнулся.

– Самое большое оскорбление для гаха – не смерть, – объяснила Субула, бросая голову к баллисте, – а то, что он может быть съеден после гибели. И соль – первый признак того, что его уже едят или собираются съесть. Это ядовитый плевок в лицо гаху. Он затмевает им разум. К счастью для нас, здесь нет их главарей, поэтому подобная хитрость может пройти. Но уже сегодня нам предстоит идти на север. Еще не менее двухсот тысяч гахов идут к Утису и Фиденте. Мы должны быть там не позже чем через неделю. Они идут медленно, дорога в горах трудна, но и нам придется нелегко. Их отряды в любом случае заполняют все горы. И будут заполнять, пока зима не выкатила морозы, о которых я уже устала молить Энки. Идти придется быстро, но ночами. Иначе гахи будут нападать на ночевках. Осыпать стрелами и вырезать дозорных и снова уходить в горы. Я это уже проверяла. Конечно, мы отправим гонцов, предупредим утисцев, что всем нужно уходить за реку, в Фиденту, но… – Субула улыбнулась, – пример Хонора печален.

– Кто их главари? – спросил Лаурус. – И почему их двое?

– Они всегда рядом, – объяснила Субула. – В Фиденте, Утисе – они будут. Одного из них зовут Великий Гах, другой носит имя Сальд. Я пытала вот этих, – она кивнула на мешки, – выучила кое-какие слова. Поняла, что Сальд славен тем, что бессмертен. Если его убивают, любой воин может стать Сальдом. И, говорят, все мечтают об этом. А Великий Гах колдует и правит всеми. Его имя неизвестно. И тот и другой гонят это дикое стадо на уничтожение. Гонят, чтобы добыть из тела Анкиды как можно больше крови. Потому что сами они – не гахи.

– Мурсы! – выдохнул Лаурус. – Как их убить?

– Их можно только развоплотить, – пожала плечами Субула. – Немногие в Анкиде могут это. Особенно если ты хочешь, чтобы мурс рассеялся дымом тысяч на пять лет. Или дольше. Но я могу это сделать. Отец научил меня. Еще бы добраться до этих…

– Низкий поклон Флавусу Белуа, – пробормотал Мурус.

– Светлая память, – прошептала Субула. – Он… мертв. Уже почти полтора месяца как… Я знаю… Я чувствую… И этих мурсов я тоже чувствую… И они знают тоже. Они не приблизятся. Хотя… Может быть, эти пятьдесят тысяч здесь только для того, чтобы убить меня. Не удивляйтесь, если вся орда пойдет на мой холм. Впрочем, увидим.

– Наряд! – крикнула мастерам баллист Субула. – Готовьтесь!

Она повернулась к Мурусу и Лаурусу, опустилась на колено и склонила голову.

– Войско Раппу присягает в верности новому правителю Ардууса, – сказала она и добавила, поднявшись: – Постарайся выжить, Лаурус. Твой дядя Пурус – уже мертв. Из всех отпрысков дома Арундо остались в живых только ты и дети Фоссы Ренисус. Но им предстоит наследовать Бэдгалдингир.

– Кто правит Ардуусом? – хрипло спросил Мурус.

– Тот, на кого пала тень Лучезарного, – ответила Субула.

…Не прошло и десяти минут после того, как защелкавшие баллисты отправили в сторону захваченного Хонора первую порцию страшного груза, как над городом поднялся вой. Наряды едва успели закрутить пружины метательных машин и отправить вторую порцию в окрашенный заходящим солнцем в розовый цвет Хонор, как от крайних домов к холмам с воем и визгом дудок поползла темная пелена.

– Редко так бывает, – покачал головой Мурус. – Так, чтобы чистое поле и друг против друга. Война – грязное дело, но вот так, чтобы отдельное место для грязи – очень редко. Ну что, наследничек, будешь беречься?

– А ты как думаешь? – спросил Лаурус.

– Думать будем потом, – ответил Мурус и рявкнул посыльному: – Лучникам быть наготове! Идут сплошняком, бить навесом и с пламенем. Эх, будь я поумнее, раньше бы прислушался к этой великанше, все бы поле соломой застелил! Давай-ка, братец, беги в засадную дружину, ту, что с севера стоит. Выходить только в спину, пока последние ряды гахов не увидишь, стоять на месте!

– Прости, воевода, – склонил голову Лаурус и вытянул из ножен меч. – Так не делается. В той дружине хороший старший. Я в первый ряд. Если Энки соблаговолит, останусь жив. А если нет, то не стыдно будет предстать перед ним.

– Да помогут тебе боги, – вздохнул Мурус. – А так хотелось пожить в королевстве, в котором не нужно вздрагивать от безумства правителя.

– Бог даст, будем хотеть вместе, – улыбнулся Лаурус.

Подпаленные стрелы взлетели, когда до рядов гахов оставалось три сотни шагов. Когда их вой уже стоял в ушах, вызывая дрожь во всем теле. Кое-где загорелась наспех разбросанная солома, но большого урона гахи не понесли. Лаурус покосился на поле перед холмом Субулы. Ее лучники тоже прореживали врага, но солому пока не жгли. Прошли еще секунды, и по щитам застучали короткие стрелы. Некоторые из них находили щели, и вот уже несколько воинов забились в судорогах.

– Готовься! – заорал тысячник и тут же захрипел со стрелой в горле.

– Колья! – крикнул Лаурус. – Готовь колья. Поднимать по команде!

Черная масса была уже близко. Прореживалась от летящих навстречу стрел, но затягивала прорехи сама собой, как смыкается черная вода над брошенным в нее камнем. Уверенной поступью шагали ноги гахов, обмотанные поверх грубой ткани и сапог ремнями. Подрагивали щиты, прикрывающие грудь. Работали руки, беспрерывно выдергивая из висящих на поясе тулов стрелы и пуская их во врага. Скалились острые зубы под закрывающими глаза шлемами. И несся над рядами вой, невыносимый вой. Услышат ли крик Лауруса воины?

– Смертный ужас, – прошептал молодой атер рядом с Лаурусом. – Это правда, что они проснулись только что, а уснули при Лучезарном? Выходит, это его воины? Воины Лучезарного? Ну и пакость!

– Ты не видел камнеедов в Сухоте, – шевельнул рядом усами ветеран. – Вот то – пакость. А это мусор. Его просто много.

Сто шагов, восемьдесят, семьдесят. Миг, и луки исчезли, вместо них сверкнули короткие копья.

– Колья! – во всю глотку заорал Лаурус, и схватка началась.

Он ждал этой минуты. Не знал о том, что она должна наступить раньше, но теперь ждал. Прежде Лаурусу казалось, что битва подобна учебным схваткам или фехтованию с его наставником Йором, когда усталость и боль постепенно обращаются в умение и стойкость. Что такое настоящая битва? То же самое, только чуть быстрее, чуть опаснее, чуть больнее. Иногда – до смерти. Но когда он оказался на том мосту у Аштарака, когда впервые ввязался в схватку, в которой ему пришлось убивать и стараться не быть убитым самому, настала та минута, о существовании которой он не подозревал. Та самая минута, после которой, если ты ее пережил, все меняется – время летит так быстро, что ты не успеваешь его замечать, но при этом каждая секунда растягивается на минуты. Страх исчезает, и вместо него появляется что-то вроде звериного чутья, звериной ярости и звериной ловкости. Именно тогда, в Аштараке, точнее, на следующий день, утром Лаурус вспомнил, что уже испытывал подобное. Во дворах Ардууса. Когда против него, ненавистного вельможного отпрыска, вставали мальчишки из простых ремесленных семей и вынуждали биться в кровь. Или когда против него, рожденного сестрой короля от безродного стражника, вставали мальчишки из вельможных семей и заставляли биться в кровь. Ужас сковывал колени. Руки дрожали. Все кружилось вокруг. А потом приходила та самая минута, когда уже ничто не значило – ни количество противников, ни их сила, ни неизбежность боли. Все исчезало. Оставался только он сам и мир вокруг него, который подчинялся его воле. Наклонялся, когда его нужно было наклонить, переворачивался по его желанию, складывался и рвался на куски.

– Не думай, – повторял его наставник Йор. – Дыши. Просто дыши. И слушай сам себя.

– Тогда зачем я учу эти движения? – не понимал Лаурус. – Я ведь могу дышать и без них?

– Можешь, – отвечал Йор. – Но движения – как слова. Ты разве думаешь, какие слова подобрать, когда говоришь? Ты выражаешь мысль, не думая о том, как ты ее выражаешь. Слова сами приходят к тебе на язык. Так же должны приходить и движения. Поэтому ты их учишь. А теперь скажи, как ты сможешь сказать больше, зная десять слов или десять тысяч слов?

Первый гах ударился о щит, возле которого стоял Лаурус всем телом, сполз вниз, напоровшись на меч Лауруса, второй проткнул копьем молодого парня и тут же лишился головы. Лаурус наклонился, пропуская взмах копьем еще одного воина, отбил в сторону летящий в него стальным крестом нож, а потом уже не разбирал ни где он, ни что он делает, ни кого рубит, ни от чьих ударов уклоняется. Только меч становился все тяжелее, ноги все непослушнее, а одежда и доспех все неподъемнее – то ли от собственной крови, то ли от крови сраженных врагов.

Битва закончилась уже ночью. Просто вдруг прекратился вой, и теперь вокруг стоял только стон, и Лаурус понял, что он лежит, придавленный сразу двумя телами, а голова его гудит и раскалывается.

– Все! – донесся откуда-то со стороны воинства Раппу звериный рык.

Лаурус с трудом столкнул в сторону двух мертвых гахов, поднялся и понял, что он лежал не на снегу, а на куче вражеских тел. Оглянулся и в свете костров увидел стоящую на вершине холма, вымазанную в крови Субулу. Повернулся к Хонору, пригляделся к полю, на котором что-то еще шевелилось, но всадники из запасной дружины Муруса ездили по полю с факелами и добивали раненых гахов. Там же волочили тележки лекари. Лаурус поднял к глазам меч, выудил из-за пазухи тряпицу и стер с клинка кровь, чтобы убрать его в ножны.

– Лаурус! – послышался знакомый голос. – Вот уж не думал, что где-то было жарче, чем у нас.

Лаурус оглянулся. Такие же окровавленные, как он сам, к нему шли четверо.

– Лаурус, – повторил Каутус Скутум, княжич Араманы. – Мурус убит.

Лаурус повернулся еще раз, тряхнул головой, разглядел тела и фигуры на вершине холма, нашел взглядом посыльного, который тоже был в крови и, кажется, даже успел спасти ему жизнь в схватке. Но давно, точно давно. Тогда еще не было этой груды тел.

– Тысячников ко мне, – приказал Лаурус. – И пусть сотники считают людей. Скольких мы потеряли?

– Мы потеряли две тысячи из пятнадцати, – вытер со лба кровь Каутус. – От войска Араманы осталось тринадцать тысяч. Убит наследник престола Араманы – Келер. Убита жена князя Прунума – Фама.

– И женщины сражаются в моем войске? – спросил Лаурус.

– Да, – кивнул Каутус. – И не только в нашем войске. Кому еще сражаться, если их мужья пали? Луксурия, жена князя Претиума, потеряла в Раппу сына и мужа, сейчас она считает потери и в этой битве. Она ранена, но стоит на ногах.

– Тринадцать тысяч, – кивнул Лаурус и перевел взгляд на Казуса Тимпанума, княжича Аштарака. – Что у вас?

– Калтер Тимпанум, наш новый князь ранен, но жив, – ответил тот. – Погибла наша мать, Инсания. Дядя Ремотус. Его жена Инопия. Из наших десяти тысяч осталось восемь, то есть погибло две тысячи воинов. Но много раненых. Тяжелых – человек пятьсот. Ясно будет к утру.

– Веритас Краниум, последний принц Бабу, ранен, но в строю, – проговорила высокая и черноволосая женщина. – Занят ранеными. Погиб мой муж, – женщина запнулась и даже как будто качнулась, но сглотнула и продолжила: – Брат короля Бовес. Погиб второй брат короля – Вагус. Наши потери тоже две тысячи, но нас еще около восемнадцати. И тоже много раненых.

– Наши потери больше других, – с трудом выговаривая атерские слова, произнес черноволосый мальчишка. – Я – Флавис. Сын динского тана. Я один остался из вельмож. Мы потеряли только тысячу, но нас осталось четыре тысячи.

– Воевода! – окликнул Лауруса один из тысячников. – Наши потери велики и тоже много раненых. Мы сделали перекличку, не хватает примерно четырех тысяч воинов. Но еще находят раненых.

– Мы потеряли примерно семь тысяч воинов, – покачал головой Лаурус. – Это поле залито кровью.

– Кровью гахов, – раздался голос Субулы. Она подошла к куче тел, покачала головой. – А ты славно сражался, воевода. Я бы сказала, что не твое это дело, но и сама…

Она взмахнула мечом и убрала его в ножны.

– У меня потери меньше. Полторы тысячи. И я скорблю о каждом. Если мы будем все так сражаться, как я, то сбережем и жизни, и слезы наших близких. Но все не так плохо. Восемь с половиной тысяч против пятидесяти тысяч гахов. И, кажется, из них не ушел никто. В чем их не обвинишь, так это в том, что они убегают с поля битвы. Никогда.

– Все плохо, – сказал Лаурус. – Нас было больше!

– Да, – кивнула Субула. – В равном бою, мы могли и лечь так же, как легли гахи. К тому же у них не было грибов. Наверное, весь запас потратили на замок. Так что… легко не будет. Ты помнишь наш разговор, Лаурус?

– Отправляемся завтра утром, – сказал он. – Нужно собрать раненых, похоронить убитых. Немного отдохнуть.

– Хорошо, – кивнула Субула, развернулась и, уже отойдя на несколько шагов, обернулась: – Обычно гахи не убегают. И я не думаю, что кто-то остался в Хоноре. Но я уже отправила туда дозорных. Надо же знать, что говорить хонорцам, когда мы придем в Фиденту.

### Глава 17. Лакрима

Ночь пролетела мгновенно, а ранним утром Литус оделся, обнял Лаву и сказал:

– Я ухожу. Теперь я буду постоянно сопровождать Амплуса. Это его распоряжение.

– Почему мы здесь? – выдохнула она наконец наболевшее.

– Там, – Литус махнул рукой куда-то в сторону окна, – Бараггал. Там все решится, вот увидишь, я это чувствую. И я должен быть там. Но сам по себе я мало что могу. Поэтому… я с Амплусом.

– А я? – прошептала она.

– И ты будешь там. Но пока тебе придется побыть здесь. И я не обещаю тебе, что будешь сидеть без дела. Это война, Лава. Но не волнуйся, мы еще увидимся. И если Энки соблаговолит, то мы оба переживем эту напасть. Только сдерживай себя, если случай столкнет нас. Ни на секунду не забывай, что враг может захотеть подобраться к тому, что скрыто во мне. И через тебя тоже. Береги себя.

– Подожди, – она потянулась, поймала его за ногу, прижалась щекой, замерла на секунду, потому что только теперь ощутила, что минувшая ночь может оказаться единственной и последней, и ощущение тепла, защиты, нежности – тоже единственным и последним. – Иди.

– Сейчас, – он наклонился, тоже прижался губами к ее ноге, скользнул по бедру, выше, замер. Она изогнулась, раскрылась, потом повернулась к нему лицом, обняла и только тогда не удержала слез.

– Плачь, – он пристегнул ее ардуусский меч на пояс, накинул балахон послушника ордена Земли, подхватил мешок. – Слезы приносят облегчение. Но помни, я живучий. Так что береги себя. Забираю твой меч, у тебя их два, к тому же орден Воздуха не носит мечей. Но может быть, тебе разрешат оставить меч даку. Он подойдет тебе больше. Но я оставлю тебе еще и мой меч. Это твоя защита. Поупражняйся, привыкни к нему, в нем есть секрет. И собирайся. Еда на столе. Но здесь оставаться нельзя. За тобой придут. Через час. Или позже. Если тебе будет трудно, помни, что быть послушником в магическом ордене не то же самое, что быть послушником в одном из Храмов Энки. Послушники ордена – воины ордена.

– С кем они сражаются? – спросила Лава.

– Обычно с теми, кто пытается навредить ордену, уничтожить его, – ответил Литус. – Но теперь у нас у всех один враг.

Улыбнулся и ушел.

Ушел.

Она лежала еще минуту или две. Сначала перестала лить слезы. Потом успокоила дыхание. Еще лежа, стала гладить живот. Поднялась, вновь погладила живот, пожала плечами, ощупала себя всю, особенно там, где прикосновения Литуса как будто еще не истаяли без следа. Подумала, что какое-то новое ощущение появилось или в ушах, или на коже, но не на животе. Мотнула головой, выпрямилась, потянулась и только после этого ужаснулась, бросилась к дверям, задвинула щеколду и осмотрелась.

Обитатели башни ордена Земли явно не слишком заботились о роскоши, но не отказывали себе в удовольствиях. Стены небольшой кельи, шесть на десять шагов, были сложены из грубо обработанных камней, но швы между ними были тонкими, едва различимыми, и уж точно исключали возможность сквозняков и каких-то потаенных пазов для сырости и насекомых. Узкое окно-бойница располагалось высоко, почти под самыми сводами, смыкающимися конусом, но давало достаточно света, и теперь было чуть приоткрыто, но высокий табурет на толстых ногах и палка с крючком, чтобы управляться с рамой и замком на ней, стояли тут же. «Пролезу, – подумала Лава и снова ощупала живот, – пока пролезу. Но зачем? Кажется, мы поднялись едва ли не на середину высоты башни. И от кого мне убегать?» На цветном витраже в свинцовой раме был изображен охваченный пламенем человек.

Лава оглянулась. Все в предоставленной им с Литусом комнатушке было таким – удобным без следа скупости и щегольства одновременно. Широкий лежак был сделан из дуба, но его прочность превалировала над красотой. Удобный тюфяк скорее всего был набит конским волосом и прятался под дорогим бельем, но покрывало явно видело не только лучшие годы, но и лучшие десятилетия. Все это стояло на обычном каменном полу, на нем же лежала изрядно потертая коровья шкура. На нем же стоял и ничем не украшенный сундук, выполненный, однако, из красного дерева. Простенькое, накрытое глиняной крышкой отхожее место в углу комнатушки, за глиняной же печью, тем не менее не издавало никакого запаха. Жаль, что не было зеркала. Лава наклонилась над чаном с водой, пригляделась к собственному отражению, взъерошила короткие волосы, вздохнула об утраченном богатстве, но тут же вспомнила, что оно в целости и сохранности лежит в ее мешке. Зачем ей теперь отрезанные волосы? Хотя в сказках из женских волос воины плели тетивы для луков. Но и лука у нее тоже нет. А теперь нет и меча.

Лава посмотрела на угол, в котором лежал ее мешок, на забитые в стену над ним костыли, на которых висела ее одежда, шагнула к столу, стоявшему у изголовья кровати. На черной от времени столешнице стоял глиняный кувшин, на блюде лежал хлеб, сыр, тушеное с фруктами мясо. Интересно, кто приносил еду, или Литус сам ходил за ней? Во всяком случае, Лава проснулась обнаженной, одеяло сбилось в жарко натопленной комнате к ногам. Ладно. Теперь было бы неплохо перекусить. Но чуть позже. Неужели он и в самом деле оставил ей подарок собственной матери? Блюдо, словно стальная змея, окружал пояс Литуса. Оставил, значит, так и надо, но не натрет ли ремень ей живот или бедра? И как же она застегнет его, если у нее вырастет живот? Что значит если? Обязательно вырастет. Рукоять диковинного меча вместо пряжки, конец лезвия заходит под нее, под рукоятью крючки, но увеличить размер пояса можно только на две ладони. Хороша же она будет, когда пояс придется застегивать под животом? Или к тому времени война закончится? Или закончится она сама, Лава? Пять метательных ножей с одной стороны, два кинжала с другой, кисет с мантией и, кажется, кошель, и еще какие-то кисеты – с другой. Все в рунах защиты. Фламма, наверное, прочитала бы каждый знак и все объяснила. Но Фламмы уже давно нет… Блеск черного изогнутого клинка и бронзовых скоб снаружи, бронзовые сплетенные друг с другом кольца под клинком и желтая мягкая широкая кожа изнутри. И никакой магии. И даже от мантии… Все сделано как надо. Позаботился…

Она провела ладонью над поясом. Нет. Странное ощущение, почудившееся ей после пробуждения, было не от оставленного Литусом меча. Что-то другое слегка беспокоило ее.

Лава взяла кувшин, глотнула легкого араманского вина, затем подняла пояс. Разомкнула замок под рукоятью, надела пояс на голое тело, ощупала. Новое оружие явно весило меньше прежнего. И ножи снимались с пояса легко и одновременно крепились на нем надежно. Лава выдернула из ножен один кинжал, приложила его к предплечью, он был для нее в самый раз, как будто затевался под женскую руку. Все тот же черный металл, с серым наконечником, как будто конец клинка поседел на толщину трех пальцев. И никаких украшений. И ножи тоже серые на остриях. И опять никакой магии. Лава подбросила на руке один из ножей и метнула его в сторону табурета. Нож завяз в толстой опоре. Следом за ним последовали его собратья, потом и кинжал, хотя он-то уж явно не предназначался для метания. Что сделать с последним? Испортить клинок? Или испытать его?

Она раздумывала секунду, пожалуй, даже две секунды, непозволительно много для капризной и беременной почти принцессы. Или же бродяжки? Кинжал полетел в каменную стену. Полетел с силой, не так, как бросала она ножи и первый кинжал, чтобы те завязли в дереве только остриями. Бросила со всей силой. Сейчас раздастся звон, и затупленный клинок упадет на пол. И ей станет легче. Ее мать в таких случаях била посуду. Нет. Кинжал загудел, вонзившись в камень. Не веря своим глазам, Лава прошлепала босыми ногами до стены и с некоторым трудом выдернула оружие из камня. Серое лезвие не затупилось. Так вот, оказывается, чем пробиваются латы!

А что же с мечом? Сможет она им управляться, как Литус, или это стальное черное кольцо будет болтаться у нее в руках, словно пастуший кнут?

Лава пригляделась к поясу, ухватилась за рукоять и одним движением выдернула меч. Почти на излете руки, но удобно. Клинок был длиной в полтора локтя, но локтя женских. И рукоять не скользила в руке, если бы еще оружие не билось, подобно выдернутой на берег удильщиком рыбе, да не мешался выступ на рукояти под большим пальцем. Точно напротив выемки в гарде. А ну-ка?

Лава поднесла рукоять к глазам, пригляделась к едва различимым зазорам и попробовала сдвинуть выступ к гарде. С некоторым усилием, но это удалось. И тут же меч перестал болтаться в руке.

– Отлично, – прошептала Лава, сделав несколько выпадов. – Правда, надеюсь, его не придется доставать часто, потому как вставлять его обратно в пояс на людях будет неловко. Может быть, на каждый день обойдусь дакским трофеем?

– И долго ты еще будешь забавляться? – раздался чуть насмешливый голос у нее в ушах.

– Кто это? – оторопела Лава, оглянулась, вспомнила, что она все еще обнажена, упала на постель и потянула на себя одеяло.

– Твоя теперешняя покровительница, – продолжил звучать голос. – Не скажу, что я в восторге от этого бремени, но чем ближе мы к краю пропасти, тем глупее капризы. Я магистр ордена Воздуха, но ты меня будешь называть просто Лакрима. И перестань озираться, вывихнешь шею. Я не вижу тебя, так что если ты сидишь на стульчаке, можешь сидеть дальше. Но что-то я все-таки разбираю даже сквозь охранную магию Амплуса. Тем более что окно в твоей келье приоткрыто. Так… Кажется, ты любовалась мечом и метала ножи в стену. Достойное занятие для будущей матери. Собирайся. У тебя есть около четверти часа.

– А потом? – судорожно принялась натягивать белье Лава.

– Выходишь из предоставленных Амплусом покоев, спускаешься вниз и оказываешься на площади, – удивилась Лакрима. – Или ты думаешь, что я предложу тебе вылететь в окно? Окно, кстати, закрой.

– А меня выпустят? – спросила Лава.

– С облегчением, – проговорила Лакрима. – Что бы ни говорил Амплус, у него есть женщины в ордене. Но ни одна из них не расхаживает голышом по своей келье. Согласись, это нелегкое испытание даже для послушников ордена Земли. А уж знать, что вы творили всю ночь со своим молодым мужем…

– Они подглядывали? – ужаснулась Лава.

– Нет, конечно, – успокоила девушку Лакрима. – Но они знали. К тому же там все хорошо слышно. Во всяком случае, я твои стоны слышала даже из своей башни, всего лишь открыв окно. Но ты не тушуйся, дело молодое. Лучше поторопись. Балахончик ордена Воздуха ждет тебя в сундуке. Только ничего из амулетов. Ничего.

– У меня и нет ничего, – прошептала Лава в растерянности, но тут же поняла, что чужого голоса в ушах уже нет, и бросилась собираться.


Она успела. В несколько минут и оправилась, и облилась холодной водой, устроив, может быть, небольшой потоп в кельях ярусами ниже, и поела, и оделась, надев пояс Литуса на кольчужницу, но под гарнаш, нацепила меч даку, наручи, поножи, извлекла из сундука и в самом деле лежавший там лиловый, выгоревший балахон, и даже успела, краснея и улыбаясь, поправить постель. Затем она подхватила мешок и спустилась по узкой лестнице вниз. Ей не встретился ни один из послушников ордена. К тому же двери башни за ее спиной не только захлопнулись сами собой, но и как будто заперлись.

Под ногами скрипел снег, щеки обдавало легким морозцем, от реки на площадь полз туман, но три фигуры в полусотне шагов перед башней ордена Земли Лава разглядела. Она подошла к ним с робостью, но твердо. Все три, судя по силуэтам, были женщинами, но капюшон, заставив Лаву замереть, сдвинула с лица на затылок только одна – Лакрима. Лава замерла.

Она не раз видела прекрасную дакитку, но никогда не разглядывала ее вблизи и впервые смотрела ей в глаза. Впрочем, та и сама рассматривала Лаву. У дакитки были черные или темно-коричневые глаза. Черные, вразлет, брови, черные, коротко остриженные волосы. Нежная, чуть смугловатая кожа плавно закругляющегося к подбородку лица, тонкий нос, чуть высоковатые скулы, алые, едва заметно выдающие клыки – губы. Да, недаром в Ардуусе ходили слухи, что Лакрима никогда не снимает капюшон балахона со лба, чтобы не вносить разлад в головы и сердца сиятельных вельмож. Хотя где те вельможи? А красавица-дакитка, вот она. Здесь.

– Миленькая, – неожиданно произнесла Лакрима тем самым голосом, который уже звучал в ушах Лавы, и втянула тонкими ноздрями морозный воздух. – А каким мужчиной от тебя пахнет, просто ах! Но ты и в самом деле миленькая. Я бы даже назвала тебя красавицей. Много несчастий обрушилось на род Тотумов, я уж не говорю о роде Арундо, но и судьба одарила вас сверх меры. Пожалуй, две первые атерские красавицы Анкиды – это Камаена Тотум и Лава Арундо – Тотум по матери. Немного отстает от вас Процелла, но она еще нагонит, если останется жива. Есть и еще красавицы, но чтобы вот так, в одном роду… Хотя, Камаена меня не удивляет, все-таки в ней даккитская кровь. А вот ты…

Лава стояла не двигаясь.

– Но волосы в темный цвет ты покрасила зря. Я уже вижу светлые корни, перестань красить. Захочешь, верну тебе прежний цвет. К твоему лицу он подходит больше. Я бы добавила в твой облик чуть-чуть мягкости. Вот как раз волосы ее и дают… Твои амулеты в мешке?

– У меня нет амулетов, – ответила Лава.

– Что тогда у тебя в мешке? – удивилась Лакрима. – Я не могу ошибиться.

– Белье, веревка, сухое, чтобы переобуться, – перечислила Лава. – Немного еды. Огниво. Мои волосы.

– Твои волосы, – кивнула Лакрима и как будто обратилась к своим спутницам, которые не шелохнулись при этом. – Амулетов нет, но есть волосы. Так вот, моя милочка, запомни. Твои волосы – это самый сильный амулет, который только можно придумать. Сколько раз ты их срезала?

– Впервые, – призналась Лава.

– Что ж, – улыбнулась Лакрима. – Тогда в них мума столько, сколько не было бы, если бы ты их даже замачивала в нем. Но это единственный амулет, который я могу тебе разрешить. Идем.

Она развернулась и не пошла, а как будто поплыла через площадь, но не к башне ордена Воздуха, а в другую сторону, к башням угодников, что высились недалеко от Храма Энки. Солнце уже поднялось, площадь посветлела, но туман продолжал наползать, окутывать и храм, и основания башен угодников, чтобы подобраться и к шести магическим башням. К тому же опять закружился снег и стал добавлять белого к кровлям домов, окружающих площадь, к ступеням храма и всем башням. Лава оглянулась, бросила взгляд на них, вдруг показавшихся безжизненными и пустыми, снова обернулась на башни угодников и едва не споткнулась. Одна из них, та, что стояла чуть дальше от храма, была повреждена. То, что от храма казалось грудой камней, с этой стороны представало обрушением. Едва ли не четверть башни на всю ее высоту рухнула внутрь строения, выбросив наружу часть древних камней. И теперь снег старательно заметал открывшиеся проемы. Внутри них возились несколько человек. Рядом стояли две подводы, на которые старатели выносили и укладывали корзины.

– Хранилище рукописей обрушилось, – обернулась Лакрима. – Я бы о многом поговорила с герцогом Сигнумом, но здесь он поступает правильно. Спасает свитки и манускрипты. Может быть, они и есть главная ценность Эбаббара.

– А эта башня? – чуть повысила голос Лава, поняв, что они идут ко второй башне угодников. – Она не может рухнуть?

– А ты думаешь, что та башня рухнула от ветхости? – улыбнулась Лакрима.

– А от чего же? – спросила Лава, но ее вопрос остался без ответа.

Когда ступени второй башни угодников уже были близки, Лава еще раз окинула взглядом площадь. Заметила два дозора, стоящие на двух широких улицах, одна из которых вела к пристани и замку короля, а другая поднималась в ремесленные кварталы. Еще раз пригляделась к шести башням и подумала, что они явно пусты, но не пусты вовсе. «Где Литус», – появилась в голове мысль, и тут же слезы подступили к глазам, потому что на мгновение он показался Лаве недостижимо далеким.

– Заходи, – бросила Лакрима через плечо, и, поднявшись по древним ступеням, Лава ступила вслед за хозяйкой ордена и ее спутницами в неожиданное тепло. Древние ступени закручивались спиралью слева направо, своды и стены казались пропитанными тысячелетней пылью, но одновременно всюду царила чистота и как будто покой. Но та дрожь, то биение, что Лава почувствовала утром, стали сильнее.

– Поднимайся на самый верх, увидишь там вино и фрукты в меду, угощайся. Тебе потребуются силы, – услышала Лава голос Лакримы, которая вдруг исчезла вместе со спутницами, и пошла дальше одна. На лестнице царил полумрак, лампы, расставленные через каждые два десятка ступеней, лишь отодвигали темноту к сводам и нишам, но Лава смогла рассмотреть, что окна, через которые должен был бы падать свет, заложены камнем, замазаны свежим раствором и покрыты какими-то знаками. На каждом ярусе лестница обращалась площадкой, чтобы сделать затем следующий виток, но Лава не встретила никого, хотя иногда и видела в проемах дверей свет. Наконец лестница закончилась, и Лава оказалась в фонаре башни. Здесь окна сохранились, хотя они и не были закрыты не то что витражами, но даже обычным стеклом. В двух или трех из них мутно блестела слюда, остальные были завешены войлоком и забиты тряпьем. Посреди круглого зала стояла жаровня, на расставленных кругом тумбах помаргивали лампы, но Лава сразу почувствовала холод, хотя выходящая наверх лестница не была прикрыта ни люком, ни занавесью. Выходящего оттуда тепла хватало только на пару шагов. Пол расчерчивали линии и круги. Кое-где виднелись руны, которые так же, как весь рисунок, как будто были выполнены собранной и рассыпанной пылью. Лава подняла взгляд к куполу и поняла, что изображенное на полу повторяется таким же рисунком на потолке, но последний был выполнен чем-то черным, может быть, углем или графитом, хотя рисунок на потолке доходил до стен, а высыпанный полосками пыли на полу оставлял полосу шириной в три шага. Почти в центре зала за жаровней и в самом деле стоял стол с кувшином, кубками и маленькой корзиной, наполненной медовыми фруктами, имелись даже две скамьи, накрытые войлоком, но Лава застыла, едва попытавшись сделать шаг. Нет, она не почувствовала ни боли, ни опасности, но странное ощущение, что она должна будет выйти из темного помещения на свет, остановило ее. Лава закрыла глаза, прислушалась к самой себе, к этому биению, которое теперь уже казалось шумом в ее собственных висках, почему-то коснулась живота сквозь одежду и доспехи, поежилась, снова посмотрела на потолок и медленно пошла вдоль стены. В какое-то мгновение ей показалось, что биение стихло. Она посмотрела на потолок и поняла, что линия, отчерчивающая начало спирали на потолке, на полу отсутствует. Сделала один шаг, другой, замерла у развилки между двух линий, пошла там, где биение снова стихло. Зашла в тупик, вернулась, нашла валик, который был внизу, но которого не было наверху, и снова стала двигаться по спирали. Когда она наконец добралась до стола и опустилась на скамью, то поняла, что всякому угощению предпочла бы бадью теплой воды в комнате без сквозняков, но налила в чашу вина и стала есть вываренные в меду дольки фруктов.

– Сумасшедшая, – раздался уже знакомый голос в ее ушах.

Лава вздрогнула, повернулась и увидела Лакриму, которая стояла у лестницы. Она смотрела на Лаву с удивлением и как будто даже качала головой.

– Сумасшедшая, – повторила Лакрима, затем махнула рукой, и вся пыль, что расчерчивала пол, закружилась низкими смерчами, слетелась к ногам Лавы и улеглась точно под жаровней, откуда она и просыпалась. Это был пепел. Лакрима подошла к столу и села напротив Лавы, плеснув и себе вина в чашу.

– Сумасшедшая, – сказала она в третий раз. – Иметь дар к магии и потратить юность на то, чтобы обучиться фехтованию. Заполучить в чрево потомка акса и мурса и продолжать мечтать о любовных утехах. Впрочем, последнее не так уж плохо. И ты ведь не об утехах мечтаешь? Не утешиться хочешь?

– У меня нет дара к магии, – пробормотала Лава. – Я пыталась учиться у Софуса, но он не обнаружил у меня способностей.

– Софус себе на уме, – ответила Лакрима. – Всегда был себе на уме. Признаюсь, я тоже не вижу в тебе способностей к магии, но ни одна послушница из этой башни, многие из которых обладают не только способностями, но и знаниями и опытом, ни одна бы не добралась до стола.

– Разве была какая-то опасность? – не поняла Лава. – Я думала, что эти ловушки всего лишь… шутка. Ну, что-то вроде крючковатого сука, которым оборванцы задирают девушкам юбки на ардуусской ярмарке. Что мне грозило?

– Вот! – щелкнула пальцами Лакрима, и из середины потолка к полу с сухим треском протянулась тонкая молния. – Не опалит, не обожжет, но пощипать может. Чтобы пройти этот лабиринт, нужно или уметь отводить удар, или прятаться от удара. Как ты прошла?

– Как-то прошла, – пожала плечами Лава.

– Как ты прошла? – повторила Лакрима. – Прохода не было!

– Почему же не было? – не поняла Лава. – Я шла и смотрела. Там, где рисунок не совпадал с тем, что на потолке, я проходила. Слушала и проходила. И так искала проход.

– Прохода не было, – повысила голос Лакрима. – И рисунки совпадали.

– Ну нет же, – нахмурилась Лава. – Я же…

– Встань у жаровни, – поднялась Лакрима. – Встань и закрой глаза.

Лава отставила чашу, встала и подошла к жаровне. Замерла почти точно под центром рисунка на потолке, который, как уже поняла она, был вычерчен копотью. Огляделась, почувствовала жар, исходящий от углей, и закрыла глаза. Словно ветер дохнул в лицо Лавы.

– Открывай, – сказала Лакрима.

Лава посмотрела на ноги. Теперь она стояла в центре небольшого, не более четырех шагов в поперечнике круга, и рисунок на потолке вновь был повторен пеплом на полу. И, кажется, в самом деле, точно с ним совпадал.

– Я не знаю, к чему ты прислушивалась, – сказала Лакрима, – но помни, что переступая через линию, ты неминуемо окажешься под ударом молнии. Удар будет не больнее щипка, но ты не сможешь от него закрыться. Зажмурь глаза и выйди из круга, хотя бы подойди ко мне.

– Как я могу выйти? – удивилась Лава. – Круг замкнут.

– Повтори то, что ты делала, – попросила Лакрима.

Лава опять закрыла глаза и прижала пальцы к вискам. Биение было тут как тут. Ухало, колотилось в ушах и под кожей. Или это лишь казалось ей? Ведь она только что сидела за столом и даже думать не думала об этом шуме в висках. И вот опять. Значит, нужно прислушиваться? Что ж, она прислушается, но какой смысл прислушиваться, если круг замкнут? Хотя, кажется, когда она поворачивается лицом в эту сторону, звук становится тише. Что ж, будь что будет. Как сказала Лакрима? Не больнее щипка? Один шаг…

– Глаза! – потребовала Лакрима.

Лава открыла глаза и увидела, что пепел перед ней разбегается в стороны, освобождая проход.

– Вот так вот, – снова плеснула в чашу вина и тут же его выпила Лакрима. – Вот так вот. Садись.

– Я что-то сделала не так? – не поняла Лава.

– Ты ничего не сделала, – мотнула головой Лакрима. – Но и я ничего не сделала, во всяком случае, не разглядела в тебе ничего. Я и теперь ничего не вижу, кроме твоей косы в мешке, да того, что ты совершила только что, сама ничего не совершая. И если что, не думай, никакой помощи тебе оказать плод Литуса, что начинает расти в твоем чреве, не может. Он еще слишком мал. Это все – твое. Признаюсь, я разочарована, я ведь рассчитывала использовать тебя в качестве приманки…

– Приманки? – не поняла Лава.

– Не волнуйся, – махнула рукой Лакрима. – Никакой опасности. Мне нужна была чистая девушка или парень, чтобы поставить его в точку силы башни угодников и увидеть через него источник беды Эбаббара. Но теперь мне придется подумать… Использовать девушку, которая и сама имеет силу, неразумно. Вести неизвестную ворожбу опасно…

– Что со мной? – спросила Лава.

– С тобой все в порядке, – ответила Лакрима, прикрыв глаза, – но что мне делать… я решу, скорее всего, только к полудню. Тебе будет где отдохнуть, хотя в башне угодников не слишком ухожено, не все мы успели… приготовить. Ну да ладно. Я подумаю…

Лакрима закрыла глаза и замерла.

– Так что же со мной? – повторила Лава, когда пауза затянулась.

– Есть несколько видов склонности к стихийной магии, – наконец словно очнулась Лакрима. – Иногда это способность накапливать мум и, главное, способность обращать его в силу. Кроме этого, быстрота схватывания тонкостей колдовства, которая подобна таланту к игре на прайдской флейте или араманском рожке. Таковы мы, магистры магических орденов, некоторые их послушники, может быть, – Софус. Иногда случается полная невосприимчивость к магическим воздействиям из разряда мороков. Стойкость. Я знаю о двух таких случаях. Один в Бэдгалдингире, другой в Ардуусе. Но эти люди в родстве, так что, возможно, это что-то в их крови. Третьим видом склонности является зеркало. Говорят, что возможно отражение любой магии, что вместе с некоторым талантом способно произвести впечатление на кого угодно. Но подтверждений подобным способностям у меня нет. Кроме этого, встречаются пожиратели магии, но это тоже великая редкость. Довольно много лет назад был отмечен ребенок с такими способностями. Где-то в Тирене. Твой случай – пятый. Твой собственный, не различимый даже для тебя талант, оберегает тебя от чужой магии, взаимодействуя с ней. Не знаю, как надежно, но оберегает. И при этом, в магическом смысле, ты девственна. Боюсь даже предположить, что ты смогла бы творить, всплыви это твое умение в твою явь.

– И что же мне делать? – растерялась Лава.

– Пока что есть медовые фрукты, – пожала плечами Лакрима и отправила в рот щепотку изюма. – Послушай. Орден Огня – в Уманни. Орден Воды ушел в Аббуту, там завязывается страшное, поэтому орден Земли и твоя радость тоже отправились в Уманни. В городе остается пока только орден Воздуха, да и то до тех пор, пока мы не выясним, кто разрушил одну из башен угодников.

– Зачем кому-то рушить башни? – не поняла Лава.

– Чтобы ослабить город, – ответила Лакрима. – Башни сдерживают нечисть. Достаточно сказать уже то, что над городом нет сэнмурвов. Появились было, но исчезли. Так что каждая из башен – это словно бастион. И поверь мне, мы заняли вторую башню угодников не просто так. Она сильнее любой из магических башен, пусть и стояла брошенной несколько лет. Но если тот, кто проник в город, сумел разрушить хранилище, он разрушит все.

– А разве пустые башни что-то значат? – удивилась Лава.

– Больше, чем ты думаешь, – покачала головой Лакрима. – Они словно огромные амулеты. Даже пустые, как теперь башни угодников, они значат многое. Тебе бы рассказали об этом ордынцы, что штурмуют их в Самсуме… Хотя там им уже осталось недолго… Но представь себе, какой силой должен обладать некто, рушащий то, что не мог обрушить никто и никогда!

– Разве у Светлой Пустоши мало силы? – спросила Лава.

– Достаточно, – кивнула Лакрима. – Но нужен проводник. Тот, к кому эта сила может быть приложена. И вот он – наш враг.

– И что я должна делать? – спросила Лава.

– Слушать, – ответила Лакрима. – Смотреть по сторонам. Думать. Время у тебя есть. Мне ты не должна ничего. Только слушай.

– Биение? – спросила Лава.

– Биение? – тихо переспросила Лакрима и медленно поднялась на ноги. – Так ты это слушаешь? Как давно?

– Со вчерашнего дня, – ответила Лава. – Когда небо стало серым, оно застучало у меня в висках. Что это?

– Никто больше не слышит этого в Эбаббаре, – сузила взгляд Лакрима. – Только я. Амплус иногда и с большим напряжением. Феры и Никс Праины уже не было в Эбаббаре, когда это началось, а перекликаться с ними через пустошь я не рискну. Но ты слышишь…

– Что это такое? – повторила вопрос Лава. – Светлая Пустошь? Губитель? Или Лучезарный оживает в поганом Пире?

– Не знаю, – призналась Лакрима. – Ничего не могу сказать. Но именно это не дает мне покоя. Больше, чем угроза уничтожения сущего под этим небом. И только потому, что я не понимаю…

– Может быть, Энки вспомнил о нас? – с надеждой прошептала Лава. – Волнуется, и мы слышим биение его сердца?

– Забудь об Энки, – мрачно произнесла Лакрима. – Рассчитывай только на себя.

– Почему? – не поняла Лава.

– Потому что и ему тоже не на кого больше рассчитывать…

### Глава 18. Серва

Бибера повела пятерку еще выше по склону. Они шли тяжело, проваливаясь по колена, а то и глубже, в сырой снег. Первым двигался Холдо, последним Игнис. Он смотрел на маленькую, светловолосую Серву и думал, что, наверное, было что-то в этой девчонке, если родители отпустили ее в дорогу. Что-то, оказавшееся сильнее, чем невозможность отправить собственного ребенка в опасное путешествие, почти на смерть. Сколько ей лет, пятнадцать? Ее старшему брату – тридцать. Вот он, идет перед сестрой и то и дело оглядывается, бросает взгляд на Игниса, словно дает понять, что спереди я ее защищу, ты уж не оплошай, принц Лаписа, прикрой мою сестру сзади.

– Отдых, – сказала Бибера, смахивая снег с серой плиты. – Выше мы не пойдем. Нужно отдохнуть. Хотя бы немного.

Сказала и тут же залилась слезами, но заплакала без рыданий. Слезы просто потекли по ее щекам. И стоявшие рядом Холдо и Фестинус в беспомощности развели руками. Серва присела рядом и обняла Биберу.

– Она была хорошая, – всхлипнула та.

– Почему такая разница? – спросил Игнис Фестинуса. – Сестра младше тебя на пятнадцать лет?

– На четырнадцать с половиной, – нахмурилась Серва.

– На четырнадцать с половиной, – согласился Фестинус. – Я и сам спрашивал родителей, чего это вдруг? Они ответили, что им стало мало любви.

– Она прибавляется с каждым ребенком, – объяснила Серва. – Причем не только для меня или для родителей, но и для Фестинуса. У вас было много любви в доме, ведь так?

Она спросила Игниса об этом спокойно, не думая его обидеть или задеть какие-то струны в его сердце, и он смотрел в зеленые глаза светловолосой девчушки и думал, что сейчас он, прокаленный болью и напастями, как никогда ближе к тому, чтобы сесть рядом с Биберой и излить накопившиеся слезы.

– Да, – ответил он спокойно и сухо. – У нас было много любви. Отец, мать, пятеро детей. Теперь осталось двое. Я и Кама. Мы не виделись много лет. Но поверь мне, Серва, любви меньше не стало. Просто добавилось еще что-то. Боль в том числе.

– Пошли, – поднялась Бибера. – Надо успеть в замок до сумерек. Не уверена, что там будут гореть в переходах лампы.

– Я знаю заклинание ночного зрения, – похвасталась Серва.

– Я помню, – поморщился Фестинус. – Когда ты его разучивала и испытывала в замке, то одаривала им не только себя, но и своего противника.

– Это было два года назад! – надула губы Серва. – Лучше скажите, когда надо будет начать нас укрывать?

– Я скажу, – кивнула Бибера и вытерла слезы. – Но сначала, как это ни глупо будет звучать, нас ожидает немного веселья.

Узкая, местами выметенная ветром от снега тропа, что петляла между скалами по краю королевского сада, вывела пятерку к древней ограде высотой в два человеческих роста, но Бибера раздвинула заснеженные кусты можжевельника и стала копаться в снегу.

– Ты что-то потеряла? – спросил ее Игнис.

– Оставила, – призналась она. – Надеюсь, что никто не покусился на мои драгоценности за последние пять лет. Они, конечно, могли сгнить, но конюх на королевской конюшне смолил их хорошо, так что… Вот. Ну-ка.

Бибера ударила несколько раз ногой, наклонилась и, наконец, выволокла из-под снега и вороха сухой лежалой листвы какие-то черные доски.

– Зачем тебе эти дрова? – не понял Игнис.

– Это не дрова, – с трудом приставила к ограде добычу Бибера. – Ну, что встали? Помогайте! Их надо очистить. Я смотрю, за пять лет под ними обосновались жучки и прочая мелкота.

– Лыжи? – догадался Холдо.

– Ага, – скривилась Бибера. – Где ты видел лыжи шириной в полтора локтя? Но лыжи, конечно… На одну ногу… или задницу. Подгнили все-таки. Но вот эти два попрочнее – возьмут по два человека. Это для меня и Холдо. Это для Фестинуса и Сервы. Вот это, обломанное снизу – тебе, Игнис. Ты поедешь первым. Наметишь путь. Затем уже Фестинус с сестрой. Мы последние, нам уже придется лететь.

– Ты точно думаешь, что другого способа спуститься вниз нет? – с сомнением посмотрел на сплошные заснеженные заросли и древние плиты Игнис.

– Ну хоть что-то вызывает у тебя сомнения, – скривила губы в улыбке Бибера. – А то я уже думала, что ты каждую стену готов пробивать головой. Пошли.

Пролом в стене обнаружился у небольшой башенки, в десяти шагах выше. Игнис нагнулся, выбрался на другую сторону и замер. Далеко вниз, до самого тракта, скатывался заснеженный прогал. Его ширина составляла не менее ста шагов, вероятно, отмеренных для спокойствия усопших. Но дальше, уже за невысокой оградкой, начинались улочки и домишки обычных горожан. Сейчас все это было занесено снегом и, судя по отсутствию следов, не располагало не только к катанию с горы, но и к вечерним прогулкам. Только бледные дымки поднимались кое-где над крышами.

– Что ты застыл? – не поняла Бибера. – Спускайся. Но не выкатывай на тракт. Справа, там, где высятся башенки, начинается дворец. Останавливайся и жди нас.

– Вот ведь, – уселся на деревяшку Игнис. – Никогда раньше…

– Давай… – уперся ему в спину Холдо и сдвинул принца с места. – Тут и лиги не будет…

Сначала доска, изогнутый край которой и в самом деле рассекал снег, словно сомневалась в собственных способностях вспомнить былое, затем ускорилась и понеслась вниз так стремительно, что Игнис всерьез озаботился тем, что остановиться не сможет и выкатится прямо на пустынный пока заледенелый тракт, а то и врежется в каменную стену напротив. Однако как раз у самых башенок доска подскочила на заснеженном уступе, и после секунды полета Игнис оказался лежащим среди обломков деревянного «коня».

– Поберегись! – раздалось сверху, и едва Игнис успел откатиться в сторону, как деревянных обломков на том же самом месте прибавилось, а еще через несколько секунд и Холдо с Биберой потирали ушибленные места.

– Самая любимая часть спуска, – поморщилась Бибера. – Надеюсь, никто ничего не сломал? А ведь в последний раз мы спускались тут с Ашей. Она, кстати, всегда была змеей, но казалась неплохой девчонкой.

– Все девчонки должны быть чуть-чуть змеями, – уверенно заявила, отряхиваясь, Серва. – Правда, еще много кем.

– Можно было и предупредить, – поморщился Фестинус.

– Ну я же не просто так посадила Серву к тебе на ноги, – пожала плечами Бибера и вдруг всхлипнула. – А знаете, что было всегда самым неприятным на этом спуске? Надо было найти в себе силы и оттащить доски наверх, зная, что обратно уже придется спускаться не на них. Хотя мы это делали через сад.

– Досок было три? – заметил Игнис. – Кто катался с вами третьим? Церритус? Зелус? Тутус?

– Ты что? – удивилась Бибера. – Из них самый младший Церритус, но даже он был старше меня на семь лет. С нами каталась моя мать.

– Подожди, – не понял Игнис. – Но разве…

– Она была маленькой девочкой всю свою жизнь, – отрезала Бибера и посмотрела на Серву. – Ты как?

– Уже, – показала та язык. – Надеюсь, что нас никто не увидит. Конечно, если никто из вас не отойдет от меня дальше чем на десять шагов и не будет шуметь, словно кабан в зарослях ивняка. И еще – вот эти обломки я не спрячу.

– Пусть валяются, – пробормотала Бибера. – Всему когда-то приходит конец.

– Я бы не спешил с этим делом, – предупредил Фестинус.

– Пару часов назад мне было все равно, – призналась Бибера. – Но не теперь. Идем.

К замку, до которого не было и полулиги, Бибера вела пятерку целый час. Прислушивалась к шорохам за стенами особняков, обходила дозорные башни, дважды заставляла замирать, пережидая прохождение ардуусских дозоров. Уже под стенами замка объявила отдых.

– Смотри-ка, – прислушался Игнис, – ардуусцы перестали долбить башню Бенефециума. Неужели сообразили, что это бесполезно.

– Может быть, Алка пала? – вздохнула Бибера. – Тогда долбить ее нет смысла. Она не остановит чужое войско.

– Четыре ловушки миновали, – вытерла пот со лба Серва. – Не слишком сложные, но трудно одновременно держать магию укрытия, расплетать насторожь и снова заплетать за собой.

– Почему же ты не попросила о помощи? – спросил Игнис.

– Я помогал ей, – сказал Фестинус. – Потребуется настоящая помощь, я скажу.

– Я скажу, – хихикнула Серва. – Пока что это так, ерунда. Как будем заходить в замок? Кажется, в нем вся пакость.

– Все ардуусцы? – насторожился Игнис.

– Нет, – покачала головой Бибера. – Ты не чувствуешь, потому что не только мы скрыты от чужого взгляда, но и наш взгляд не пробивается сквозь магию Сервы. А ты умница, – прижалась щекой к щеке Сервы Бибера. – Кажется, Аментия права. Со временем догонишь ее и перегонишь.

– Мы не гоняемся, – довольно улыбнулась Серва. – Ардуусцев в замке много, хотя и не все, но пакостей только две. Одна – та, что нам нужна, все еще в северном бастионе, и еще одна – самая большая – в башне. Но начать нужно с маленькой. Чтобы освободить стражников, что в саду дворца. И мы пойдем через главный ход.

– Почему? – не поняла Бибера.

– Там больше всего насторожи, – сказала Серва. – Очень много и очень туго. А там, где ее нет, очень много воинов. Лучше я разберусь с колдовством. А магию укрытия… – она посмотрела на Игниса, – дам подержать тебе.

– Как это «подержать»? – не понял Игнис.

– Увидишь, – улыбнулась девчонка. – Это трудно, но просто. Главное – не выпускать ее. Ты сможешь. Из нас – только ты. Смог бы и Холдо, но он слишком нетерпеливый.

– Это мы еще увидим, – произнес Холдо, выдвигая на ладонь из ножен меч.

– А вот сражаться только в самом крайнем случае, – твердо предупредила Бибера.


Главные ворота замка были распахнуты. За ними виднелся внутренний двор, лестницы, переходы, ступени в зал приемов. Всюду лежал лошадиный навоз и валялись клочки сена. Кое-где алели пятна крови. У самих ворот стояли в дозоре десять воинов Ардууса. Пять справа и пять слева, но проход был свободен. И там, внутри этого прохода, магия сплеталась сплошной паутиной, нити которой вели куда-то вверх. Игнис чувствовал это даже сквозь магию укрытия Сервы.

– Северный бастион как раз над нами, – прошептала Бибера. – Вход в него прямо из проездного тоннеля. Направо – через караульное помещение и казармы. Налево – через кухню, харчевню и кладовые. Там коридоры уже и больше поворотов. Думаю, что нам лучше пройти там.

– Если мы еще пройдем мимо дозоров, – усомнился Холдо. – Может быть, срубить их? Десять воинов – много, но если мы нападем внезапно…

– В замке много воинов, – мотнула головой Бибера. – Не стоит. Внутри мы еще сможем потягаться с ними, а снаружи нас задавят. Думаю, я прошла бы одна это сплетение, мне бы оно ничего не сделало, но, боюсь, тот, кто их плел, не упустил такой возможности. Разорву одну или две нити, и все.

– Да, – улыбнулась Серва, словно собиралась нашкодить. – Там есть ниточки, которые могут порваться от дуновения. А еще есть нитки, которые могут прожечь тело до кости. Кажется, их хозяин смотрит в окно и подтягивает их, когда нужно выпустить кого-то наружу. Но мы справимся, ты готов?

Она посмотрела на Игниса.

– Что я должен делать? – спросил Игнис.

– Держать то, что я тебе дам и сдерживать тошноту, – расплылась в улыбке Серва. – Последнее касается всех.

– Отчего нас должно тошнить? – не понял Холдо.

– Увидишь, – загадочно усмехнулась она и протянула Игнису руки.

Он раскрыл ладони, поймал тонкие холодные пальцы Сервы и в мгновение ощутил натянутую между собственными кулаками нить, на которой, как ему показалось, были захлестнуты пять узлов.

– Надо же, – удивилась Серва. – Ты ее почти видишь. Ну, ничего. Иди спокойно, не вздумай хвататься за меч, хотя вот Аментия может навязать на такой нитке до сотни узлов или даже больше и не тянуть ее, а взметнуть вверх, и делай что хочешь. А тебе придется держать. Помни, натянешь сильнее – узлы распустятся и нас увидят. Выронишь хотя бы один конец нити, нас увидят. Ослабишь натяжение, дашь коснуться хоть на миг одному узлу другого, нас опять же увидят, да еще и услышат.

– Не хотелось бы, – признался Игнис. – Но при чем тут тошнота?

– Сейчас, – вздохнула Серва, и в то же мгновение лицо, тело, одежду, губы, язык, ноздри, все, что мог почувствовать телом или обонянием Игнис – все покрылось невыносимо отвратительной слизью. Невидимой, но ужасной.

– Что это? – согнулась в приступе рвоты Бибера. – Что это за гадость? И как ты сумела ее на меня налепить? Это же не должно на меня действовать!

– Это не морок, – скривила в отвращении губы Серва. – Это настоящая слизь, и ей все равно, действует на тебя магия или нет. Магия была у меня в пальцах, а слизь вышла на самом деле. Но не бойся, через полчаса она исчезнет сама. Высохнет и осыплется. К тому же она сама по себе скользкая именно для магии. Ноги по ступеням скользить не будут.

– Через полчаса выворотит даже меня, – глухо сообщил Холдо.

– Кажется, я начинаю понимать, как ты сумела обмануть Аментию, – усмехнулся Фестинус.

– Да, – хихикнула Серва. – Поспорила с сестричкой, что доберусь до сладостей на кухне, что бы она там ни наколдовала. И добралась. А уж там была паутинка – не чета этой. Правда, выигравшей спор считать себя не могу.

– Это отчего же? – не понял Фестинус.

– Что мне сладости? – развела руками Серва. – Меня тошнило потом неделю! Ну, мы идем или нет?

Они прошли мимо дозора, не останавливаясь, и нити изощренного колдовства скользили по их телам, не обрываясь и не задерживаясь. Разве только дверь, ведущая на кухню, предательски скрипнула, но за то время, пока дозорный высунулся и разразился проклятиями по поводу поганого сквозняка, вся пятерка успела прошмыгнуть в темный коридор.

– Все, – прошептала Бибера. – Дальше идем за мной. Тихо и крадучись. До покоев начальника стражи Бэдгалдингира – шесть ярусов.

– А как же я? – замер с разведенными руками Игнис.

– Только так, – качнула головой Серва. – Пока я не скажу, держи. Мне нужно быть наготове.

Они преодолели все шесть ярусов за несколько минут. Дозорные стояли на каждом ярусе, но ничто не встревожило их, разве только язычки пламени на фитилях масляных ламп подрагивали, когда пятерка проходила мимо, но по коридорам замка гуляли сквозняки, к тому же все эти дозорные словно были не в себе. Печать неведомой магии лежала на их лицах. Игнису даже показалось, что они вовсе перестали быть людьми. «А если такое же во всем Ардуусе, – обожгла мысль. – Как там Брита и Аменс? И что будет со всеми нами, если эта поганая магия накатит на всю Анкиду?»

Бибера остановилась в сводчатом зале, с одной стороны которого темнела широкая дверь, а с другой уходил в темноту широкий коридор. У двери сидели на табуретах два стражника. «Держать», – выдохнула Серва и, когда Фестинус и Холдо подошли к ним, резко развела руки в стороны. Стражники, которые безучастно смотрели в темноту перед собой, обмякли и были аккуратно уложены на пол.

– Там, – прошептала, махнув рукой в сторону коридора, Бибера, – проход к башне. Здесь, – она показала на дверь, – тот, которого называют безлицым. Он там один. Занят. Очень занят.

– Придется его побеспокоить, – сказал Холдо и осторожно толкнул створки двери внутрь. У Игниса потемнело в глазах. В высокие окна падал вечерний свет и вместе с дюжиной ламп освещал округлый зал, в центре которого спиной к двери на коленях стоял человек. Его руки были окровавлены, его порты и сапоги были темными от запекшейся крови. Лужей крови было пятно, на котором он стоял, а дальше из этой лужи тянулись линии, образующие многолучевую звезду, и всюду валялись обрубки человеческих тел.

Почувствовав сквозняк, человек замер, поднял руки, с которых капала кровь, а потом легко, не опираясь о пол, встал на ноги и медленно обернулся.

– Гости? – как будто знакомым голосом произнес он и потянул с лица вниз черный платок.

«Сонитус! – мелькнуло в голове Игниса. – Сонитус Рудус! Брат короля Хонора! Муж Телы! Или не он? Конечно, не он. Глаза не его. Разве были хоть раз у пьяницы Сонитуса такие глаза?»

– Все-таки гости, – кивнул сам себе Сонитус, выдернул из ножен меч и сделал шаг к дверям. – Я восхищен вашим умением и раздосадован собственной небрежностью. Вот уж не думал, что в пределах Анкиды остались колдуны, способные на мелкие пакости. Но это ненадолго. Вы хотите позабавиться, я готов позабавиться.

Потянул из ножен меч Холдо, с досадой посмотрел на рукоять собственного меча Игнис, мотнула головой Бибера. С болью на лице Фестинус подошел сзади к Серве и положил ей ладони на плечи, а потом присел, когда присела и она. Серва вздохнула, прикусила губу, сморщила носик, положила на острие одного из лучей ладонь, выдернула из-за пояса нож и пронзила собственную ладонь им, чтобы в тот же миг страшным, изменившимся голосом прокричать:

– Имя!

Сонитус дернулся, словно стрела пронзила его грудь. Напрягся, пытаясь разорвать стягивающие его невидимые путы, захрипел, выронил меч и уже не голосом Сонитуса взвыл:

– Что ты делаешь, гадина? На кого подняла руку? Знаешь ли ты, что здесь слуга самого…?

– Имя! – повторила Серва и начала стискивать кулак, подтягивать в него пальцы, не отрывая руку от луча звезды, и одновременно с этим начал ломаться, изгибаться и сам Сонитус.

– Отпусти! – завизжал Сонитус так, что со звоном посыпались стекла в окнах. – Отпусти!

– Имя, – уже шипела Серва.

– Орсор, – донеслось ответное шипение из скрюченного тела.

– Гори! – оторвала руку от пола Серва, и сразу вся звезда и вместе с ней силуэт вспыхнули жарким пламенем, и в его языках забился не только Сонитус, но и то, что вселилось в него, и теперь билось в огненной ловушке, развоплощаясь и истлевая заживо. И тогда Холдо шагнул в пламя и ударом меча снес мерзавцу голову.

– Я тоже могла бы шагнуть в это пламя, – пробормотала Бибера, – но не хочу.

– Что ты сделала? – потрясенно прошептал Игнис.

– Поиграла, – обессиленно прошептала на руках Фестинуса Серва. – Должна была выгнать его из тела ведьмиными кольцами, но развоплотить его у меня не хватило бы силы. А тут вдруг оказалось готовое заклинание, да и силы столько… Вот я его же магией и отправила Орсора в небытие на несколько тысяч лет. Ты бросай магию укрытия. Теперь о нас знают уже все.

– Однако, ну и девчонки в королевском доме Утиса, – потрясенно прошептал Игнис.

– Быстро! – опомнилась Бибера. – Бегом к башне!


Они успели добежать до башни угодников быстрее, чем поднявшаяся в покои Сонитуса толпа ардуусцев ринулась за ними. Срубили по дороге два дозора, вынудив Холдо в недоумении крикнуть Игнису:

– Как ты это делаешь? А я думал, что равных мне в обращении с мечом – немного!

– К каждому относись как к равному! – крикнул в ответ Игнис, захлопывая тяжелую дверь, которая вела в башню. Снаружи в нее тут же вонзилось несколько стрел, и замолотили секиры.

– Тигнум Ренисус, король Бэдгалдингира, обитал здесь, – смахнула пот со лба Бибера. – Даже королева Ситула не часто заходила сюда. Серва, где там твое ночное зрение?

– Ты меня видишь? – спросила Серва, вставая на ноги. – Ну, где мой платок?

– Вижу, – буркнула Бибера, опускаясь на колени и заматывая девчонке руку. – У тебя кровь течет из носа.

– Вот, – протянул платок Фестинус.

– Видишь – смотри, – шмыгнула носом девчонка. – Так и будет полумраком. Ярче не получится. А наверху и вовсе мрак. Там ночь уже. Лунная ночь. Мне так кажется.

– Ночь? – не понял Игнис. – Что там?

– Что-то плохое, – скорчила гримасу Серва. – Грязное, плохое. Боль. Ужас. И лунная ночь. Не пойму. Так кажется.

– Пошли, – прошептала Бибера. – Эта дверь прочна, но есть вход с нижнего яруса. Могут проникнуть оттуда. Пошли, будем закрывать за собой двери на каждом ярусе.

– Здесь нет стражников? – не понял Холдо.

– Нет, – сказала Бибера.

– Почему? – не понял Холдо.

– Они тоже боятся, – объяснила Серва. – Так же, как мы. Иногда страх сильнее магии. Но если они сломают дверь, то жажда крови победит даже страх.

– Пошли, – двинулся вверх Холдо.

– Не спеши, – шагнула за ним Бибера. – Тут высоко. Береги силы.

– Высоко, – согласился Фестинус и подхватил Серву на руки.

– Матери не говори, что я проткнула ладонь ножом, – попросила брата Серва. – А то ведь выпорет!

– Не выпорет, – успокоил он сестру.

Игнис двинулся последним. Там, за стенами башни, начинался вечер, опускались сумерки, но наверху, куда им следовало подняться, явно стояла глубокая ночь, наполненная болью, ужасом и действительно как будто лунным светом. А потом начали попадаться куски тел, и сапоги стали прилипать к ступеням. А уже перед самым концом пути и в самом деле опустилась ночь. Ночь и холод.

– Я ничего не вижу, – послышался голос Фестинуса.

– Его магия сильнее моей, – ответила Серва. – Во всяком случае, теперь.

– Я его вижу, – раздался голос Биберы.

– И я, – произнес Холдо.

– И я, – шагнул вперед Игнис.

Полузал, полугалерея, поскольку часть ее стены образовывали незастекленные арки, была пуста. Игнис не мог разглядеть точно, бледные линии переплетались друг с другом и образовывали силуэты, но точно, что стекол в арках не было, и оттуда отдавало холодом. В дальнем углу было свалено какое-то тряпье, и в нем как будто шевелилось что-то, а в самом центре зала, как раз там, откуда должны была бы исходить сила, стояли двое: кто-то темный и кто-то едва живой, из которого темный извлекал боль. Игнис попробовал сделать шаг вперед и почувствовал, как стекленеют мышцы, натягиваются сухожилия. Рядом захрипел Холдо. Бибера прошептала сдавленное ругательство.

– Да, мои дорогие, – прозвучал ледяной голос. – Магия действует на всех. И на тех, на кого не действует обычно. И на тех, кто подобен зеркалу, отражающему ее. И на тех, кто и сам полон магии. Вопрос лишь в силе. Ни один корабль не устоит в урагане, потому что в урагане не волны обрушиваются на корабль, а само море засасывает его.

– Ты, что ли, море? – прозвучал насмешливый голос Сервы.

– А ты, наверное, та, что стерла в пыль Орсора? – осведомился голос. – Покажись.

– Сам покажись, – ответила Серва. – Если не боишься.

– Я и есть страх, – ответил голос.

– Так страх или море? – спросила Серва. – Ты бы определился.

– Покажись, – повторил голос.

– Сам покажись, – хихикнула Серва. – И вообще, просить надо три раза. Забыл? Вот Орсор мне назвал свое имя после третьего вопроса. Ну, попроси еще?

– Я увижу сам, – произнес голос, и в тот же миг лунный свет залил галерею, и Игнис увидел сразу все – и скорчившихся Биберу и Холдо, и обнявшуюся с Фестинусом Серву, и стоявшего на месте силы высокого незнакомца с мутными глазами и бледной кожей, и обнаженную, изрезанную ножом, но еще живую Катену Хоспес, урожденную Краниум, мать двоих детей, жену убитого при осаде Алки герцога Импиуса Хоспеса у него в руках.

– Табгес, – хмыкнула Серва. – Я видела тебя в Ардуусе почти семь лет назад. Еще тогда подумала, что-то с ним не так. С тобой и с великим магистром ордена Солнца. А мне ведь было всего восемь лет. Табгес, магистр ордена Луны, гостит в Бэдгалдингире. Умножает боль, стоя в месте силы великой башни угодников. Табгес. И, как мне кажется, это тот самый редкий случай, когда одно срослось с другим. Мурс Табгес и уже нечеловек Табгес. А так похож на человека.

Серва закашлялась и снова поднесла платок к носу, из которого потекла кровь.

– Подумать только, – покачал головой Табгес, – воистину великий спотыкается так же, как ничтожный. Умелец Орсор уступил убогой девчонке. Скала покорилась глиняному шлепку. Что за магию ты сотворила с ним?

– Подожди, – Серва закашлялась и попятилась, вытирая нос платком. – Сейчас. Я соберусь с силами и сотворю подобное и с тобой.

– Попробуй, – спокойно произнес Табгес и отпустил Катену, позволил ей рухнуть на пол. – У тебя сейчас нет сил даже на то, чтобы освободить своих приятелей.

– Они справятся и без меня, – продолжала пятиться Серва.

– Сдохнут, – покачал головой Табгес. – Смотри, я схожу с этого поганого места силы, на котором король Тигнум лечил головную боль, не зная, что одаривает головной болью весь свой город. Я сошел, а твои друзья все еще неподвижны. Хочешь, я убью тебя последней, и ты будешь смотреть, как сэнмурвы сожрут их так же, как сожрали они короля Тигнума. На этой самой галерее. Хочешь?

– Хочу, чтобы ты сдох! – со слезами в голосе выкрикнула Серва. – Игнис!

– Игнис? – удивился Табгес и, метнув в сторону Сервы что-то холодное и черное, выдернул из ножен черный меч, но не успел. Выпущенная Игнисом из-под долгой опеки сила камня наконец растопила лунную магию, и обыкновенный атерский клинок вонзился в грудь магистра ордена Луны.

Загремел упавший на камень черный меч. Захрипел, согнулся, удерживая в ране меч Игниса, Табгес, наполнил глаза пламенем и вдруг разделился на четыре части, загремел крыльями, залаял, обратился в четырех сэнмурвов и вылетел прочь из башни угодников в накатывающую на Бэдгалдингир ночь.

– Корча! – потрясенно прошептал Холдо. – Они не только одаривают корчей! Они сами корча! Но стать четверкой и владеть собой…

– Катена! – бросилась вперед Бибера.

– Серва? – обернулся Игнис. – Твоя магия ночного…

Она сидела на полу и держала на коленях голову Фестинуса. Слезы текли по ее щекам, но мокрые глаза были спокойны. Фестинус был мертв. Начиная от горла до пояса его тело провалилось, осыпалось прахом внутрь себя.

– Устала, – прошептала Серва. – Фестинус дурак. Какой же дурак. Прикрыл меня. Я ему говорила, не лезь. А он прикрыл. У меня еще было немного сил, я бы отразила удар могильного тлена. Отразила бы. Зачем…

– Жива! – послышался голос Биберы. – Катена – жива. Вымотана, без чувств, но жива. Надеюсь, теперь-то стражники Бэдгалдингира придут в себя, и мы вышибем из города этих околдованных мерзавцев. Где дети Катены? Неужели они…

– Там, – махнула рукой в сторону груды искореженной королевской утвари Серва. – Там они. Живы, – и посмотрела на Игниса, впервые скривив лицо. – Ты молодец. Хоть и показался во всей красе. Разорвал эту стынь. Аментия говорила, что это невозможно. А ты смог. Чуть бы раньше. На мгновение.

– Энки благословенный! – вскрикнула Бибера, копаясь в груде тряпья. – Что же это такое?..

Раздался детский плач. И сразу зашевелилась, заскребла пальцами по окровавленному полу Катена. Метнулся за одеялом в сторону Холдо. Пошла к ней с плачущим свертком в руках Бибера, но, опережая ее, зашлепали по ледяному полу маленькие ножки дочери Катены. Она подбежала к матери, встала на место силы, только что оставленное Табгесом, и прижалась к израненному плечу.

– Вот почти все в порядке, – всхлипнула Серва. – На какое-то время.

### Глава 19. Иктус

На второй день после разговора Камы с Процеллой в Лапис прибыл Фалко Верти, впервые подержал на руках маленького Никса, обнял жену, затем поговорил сначала с Таркосой, а затем с собственной сестрой – Стратой. Затем, оставив в слезах двух новых вдов, мрачный, как грозовая туча, вернулся к Каме, которая с самого утра то торчала в крепости Ос, то уходила на горный тракт в Ардуус, в самом начале которого на две лиги растянулся лагерь ее войска.

– Здесь все случилось? – спросил он ее, с удивлением приглядываясь к принцессе, которую не видел шесть лет.

– Изменилась? – устало улыбнулась Кама.

– И да, и нет, – покачал головой Фалко. – Внешне – нет, хотя ты была гибкой, как речной тростник, а теперь кажешься гибкой, как стальной меч. Лаписский меч. Я ведь был тобой так увлечен, что даже делал предложение твоей двоюродной сестре Лаве, когда ты пропала. Она тоже красавица, и есть в ней что-то такое же, как в тебе. К счастью, она мне отказала. Так что я рад тебя видеть. Не переменившуюся, но закаленную. Да, и у тебя что-то появилось в глазах.

– Там много разного, – усмехнулась Кама и подошла к стене с отметинами. – Здесь была убита моя мать. Это сделал Стор Стормур. Тот самый, чьей смертью и смертью моей тетки закончилась в Аббуту свейская война. Отец был зарублен вон там. Нукс и Нигелла – здесь. Лауса сбросили вниз на мечи отсюда. Дядю Латуса – отца Дивинуса и Процеллы – убили в спину, напротив вон той двери. Малум, младший брат Латуса и моего отца, открывал эту дверь, запускал убийц. Потом еще вонзил меч в живот Нигеллы. Но добила ее Тела. А своего двоюродного брата – Палуса, я убила сама. Проткнула стрелой вон с той башни. Он был с матерью на стороне свеев. Вызвался порубить плененных крестьян, чтобы сыграть с Лаписом в игру. У меня была одна или две секунды для выбора, кого убить – Палуса или Телу. Я выбрала Палуса.

– И тем самым убила обоих, – кивнул Фалко.

– Не думаю, – скривила губы Кама. – Я видела Телу. Не могла ее убить, она была с детьми, но я ее видела.

– И я видел, – согласился Фалко. – И год назад, и два года назад. И всякий раз мне казалось, что я вижу живого мертвеца. Малума в Ардуусе ведь тоже убила ты?

– Да, – сказала Кама. – И не только его.

– Знаешь, – заметил Фалко, – странно, но у меня возникло ощущение, что эта война идет уже давно. Начиная с войны со свеями. Мы их разбили, ушли на несколько лет на отдых, а ты продолжала воевать. И воюешь до сих пор. Уже вместе с нами. Что у тебя в глазах? Тебе нужно влюбиться и родить ребенка. И не одного.

– Ты уже не первый, кто мне это говорит, – усмехнулась Кама. – Я подожду окончания войны. Какой смысл влюбляться, если каждый второй, или вообще каждый, не выживет?

– В любви нет никакого смысла, – развел руками Фалко. – Но без нее смысла еще меньше. И никак не угадаешь и не убережешься.

– Хорошо, – улыбнулась Кама. – От любви я буду уберегаться в последнюю очередь. Что-нибудь изменилось за последние дни?

– Ничего в наших планах, но кое-что изменилось вокруг них, – кивнул Фалко. – Войско Лауруса как раз теперь переправляется на наш берег возле Утиса. У него более ста тысяч воинов из Раппу, Бабу, Араманы, Аштарака и Дины. Хорошая добавка к моим сорока тысячам.

– Сорока двум, – поправила Фалко Кама.

– Тогда еще больше, – улыбнулся Фалко. – Оружие роздано всем, кто может его держать в руках. Одних стариков, которые еще стоят на ногах и не забыли, с какой стороны держаться за меч, набралось тысяч десять. Все, кому не досталось оружие, вооружаются тем, чем могут. Так и у тебя ведь хорошее войско. Пятьдесят тысяч. Всего у нас около двухсот тысяч воинов.

– Столько же, сколько и у гахов, – вздохнула Кама. – Или даже чуть меньше.

– Мы справимся, – твердо пообещал Фалко.

– Да, – согласилась Кама. – Но мне не хотелось бы разменивать одного нашего воина за одного гаха. Надеюсь, мы обойдемся малыми жертвами. Что там с Иктусом?

– Он в порядке, – кивнул Фалко. – Я даже думаю после уговорить его прийти ко мне в Фиденту воеводой. Если он выживет.

– Он не выживет, – сказала Кама.

– Да, это вряд ли, – согласился Фалко. – Там никто не выживет. Твои еще ничего не знают?

– Нет! – отчеканила Кама. – Почти все войско на горной дороге за дозорной башней крепости Ос. Все уверены, что мы огромная засада для противника, который захочет покуситься на нашу твердыню.

– А Лапис? – нахмурился Фалко. – Конечно, я видел начальницу твоей стражи – Фангу, она произвела на меня впечатление, да и две сотни лучших воинов на страже твоего замка – тоже на загляденье, но если гахи…

– Сотня лазутчиков в горах, – сказала Кама. – Дозоры и ловушки на всех тропах. Мосты разрушены. Если будет хоть что-то, я узнаю мгновенно.

– Хонор продержался не более трех часов, – напомнил Фалко.

– Гахи по-прежнему собираются в лесах вокруг замка твоего дядюшки – Фуртима, – напомнила Кама. – Касасам не сводит с них глаз.

– Твой Касасам – находка, – кивнул Фалко. – Ладно, все идет как надо, но я думаю, что уже завтра или же сегодня ночью – начнется. И вот еще, имей в виду. Гахи красят доспехи и одежду в белый цвет. И лазутчики говорят, что это страшнее, чем черная пелена. Пока войско Лауруса дошло до Утиса, им пришлось трижды отражать нападения гахов. Когда они в белом, это хуже. Прощай.

– Фалко, – окликнула правителя Фиденты Кама, когда он уже подошел к лестнице, чтобы спуститься к своей охране. – Зачем ты стал сражаться с плененным нами гахом? Правда, что ты обещал ему волю?

– Понимаешь, – Фалко остановился, – Фидента наполнена беженцами из Араманы, Раппу и Бабу. Гахи, особенно пожирающие людей, это ужас в их глазах. Надо было его развеять. Я дал этому гаху отдохнуть, накормил его и через твоего великана Орса передал ему, что даю слово короля или принца, как ему угодно, что отпущу его, если он меня убьет. Точнее, заставил при нем поклясться в этом свою мать. Хотя должен заметить, что отпустить я его обещал после войны. Его это устроило.

– Как ты сумел уговорить мать? – удивилась Кама.

– Она из Валоров, а они всегда выше всего ставят храбрость, – пожал плечами Фалко. – Кстати, я тоже наполовину Валор. Так или иначе, гах согласился. Я взял только меч, без доспехов и ножей, хотя зубы и когти у меня не сравнятся с зубами и когтями гаха. Он выбрал короткое копье. Мы вышли во двор замка и сразились в присутствии нескольких тысяч человек на его стенах. Я его убил через минуту. Он не был слишком уж умелым, но вот что я тебе скажу, Кама: он не человек, и движется не как человек, я, конечно, не Фелис Адорири и не знаменитый фехтовальщик, но я сумел понять – с ними тяжело сражаться. К счастью, мне повезло, и теперь вся Фидента знает, гахи – убиваемы. Но если бы я ночью наткнулся на отряд из десяти гахов, как твоя Ви, я бы сейчас с тобой не говорил. Хотя Фелис не был удивлен. Он всегда отмечал умение этой девчонки.

– Она была не одна, – заметила Кама.

– Конечно, – развел руками Фалко, – однако этого неплохого воина она скрутила живым. Удачи тебе, принцесса!

– Удачи, – прошептала Кама и отправилась в южную башенку крепости, в которой устроила себе что-то вроде наспех собранного гнезда.


Теперь ей оставалось только лечь и ждать, вспоминая то, что произошло за последние дни. Касасам, который вдруг оказался удивительным лазутчиком и ползал по горам в белом балахоне, заявил, что гахов вокруг Лаписа – больше нет. Предположил, что давние предсказания морозов, когда горы станут неприступны для гахов, насторожили их. Лапис для них может обратиться в ловушку, из которой нет выхода. Да и все, кто ушел от гахов, вся добыча и свежее «мясо», все скопилось на равнине Фиденты. Но через реку они не полезут, тем более что дозоры Фиденты не оставляли без присмотра ни одной лиги берега. Гахов так и не обнаружилось в окрестностях Утиса, зато на восточной окраине Фиденты, в горах, где изредка кое-где торчали сторожевые башни и небольшие замки, там следы гахов Касасам нашел. Нашел и явился к Каме с тайным разговором. А уже на следующий день перед ней стоял Иктус.

– Касасам посоветовал обратиться к тебе, – сразу начала она разговор. – Сказал, что ты не предашь.

– Клясться не буду, – сухо ответил воевода. – Хорошее же у нас войско, если ты уверена в верности одного воеводы.

– Я твоих воинов за причинное место не держала, – так же сухо ответила Кама. – И по именам их не знаю. Их только в твоей дружине – двадцать тысяч. А всего их пятьдесят. Но у тебя нет пришлых. Все они из Даккиты. Все знают друг друга много лет. Мне нужна тысяча воинов, которые будут готовы пойти на смерть.

– Надеюсь, не на эшафот посылаешь? – прищурился Иктус.

– Нет, казни не будет, – ответила Кама. – Но умереть, скорее всего, придется. Пусть и с мечом в руке. Но главное, пока не отберешь этих воинов, будешь знать ты один.

– Рассказывай, – предложил Иктус.

Он выслушал Каму молча, кивнул и так же молча ушел. А уже на следующее утро сказал ей, что нашел полторы тысячи человек и готов поручиться за каждого. Хотя и не все из этих полутора тысяч из его дружины. Потом добавил, что в его отсутствие дружину под руку возьмет Ремордет. Воин не слишком великий, но с головой у него все в порядке, а с сердцем еще лучше.

– У него пять тысяч, а у тебя двадцать, – напомнила Кама. – И кто тебе сказал, что ты должен идти на смерть?

– Я сам себе сказал, – ответил Иктус. – И тебе могу повторить. А как ты хотела, чтобы я посылал кого-то на смерть, а сам желал ему удачи? Я не король, принцесса. И воевода я капризом судьбы. А у Ремордета тоже уже не пять тысяч. Двести человек пойдут от него. Триста от Канема. Проверенные воины. Обо всех переговорил еще и с Касасамом. Он ведь знает, в чем дело?

– Знает, – кивнула Кама.

– И тысяча моих. И вот еще, – Иктус помедлил, – я, конечно, не колдун и не лазутчик, но обрати внимание на двух человек.

– На двух из пятидесяти тысяч? – удивилась Кама.

– На двух из трехсот тысяч, – поправил ее Иктус. – Из всех жителей. Мы же тут смотрим вокруг себя. Не то что бросаемся на каждый шорох, но вот те же лучники тетивы с луков не снимают, сэнмурвов высматривают, амулеты на каждом, да не по одному. Сберегаемся.

– И насберегались на двоих неугодных? – прищурилась Кама.

– А я не доносы пришел выписывать, – ответил Иктус. – Я пришел доложить, что ухожу на предписанную мне и моим воинам смерть и еще – чтобы сохранить твою жизнь, принцесса. И если я ошибусь, то порадуюсь своей ошибке, зато, если не ошибусь, надеюсь не огорчиться тому, что промолчал.

– Кто? – спросила Кама.

– Один из моих, – ответил Иктус. – Я знал его не слишком хорошо, многие знали его долго. Кто-то лет десять. Он пришел в Кагал за два года до нашего исхода. До того был караульным в Абуллу. Это точно. Еще раньше – родился и жил в Бабе. И там его вроде бы помнят, но уже не так точно. Мало у нас людей из Баба. Очень мало. И смертность среди них есть. Двоих придавило лавиной. На одного упало дерево. Давно уж, но было такое. Его зовут Стант. Он руф. Хороший воин. Очень хороший.

– Что тебя смутило? – спросила Кама.

– Фехтование, – ответил Иктус. – Я всех проверяю. Он старше меня на десять лет. Но и его я проверял тоже. Язык может говорить разное. Глаза тоже. Да и не женщина я, чтобы в глазах читать. А вот тело… Он был единственным, кто сражался со мной вполсилы.

– Касасам говорил, что ты и сам сражаешься со всеми в половину силы, – улыбнулась Кама.

– Да, – согласился Иктус. – Но тот, кто меряет свою силу, знает ей цену. Не уверен, что он смог бы победить меня, выложившись полностью, но что-то скрытое в его умении есть. И еще одно. Он не так ставит ноги, как я. Воротит носок наружу. Чуть-чуть, но я заметил.

– И это все? – удивилась Кама.

– Этого достаточно, – сказал Иктус.

– Второй? – нахмурилась Кама.

– Второй более опасен, – отметил Иктус. – Это Винум.

– Винум? – удивилась Кама. – Синий от татуировок? Пьянчуга Винум? Он же сын прежнего старшины стражи. Лет как пятнадцать умер старик. Уже и его сменщик погиб. Винума каждая собака в Лаписе знает. Ему, кажется, лет тридцать пять. Был прожженным пьянчугой последние десять лет. Но взялся за ум, с прошлой весны, как сказал Дивинус, не был пьяным ни разу. И татуировки его – заговоры от пьянства. Я видела на руках. Неумелые, вряд ли действенные, но результат есть. Что еще надо? Он обычный мечник, не более того.

– Мы на войне, – не согласился Иктус. – Десять лет человек пил, валялся, как говорят, под заборами, трясся, имел обвисшие веки и красный нос, и вот он уже как зеленое яблочко. Такой кислый, что не укусишь. И руки не дрожат. И кожа – деревенская девушка мечтает о такой коже в семнадцать, а ему – тридцать пять. И заклинания на руках – полная ерунда. Они не неумелые, они никакие не заклинания. Или принцесса думает, что вычерченные на староатерском заклятия против пьянства кого-то избавляют от пагубной страсти? А что у него за татуировки на спине? На животе? Отчего он никогда не раздевается, даже если лаписцы устраивают баньку. Отчего рядом с ним если закроешь глаза, то его словно и нет. Рядом с любым другим я чувствую человека, а его нет.

– Закрой глаза, – сказала Кама, и едва Иктус сделал это, тут же подобралась, свернулась клубком, сжалась, схоронилась.

– Как ты это делаешь? – восхитился Иктус. – Да не просто исчезла, а будто истаяла. Руки, ноги, голова, словно огонь оставила, а потом и его притушила. Как?

– Ты маг? – спросила Кама.

– Почти такой же, как воевода, – поклонился Иктус. – Неученый, но еще и не выбранный. Винум прячется почти так же, как это сделала ты. Но ты исчезаешь, а он – словно пропасть. Дыра. Его не просто нет. В нем кроется что-то. Очень глубоко.

– Я поняла, – сказала тогда Кама, вытащила из поясной сумки два куска желтоватого мела на шнурках и один из них протянула Иктусу. – Возьми. Я расскажу тебе сегодня вечером, что вы будете делать. Завтра с утра – вы выйдете на место, неся оружие не на поясе, а в мешках на спине. Путь будет лежать через Фиденту. Но не через мост, а вброд или вплавь. Зима теплая, переживете. Переправитесь через десять лиг западнее моста. Там вас будет встречать Фортис Верти, брат покойного короля Фиденты. Там ты и он и расскажете воинам, что нужно делать.

– На сколько дней брать запас еды? – спросил Иктус.

– На день, на два, – ответила Кама.

– Тогда я знаю, что ты задумала, – кивнул Иктус. – Мел зачем?

– Сломаешь, когда начнется, – ответила Кама. – Я буду знать.

– Помощи ждать не буду, – отрезал Иктус и ушел.

…И вот теперь она перебирала все в голове и думала, не упустила ли чего? Соглядатаев, лучших соглядатаев к подозрительным Станту и Винуму Касасам приставил. Процелла с мечом Игниса уже определена на ближайшее время на постой в крепости Ос, да не просто так, а в укрепленной дозорной башне под присмотром самого Орса, как бы тот ни противился и ни горячился. Пришлось напомнить ему слова Сина о важности меча, да объяснить, что вряд ли он предназначен гахам, если с ними можно сражаться и без него. Тем более что враг так и не обнаружен, а те, на кого падало подозрение, ведут себя как невинные младенцы, разве только слюни для всеобщего умиления не пускают. Впрочем, и Процеллу в Ос удалось доставить тайно, и хода к ней никому, кроме Орса, нет. Одно слегка насторожило великана, что за мальчишка сидит ярусом ниже Процеллы, и почему он тоже попадает под надзор Орса, и отчего Процелла то и дело шушукается с ним через дымоход?

– С дымоходом бороться бесполезно, – вздохнула Кама. – Главное, чтобы он не вылез через него.

– Это как же? – удивился Орс. – Там же решетка, да и печь топится постоянно. Кто он такой, этот Эм? Из Эрсет прибыл? Лаэт, а волосы черные. Может, мне Процеллу как раз от него надо оберегать?

«Вряд ли», – подумала Кама и вспомнила, как Процелла через половину дня после того самого разговора притащила к ней мальчишку, да не так, как было уговорено, а одного, зато с метелкой, ведром и лесенкой.

– Это что еще? – спросила тогда Кама.

– Трубы чистить, – прошипела Процелла таким тоном, что все понимающая Имбера тут же поднялась и ушла. – Это Эм.

– Эм, – поняла Кама. – И что же?

– Меня зовут Эм, – произнес мальчишка с легким восточным акцентом и взъерошил черные кудри. – Я лаэт, а волосы черные в бабку. Она была атеркой. Родом из Вохима, ушел сюда, потому что… балахонники стали подбирать все под себя. Убили многих. Мать мою. Брата. Отца. Но это давно было. Мне еще тогда шестнадцать только стукнуло. Сейчас мне уже двадцать два.

– Почему такой худой? – спросила Кама.

– Так он трубы чистит, что на этом заработаешь? – пожала плечами Процелла.

– Хорошо заработаешь, – не согласился Эм. – Но я их чищу и в замке, а здесь они длинные. Цепью да грузом не везде доберешься, так что приходится сохранять худобу. Для дела. Найду другую работу – потолстею.

– Ты его ко мне на прокорм привела? – спросила Кама, взглянув на Процеллу.

– Это он самый, – прошептала та. – Мудрец!

– Мудрец? – удивилась Кама. – В двадцать два года видом на шестнадцать? И в чем же его мудрость?

– Какой я мудрец? – замялся парень. – Вот отец у меня был мудрец, а я разве мудрец?

– У меня одна долинка была на примете, – рассказала Процелла. – Все хорошо, только прохода в нее не находилось. Скала там торчала на другом берегу пропасти. А можно было и овец пасти, и деревеньку поставить на полсотни дворов. А мост – не перекинешь толком. Долбить надо. А это на все лето работы. Я стала собирать работников. Вроде него. Какие летом трубы? Не скажу, что он был очень рад. Но уже через день на том самом месте случился камнепад. Скала с изрядным куском берега обрушилась. Мало того, что и мост не нужен стал, присыпало ущелье, так и озерцо образовалось. Просочится, конечно, вода, но когда еще. И сильно громыхнуло. Старожилы говорят, что никогда такого грохота не было. Стекла вылетели в избах в ближней деревеньке. А до нее лига. Обвалы кое-где приключились, но никто не пострадал, к счастью. А в долинке той деревня. Второй год уже.

– А я тут при чем? – недоуменно переставил лестницу под другую руку парень.

– Ты единственный, кто не пришел на начало работ, – улыбнулась Процелла. – Никто не знал, что долбить уже ничего не надо.

– Я проспал! – надул губы парень. Надул и щелкнул пальцами. Легко, еле заметно, но послал и Процелле, и Каме наговор лености и спокойствия.

– А? – развела руками Процелла. – Вот он всегда так. И ведь скажет, что и знать ничего не знает.

– А мы сейчас посмотрим, – щелкнула в ответ пальцами Кама, отправляя парню наговор на болтливость. На болтливость, да с небольшим довеском. С небольшим, но с искрами. Станешь заговаривать зубы, пальцы начнут искрить.

Так и вышло. Искры посыпались из рук умельца, но и тогда ничего не нашел лучше, как в одной руке образовать пригоршню воды и плеснуть на другую. Сгоряча и забыл о болтливости:

– А это у каждого трубочиста. Наговор на воду от зубов должен отскакивать! Мало ли, уголек какой где, или сажа загорится!

– Ну конечно, – протянула Кама, – заговор, который и я не знаю, тот, что известен только в ордене Воды, да и то по силам самому магистру или его первым помощникам, вовсю в пользовании у обычных трубочистов. Когда призрак к тебе приходил?

Осекся парень, огляделся с тоской, прошептал:

– Давно уже. Недели две или три как. Только он не совсем призрак. Появлялся и исчезал как призрак, а когда говорил со мной, половицы скрипели.

– Что говорил? – спросила Кама.

– Сказал, что ищут меня здесь, – побледнел Эм. – Везде искали, но нигде не нашли, теперь ищут здесь. Посланники Храма Света. Которые отца моего убили.

– Горшки с магией, что сэнмурвов у крепости Соболн отпугивают, твой отец делал на заказ? – спросила Кама.

– Мой, – вовсе затосковал Эм. – Только туда и делал. По старой дружбе одному тамошнему проводнику. Только нет там никакой магии. И состав простой, из тех, что для шутих да для фейерверков в замысел идет на празднества всякие, разве только чуть точнее надо части отмерять. И второй состав, что мой отец придумал, тоже – простой. Есть хитрости, но не магической породы. Ну, еще для блеску он тоже кое-что добавлял в смесь. Опасное это дело. Можно самому размазаться по стенам и потолку. Если потолок не сорвет.

– Но ты это дело знаешь? – уточнила Кама. – Отчего в действие приходит состав? От удара или от вскрытия?

– От вскрытия, – вздохнул Эм. – Если б от удара, всех носильщиков поразрывало бы давно. Да и что их было? Ну и что теперь? Кому хуже от того, что я проход в долину проделал?

– Что сказал тебе призрак? – спросила Кама.

– Сказал, что придет дева, которая края силы не знает, мокроту может щелчком пальцев зажечь, и что она меня сбережет, но и я помочь ей должен, – прошептал парень.

– Намочи! – подбросила платок Кама, а когда парень щелкнул пальцами и обратил его в мокрую тряпку, ответила таким же щелчком. Плюхнувшийся на пол платок запылал.

– Вот так вот, – вовсе отставил в сторону лестницу Эм.

– Из-за горшков отца убили? – поинтересовалась Кама.

– Нет, – вздохнул парень. – По пьяному делу сболтнул где-то, что может мурса развоплотить. А то и акса. А в Эрсет языки короткие, зато уши как лоханки. Пришли за ним. Он сначала отбивался, дал мне с братом улизнуть, потом сжег себя с домом. Мать тоже погибла. Брат не дошел до Анкиды. В дороге наткнулся на дозор. Так что… из-за ерунды.

– Действительно, – вздохнула Кама. – Кто не знает ведьминых колец? Только что от них толку? Чтобы мурса ими изгнать – нужно много силы. Сколько у меня. А чтобы развоплотить… Тут самому нужно быть или аксом, или магистром ордена.

– Ерунда – эти кольца, – поморщился парень. – Есть средство и проще, и заковыристей. Чего его жечь кольцами, если его можно схлопнуть?

– Как это схлопнуть? – не поняла Кама.

– Да обратить его же силу на него самого, – поморщился Эм, – только чуть изменить. Это долго рассказывать, хотя делать быстро. Но силенка нужна, да. И умение. Я вот знаю как, да умения не хватает. Ты бы смогла…

– Вот что, – сказала тогда Кама, – получишь от меня пергамент и изложишь все ясно и в подробностях. А чтобы у меня сердце за тебя не болело, поживешь пока в довольствии, но в высокой башне, откуда ходу тебе до разбора твоей опасности – не будет. Понял?

Эм понял и без разговоров отправился туда, куда его повела Процелла, а теперь Орс беспокоится, что еще за странный подопечный у него появился, который только и делает, что пергаменты да самсумскую бумагу расчерчивает и рунами покрывает. Нет, успокоила она Орса, не нужно оберегать Процеллу от черноволосого лаэта, хотя мозги ему вправить было бы нелишне. Но то, что он корябает на пергаментах – очень важно, и ни к кому в руки, кроме как к самой Каме, это попасть не должно.

– А ты не думала, – спросил тогда Орс, – что вот эти лазутчики, которых Син заклинал бояться, не за Процеллой и не этим чудаком посланы, а за тобой самой? Что у тебя за охрана? Касасам? Да, лучше и не найти. Но так он не сам тебя пасет, приставляет кого-то, о ком ты и сама не всегда знаешь. А кто с тобою рядом будет всегда?

– Ингера и Ви, – сказала Кама.

– Ингера хороша, – сказал Орс, сдвинув брови. – Толк будет. А уж о Ви и говорить нечего. Но смотри, выпадет счастливый случай, уведет она его у тебя. Красоты в ней твоей нет, но уж больно ты сама черную воду в холодной реке напоминаешь. В дрожь бросает всякого почти. Боятся тебя в Лаписе. Любят, но боятся.

– Ты сейчас о каком счастливом случае заговорил? – заинтересовалась Кама.

– Ну, так это, – осекся Орс. – Да ладно, молчу я уже. Ухожу-ухожу. Понял.

Зачем она после разговора с Орсом пошла к Процелле? Уж не для того, чтобы поправить белье на ее постели. Посидела рядом, погладила сестру по плечу, сунула руку под одеяло, нащупала у стены меч, погладила его и как будто наполнилась спокойствием.

– Почему он здесь? – спросила Кама Процеллу о стоявшем у противоположной стены тяжелом дубовом помосте.

– Дивинус велел его сохранить, – пожала плечами сестра. – На нем кровь моего отца, Кама. Может быть, и не только его. С этого помоста проверяли возки купцов. В тот день он стоял на правой галерее от входа. У той двери.

Кама закрыла глаза, вспомнила тот день. Гибель отца, матери, Нукса, Нигеллы, Лауса, Латуса. Да, кажется, помост стоял слева от того самого выхода, через который прошли убийцы Латуса. Справа стоял Малум. Он и открыл дверь. А потом, когда Латуса ударили в спину, падая, он оперся локтем о помост. Кама вздохнула, стараясь не всхлипнуть, вытащила второй кусок мела и протянула его Процелле.

– Что это? – не поняла та. – Я у Орса видела такой. Но он был чуть побольше.

– Орс его и сделал, – проговорила Кама и, уже поднявшись, сказала: – Обычная магия. Самая простая. Если что случится плохое, сломаешь. Я буду знать.

– И ты придешь на помощь? – улыбнулась Процелла.

– Вряд ли успею, – призналась Кама. – Но я буду знать. Иногда помогает даже это.


Счастливый случай. Боятся ее в Лаписе. Любят, но боятся. Об этом ли надо думать? Замок под защитой. Даку, или, как называли ее дакиты, дакушка Фанга – очень хороша. Хотя и была уязвлена, когда выяснилось, что Кама фехтует лучше ее. Но злости не проявила. Впрочем, Касасам плохого не посоветует. Горные перевалы и тропы под защитой и под присмотром. Старшие мальчишки Касасама – теперь уже широкоплечие парни, под началом Спиранта в кирумских тысячах. Арму и Гладиоса – детей Лауруса – в очередной раз удалось выловить из походных шатров и отправить под надзор Фидусии – жены Касасама. Дивинус уже ходит и даже сколачивает дружину ветеранов и дружину юнцов. Может быть, и прав. Что же еще? Чего не хватает? Какой-то линии, черты, точки, звука…

Уже ночью в келью постучали, затем дверь приоткрылась, и появился Касасам. Он был укутан в белое и ежился от холода.

– Началось, – прошептал он довольно. – С темнотой приползло не менее сотни гахов, разбирают мост. Думаю, к утру обрушат.

– Началось, – кивнула Кама. – Будем считать, что нас от Фиденты отсекли.

– Удачи нам, – кивнул Касасам и исчез, а Кама наконец уснула.

Проснулась она от того, что приготовленное колдовство ударило по ладони. Мел Иктуса был сломан. Началось. Кама закрыла глаза и представила, как где-то там, на протяжении не слишком глубокого рва, который протянулся на сто лиг и ощетинился деревянными кольями, из густого ельника, стоявшего на склонах гор Балтуту, выползли тысячи, десятки тысяч гахов и сначала срубили охрану, потом преодолели ров и пошли на запад, подминая под себя деревню за деревней, в которых не было ни одного жителя, а только воины. Начиная от самого рва и на три десятка лиг в глубь равнины Амурру. Воины-смертники. Одетые как простые крестьяне или стражники. Воины, которые обречены на смерть. И где-то там, как раз в этот миг – хмурый воевода Иктус. Тот, который, против воли, не выходит у нее из головы. Тот, которого она послала на смерть. Кама вытянулась на тюфяке и стиснула зубами его угол, чтобы не завыть. Через несколько минут она вышла во двор крепости. Ингера и Ви уже ждали ее на галерее, внизу стояли тысячники.

– Ваше Высочество, – развел руками Ремордет. – Вы удивитесь, но ночью был обрушен мост.

– Это очень хорошо, – сказала Кама. – Воины в строю?

– Так и есть, – с тревогой заметил Канем. – Дровишки приготовлены, хворост и все остальное. Чего жечь-то будем? И где враг? Что со штурмом.

– Враг рядом, – сказала Кама. – Жечь ничего не будем, костры, где надо, уже горят. Связки хвороста – для другого. Спускаемся вдоль Малиту до брода. Там уже воины Касасама. Воды теперь по пояс. Пешим придется раздеться, на той стороне будет немного времени обсушиться. Будем бить гахов.

– И сколько их? – осторожно хохотнул Спирант. – И где?

– В Фиденте, – сказала Кама. – Как сражаться с гахами – вы знаете.

– Ваше Высочество? – забеспокоился Ремордет. – Я помню наставления, но нужны колья, щиты…

– Щиты – ваши вязанки, – отрезала Кама. – Смочите их в воде. Колья на том берегу. Их готовили несколько дней. Поторопимся. Нужно, чтобы живым не ушел ни один гах. Пленных не брать, раненых добивать на месте.

– И много их… – прищурился Канем, дергая тетиву лука, надетого на плечо.

– Думаю, не меньше двухсот тысяч, – ответила Кама.

– Ну, – крякнул дакит, – тогда даже я не промахнусь.

### Глава 20. Уманни

Они ехали на восток три дня. На второй день пересекли край Светлой Пустоши, но узнали об этом только от Хубара. Он спешился и некоторое время копался в снегу. Ува и Ирис ждали, прижавшись друг к дружке на второй лошади. Сильных морозов пока не случалось, но поднялся ветер.

– Здесь начинается, – наконец сказал Хубар.

– Нет, – откликнулась Ува. – Уже нет. Ядрышко, самый червячок теперь чуть дальше, не здесь. А здесь раньше был край, а теперь нет. Теперь то, что было здесь, везде.

– Дышать уже не так трудно, – покачал головой Хубар. – Я и раньше справлялся без особого труда, а через месяц этот яд развеется вовсе, к тому же идет снег. Но нужно спешить, наше спасение за рекой. В самой гнусности.

Вечером Ирис повернулась к югу, словно ожидала какой-то напасти с той стороны, Хубар кивнул и повел крохотный отряд в распадок, где укрыл его среди мертвых елей и уже не выбирался наверх, предпочитая неудобья и болотистые низины, в которых кое-где под снегом чавкала сырая земля. Откуда-то издалека послышался бой барабанов, и тогда Ува вновь заплакала.

– Да, – сказал Хубар. – Орда. Идет на север. В Тимор.

– Что там будет? – спросила, побледнев, Ирис.

– Много смертей, – ответил Хубар. – Но все, что случится там, может быть, еще не самое страшное из того, что могло случиться. Что может случиться.

Уже ночью впереди показалась брошенная полуразвалившаяся деревня, но Хубар миновал ее и направил лошадей к усадьбе, которая темнела на самой окраине поселения. Откуда-то донесся запах сырости, потом как будто – тлена, но Хубар уже снимал жердь, перегораживающую вход во двор.

– Давний дом Силентума, – объяснил Хубар. – Здесь он меня и выхаживал. Долго. Очень долго. Но не так долго, как кое-кто замысливал. Повезло. Хотя ничего приятного я не испытывал.

– Нам ничего здесь не грозит? – спросила Ирис, с тревогой вглядываясь в брошенное строение. Кое-где на нем явно просела крыша.

– Пока нет, – успокоил ее Хубар. – Зато сейчас у нас будет тепло. К тому же лошадей придется оставить здесь.

– Как так оставить? – не поняла Ирис.

– Впереди река, – объяснил Хубар. – С лошадьми мы не переправимся. На том берегу нет теплой конюшни и заботливого конюха. А здесь – еще целый сарай, в котором можно перенести даже морозы, да чуть ли не копна сена. Я с утра набросаю внутрь снега, а запирать лошадей не стану. Захотят, уйдут.

– Куда же они уйдут? – надула губы Ува.

– А захотят – не уйдут, – улыбнулся Хубар. – Мы сделаем для них то, что сможем.

Он открыл дом, который, казалось, был пропитан пылью и затхлостью, но вскоре загудела печь, на плите забулькал ягодный отвар, а разбросанный по всему полу снег впитал в себя пыль и затхлость и вместе с ними отправился за порог.

– Может быть, останемся здесь? – высунула сонную голову с печи Ува.

– Нет, – вздохнул Хубар. – Вот если бы лет шесть-семь назад, остались бы непременно, а теперь нам дорога на тот берег. Но в одном я тебя обрадую.

– Это еще в чем? – слегка оживилась Ува.

– Там очень интересно, – успокоил девчушку Хубар, но она уже не услышала его слов. Сон сморил ее.

– Ты не все рассказал, – вдруг проговорила Ирис. – В тот день, когда вернулся с юга и предупредил об орде, ты что-то утаил. Я почувствовала. Я очень неплохо стреляю из лука, но еще и чувствую.

– Я заметил, – кивнул Хубар, – орду-то ты уж точно почувствовала раньше меня. Я видел Сина. Ты слышала о нем?

– Да, – кивнула Ирис. – Игнис рассказывал мне о нем. Я все знаю об Игнисе, значит, я знаю и о Сине. И о тебе Игнис мне тоже рассказывал. Вы сталкивались в Тире. Когда там был белый мор. А Син как раз перед этим спас Игниса из магической башни ордена Воды.

– Да, – усмехнулся Хубар. – Син всегда был странным. И с этой башней. Ну кому еще могло прийти в голову сковырнуть целую магическую башню? Я уж не говорю о том, что мало бы кто это смог… Та же орда, думаю, провозится с ними гораздо дольше.

– И почему ты не привел его к нам? – спросила Ирис. – Может быть, теперь ему грозит опасность?

– Нам всем грозит опасность, – пробормотал Хубар. – Даже мне, как бы я ни кичился собственной неуязвимостью. И привести Сина я не мог. Он появился рядом со мной ночью. У костра, который я развел в старом пустом овине. Сразу после того, как наткнулся на разъезд орды. Нет, мне не пришлось кого-то убивать, достаточно было подслушать. А сделать вывод, что орда собирается штурмовать Тимор, мог бы даже ребенок, если бы он понимал маннский язык, который, конечно, по сути очень упрощенный аккадский, но да не в этом дело. Уже в темноте я расположился на ночлег, наслаждаясь теплом костра, когда увидел рядом Сина.

– Ты не услышал, как он подходил? – удивилась Ирис.

– Он не подходил, – уверенно сказал Хубар. – Подойти ко мне незаметно – невозможно. Тем более что я закрыл дверь изнутри и позаботился, чтобы ни единого отсвета моего костра не проникало наружу. Син появился так, как может появиться мурс. Соткался из воздуха. Из дыма моего костра. Из моего дыхания. Причем появился уже сидящим напротив меня, и если ты скажешь, что он меня околдовал, то я обижусь. Я скорее был готов подумать, что какой-то мурс неведомым образом принял облик моего давнего друга, но и тут меня ждала оторопь. Син протянул мне руку, и я пожал ее. То есть он не был мурсом, но не потому, что он имел твердость, как живой человек, а не призрак. Я почувствовал своего друга по рукопожатию. Ну, словно узнал его в лицо. А теперь послушай меня. Я Хубар, известный под многими именами акс, который уже давно стал человеком, тот, кто стоял за спиной Лучезарного на поле Бараггала. Тот, кто пел поганую песню, помогая Лучезарному вершить ужасное колдовство. Я, который видел столько всего, что нужна не одна жизнь только для того, чтобы все вспомнить, был удивлен.

Ирис молчала, внимательно глядя на маленького человека.

– Так не бывает, – прошептал он. – Понимаешь, так не бывает. Не может обычный человек, а Син был обычным человеком, пусть и с необычными способностями, творить то, что неподвластно даже многим аксам. Все-таки аксы – это не демоны. Полудемоны. Я вот не могу исчезнуть тут и появиться на холме Бараггала. Нет, конечно, если посвящать подобным забавам каждый день на протяжении многих лет, этому можно научиться, но… Син не акс! Кто из нас мог и может такое творить? Рор? Пожалуй. Фабоан? Почти уверен. Момао? Не знаю! Зна – нет. Амади – скорее всего, нет. Я – точно нет. Что не значит, будто те, кто не может делать подобные фокусы, слабее прочих. Это еще вопрос, в чем сила. Вот тот же Зна, который был развоплощен полтора месяца назад. Он ведь был сильнее всех. Чтобы его развоплотить должны были объединиться несколько аксов. И что? Син – не из них. Он сам по себе. И вот он появляется из пустоты и садится рядом со мной у костра, и начинает со мной говорить. Но я же знаю, что он не акс. Акса я разгадал бы сразу!

– А если он демон? – прошептала Ирис.

– Это все объяснило бы, – признался Хубар. – Лучезарный был демоном. Думаю, что и Энки был демоном. И многие из тех, что сожгли себя на поле Бараггала, были демонами. Другой вопрос, что сила их была… несопоставима. Но Син сразу сказал мне, что он не демон. И не акс, и уж тем более не мурс. Он сказал мне, что постоянно думает над этим и что он все-таки человек, хотя и не человек тоже. Вот я так же посмотрел на него и спросил, что это значит? Что такое – все-таки человек, и не человек тоже?

– А он? – словно разбудила застывшего Хубара Ирис.

– А он сам спросил меня, кем бы я счел себя самого, если бы лишился памяти и проблуждал не одну тысячу лет дорогами Анкиды? Что я мог ему сказать? Я сказал, что уже на середине первой тысячи задумался бы, что я не очень похож на человека. Конечно, если я сам по себе не ошибка Создателя.

– Следовало бы задумываться раньше, – покачал головой Син и добавил, что он тоже задумывался раньше, но и теперь, когда он вдруг что-то такое в себе открыл, он не уверен в том, что делает, и больше того, знает о себе еще меньше, чем полгода назад.

– Но кто же он? – спросила Ирис.

– Он говорил разное… – поморщился Хубар. – Что-то совсем непонятное мне и как будто не слишком понятное и ему самому. То, что он и есть тот самый пропавший седьмой камень, но и он, и все остальные камни совсем не то, что мы думаем. То, что вся Ки накрыта невидимой сетью, и тень Лучезарного тянет ее, влечет в центр Светлой Пустоши, чтобы сотворить что-то там. Что-то ужасное. И что эти семь камней – подобны семи узлам на этой сети. Главным узлам, распустив которые, сеть можно уничтожить.

– Уничтожить? – ужаснулась Ирис.

– Уничтожить, – кивнул Хубар. – Не убить тех, кто носит в себе камни, нет. Я тут, правда, уже перестал понимать его слова, но запомнил их. Он говорил, что она была и раньше. Энки и все прочие держались в этом сущем не просто так. И когда они жгли себя, они сжигали то, что удерживало их здесь.

– Так и было? – спросила Ирис.

– Да, – помрачнел Хубар. – Я маленький акс. Слабый. Тогда я был одним из сотен. Стоял где-то в последнем ряду. Может быть, это и спасло меня? Хотя, что такое спасение. Любовь охватывала меня. Вряд ли она похожа на настоящую любовь, но я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и вспоминаю то невыразимое счастье, которое чувствовал возле Лучезарного. Я готов был распластаться ради него, обратиться в пыль под его ногами. И все те, кто был рядом со мной, все, кто выходил на поле Бараггала в его войске, все они были наполнены любовью. Теперь же, когда я обращаюсь в прошлое, меня охватывает ужас. Но тогда…

– Разве можно убивать из-за любви? – спросила Ирис.

– Можно, – прошептал Хубар. – Можно, когда тот, кого ты обожаешь, тот, который заменяет тебе солнце, идет туда, куда ему нужно. Делает то, что ему нужно. Призывает к тому, что ему нужно. И вот кто-то встает у него на пути. Препятствует ему. И тут ты начинаешь убивать.

– Не понимаю, – поежилась Ирис.

– Я и сам не понимаю, – признался Хубар. – Ты могла бы убить кого-то ради Игниса?

– Да, – сказала Ирис. – Защищаясь, защищая его. Я и убивала. Но если бы он призвал меня убивать кого-то просто так, тогда нет.

– Потребовала бы объяснений? – усмехнулся Хубар.

– Объяснений? – Ирис задумалась, потом неохотно вымолвила: – Нет. Но это был бы не он. При чем тут моя любовь?

– Вот видишь, – кивнул Хубар, – ты можешь рассуждать, а вот если бы то, что владеет тобой, было столь велико, что для рассуждений не осталось бы места… то однажды ты пришла бы в себя и ужаснулась тому, что натворила. Син говорил и об этом. Главное, что то, что им владеет теперь, это ужас о совершенном.

– А что он совершил? – спросила Ирис.

– Он сказал, что все, совершенное Лучезарным, совершено и им, – ответил Хубар.

– Как же так? – не поняла Ирис.

– Я начал рассказывать тебе, как стоял маленький среди сотен аксов и пел, – пробормотал Хубар. – Я стоял на земле, как самый обычный человек. И чувствовал ее под ногами. На такой земле мог стоять и демон, и, может быть, даже бог. А потом, когда Энки и другие угодники начали себя жечь, мне показалось, что земля расползается у меня под ногами. Лучезарный начал проваливаться сквозь нее, а я стоял как будто на трясине. Все качалось у меня под ногами. Нас таких осталось всего семеро. Я – в последнем ряду, четверо – Момао, Зна, Фабоан и Рор – в первом. И где-то далеко – Амади. Ее не было на поле у Бараггала. Я, правда, едва ее знал, но ее не было. Она никогда не была поглощена любовью к Лучезарному.

– Ты говорил о семи? – напомнила Ирис.

– Да, – кивнул Хубар. – Седьмой мне почудился с другой стороны. Как будто один из факелов, что сжигали себя и землю у меня под ногами, потух. Мне даже показалось, что кто-то катался по земле от боли. Но кто он – я не знаю. Я с ним больше не сталкивался. Хотя почти уверен, что нас осталось семь.

– Семь аксов – семь камней, – задумалась Ирис.

– Может быть, – покачал головой Хубар. – И вот, когда земля перестала быть твердой, когда она обратилась трясиной, не для человека, даже не для мурса, а для меня, я вдруг почувствовал, что стою как будто на натянутой сети. Тогда почувствовал, полторы тысячи лет назад! Понял теперь, но почувствовал тогда! На сети, сплетенной Лучезарным! Он словно раскидывал ее над сущим, срывая с шеи огненный шнур. И если бы не она, ни одного акса не осталось бы на земле. Однако, проваливаясь в бездну, Лучезарный увлекал за собой и эту невидимую сеть. Но она накрепко впиталась в плоть сущего! Кровь приклеила ее! Намертво. И чем глубже погружался он, тем тверже становилась под моими ногами земля.

– Что же ты хочешь сказать? – насторожилась Ирис. – То, что он не упал в бездну? Он не исторгнут из Ки? Разве он болтается где-то под нашим миром, как рыба в сети?

– Мне неведомо, – ответил Хубар. – Может быть, и так. А может, он достиг бездны, но сплетенное им до сих пор связывает его с Ки. Или ты думаешь, просто так земля не залечила за полторы тысячи лет эту рану – Светлую Пустошь? А Пир в ее центре? Но сеть есть. Сейчас она звенит от напряжения. И если она будет достаточно прочной, рыбак начнет вытягивать добычу. Или утопленника, который все еще жив и уже в предвкушении.

– Рыбак? – не поняла Ирис.

– Называй как хочешь, – вздохнул Хубар. – Тот, на кого пала тень Лучезарного.

– Что придает прочность этой сети? – спросила Ирис.

– Кровь, – ответил Хубар. – Боль.

– И она уже достаточно прочна? – приложила ладони к щекам Ирис.

– Не знаю, – вымолвил Хубар. – Но что-то меняется на глазах. К тому же и крови, и боли будет еще много.

– И Син… – начала Ирис.

– Хочет распустить узлы, – продолжил Хубар. – Он считает, что Лучезарный плел эту сеть, начиная с семи узлов. Использовал их силу, вливая собственную и умножая скорбь. Но если их распустить, вся сеть распадется, и тогда он не вернется. Но тогда исчезнут и все аксы, поскольку им нет места в этом сущем. Либо они перестанут быть аксами. Наверное, не станет и мурсов. Или же они будут только призраками и ничем иным. Может быть, не будет и магии. Син что-то сказал о том, что и магия исходит из семи узлов, камней, звезд – как хочешь. Сказал, что магическая сила – мум – происходит от того, что она трется о сущее. И если бы не эта сеть, то мум был бы подобен золоту. Попробуй намой его в реке. Замучаешься нагибаться. Сказал, что магия и так растворена в мире, но играть на ее струнах могут только боги, а вот так, как теперь в Ки, не должно быть.

– Хорошо, – вытерла заблестевшие глаза Ирис и показала на печку, на которой спала Ува. – А что будет с ней? С Игнисом? И как это, распустить камни или узлы? Убить тех, кто их носит в себе?

– Кого-то и убить, – пожал плечами Хубар. – Я думаю, что уж точно два камня не могут быть распущены просто так. Один из них на юге. Скорее всего, им владеет Телох. Если это так, то он мурс, сравнимый силою с аксом. Ужасное существо. Спаявшее свою суть с ужасным телом. Дай такому волю, через тысячи лет он дорастет и до демона. Если отыщет для этого море крови. Или сотворит его. Такое же существо было задумано на севере. Ути. Ее камень сейчас в Уве. Но на севере у врага ничего не вышло. Они не учли главного: Ути могла любить. Думаю, что она была мерзавкой, но место для любви в ее сердце нашлось. Для настоящей любви. И один из камней, скорее всего, там, – Хубар махнул рукой на восток. – В Ардуусе. И пока он там, ничего нельзя будет распустить.

– Но те, у кого они оказались случайно, – снова выкатила слезы на глаза Ирис, – они не умрут?

– А Энки умер? – спросил Хубар.

– Иногда мне кажется, что да, – прошептала Ирис.

– Тогда давай спать, – предложил Хубар.

– А завтра? – она вновь была готова заплакать.

– Завтра мы переправимся через реку, – сказал Хубар. – Придем в Уманни. Син говорил, что мы должны сделать дорогу от Уманни до Бараггала. Лошади не идут в Бараггал, а они там нужны. Еще он сказал, что надо восстановить башни угодников. Битва неминуема.

– Зачем? – всхлипнула Ирис. – Зачем это все, если можно распустить камни. Или узлы. Зачем битва? Зачем смерти? А не умножаем ли мы кровь, которая так нужна Лучезарному?

– Умножаем, – кивнул Хубар, вставая из-за стола. – Но не делая ничего, мы умножаем ее стократ. Я буду трепыхаться даже на сковородке. Я забрызгаю кипящим маслом всю их поганую кухню. И если мне повезет и капля его попадет главному повару в глаз, я погибну не зря.

…Он поднял Ирис и Уву затемно. Из дома они вышли, когда небо на востоке начало светлеть. Хубар вытянул из-за сарая подгнившую узкую лодку и потащил ее за собой. Река была близко. Берег постепенно понижался, и лодка скользила вниз по склону. Ирис даже посадила внутрь Уву, которая, впервые за несколько дней, начала улыбаться и взялась помогать Хубару. Уже почти подойдя к берегу, разглядев парящую на утреннем морозце черную воду, все трое застыли в изумлении. Вверх по течению проплыл белый корабль удивительной красоты. У него были три мачты, но паруса на них были убраны. Зато торчащие из гребных люков весла мерно вздымались.

– Белый! – всхлипнула Ирис. – Это Белый! Тот корабль, о котором мне рассказывал Игнис! Стрелы в моем туле и мои луки – ему сродни! Это хорошая примета! Очень хорошая! А вон тот черный человек у средней мачты, наверное, Моллис. Моллис! – попыталась крикнуть Игнис, но звук ее голоса словно ударился о что-то и рассыпался у ее ног.

– Магия Светлой Пустоши пока еще в силе, – заметил Хубар. – Но она истаивает на глазах. Точнее, стягивается к Пиру. Но примета, может быть, и хорошая.

– Плохих примет пока больше, – вздохнула Ува. – Это и есть Уманни?

За рекой высился город. Он тоже тонул в тумане, но башни, два ряда стен, заснеженные дома выделялись отчетливо. И все же в его облике чего-то не хватало, как могло бы не хватать отрубленной головы на теле казненного, вздумай он прогуливаться после казни.

– Вон там! Видишь? – наклонился к Уве Хубар. – Видишь груду развалин за бастионами? Она даже выше их. Это была башня. Очень большая. Может быть, даже выше башен угодников в Бэдгалдингире.

– И что же с ней случилось? – подняла брови Ува.

– Не буду хвастаться, – гордо сказал Хубар к восторгу девчонки, – но я ее сломал.

Они переплыли реку быстро и без особых трудностей выбрались на заснеженный берег. Ува закашлялась.

– Да, – кивнул Хубар. – Тут не только лошадям, но и людям все еще тяжело. Будь ближе к Ирис, Ува. Рядом с ее луками и стрелами легче дышится даже мне.

– Сейчас, – выдернула из тула странную, зеленоватую стрелу Ирис. – Держи. Пока она у тебя в руках, тебе ничего не страшно.

– И правда, – засмеялась Ува. – Как будто свежий воздух вокруг. И тепло сразу стало.

– Месяца полтора назад я испугалась, – рассказала Ирис. – Стрелы мои засохли, стали кривыми. Луки покрылись трещинами, я была уверена, что переломлю каждый из них, если натяну тетиву. Это случилось за пару дней до того, как твой отец, Ува, попал в беду. Спас нас, но попал в беду. Я даже тогда подумала, что-то случилось с Игнисом. Но потом постепенно все стало восстанавливаться. Может быть, оттого что я плакала над своим тулом? А теперь я увидела корабль и почти успокоилась.

– Идем, – взял за руку Уву Хубар. – Я бывал в этом городе. Какое-то время, до того, как Светлая Пустошь расползлась к прежним границам, в нем еще теплилась жизнь. Даже била ключом, несмотря на то, что вся Анкида превратилась в выжженную пустыню. Здесь праздновали победу. Причем все перемешались, и каламы, и атеры. Людей осталось так мало, что они перестали убивать друг друга. Да и незачем стало. Вместе с Лучезарным из Анкиды ушла и эта ужасная любовь. А я понемногу приходил в себя.

– Теперь она вернулась, – сказала Ува. – Ужасная любовь – вернулась.

…Город виделся городом только издали. Вблизи он оказывался скелетом города. Дерево сгнило, целыми остались только стены. Хубар вел спутниц по узкой улице и показывал гостиницу, в которой он однажды ночевал, трактир, в котором баранина на косточках была такой вкусной, какой не была уже нигде и никогда. Бордель, Ува, заткни уши, женщины из которого готовы были связывать мужчин и тащить их в свои постели насильно. Рынок, заваленный продуктами, потому что, хоть и скуден был урожай в тот год, его некому оказалось есть. А вот и враги.

Из ближних развалин начали медленно выходить воины с горящими глазами. Двое. Трое. Четверо. Не менее десятка их перегородили улицу. В руках у них были мечи, на плечах посверкивали чешуйчатые доспехи. Ирис оглянулась. Еще пятеро отсекли троице путь к отступлению.

– Я справлюсь, – прошептал Хубар, вытаскивая из ножен меч, – береги Уву.

– Тут рядом друзья, – прошептала девчонка. – Их позвать?

– Не кричи на холоде, – посоветовала Уве Ирис и потянула из тула лук. – Отчего-то мне кажется, что подобные твари приходили к Алиусу Алитеру. Я как будто чувствую их запах.

– Запах мертвечины, – кивнул Хубар, оттесняя спутниц к глухой стене дома. – Будьте за моей спиной.

– Я позвала, – прошептала Ува. – Они уже бегут.

– Главное, чтобы не споткнулись, – ответил Хубар, посматривая то вправо, то влево.

– Можно уже убивать или сначала нужно поссориться? – спросила Ирис.

– С этими я уже ссорился, – не успел договорить Хубар, как Ирис сделала шаг из-за его спины и начала выпускать стрелы. Огненноглазые рванулись к назначенным жертвам сразу же, едва первая стрела поразила одного из них, но добежать не успел никто, хотя и до тех, что вышли спереди, и до тех, что были сзади, было не более сотни шагов. Пятнадцать трупов украсили мертвую улицу. И последний упал в пяти шагах от Хубара.

– Вот так вот, – растерянно посмотрел на свой чистый меч коротышка и поспешил убрать его в ножны. – Если бы в нашем войске было сто таких лучниц. Сто умножить на пятнадцать… Это что же получается? Мы бы уменьшали число противника на полторы тысячи в минуту?

– В полминуты, – поправила Хубара Ува. – Только полминуты прошло. А вот и друзья.

Из-за поворота показались силуэты в разноцветных балахонах. Увидев трупы, они замедлили бег, остановились, но трое из них обошли убитых и приблизились к троице спутников. Высоченный великан с сухим, изборожденным морщинами лицом, с посохом в руке, коренастый даку, тоже с посохом, и высокий черноволосый послушник с узким лицом.

– Только одна женщина могла так быстро и так метко выпускать стрелы, – проговорил послушник. – И только у нее были стрелы, покрытые живой корой. Ты Ирис, жена Игниса.

– Кто рассказал тебе обо мне? – спросила Ирис.

– Процелла, двоюродная сестра твоего мужа, – улыбнулся послушник. – А это, как я понимаю, Ува, дочка Алиуса Алитера и Фламмы. Третьим может быть только Пусиллус или…

– Можно и так, – нахмурился Хубар. – Но лучше Хубар. Как ты догадался?

– У Сина был только один друг-угодник и великий воин небольшого роста, – сказал послушник. – А я Литус, кстати, Ирис, твой родственник, потому что моя жена – тоже двоюродная сестра твоего мужа. Ее зовут Лава.

– Как это? – удивилась Ирис. – Разве могут быть послушниками женатые?

– Может быть все, – проворчал даку. – Я очень рад, что все завершилось именно так. Кажется, вы выжгли последнюю пакость в Уманни, которая не давала нам вздохнуть.

– Ты не прав, Фера, – в задумчивости огляделся великан. – Жизни она нам и в самом деле не давала, погибли уже восемь послушников и три лошади, но вздохнуть мы не могли и так. Хотя здесь мне дышится хорошо.

– Меня как раз интересует другое, дорогой Амплус, – нахмурился даку. – Кто из них владеет высшей силой? Кто смог позвать нас, не открывая рта и не видя, где мы?

– Ты удивляешь меня, дорогой Фера, – ответил Амплус. – Очевидно же, что голос был детским. Хотя и вот этот невысокий воин тоже явно что-то таит в себе.

– Много чего, – буркнул Хубар, – но ничего поганого, смею заметить.

– Это я позвала, – пискнула Ува. – А что я сделала не так?

– Все так, – развел руками Литус. – Одно непонятно, как ты это сделала?

– Она не знает, – проговорила Ирис, не спуская глаз с Литуса. – Для нее это как дышать. Где мой Игнис?

– Не знаю, – мотнул головой Литус. – Должен быть в Бэдгалдингире или Тиморе. Но ждать его лучше здесь. Бараггал он не минует. Никто не минует, кто останется жив.

– Как дышать… – повторил Амплус и покосился на Феру. – А ведь это, уважаемый магистр, те самые обещанные строители дороги до Бараггала. Кажется, нам уже не придется сажать на каждую подводу по два послушника, чтобы у них к Бараггалу из ушей и носа шла кровь.

– Из чего же… – начал Фера, но Ува выскочила вперед и протянула стрелу.

– Из этого. И на дороге будет можно так же дышать, как здесь. У нас их много. А если каждую переломить на четыре части – будет еще больше. Далеко отсюда до вашего Бараггала?

– Почти тридцать лиг, – сказал Хубар. – Я вижу, о моих спутницах могут уже побеспокоиться и без меня?

– Никаких сомнений, – кивнул Амплус.

– Тогда я отбываю, – поклонился Хубар.

– Ты куда? – надула губы Ува.

– Вернусь за нашими лошадками и попробую пробраться на северо-запад, – пожал плечами Хубар. – Там у меня много хороших знакомых. Думаю, пора их навестить.

## Часть третья. Конец

### Глава 21. Тимор

В конце третьей недели второго месяца зимы заснеженная равнина у правого берега реки Азу, где все еще стоял древний Аббуту – пожелтела. Сначала всадники в желтых плащах затопили ее, затем пошло пешее воинство, поползли обозы. Город Аббуту был взят с ходу, но ни единой живой твари, исключая каркающих ворон, степняки в нем не нашли. Все двери были распахнуты, все кладовые – пусты. Вся, даже деревянная утварь, что не унесли с собой хозяева, была выставлена во дворах. Но это не умерило злобы степняков. В тот же день город запылал. Горело все, что могло гореть. Несколько отрядов ордынцев форсировали реку, поднялись на высокий левый берег и обнаружили, что в новой крепости напротив Аббуту защита все-таки есть. Во всяком случае, с высоких стен в ордынцев полетели стрелы. Но дальше, вплоть до крохотной крепостенки Манус – все села и деревни оказались пусты и пусты уже давно. Но и они запылали. Разбойники вернулись в становище, развернутое возле пылающего Аббуту, и заползли на коленях в шатер первого помощника ужасного и великого Телоха – Очила. Тот лениво выслушал сбивчивый рассказ о том, что творится на левом берегу Азу, и махнул рукой.

– Тот берег не наш. Найдется кому им заняться. Тем более что там нечем поживиться. И от крепостенки мало толку, но взять ее нужно. До того, как воины в ней сдохнут от ужаса. Отправьте туда пять тысяч воинов. Пусть учатся брать крепости. Куда ушли жители Аббуту и окрестных деревень?


– На север, ваше могущество, – изогнулся в поклоне один из тысячников. – И ушли уже давно, с месяц. Наши лазутчики говорят, что некоторые укрылись в заново отстроенной Шуманзе, некоторые в Иевусе, а кое-кто добрел и до Этуту!

– А что в Обстинаре? – зевнул Очил.

– Деревни пусты, ваше могущество, – закивал тысячник, – жечь их пока не стали, но в крепостях стоят воины. Но какие там крепости, так… Зато в горных ущельях, за их родовыми башнями, кажется, имеются жирные деревеньки.

– Жирнее Тимора здесь ничего нет, – поморщился Очил. – Даже Касаду и Махру мало чего нам дали. Не успели разжиреть за последние шесть лет. Думаю, что и Иевус с Шуманзой все еще бедны. А уж Хатусс и другие городки Этуту никогда не были богаты. Только Тимор.

– А Рапес и Монтанус? – заикаясь от собственной храбрости, прошептал тысячник. – Ваше могущество? А города и королевства Сабтума и Силлу? Они богатые! Там не было войны шесть лет назад! А самый богатый город после Самсума и Ардууса – Эбаббар? Мы прошли мимо него, даже слышали звон колоколов на его башнях! Зачем нам Тимор? Свеи обломали о него зубы шесть лет назад, а теперь его сила прибыла! Зачем нам Ти…

Договорить тысячник не успел. Только что полулежавший в резном кресле Очил изогнулся, клацнул зубами, махнул рукой, и словно выросший из его ладони меч отсек голову разговорившемуся тысячнику. Фонтан крови ударил из тела. Голова откатилась к ногам Очила. Он пнул ее к выходу и проговорил, лениво облизывая клинок:

– Люблю запах крови. Кто был его правой рукой?

Из дрожащей у полога толпы вытолкнули молодого манна.

– Хорошо, – кивнул Очил. – Повторяю для тебя и для всех остальных. Пять тысяч молодых воинов к крепости, не спеша, с умом – крепость взять. Умение еще пригодится, и для осады южных городов в том числе. Но это все будет весной, или летом, или следующей зимой. Разве маннский пастух режет осенью всех своих овец или коров? Он должен позаботиться и о следующем годе. Ведь так?

– Так, так, ваше могущество, – заскулили стоящие на коленях тысячники.

– Точно так же и крепости прайдов, – снова зевнул Очил. – Только безумец полезет в горы Абанаскуппату зимой. Но летом мы не упустим возможности почесать прайдам их животики. Что касается Эбаббара, то хотел бы напомнить вам, несмотря на то, что здесь более пятисот тысяч клинков, большая часть орды, правит нами по-прежнему несравненный Телох, его величие!

– Да, да, да! – дружно загалдели тысячники.

– Он вместе с нашим другом и братом Кабом добивает Самсум, в котором многие из вас пополнили свои кошели, добивает безвольную, но сладкую Пету, чтобы потом соединиться с нами. Неужели вы хотите, чтобы Телох и Каб проклинали нашу жадность, повторяя наш путь?

– Нет, нет, нет! – почти заплакали тысячники.

– Поэтому Эбаббар – его, – развел руками Очил. – Нас же вполне удовлетворит Тимор. Но все равно ты, – Очил ткнул пальцем в вытолкнутого тысячника, – возьмешь десять тысяч воинов и отправишься в Обстинар. Я хочу проверить, чего ты стоишь. Я хочу увидеть, что таят атеры в обстинарских замках. Я хочу посмотреть, как выглядят молодые обстинарские женщины. Ты меня понял?

– Да, ваше могущество, – закивал, забился головой о пол новый назначенец.

– Тогда пошел вон! – поморщился Очил и посмотрел на остальных тысячников. – Разбили лагерь?

– Да, разбили, конечно, да, ваше могущество, – понеслось от полога.

– Собирайте, – скривил губы Очил. – Идем к Тимору. Там будет наш лагерь. И передайте воинам, что тот, кто первым окажется на другой стороне пропасти, получит от меня тысячу золотых монет!


– Сколько их? – спросил король Адамас, расхаживая по залу совета королевского замка Тимора.

Собранные королем Тимора воеводы обходились без стола. Мягкие скамьи были расставлены вокруг дымящейся жаровни, и возле каждой имелась тумба со светильником и простым угощением: бутылью с настойкой кислых ягод с медом на тиморском кваче и блюдом, на котором лежали ломти вяленого мяса, пласты сыра, свейские пряные лепешки и плошки с овощным соусом. Возле двух скамей, на которых сидели те, кто превосходил прочих ростом почти в полтора раза, блюда были больше обычного. Но никто не притрагивался к еде. Они сидели близко друг от друга, потому что их было всего семеро, но именно семеро должны были решить судьбу не только Тимора, но и изрядной части Анкиды.

– Пятьсот тысяч, – ответил Соллерс, дядя нынешнего короля Обстинара, ставший воеводой Тимора. Он был невысокого роста, не мог похвастаться шириной плеч, но так вышло, что успевал сделать то, на что всем прочим требовалось чуть больше времени, чем ему. Поэтому то, что он стал воеводой, не удивило никого, кроме него самого.

– Пятьсот тысяч, – повторил Соллерс. – Или чуть больше, если считать обозных и лазутчиков.

– Сколько лазутчиков проникли через пропасть? – спросил Адамас.

– Поймали восемнадцать, – ответил Соллерс. – Но если кто из них пока не пойман, то вряд ли сможет принести особенную пользу своему правителю. Деревни не просто пусты – их нет. Дома разобраны и вывезены. Во всех лесах вырублены все деревья, толщина стволов которых превышает ладонь. Очил ничего не найдет в Тиморе, кроме собственной смерти.

– Все-таки Очил? – спросил Адамас.

– Очил, – кивнул Соллерс. – Телох и Каб еще в Самсуме. Но, думаю, и они придут сюда. У них там еще двести тысяч клинков. Разграбят Самсум, может быть, зацепят и Пету и пойдут к нам.

– Почему ты так уверен? – удивился Адамас.

– Две причины, – ответил Соллерс. – Первая – проста. Очил прошел по Махру и Касаду словно степной пожар. Да, почти не захватил рабов, жители были предупреждены, ушли на север и на запад, но без добычи Очил не остался. Однако даже не сунулся в Эбаббар, хотя прошел по самому берегу Азу. А уж в Эбаббаре, я думаю, богатств не меньше, чем в Самсуме. Он оставил его Телоху.

– Там река, – подал голос молодой король Обстинара Аэс.

– И здесь река, – пожал плечами Соллерс. – Однако пусть и малыми силами новая крепость Аббуту осаждена, деревеньки на день конного пути – сожжены, Манус разграблен.

– Бастионы Эбаббара выше бастионов маленькой крепости Аббуту, – заметил Аэс. – К тому же у Сигнума отличное войско. Пятьдесят тысяч воинов, закаленных в схватках с нечистью Светлой Пустоши.

– Светлая Пустошь слабеет, – ответил Соллерс. – Телох высадится выше по течению и подойдет к городу с суши. Там укрепления хуже.

– Светлая Пустошь не слабеет, а сжимается в кулак, – возразил Адамас. – Вторая причина?

– Очил не возьмет Тимор, – ответил Соллерс. – Поэтому без помощи Телоха он не обойдется. Я думаю, что он не возьмет Тимор и с Телохом, но Телоху нужна слава. И с Очилом он делиться ею не будет.

– Нечем ему будет делиться, – прогудел сидящий рядом с Аэсом Дорсум, воевода двух сотен рефаимов. Даже будучи одетым в суконное платье, сапоги и кожаный жилет, он напоминал вырубленного из камня древнего бога. В первые дни, когда рефаимы только появились в Тиморе, толпы бродили по улицам за каждым. Еще бы, если даже высокий король Адамас дышал тому же Дорсуму в живот. А ведь тиморцы были избалованы обилием этлу, каждый из которых превышал ростом обычного человека на полторы, а то и на две головы. Но вот же, воевода этлу Магна сидит рядом с Дорсумом и кажется обычным человеком. Мало того, что в дружине этлу пять тысяч воинов, с ними еще и семьи, и детишки. И почти никаких хлопот. Сами выбрали глухую долинку высоко в горах, заваленную камнями, и за осень успели ее расчистить и заселить. Очень на них рассчитывал Адамас, очень. Потому что пятьсот тысяч ордынцев стояло у Аббуту. Ордынцев, которым покорились все города по восточному берегу моря Тамту, а также Аштарак, Самсум, Пета, Махру, Касаду, Турша. И их пятьсот тысяч, а у него, вместе со всеми ухищрениями, – только сто тридцать пять тысяч воинов. Как тут не рассчитывать на этлу?

– Колдунов у тебя нет, – заметил Магна. – Я видел, король, что все твои воины обвешаны амулетами, многие покрыты татуировками, но колдун нужен не только для защиты от чужого колдовства, но и для того, чтобы слышать его. Трудно защищаться от врага, если твои глаза завязаны.

– Да, – кивнул Адамас, – есть знахари и ворожеи, но хорошего мага нет. Обходимся пока амулетами, но не всегда они выручают. Однако я надеюсь, что колдун появится. Я жду его. Точнее, ее. Хозяйка ордена Воды должна появиться со дня на день. К сожалению, она идет через Светлую Пустошь.

– Боюсь, что там она может задержаться, – заметил Соллерс.

– Да, – подал голос седьмой из собеседников, рыжеволосый молодой воин – свейский воевода Долор. – Задержится непременно. Три дня назад я посылал, как мы договаривались, Ирама с сотней лучших вентов в пределы Светлой Пустоши со стороны Бэдгалдингира. Он едва не потерял всех лошадей. То же самое произошло и с Натантой. Анты завязли на южном берегу Азу. Нечисть там роится, как мухи на болоте в жаркий день. А у них тоже не было недостатка в амулетах, и их тела расписаны заклинаниями от горла до пят.

– Хотел бы я посмотреть на те надписи, что украшают эту самую Натанту, – рассмеялся Магна. – Вот такие воительницы и заставляли когда-то этлу забывать о своих правилах и смешивать кровь с людьми. Она восхитительна, почтенный Долор. Да, если она не преуспела в Светлой Пустоши, ждать обещанную колдунью придется долго.

– Есть колдунья, – подала голос Фосса, хозяйка оставленного Аббуту. – Ты же знаешь, Адамас, что вчера ночью белый корабль прибыл в Тимор? Тот, что стоит под нижними порогами в скалах?

– Еще бы я не знал, – усмехнулся Адамас. – Половина принцесс из южных королевств были спасены. Да еще с детьми. Может быть, с наследниками королевских домов. Некоторых из них я не мог обнять несколько лет. Хотя бы собственную сестру, Ламеллу. Да и короля Аэса порадовала прибытием мать его королевы – Бета Краниум. Ведь так?

Под общий смех Аэс выпрямился, развел руками и поклонился Адамасу.

– Но я не заметил там ни одного колдуна, – продолжил король. – Или колдун – огромный черный капитан? Прошу прощения у почтенных Досума и Магны – огромный только на фоне меня.

– Нет, – покачала головой Фосса, – я говорю о Лацерте, принцессе Араманы и жене принца Бабу – Веритаса. Разве ты забыл ее представление в Ардуусе?

– Это была всего лишь забава, – махнул рукой Адамас. – К тому же прошло шесть лет.

– Шесть лет! – подняла палец Фосса. – И я слышала, что она не теряла времени. И уж во всяком случае, сможет слушать чужое колдовство.

– Хорошо, – кивнул Адамас. – Я поговорю с ней.

– А я все-таки пришлю для разговора своего колдуна, – добавил Магна. – Лучшего. Даже единственного.

– Как его имя? – спросил Адамас.

– Его имя? – рассмеялся Магна. – Фалакс.

– Я запомню, – кивнул Адамас. – Все остальные наши планы остаются неизменными. Каждый из нас знает, что ему делать. Хотите ли вы что-нибудь спросить у меня?

– Мы кое-что слышали о том, что творится на юге, – подал голос Долор. – Тем более что именно оттуда этот чудесный корабль, который облизали и обнюхали в очередь уже все мои свеи, доставил спасенных женщин. И я надеюсь, что их воины остановят этих ужасных гахов, которые, как говорят, ползают по стенам словно тараканы. Мы знаем, что нам предстоит здесь. Но мы ничего не знаем ни об Ардуусе, ни о Светлой Пустоши, ни о Бэдгалдингире. Ничего, кроме того, что воины Бэдгалдингира сражаются сейчас с войском Эрсет. С огромным войском. И когда мы разобьем степняков, когда воины южных королевств справятся с гахами, нам придется столкнуться с той силой, предела которой нет. Поэтому я спрашиваю, что с Ардуусом, с Бэдгалдингиром, со Светлой Пустошью?

– И что с нашими соседями, прайдами? – прогудел рефаим. – Я не скажу, что им нет числа, но они должны понять, что когда сойдет снег, степняки полезут в горы, чтобы поковыряться в их каменных раковинках.

– Ужас поселился в горах Абанаскуппату, – ответил Соллерс. – Я ничего не могу сказать о том, что с их войском. И даже есть ли оно или разбежалось. Низкий поклон этим горам уже потому, что вы, рефаимы, пришли к нам.

– Все это стараниями одного маленького воина, – усмехнулся Дорсум. – Я говорил о нем. Где-то его зовут Пусиллус, где-то Хубар, где-то Нуллус, где-то еще как-то, но именно он нашел слова, которые заставили нас прийти сюда.

– Он был и у нас, – кивнул Долор. – И не только он. Приходил еще и некий принц без королевства со своей супругой, Игнис. И тоже разговаривал с нами. И вот мы здесь. Где они?

– Анкида большая, – вздохнул Адамас. – А люди маленькие. Они легко могут потеряться в ней. Главное, что вы здесь. Никто не может сказать о том, что творится в Светлой Пустоши. А вот что творится в Ардуусе и Бэдгалдингире…

– В Ардуусе провозглашен императором некий Зелус, – проговорила Фосса. – Мой отец – король Пурус и брат Болус – убиты. Многие из вельмож убиты. Но больше никаких вестей из Ардууса нет, потому что непроглядное колдовство накрыло город. И это убеждает в том, что теперь Ардуус – часть Светлой Пустоши. Да и Зелус, тот, который племянник бедного короля Тигнума, – вроде бы уже не тот Зелус.

– Но в Ардуусе ведь тоже есть войско? – спросил Аэс.

– Сто шестьдесят тысяч, не считая королевской стражи! – отчеканила Фосса.

– И что же? – развел руками Магна. – Эти сто шестьдесят тысяч теперь на стороне Светлой Пустоши? Кто ими правит? Кто воевода?

– Был объявлен Церритус, брат моего мужа, – вздохнула Фосса. – Но он исчез или отбыл в Бэдгалдингир – неизвестно. Последнее имя, которое долетело до меня до того, как пелена накрыла город – это Урсус Рудус из Хонора.

– Так он же дурак! – воскликнул Аэс.

– Я видел много вельмож, которых считали дураками, – заметил Адамас, – но их подданные оказывались героями. Что слышно о твоем муже, Фосса?

– Ничего, – прошептала она. – И никаких вестей из Бэдгалдингира. Последняя была о гибели герцога Импиуса Хоспеса. То войско, что ведет через Бэдгалдингир король Атеры Балзарг, больше орды в два раза.

– И на кого же он его пошлет, когда пройдет через долину и выйдет на равнину Шеннаар? – спросил Магна.

– Может быть, на Ардуус? – нехорошо засмеялся Соллерс.

– Вряд ли, – ответил Адамас.


Столицу Бэдгалдингира удалось очистить от тысячи ардуусцев только к следующему полудню. Лишь сотня их побросала оружие и теперь сидела со стянутыми за спиной руками на главной площади, ошалело ворочая головами и беспрерывно прося пить. Остальных пришлось убить. К счастью, едва был сражен безлицый, а потом освобождена башня угодников, почти все ардуусцы перестали быть хладнокровными убийцами, выполняющими указания их властителя, подобно дружине мечников на поле битвы. Большинство из них словно превратилось в зверей, охваченных бешенством, или злобных псов, сорвавшихся с привязи, но очищенные от скверны башни угодников гнали их прочь. Они ринулись к главным воротам и полегли там под стрелами стражников. Еще две сотни лишь преисполнились злобы и со звериным блеском в глазах бились за каждый дом, за каждый переулок. Всякое место, где они потеряли связь с хозяином, превратилось для них в последний рубеж. В схватках с этими воинами Эксилис был ранен в руку и потерял два десятка воинов. Среди стражей Бэдгалдингира, которые словно пытались вымолить прощение за сошедшее на них затмение, счет убитым приближался к полусотне.

После полудня, когда уцелевшие стражники повели приходящих в себя ардуусцев в темницы и стали снимать мертвых со стены, начали выползать из домов, подвалов и тайников жители. Тут отыскались и выжившие дворцовые слуги, но только те, кого не было во дворце в самый страшный день. Все они говорили разное, но сходились в одном. Все началось после того, как в городе появился Церритус. Он вошел в город с пятью тысячами воинов и безлицым воином за спиной, но это был не тот Церритус, к которому привыкли в Бэдгалдингире. Никто не питал к младшему принцу Бэдгалдингира добрых чувств, тот был заносчив, груб, дерзок, мстителен, завистлив. Теперь же это был расплывающийся в улыбке добряк. Только на глаза его улыбки не хватало, но и они блестели слезой, как будто, перед тем как радостно улыбнуться, их обладатель горько рыдал или долго и сладостно зевал. С этой улыбкой он и построил свои тысячи на главной площади и долго прохаживался вдоль строя, пока над башнями угодников не захлопали крылья сэнмурвов. Сразу после этого Церритус отдал приказ сменять караулы в городе и отправил одну тысячу в замок, другую ко дворцу. В замок отправился безлицый, и именно оттуда стали выносить мертвецов. Во дворец пошел сам Церритус. Он построил ардуусцев у входа и стал кричать, что безродная должна выйти на площадь. Она не выходила. Тогда он послал туда одного воина и стал ждать. Сначала из дворца вышли все стражники и поклонились Церритусу. Потом, наконец, появилась испуганная и залитая слезами мать Биберы, чей муж уже несколько дней сражался на бастионах Алки, Церритус был улыбчив и мягок. Никто не слышал, что ему сказала Сипарра, но через мгновение она хрипела на снегу, пытаясь удержать внутренности в распоротом животе.

– На стену, – приказал с улыбкой Церритус, – повесьте ее на стену вместе с чернью.

Сказал и тоже пошел во дворец. Никто не видел, что он там делал. Вышел из дворца он с такой же улыбкой, с какой и вошел. А потом за ним вошли ардуусцы и стали выносить мертвых. Слуг – на стену. Вельмож – в склеп. Но Тутуса убил не Церритус. Тутуса убил безлицый. Церритус уже ушел с четырьмя тысячами и двумя сотнями пленников к Алке, когда появился его брат. Он въехал в ворота Бэдгалдингира на рассвете. Безлицый словно был предупрежден о его приезде, потому что на площади были выстроены и стражники Бэдгалдингира, и ардуусцы. И в тот день он снял повязку. Но странным образом никто не запомнил его лица. На лице Тутуса смешались тревога за Алку и благодарность за торжественный прием. Оглядываясь в поисках знакомого лица, он спрыгнул с коня и подошел к безлицему без опасений, словно знал его и раньше. Тот поклонился Тутусу, опустившись на одно колено, а когда вставал, одновременно вспорол ему живот. Эскорт принца уже рубили. Затем безлицый вернул повязку на место и отправился в замок. За ним повели нескольких человек. Их уводили туда каждый день. Зачем, никто не знал. Впрочем, никто из замка не возвращался.

– Почему он носил повязку? – спросил Игнис у Аментии, когда спутники собрались поздним вечером на ужин в небольшом трактирчике у тракта, расположенном ближе к восточной стене. Конечно же, никакого трактирщика там не нашлось, но при трактире имелась конюшня, а один из ветеранов-кирумцев оказался отличным поваром.

– Не знаю, – принцесса Утиса тянула из чаши горячее вино с медом и бормотала что-то вполголоса, словно вытаскивала из памяти заклинания, стряхивала с них пелену забвения и укладывала на место.

– Привычка, – предположила все еще заплаканная Серва. – У них нет своего лица во плоти. Поэтому они пользуются чужим, но изменяют его под себя. Или же они могут явить себя лишь в бесплотном образе. Поэтому придумывают, как придумывает молодой воин и лепит себе петушиное перо на шлем. Смешно же и глупо, а он лепит.

– Не думаю, – не согласилась Туррис. – Никогда не следует ничего громоздить. Рухнет. Все всегда объясняется просто.

– И как же? – с интересом уставилась на Туррис Монс.

– Сделка, – объяснила Туррис. – Ему сделали предложение в Ардуусе. Или еще раньше. В Хоноре. Могли бы и раздавить, как клопа, но сделали предложение. Каприз императора. Сонитус отдал свое тело мурсу на время, но потребовал, чтобы тот не показывал всем его рожу. И все.

– Да уж, – задумался Эксилис. – Скорее всего, так и было. Но разве это смешно?

Герцог повернулся к засмеявшемуся Холдо.

– Ничего смешного, – ответил тот, удерживая на руках дочь Катены, – кроме одного. Я сижу за столом рядом с вельможами и слушаю их умные разговоры. И меня никто не пнет ногой и не прогонит. Воистину Анкида катится в пропасть.

– Сейчас я тебя пну, – усмехнулась Туррис. – Тем более что я вовсе не вельможа.

– Не ходи в Алку, – вдруг сказала Аментия, глядя на Туррис. – Не ходи. Плохо будет. Я чувствую, поверь мне.

– Пойду обязательно, – скривила губы угодница. – Всегда все делала наперекор собственной трусости и чьим-либо предсказаниям. Когда выходим?

– Завтра с утра, – прошептала бледная и молчаливая Бибера.

– Да, – кивнул Игнис, – завтра с утра. Только зачем туда тебе, Бибера?

– Там отец, – прошептала она. – Конечно, если он еще жив. И там – Церритус. Надеюсь, что он еще жив.

– Кто еще пойдет? – спросила Туррис.

– Только Бибера и Холдо, – ответил Игнис. – Бибера оденется побогаче, мы трое, если ты, Туррис, не передумаешь, ее слуги.

– Так мы сможем подобраться к Церритусу, – прошептала Бибера.

– Так мы сможем добраться до Алки и, может быть, спасти твоего отца, – улыбнулась Туррис.

– Спасти войско Бэдгалдингира, – вздохнул Игнис. – И все остальное тоже.

– Церритус должен привести войско Бэдгалдингира к императору, – подал голос Эксилис. – Об этом говорят те ардуусцы, которые пришли в себя. Все жители королевства будут отправлены на корм Светлой Пустоши. Войско Эрсет должно пройти сквозь долину Себет-Баби, как проходит узкий нож сквозь свиную тушу.

– А потом? – спросила Монс.

– Про «потом» им ничего не известно, – пожал плечами Холдо. – Но едва я подумаю, что в Ардуусе еще больше ста тысяч таких безумцев, мне становится не по себе. Надо бы заканчивать тут и убираться. Хотя бы вместе с войском и жителями.

– Пока с войском ничего не ясно, мы останемся здесь, – сказал Эксилис. – Ведь эта погань может вернуться. Правда, башни уже чистят, окна и арки на их оголовках закладывают камнем. Большая часть сэнмурвов улетела, каких-то перебили стрелами. Но главное, нужно будет внушить жителям, каждому из них, что им придется собираться и уходить.

– Куда? – вдруг подала голос молчаливая Катена, которая сидела рядом и, держа на руках грудного ребенка, не отрывала взгляда от малышки Хамиоты, которая с веселым смехом пыталась оседлать Холдо, нещадно дергая его за вихры.

– В Тимор, – пожал плечами Эксилис. – Больше некуда. Но идти без армии нельзя. Так что…

– Их очень много, – прошептала Катена. – Они лезут на стены как заговоренные, словно нет ни кипящей смолы, ни стрел, ни камней, ничего. Импиуса убили в самом начале осады. На него будто охотились. С той стороны много колдунов. Очень много. Но Импиус явно знал все это. Он был готов. Мало того, что не было ни одного воина без амулетов, сама стена была покрыта рунами. Мы были готовы держаться долго, ведь даже сэнмурвы кружились над нами высоко, не рисковали опускаться. А потом…

Катена всхлипнула, сглотнула, выпила воды, продолжила:

– А потом мальчишка-водонос воткнул Импиусу в спину нож. У мальчишки не оказалось амулета. Бечевка лопнула.

– И… – замер Игнис.

– Убил Импиуса, а потом убил себя, – пожала плечами Катена. – В двух шагах от меня. Но не думайте, если бы я смогла шевельнуться, я бы сбросила его со стены, будь он даже под чужой магией. Но я оцепенела. Он мог убить и меня.

– А потом? – спросила Туррис.

– Потом я отправила всех голубей, что у меня были, с этим известием и держала осаду еще четыре дня. Затем пришел с войском из Бэдгалдингира отец Биберы – Ванитас. Стало чуть полегче. Он дал мне полсотни воинов и потребовал, чтобы я отправлялась в Тимор, спасала детей. Я очень устала к тому времени, поэтому согласилась. Уже у столицы я столкнулась с дружиной Церритуса. Его воины убили моих стражников, скрутили мне руки и отправили в подарок Табгесу. Но нас еще долго держали в подвале с другими несчастными, пока не дошел мой черед. Остальное вы знаете.

Катена встала и, не выпуская из рук ребенка, поочередно поклонилась всем, кто сидел за столом.

– Спасибо вам не за меня, а за моих детей. Простите меня за Фестинуса. В Тимор я пойду только вместе со всеми. Но вернуться в Алку я не смогу.

– Магия рассеялась, но ужас никуда не делся, – прошептала Аментия. – Жители Ардууса скорее умрут, чем двинутся с места. С одной стороны воинство Эрсет, с другой – Светлая Пустошь.

– Кто-то уйдет в горы, – предположил Игнис, рассматривая клинок, оброненный Табгесом. – Но большинству придется уходить, чтобы выжить. Иначе…

– Я уже отправил посыльных во все деревни, – сказал Эксилис. – Говорят, что в пятидесяти лигах к востоку огромные обозы скопились вдоль тракта. То ли Церритус их напугал, то ли ждут, когда начнет отступать войско…

– Эта сила, что штурмует Алку, – прошептала Катена… – Она огромна. Импиус сказал мне, когда она заполнила Сухоту от стен Алки едва ли не до горизонта, что ее число вдвое превышает число всех жителей Бэдгалдингира. Их больше, чем было воинов у Лучезарного!

– Будь осторожнее, – предупредила Игниса Аментия. – Этот меч нужно чистить. Он похож на меч Холдо. Той же породы, но, как мне кажется, древнее его. Я видела такой же года три назад на поясе у старшины тайной стражи Пуруса – Русатоса. Так вот, именно его меч не дал мне рассмотреть: кто он такой – этот Русатос, вызывающий ужас.

– Его легко чистить, – сморщил гримасу Холдо, потому что Хамиота дергала его за уши. – Но это нужно делать собственной кровью. Мать говорила, что так делал прадед. Но он делал это не один раз. К тому же валялся в беспамятстве много дней после этого. Хотя, может быть, это сказки.

Катена, пристально наблюдающая за собственной дочерью, заплакала.

– Не это самое страшное, – подала голос Туррис. – Табгес обязательно вернется за своим мечом. К тому же ты явил ему нутро. Поэтому явиться может не только Табгес.

– Бьется, – протянула перед собой руку Аментия. – Бьется и дрожит ткань сущего. С того самого дня, как посветлела Светлая Пустошь. Что-то сплетается и вяжется узлами, не могу разглядеть. Но за скрытым не явится никто. Если только за мечом.

– Почему? – задвинул клинок в ножны Игнис.

– Потому что никто не спросит твоего согласия, когда будет закидывать невод в море. Ты всего лишь узелок на его плетении. Зачем тебя теребить? Разве смотрит рыбак на свою сеть, он смотрит на улов.

### Глава 22. Амурру

В полдень в глазах что-то вспыхнуло. Кама едва не слетела с лошади, остановилась, сжав виски ладонями, ожидая, когда зрение вернется. Прошла одна минута, другая, третья, или первая затянулась на долгие секунды, и вслед за вспышкой накатила боль в затылке и в сердце. Мимо пролетели лошади кирумцев, прошли мерным шагом воины Даккиты. Дружины Спиранта и Канема поспешили вдоль Малиту к разрушенному мосту еще с утра, чтобы, преодолев ров, двигаться вдоль него к югу, отрезая гахам возможность отступления, а оставшиеся двадцать пять тысяч лаписцев и воинов Даккиты как раз теперь двигались мимо остановившейся Камы напрямую туда, откуда еле слышно доносились визги гахских дудок, бой барабанов и даже как будто крики. Близким оказался прорыв. Как и предполагал Касасам, случился он у крепостенки Фортима Верти. А ведь мог быть и в дне пути, и в двух. Длина рва – без малого сто лиг. Или прорывов было несколько? Но как же близко подобралась беда к Лапису!

– Что с тобой? – раздался голос Ремордета. – Что случилось?

– Сейчас, – скрипнула зубами Кама. – Иди с отрядом, воевода. Ты знаешь, что надо делать. Я догоню.

Рядом захрапели лошади, подошли, притерлись вплотную, и чьи-то горячие руки коснулись ладоней Камы с одной стороны, холодные – с другой. Имбера и Ви. У одной всегда горячие сухие ладони. У другой всегда прохладные и тоже сухие. Что это значит? Ничего. Только то, что они такие, какие есть. И то, что именно от их прикосновений начинает возвращаться зрение и таять головная боль. Энки благословенный, да у нее только что едва не разлетелась на части голова. А дышать-то она еще может? Что же так рвется в груди?

– Как вы это делаете? – спросила Кама.

– Ви научила, – прошептала Имбера.

– Наука немудрящая, – заметила Ви. – Всякая магия об одном – наслать, заморочить, заставить, обмануть. Ухищрений не счесть. А есть простая магия, которая не в ходу. Принять, прояснить, согласиться, открыться. Я не великий знаток, но снять боль у воина, который рядом, смогу. Взять на себя. Фелис Адорири научил.

– Что это было? – спросила Имбера. – Яркий свет и головная боль? Я представляю, что ты испытала, принцесса. Мне было нелегко даже от части того, что выпало тебе. Тем более что мы чуть запоздали…

– Там, – махнула рукой на запад Кама. – Там что-то стряслось. Что-то очень важное. То, что цепляет таких, как я.

– Всех принцесс? – с усмешкой спросила Ви, но тут же вновь стала серьезной. – Или тех, кто хранит в себе тайну?

– Орс рассказал? – разомкнула веки Кама.

Горизонт сливался в месиво из белого снега, сверкающего искрами разломанного наста, черных штрихов рощ и перелесков и как будто крыш отдаленных деревень.

– Орс добряк, но не дурак, – ответила Ви. – Мудрец и добряк, что тем более удивительно, ведь он…

Ви оборвала фразу и начала снова:

– Он ничего не говорил мне о тебе, Кама. Разве только повторял, что не стоит обижаться на судьбу, если главные зерна она доверяет не тебе. Ты рядом с теми, кому они доверены? Значит, и ты в числе счастливчиков. Быть лепестком розы ничуть не менее почетно, чем быть нектаром в ее сердце. Не было бы лепестка, не было бы и нектара. Орс ничего мне не говорил о тебе, Кама. Я сама почувствовала. Ты непроглядна. Вон Имбера – как на ладони. Хлебнула лиха побольше меня. Или уж точно не меньше. А ты – сундучок на замочке. Разве запирают на замок пустые сундучки?

– Да, – просто сказала Имбера. – Я тоже что-то почувствовала. Не так ясно… Но… Словно дальняя гроза громыхнула.

– Не могу похвастаться таким хорошим слухом, – Ви прищурилась. – Если ты, принцесса, не ошиблась, в той стороне сначала Фидента, потом Утис, потом равнина Бэдтибира со средним течением реки Утукагава на полпути между Хонором и Туршей, краешек равнины Шуруппак и Самсум. Разве орда еще не взяла Самсум? Было бы интересно справиться о ее победах. Сегодня двадцатый день второго зимнего месяца. Но я бы не расслышала ничего так далеко. Что там случилось?

– Не знаю, – Кама спрыгнула с лошади, сбила ногой в сторону наст, подняла горсть мокрого снега и приложила к глазам. – Но если погадать… Один сундучок был взломан, и сокровище спряталось в другом сундучке. А потом, через минуту или две, был убит кто-то очень сильный. Такой сильный, что если бы он вспыхивал, умирая, как пламя, мы бы все тут ослепли.

– Есть еще такие люди в Анкиде? – удивилась Ви.

– Разве я сказала о людях? – запрыгнула на лошадь Кама. – Поспешим.

Они догнали дружину Ремортеда быстро, но уже через три часа впереди показались гахи. Отряд был довольно большим, тысяч в двадцать. За спинами гахов пылала деревенька из шести домов, следующую только что миновали воины Камы, и схватка между ними должна была случиться именно на заросшем тростником болоте между двумя деревнями.

– Щиты! – зарычал Ремортед, и даккитцы тут же начали составлять из принесенных вязанок заграждение. – Лапис! На лошадях в ста шагах за рядами! Ждать команды!

– Быстро! – крикнула Кама. – Рубите тростник, чтобы ни метелки не было под ногами. Сваливайте в вал за пятьдесят шагов до щитов.

– Наставления Фалко, переданные от Лауруса, получившего их от Субулы Белуа, – кивнула Ви. – Все так. Но зачем тростник? Огонь? Нет ни масла, ничего!

– Подожди, – поморщилась Кама. – Они встали?

– Да, – пригляделась Имбера. – Не дошли до нас меньше лиги. И даже… Кажется, начинают перестраиваться. А справа от них поле и за ним еще одна деревня. Домов на двадцать.

– Не пойдет, – мотнула головой Ви, вскочила на седло ногами, выпрямилась, приложила ладони ко рту и вдруг во всю глотку защелкала, зарычала на чужом языке. И снова. И снова. До тех пор, пока развернувшиеся было к югу ряды не двинулись против выстроившегося на болотце врага.

– Что ты им сказала? – спросила Кама. – Я не поняла и четверти гахских слов.

– Не знаю, – призналась Ви. – Орс не стал переводить. Сказал, что если хочешь, чтобы тебя в гахской деревне стали убивать не медленно и по частям, а сразу и целиком – проговори то-то и то-то. Заставил заучить. Уж не знаю, можно ли это говорить при детях, но меня всякий раз отчего-то тянет покраснеть. А чтобы я покраснела… Не случалось пока. Кстати, тот гах, которого мы возили к Фалко, очень не любил эти слова. Зубами пытался меня грызть. Что ты делаешь, принцесса?


Кама держала перед собой клинок, в который исправно сливала время от времени переполнявшую ее силу. Вряд ли она сумела его наполнить до краев, но зачерпнуть из него силу ей, кажется, удавалось. Вот до гахов осталось половина лиги, затем треть. Стали различимы оскаленные пасти, завизжали кривые дудки, вот-вот взлетят короткие стрелы.

– Энки благословенный, – охнул кто-то среди даккитцев.

– Колья держать наготове! – заорал Ремортед. – И чтобы платок был заткнут под ремень у каждого! Мокрый платок! Кому лень снег топить, может помочиться на него, все одно – лучше уж так, чем без головы. Колья!

Одно смешивалось с другим. Наряженная в белые балахоны масса вошла в болотце и стала сминать на ходу тростник, срезая серые метелки сухой поросли рядом оскаленных острых зубов. Вот зафыркали короткие луки и полетели стрелы. Не самая хорошая защита связки хвороста. Есть потери, есть. С первой минуты. А у Ремортеда лучников маловато. Или он всех оставил всадникам? А смогут ли они выпускать стрелы на ходу? Ведь не ордынцы, совсем не ордынцы. Три секунды, две, одна. Есть! Схлестнулось одно с другим! Насадилась на колья и полезла по головам насаженных зубастая и когтистая масса. Ругань и ор тут же сменились пыхтением, ударами и вскриками. Заскрежетала сталь. Заскрипела кость. И тогда Кама вырвала меч из ножен, отпуская накопившееся и отправляя его вперед. Весь тростник должен был вспыхнуть! Весь! И тот, что успели порубить перед собой ее воины, и притоптанный гахами. Весь!

– Энки благословенный?! – закричала Ви. – Как ты сумела? На них горят балахоны! Живыми сгорают!

– Лапис! – истошно заорал Ремортед, и всадники рванулись с места, потекли двумя клиньями вперед, огибая болотце справа и слева и осыпая белых и становящихся в пламени черными гахов стрелами.

– Вот и ладно, – кивнула Ви и вдруг, не ожидая команды, выдернула меч из ножен и послала коня в самую схватку.

– Пошли, Имбера, – чувствуя какой-то мерзкий привкус во рту, сказала Кама. – Их поганые луки стали негодны в пламени. Теперь это обычная битва. Но не бойня. Они все еще дорого отдают жизни. Ни одного живого нельзя оставлять, ни одного…

Через час с юга к черно-красному пятну пожарища и множеству мертвых тел прилетел дозор с юга. Ви заматывала Имбере тряпицей рану на левом плече, Кама сидела у костра и соскабливала ножом с гарнаша запекшуюся на нем кровь. С лошади спрыгнула Кулпа Адорири, жена дяди Фалко – Асперума. И у нее, и у сопровождающих ее десяти стражников лица были утомленными.

– Сколько здесь было? – спросила она, показывая на усыпанное телами поле.

– Двадцать пять тысяч с небольшим, – поднялась Кама. – Уже посчитали. Но рубить закончили четверть часа назад. Считать и добивать раненых – только что. Еще час, и будем готовы идти дальше.

– Сколько потеряли? – посмотрела на взгорок, где лежал ряд убитых, Кулпа.

– Четыреста с лишним воинов, – помрачнела Кама. – Теперь нас двадцать четыре тысячи.

– Мы потеряли уже треть, – покачала головой Кулпа. – Но все случилось так, как мы и представляли. Почти все. Они пошли волной от замка Фуртима. Захватили участок шириной в две лиги. Порубили охрану. И стали расползаться вот такими отрядами. Этот пятый, и надеюсь, последний. Останки еще четырех – добивают. Думаю, что в итоге потеряем каждого второго.

– Подожди, – нахмурилась Кама, оглянулась на Ви и Имберу. – Пять отрядов. Даже если в каждом по двадцать пять тысяч гахов – всего сто двадцать пять тысяч. Их должно быть больше двухсот! Где еще сотня? Пошла на Лапис? Прорвалась в другом месте?

– Нет никакого другого места, – махнула рукой Купра. – Все перешли ров напротив замка. Сто тысяч завязли в селе в десяти лигах от рва. Цепкими там оказались подставные крестьяне. Рубятся с гахами до сих пор. Отсюда пятнадцать лиг. Нужна помощь.

– Ремортед! – побледнела и вскочила на ноги Кама. – Поднимай конных! Идем на восток! Остальные – по нашим следам! Кто еще там? – спросила она у Купры.

– Лаурус с ардусцами, – ответила та. – Еще дины под началом какого-то мальчишки. Все араманы с нами, добивают такие же отряды. Дружина Раппу с Субулой идет сюда же, но она дальше. Она держала весь берег Му от Утиса. За рвом предгорья чистят с юга воины Бабу, с севера – ваши, лаписские. Но там мало гахов, несколько тысяч. Только дозоры, кухни и стойбища.

– Это что? – показала Кама на черную ленту на запястье Купры.

– Треть нашего войска уже погибла, – прикусила губу Купра. – И мы еще не считали тех, кто выманивал гахов из леса на себя.

– Там было полторы тысячи и моих воинов, – покачала головой Кама. – Кто погиб?

– Мой муж, – запрыгнула на лошадь Купра. – Асперум. Фалко серьезно ранен. Но жив. Мертвы Фортис, брат Фалко, и его жена Эссентия. Они занимались рвом и никуда не ушли, когда гахи поперли со склона. И это только малая часть потерь, принцесса Камаена Тотум.

– Вперед! – тронула коня Кама.


Пять тысяч всадников, которых привела с собой Кама, влились в сечу, продолжающуюся у раскинувшегося на холме села, словно капля расплавленного свинца в сырые потухшие угли. И прорубаясь через ряды рычащих подобий человеческих тел, встреченная радостными возгласами измученных фидентцев Кама не сводила глаз с четырех изб в центре села, вокруг которых мертвых тел было столько, что сами избы тонули в них чуть ли не до высоты человеческого роста. Прочие избы уже пылали, а эти стояли словно четыре храма Энки, и их белые стены сияли так, как будто лучи клонящегося к закату солнца красили их в белый цвет. Снег, поняла Кама, когда часть склона холма была отбита от гахов в очередной раз, лошадь под ней пала, а крики за спиной подсказали, что и пешая часть ее воинства добралась до поля битвы. Затем между пылающими домами мелькнуло красное полотнище с силуэтом калба, и Кама поняла, что обратная сторона холма очищена воинами Лауруса. А потом сеча вдруг закончилась, потому что последних гахов рубили уже воины у обложенных ледяными кирпичами домов. Рядом задудела ардуусская труба. Кама оглянулась. Из пришедших с нею пяти тысяч уцелело не больше половины, и почти ни у кого не осталось лошадей. Но и Ви, и Имбера были живы. Хотя теперь Имбера заматывала рану на голове Ви тряпицей.

– Пленный гах говорил, что стрелы и копья их отравлены, – вдруг вспомнила Кама. – Почему яд не действует?

– Кончился, – поморщилась Ви. – Стрел у гахов уже не было, когда мы подошли. А копья… Сколько можно вонзать их в людские тела? Весь яд смылся кровью. Мне интересно другое, как вышло, что сотня тысяч гахов застряла у этого села? Еще мне интересно, где ты научилась так сражаться? Я и Имбера пытались охранять тебя со спины, но мы шли за тобой, словно по просеке.

– Мне показалось, что она то и дело смыкалась, – пробормотала Кама, что-то не давало ей покоя. – Да и медленно я шла, очень медленно. Вот ведь…

Она выдернула засевший в наручах крестообразный метательный нож.

– Да, приходилось просеку постоянно расширять и присматривать за гахорубом, но этот ножичек я упустила, – пробормотала Ви, а Имбера вдруг закричала, протянув руку к вершине холма:

– Я могу ошибиться в сумерках, но это… Касасам!

Это был действительно он. Заляпанный кровью, но улыбающийся и даже как будто не раненый.

– Касасам! – забыв об усталости, взбежала на холм и обняла даку Кама. – Как ты здесь очутился?

– Нюх, – расширил ноздри Касасам. – Я же собакоголовый? Принюхался к ветру, отстал от отряда Спиранта и со своими ребятками пошел к югу. А тут вот такая история. Пришлось прорубиться, прежде чем добрался до наших героев.

– Наших героев? – не поняла Кама и только тут разглядела, что это не трупы гахов вздымаются у белой стены до самой черепичной кровли, а сидят прямо на трупах бурые от крови и черные от гари воины.

– Их осталось чуть больше сорока, – прошептал Касасам. – Чуть больше сорока от полутора тысяч. Ты это понимаешь, принцесса? Чуть больше сорока из полутора тысяч. Остался один из тридцати. Даже меньше. Если тебе нужно будет кому-нибудь довериться, так, чтобы никогда не оборачиваться в сомнении, возьми любого из этих сорока. Не прогадаешь.

– Подожди, – дрожь пробивала Каму от губ, которые тряслись, мешая говорить, до пяток. – Но как? Почему здесь? И как же они выдержали? А яд от стрел, от копий? Как?

– Яд – ерунда, – махнул рукой Касасам. – У тех гахов, что изрубила на лаписском склоне Ви, были и стрелы, и копья. Иктус выпросил у меня образцы и проверял их действие. Сначала на себе, потом на тех, кто пошел с ним. Сутки лихорадки, после чего яд не действует.

– Но почему они здесь? – не поняла Кама.

– Они взяли на себя пять лиг, где прорыв был вероятнее всего, – ответил Касасам. – А когда гахи пошли, поступили, как самые обычные крестьяне. Побросали лопаты, кирки и побежали. Отсюда до рва десять лиг. Добежали все. А потом… Потом осталось сорок человек из полутора тысяч.

Кама судорожно вздохнула и пошла к избе, с трудом удерживая равновесие на мертвых телах, что покрывали сплошь всю землю.

– Кама? – окликнули ее со спины, она обернулась и с трудом узнала в широкоплечем воине старшину стражи Ардууса, который однажды пропустил ее через восточные ворота города.

– Лаурус Арундо, – поклонилась она ему. – Спасибо. Твои дети и жена в порядке.

– Лаурус Арундо, – согласился он и добавил: – Или Вадум. Неважно. Спасибо тебе и твоим воинам. И за детей тоже. Но вы подоспели вовремя. Араманы и фидентцы освободились только что. Да и потеряли они многих. Мы бы еще рубились и потеряли бы еще больше. Хотя и вы тоже не обошлись без потерь. Но с этой напастью мы, кажется, разобрались. И я хотел бы увидеть героев, которые завязали узелок на шее гахов.

– Вот, – протянула руку Кама в сторону вымазанных с ног до головы в крови воинов. – Вот все, что остались.

– Ребятки! – поклонился им Лаурус. – Я восхищен вами. Если эта война окончится так, что я по воле счастливого случая останусь жив и не перестану быть воеводой, любой из вас может быть уверен – место сотника, а то и тысячника в моем войске ему обещано.

Никто из воинов не пошевелился. Казалось, что они от усталости не могли даже кивнуть.

– Не спеши, – пробормотала, с трудом сдерживая слезы, Кама. – Маленькому королевству тоже нужны такие воины. – Ты не видел тут мурсов?

– Мурсов? – не понял Лаурус.

– Гахов вели мурсы, – повысила голос Кама. – Два мурса. Один в теле великого гаха. Второй под личиной его помощника. Я знаю обоих. Они должны быть здесь! Их нельзя не заметить!

– Нет, мурсов не было, – покачал головой Лаурус. – Может быть, Субула или еще кто разыщет их логовище? Что ты делаешь?

Кама стояла и смотрела на свою ладонь, по которой расплывалось красное пятно.

– Лаурус, в крепости Ос… Беда! Мне срочно нужны лошади. Срочно! Мне, Имбере, Ви, Касасаму. Я возьму всех лаписцев, кто не лишился лошадей, но мне срочно нужны еще четыре лошади.

– Пять лошадей, – раздался глухой усталый голос, и один из сидевших у ледяной стены начал подниматься. – Я тоже поеду.

Это был Иктус.


Они прибыли в Ос уже далеко за полночь. На бастионах крепости горели факелы, но сторожевой башни больше не было. Большая ее часть обрушилась во двор крепости, но и внутренние помещения были завалены камнем. На руинах копались стражники из лаписского замка. Первыми, кого увидела Кама, были Дивинус и Фанга. Когда Фанга говорила, верхняя губа над ее клыками дрожала от злости.

– Они прятались под разрушенным мостом! – шипела она. – Не меньше сотни гахов! Мы уже вытащили из-под завалов их почти сотню! Все защитники крепости убиты! Все! Сто пятьдесят воинов! Вон их тела! Но еще не меньше пяти десятков под камнями!

– Как я мог, – побледневший и сгорбившийся стоял на груде камней Касасам. – Надо было проверить опоры моста…

– Перестань, Касасам, – подошла к даку Ви. – Кто мог подумать? Ты метался, как посыльный, последние дни.

– Я должен был подумать, – мотал головой Касасам.

– Мы бросились сюда, едва услышали грохот, – вытер рукавом пыль с лица Дивинус. – В живых не было никого. Башня обрушилась до среднего яруса. Сейчас его разбирают. На нижнем только кровь. Там были убиты трое стражников и один гах, но постель нетронута. Кто там жил?

– Мальчишка, – с трудом вымолвила Кама. – Мальчишка-трубочист. Эм. Где Орс? Где Орс и Процелла?

– Пошли, – повернулся Дивинус. – Орса уже нашли. Процеллу еще нет. Но нашли не только Орса. Ты должна увидеть.

В тесном проходе у основания башни лежали трупы. Много трупов. Еще не меньше четырех десятков гахов к тем, что были собраны на стенах. Десяток стражников Орса. И незнакомцы. Впрочем, не все.

– Стант, – показал Иктус на труп крепкого рыжеволосого воина. – Что он здесь делал? Он ведь должен быть в отряде Ремортеда?

– Я его видела на переправе, – сказала Кама. – Так же, как второго, о котором ты предупреждал. Винума. Винум был без лошади и должен был идти пешим ходом.

– Он тоже здесь, – проговорил Дивинус. – За стеной. Сейчас вы увидите.

– За ними следили четыре моих воина, – развел руками Касасам. – Хороших воина.

– Боюсь, что этих воинов уже нет в живых, – произнесла Фанга, наклонилась и подняла руку Станта. Рассеченный рукав сполз с нее, обнажая тавро на сгибе руки. Два кольца. Одно внутри другого.

– Орден Света… – прошептала Кама. – Он пришел из Эрсет…

– Идем, – проговорил Дивинус, поднимая над головой факел. – Вы должны это увидеть. Осторожно, проход завален камнями. Но большая часть башни обрушилась наружу.

Над факелом кружился и шипел снег. У входа в ту комнату, в которой должна была прятаться Процелла, лежало несколько тел. С этой стороны высота руины башни немного превышала рост Камы, но дальняя стена вздымалась десятка на три локтей. Под ней возились, растаскивая камни, с десяток стражников. Кама посмотрела на торчащий из-под завала угол постели, на которой еще недавно сидела рядом с Процеллой, наконец заставила себя приглядеться к телам.

Орс лежал в пяти шагах от входа. Его меч был сломан и залит кровью. В спине зияла свежая рана. На шее были видны синие отпечатки, как будто кто-то душил великана. Душил так, что почти сломал ему шею.

– Мы нашли его именно здесь, – проговорил Дивинус. – Тут не обошлось без странностей. Под ним и рядом с ним обнаружились четыре сэнмурва. Дохлых и как будто полуистлевших. Вон они валяются. Здоровенные. Признаюсь, я не знал, что они могут быть так велики. Пожалуй, эта четверка весила немногим меньше, чем Орс.

– Что же ты так, – на дрожащих ногах Кама подошла к великану и положила ему руку на плечо, после чего прошептала чуть слышно. – Его уже нет здесь. Совсем.

– Здесь всех совсем нет, – сглотнул слезы Дивинус. – Осталось найти Процеллу. Надеюсь, ее не украли. Посмотрите! Тут мы нашли, кроме Орса и четырех летучих тварей, – еще десять трупов. Из них – шесть женщин, одетых как мужчины, двое гахов и тот самый Винум. Бывший пьяница.

– Ты назвал девятерых, герцог, – мрачно заметил Иктум.

– Десятый мальчишка, – вздохнул Дивинус. – Вон он лежит. У стены.

У стены, там, где камень был разобран, лежал Эм.

– Сломана шея и сплющена голова, – сказал Фанга. – И это было сделано до обрушения.

– Шесть женщин – само по себе удивительно, – пробормотал Дивинус и поморщился, когда капля смолы с факела упала ему на плечо, однако продолжил говорить: – Но самое удивительное – другое. Пять трупов здесь и изрядное количество их в коридоре порублены Орсом. Видно по ударам, да и не мог никто из стражников разить противника так, как Орс. Но четверо убиты иначе. Магией. Вот. Фанга?

Даку подошла к лежащим отдельно трупам – Винума, двух рослых, богато одетых гахов и светловолосой женщины, и поочередно распахнула на каждом одежду. И покрытый татуировками Винум, и гахи, и даже молодая и красивая женщина – все были изуродованы глубокими ожогами. Казалось, будто кто-то прикладывал к их телам раскаленные трубы и вдавливал их, пережигая даже кости почти до спины.

– Ведьмины кольцы, – прошептала Кама. – С полным развоплощением. А ведь ты, мой друг, был очень силен, очень. И ни единого раза не дал мне угадать свою силу. Кто же сумел тебя перемочь?

– Что ты делаешь, принцесса? – спросила Ви, когда Кама вдруг легла щекой на камень.

– Я тоже слышу, – прошептала Имбера, припадая ухом к полу рядом с принцессой. – Дыхание!

– Быстро, – проговорила Кама. – Быстро разбирать камень вон в том углу. Осторожно, но быстро.

Процелла лежала, свернувшись клубком, под помостом. В руках у нее был деревянный меч и свиток пергамента. Едва ее вытащили, Дивинус бросился к сестре, но заговорить Процелла смогла только тогда, когда Кама прижала ее к своей груди и сняла напряжение. Точно так, как это делала с нею же Ви в прошлый полдень. Процелла зарыдала, а потом, выплакав большую часть слез, стала говорить. Для Камы, Касасама, Дивинуса и тем, кому Кама разрешила остаться – Иктусу, Ви, Имбере и Фанге.

– Днем ко мне пришел Эм, – сказала Процелла. – Принес пергамент, сказал, что закончил с тем заклинанием, о котором просила Кама, но хочет, чтобы я посмотрела. Он горазд в заклинаниях, но слаб в письме. И еще сказал, что писать о том секрете, о котором ты знаешь, Кама, не станет. Он сделает то, что может, но не будет выдавать секрет. Слишком опасно.

– Уже не сделает, – прошептала Кама.

– Мы только начали смотреть пергамент, – продолжила Процелла, – когда Орс насторожился. Он сказал, чтобы мы сидели не шевелясь. И вышел в коридор. Велел, чтобы мы закрылись. И даже спрятались под лежаком. Сказал, что наше умение фехтовать тут не пригодится. Надо спасаться. Он закрыл нас снаружи. Потом мы услышали звуки схватки за дверью. Прошло несколько минут. Тут я сломала мел. Почувствовала, что ужас накатывает, и сломала мел.

Кама слушала Процеллу, бледная как полотно.

– А потом дверь вылетела, – продолжила Процелла. – Я выглянула и увидела, что Орс сражается с женщинами и с этим весельчаком-стражником замка – Винумом. Они так рубились, что… Я не знаю, кто мог бы против них устоять. Но Орс устоял. Он уже был в крови, но он срубил пятерых девушек, а потом стал колдовать. Он почему-то не убивал последнюю из них и Винума. Хотя они сражались лучше прочих. Я все видела. Мы смотрели вместе с Эмом, но не могли выбраться из-под топчана. От страха, – призналась Процелла. – И вот когда Орс оказался между ними, он вдруг замер. Выставил в их стороны руки, даже меч бросил, и замер. Я подумала, что сейчас его убьют, но и они замерли. А потом он стал называть их имена. Он поворачивал только голову и называл их имена. Они тоже кричали ему что-то, но они называли его Орсом, а он знал их имена, женщину называл Тиантой, а Винума – Эофаном. А потом они стали выть и дергаться, запахло паленым, и они упали замертво.

– Невозможно, – прошептала Кама. – Не хватит никакой силы. Да, он держал их на одной линии, сокращал потери, но я не смогла бы развоплотить и одного мурса. Если только изгнать его из тела. Я изгоняла дважды. Диафануса и Сальда. Но я не знала их имен… И не развоплотила…

– Так это были мурсы? – спросил Касасам. – Что же это за охота, если в ней участвуют четыре мурса?

– Вот они, – всхлипнув, кивнула на трупы гахов, Процелла. – Когда Тианта и Винум упали, Орс тоже упал. Мне показалось, что у него нет больше сил. Он даже не мог взять в руки меч. Стоял на четвереньках головой к двери и повторял одно: «Это еще не все, это еще не все». И тогда вошли двое гахов. Один повыше, другой чуть ниже. Но они не были похожи на гахов. Они двигались и говорили, как люди. И тот, что повыше, как будто смеялся. Он сказал, что действительно, еще не все, но скоро все закончится. Они встали с двух сторон от Орса, обернулись посмотреть на тела женщины и Винума, высокий еще что-то проговорил об очень долгом прощании, а низкий сказал, что несколько тысяч лет отдыха… Он не договорил. Орс вдруг заревел, закричал, скрестил руки на груди, потом развел их в стороны и начал подниматься. И вот тогда он и назвал эти имена – Диафанус и Сальд. А потом захлопали крылья.

– Сэнмурвы? – спросила Ви.

– Я не видела, – прошептала Процелла. – Я только слышала крылья. Потом ужас наполнил этот зал. У меня в руках был пергамент, но было так страшно, что я задрожала и полезла за мечом. Мне всегда становилось легче, когда я держалась за него. И я в самом деле смогла дышать, но Эм уже вылез из-под лежака. Он был как пьяный. А потом в дверях появился страшный человек. Он был высокий, почти ростом с Орса, но как будто весь в трупных пятнах. И он сказал что-то о том, что все равно заберет то, что должен забрать. И убьет того, кого должен убить. А Орс стоял напротив него и шатался. Мне казалось, что он сейчас упадет. Но когда этот человек шагнул вперед, Орс вдруг схватил его за горло и закричал, что мы должны убегать. Но я не могла двинуться с места…

– Что было дальше? – тихо спросил Дивинус.

– Дальше… – Процелла поежилась. – Дальше все было долго, но очень быстро. Человек сам взял Орса за горло и стал давить. И сказал, что никто никуда не убежит. А Эм стоял между Орсом и лежаком. И Орс уже хрипел, потому что человек давил очень сильно. Так сильно, что у Эма вдруг сплющилась голова. И он упал. Замертво. А потом Орс прохрипел, чтобы я била через него насквозь. Прохрипел, чтобы я била через него насквозь. Иначе все зря. И я выдернула меч из ножен, как-то оказалась рядом и пронзила Орса насквозь. Так легко, как будто он был клочком тумана. Насквозь. И когда меч входил уже в тело этого человека, Орс крикнул его имя, – Табгес. И прохрипел мне только два слова. Меч. Прячься. Я выдернула меч и нырнула под помост. И все рухнуло.

– Табгес, – поднялся Дивинус, обхватил плечи. – Главный магистр ордена Луны. Женщины – скорее всего, охранницы Пуруса, доставшиеся этому новому императору. Все мурсы служат Эрсет. Воины ордена Света – ордена убийц – тоже служат Эрсет. И гахи тоже служат Эрсет. Получается, что и император служит Эрсет? Он нам не простит этого.

– Разве мы собираемся просить у него прощения? – удивился Иктус.

– Дивинус, – поежилась, взглянув на брата, Процелла. – Этот помост. Прошу тебя. Прикажи отправить его в мою комнату. Я буду спать теперь только на нем.

Когда окончится война, – добавила она, посмотрев на Каму.

### Глава 23. Эбаббар

Лаве была выделена еще меньшая комнатушка, чем досталась им с Литусом в башне Ордена Земли. Лежак в ней оказался узким, и отхожее место нашлось только в коридоре, не радуя теплом и удобством, но и в этом обиталище Лаву тут же охватило ощущение одиночества. Казалось, что на этом ярусе башни, кроме нее, нет никого. Но огонь в печурке горел, поленница дров, накрытая половичком, служила еще и скамьей. А холодная вода в ведрах стояла в коридоре на лавке. Правда, никто как будто и не думал приносить Лаве еду, поэтому она, промаявшись до полудня, стала копаться в нише в стене, нашла сушеные фрукты, бруски вареного меда, волокнистый, почти каменный сыр и попыталась приготовить на вделанной в печь чугунной плите что-то вроде сладкого отвара. Сыр, во всяком случае, растопить удалось. Но уже после полудня она обнаружила на скамье рядом с ведрами блюдо с печеными клубнями и мясом и обнаружила, что ничего вкуснее этой еды нет и быть не может. В этот день Лакрима больше не появилась. Вечером никакой еды Лава не получила, но обошлась тем, что не смогла доесть в обед. Утром она глотала отвар собственного приготовления, а в полдень в ее комнатушке наконец появилась Лакрима.

– Что-нибудь услышала новое? – спросила колдунья.

– Нет, – пожала плечами Лава. – Разве только тяжесть. С запада. Тяжесть и тревогу.

– Открой окно, – устало проговорила Лакрима.

Лава подошла к окну, повертела бронзовую рукоять и с трудом сдвинула с места рассохшуюся створку. В лицо ударил холодный ветер, но снег за окном утих. Редкие крупинки его, поднятые с откоса ветром, таяли на лице, но не секли кожу.

– Что ты видишь? – спросила Лакрима.

– Эбаббар, – проговорила Лава. – Площадь, тыльную сторону второй башни угодников. Угол королевского дворца. Дома. Бастионы. Между ними – кусочек реки. Это ведь Азу?

– Еще что? – спросила Лакрима.

– Люди, – пригляделась Лава. – Множество людей. Пешие и всадники. Повозки. И все они идут на север. На другом берегу.

– Закрывай окно, – сказала Лакрима, и когда Лава справилась со створкой, произнесла: – Это орда. Идет второй день. Сегодня она минует Эбаббар. Завтра или послезавтра пройдет мимо Уманни. Через неделю доберется до Аббуту. В орде тысячи, десятки, сотни тысяч людей. Вымазанных в крови. В ней сотни шаманов. Это и тяжесть, и тревога.

– Куда она идет? – прошептала Лава.

– В Тимор, – пожала плечами Лакрима.

– Тогда зачем все это? – спросила Лава. – Эбаббар, башни, Светлая Пустошь, Бараггал? Вот она – беда. Она порубит нас на куски и смешает с грязью. И мы даже не узнаем, что будет творить на нашем пепелище Светлая Пустошь.

– Интересное рассуждение, – скривила губы Лакрима. – С ним, должно быть, сладко подниматься на эшафот. Можно даже помечтать, что нашим врагам, которые одержат над нами победу, придется без нас нелегко. Вдруг они споткнутся, спускаясь с эшафота. Разобьют нос. Впору радостно потирать ладошки. Так?

Лава промолчала.

– К тебе пришел Сигнум Белуа, – сказала Лакрима. – Хочет поговорить.

– Это обязательно? – спросила Лава.

– Думаю, да, – кивнула Лакрима. – Не волнуйся, он тебя здесь не тронет.

Сигнум почти не изменился. В последний раз Лава видела его летом. Ее еще рассмешило, что он пыжился при случайной встрече на Вирской площади, старался казаться выше ростом, чем есть, надувал щеки и старательно расправлял плечи. Может быть, даже подкладывал паклю под гарнаш иначе, отчего казалось, что его плечи взлетают вверх. Посмеялась и тут же забыла о нем, а он приперся с поклоном в ее дом. Предложил стать его женой. Причем говорил с нею, презрительно оттопыривая нижнюю губу и глядя в сторону. Принес себя в подарок. Сделал одолжение. Снизошел. И даже удивился, когда она сказала «нет». Начал суетиться, повторять все сказанное, словно предполагаемая невеста была глуха. Ну не глупа же, разве можно отказаться от предложения герцога Эбаббара? Ну и что, что в Эбаббаре каким-то чудесным образом сохранился прежний король? Короли не вечны. Или же невеста и в самом деле глупа? Пришлось взять жениха за шиворот, хорошенько встряхнуть, а потом подтолкнуть в сторону лестницы. И вот он – лобастый и насупленный – сидит на поленнице в крохотной комнатушке, в которую судьба привела Лаву, словно желая унизить ее и наказать за совершенные ею глупости, и как будто не замечает убогости жилища, и снова, как было и раньше, оттопыривает нижнюю губу и смотрит в сторону. Или у него такая привычка?

Начал с обидного:

– С этой стороны решила подобраться к Эбаббару?

– Будь осторожнее, Сигнум, – как можно мягче проговорила Лава. – Мы в башне угодников. Здесь лестницы выше, чем в доме моего отца.

Вздрогнул, даже как будто чуть отодвинулся от Лавы и одновременно блеснул взглядом. Неужели слезы подкатили к самым ресницам? И это всесильный герцог? Что про него говорили в Ардуусе? Что он не так боится венценосного дядюшку Флавуса Белуа, как его дочку – Субулу? Да уж, было чего бояться. Ну так и он же вроде бы изо всех сил защищает Эбаббар от тварей из Светлой Пустоши? Их он, выходит, не боится?

– Флавус Белуа умер, – наконец выдавил Сигнум. – Где-то в Фиденте. Лакрима сказала. Многие говорят. Но тела нет, время такое. Так что почести воздать не получится. Опять же, у него есть дочь, не мое это дело.

– Ты герцог, – заметила Лава.

– Пока Пурус был жив, был герцог, – кивнул Сигнум. – А вернется в город Субула, буду неизвестно кем. Она ведь поколачивала меня в детстве. Шпыняла. Но я зла не держу. На рождение каждого ее ребенка посылал подарки в Раппу. Теперь Раппу, я слышал, больше нет. Куда ей еще ехать, только сюда. Если она жива еще, конечно. Литус-то где?

– Там, – махнула рукой куда-то в сторону Лава. – На послушании.

– Чудно, – задумался Сигнум. – Тела передала мне письмо от него. Знаешь, когда ничего не хотят, не пишут о том, что ничего не хотят. А если написали, значит – хотят. И надо опасаться.

– Чего тебе опасаться? – спросила Лава. – Мне показалось, по твоим словам, что это Субуле надо опасаться, а не тебе.

Сигнум шумно выдохнул, и Лава почувствовала запах крепкого вина. Точно, пригубил для храбрости, оттого и несет всякую чушь. А ведь не похож на пьяного.

– Я понял, – кивнул сам себе Сигнум. – Он хочет героем стать. Прославиться. Чтобы и Субула с уважением, и я с подобострастием. Но его уже забыли. Где он пропадал шесть лет? Да и натворил здесь дел. За ним и смерти, и… Давно ты с ним?

– Так вышло, Сигнум, – вдруг смягчила тон Лава. – И я рада этому. Тебе нечего огорчаться. Литус не желает тебе зла.

– Я слышал, что моя мать и мой отец погибли из-за него, – понизил голос Сигнум.

– Все не так, – покачала головой Лава.

– Хорошо, если не так, – вздохнул Сигнум. – Я дал по тысяче воинов Джокусу и Теле. Пусть служат. Сейчас работы стало меньше, Светлая Пустошь откатилась, но на улицах неспокойно. К тому же орда… Скорее бы уже.

– Что «скорее бы уже»? – не поняла Лава.

– Скорее бы уже все закончилось, – медленно поднялся Сигнум. – Или Светлая Пустошь сожрала бы все без остатка, или Лучезарный поднялся из Пира и сжег бы все к демонам, или новый правитель Ардууса перебил бы всех своих подданных. Потому что если они этого не сделают, то придет страшное. Или орда, или войско Эрсет, или эти звери-гахи. Зачем ждать?

– Зачем же ты тогда ограждал город от нечисти? – спросила Лава.

– Когда можешь что-то сделать, делай, – сказал Сигнум и шагнул к двери. – Когда не можешь, складывай ручки и жди смерти.

– Ты ждешь? – спросила Лава.

– Я… – он приоткрыл дверь, постоял несколько секунд, потом обернулся и быстро проговорил: – Ты знаешь, почему я к тебе приходил тогда в Ардуусе?

– Свататься, – предположила Лава.

– Нет, – перебил он ее, – точнее, и поэтому тоже, но главное – не поэтому. Меня, может быть, каждый хотел спустить с лестницы, а спустила только ты. А я, может быть, всю жизнь ищу, чтобы мне говорили то, что думают.

– Прости меня, Сигнум, – вдруг сказала Лава.

– Ты это, – он посмотрел ей прямо в глаза, и она не увидела его слез. Только тоску. – Ты, если что, знай. Мало ли. Где там твой Литус в послушании? Всякое может случиться. Если что с ним, приходи. Приму и с ребенком, и без ребенка, и без ноги, и без руки. Как получится.

– Не приду, – сказала Лава.

– Я знаю, – ответил Сигнум и ушел.

…Лакрима появилась через два дня. Окинула утомленным взглядом Лаву, которая уже собиралась ложиться, прикрыла за собой дверь, присела на ту же поленницу, на которой недавно сидел Сигнум, пробормотала чуть слышно:

– Я уже потеряла пятерых.

– Пятерых послушниц? – спросила Лава.

– Да, – кивнула Лакрима. – Или, думаешь, Сигнум мне подбрасывает горожанок? Но среди горожан тоже потери. Каждую ночь. До сотни мертвых. С разорвавшимися сердцами, повесившихся, вскрывших себе вены. Были и случаи самоподжогов. До полусотни человек пропали. Бродячие псы или еще какие твари разорвали несколько ночных дозоров. Ужас выходит на улицы города каждую ночь. Люди уже и днем не выходят на улицы! Сэнмурвов еще нет, но мурса уже замечали. С алым шарфом на горле. Его зовут Веп. Он слуга Светлой Пустоши. Один из самых сильных. Говорят, что он никогда не захватывал тела. Так или иначе, но и твердость его призрачного тела велика. Один из дворцовых стражников выпустил в него стрелу, и были свидетели, которые уверяли, что стрела попала в Вепа. И торчала в его спине, пока он не дошел до конца дворцового коридора. Там она и упала, когда он растворился. Говорят, что он может насылать корчу…

– Корчу? – не поняла Лава. – Я слышала о белом море…

– Белый мор подвластен едва ли не любому мурсу, – отмахнулась Лакрима. – Он страшен, но с ним можно справиться. А корча… Человек обращается в зверя. В какого угодно. Становится безумным убийцей. Трое из моих послушниц погибли именно от нападения зверей, кто их знает, может быть…

– А еще двое? – прошептала Лава.

Лакрима ответила не сразу, подошла к окну, за которым опять валил снег, обернулась.

– Что тебе еще удалось расслышать?

– Кроме биения? – пожала плечами Лава. – Больше ничего.

– А как тебе спится тут? – спросила Лакрима.

– Плохо, – призналась Лава. – И с каждым днем все хуже. Удушье меня мучит. Как будто камни наваливают на грудь. Я просыпаюсь, но и бодрствуя, чувствую себя все хуже и хуже. Что происходит?

– Не знаю, – мотнула головой Лакрима. – Я видела камни, которые вынимают мастера из второй башни угодников. Они вымазаны кровью. Так, будто башня у оголовка была наполнена ею. Два дня назад я поднималась на фонарь этой башни, кровь есть и там. Она выступает на камнях, словно роса. Я отправила туда на ночь одну из послушниц, облепила ее амулетами, вычертила защитные линии. Утром обнаружила ее мертвой. Она умерла от ужаса, понимаешь? Башня не защитила ее. Башня угодников.

– А еще одна? – прошептала Лава.

– Одна из моих помощниц, – вздохнула Лакрима. – Почти столь же сильная, как я. То же самое. Кровь на стенах. И смерть от ужаса.

– И что я должна сделать? – спросила Лава.

– Ты – ничего, – ответила Лакрима. – Сейчас не то время, чтобы учить тебя магии. Нет лет и месяцев на это. Береги себя, сохраняй ребенка, постарайся выжить. Если Ки уцелеет, все наладится. Сегодня наверх пойду я. Если я не устою, утром отправишься к Сигнуму. Он укроет тебя. Я говорила с ним вчера, он даст тебе кров без каких-либо обязательств. Оставаться здесь нельзя. А мои послушницы уйдут в Уманни. Захочешь, пойдешь с ними.

– Подожди, – замотала головой Лава. – Но что это? Ты – великий магистр! Неужели нельзя узнать хотя бы причину?

– Эта магия мне незнакома, – ответила Лакрима. – Но одно я тебе скажу. Ты видишь эти шесть башен? Слева – четыре башни орденов Земли, Воздуха, Огня и Воды. Это самые древние магические башни в Анкиде. Говорят, что древнее башни Бараггала, от которых остались лишь фундаменты, но они были не только магическими башнями, но и башнями угодников. Левее – еще две башни. Башни ордена Луны и ордена Солнца. Они тоже пусты теперь. Но с ними все иначе. Эти ордена появились позже. Уже после Бараггала. И…

Лакрима замолчала, затем посмотрела на Лаву внимательно.

– Их магистры служат новому императору. А император служит Светлой Пустоши. Это зло, девочка. Они слуги Лучезарного.

– И вы узнали об этом только теперь? – спросила Лава.

– Магия – это магия, – усмехнулась Лакрима. – Она не всегда чиста и прекрасна. Никто из нас не в белых одеждах. Но теперь я думаю, что мы предпочитали видеть то, что хотели видеть. Более того, кичились внутри себя, что мы не такие, как прочие. Что мы древнее. Что мы часть основы основ.

– Так, может быть, вот эти две башни и есть источник беды? – спросила Лава.

– Да, – кивнула Лакрима. – Однако все еще сложнее. Теперь и наши четыре башни – тоже источник беды. Все шесть башен наполняют город ужасом, в котором купается этот самый Веп! И именно они разрушили первую башню угодников. Теперь они пытаются сделать то же самое со второй башней.

– И это нельзя остановить? – прошептала Лава.

– Мы продержимся еще одну ночь, – сказала Лакрима. – Я буду наверху, чтобы не дать этой башне рухнуть. Мои послушницы, да и ты, все останутся в своих комнатах. Дышите. Вы моя поддержка, даже не зная об этом. Если меня не станет к утру, ты все знаешь. Если я выживу, мы все равно уйдем. Наши вещи уже собраны, подводы даст Сигнум. Он верит, что сможет укрыться в замке. Я не стала его разубеждать.

– Зачем это Светлой Пустоши? – спросила Лава. – Я подумала… Когда началось это биение и небо посветлело, я подумала, что все завершается. Нет, я видела эти смерчи в Кируме, наверное, что-то продолжается в Светлой Пустоши, но зачем ей Эбаббар? Он ведь был за ее границами?

– Бешеная собака кусает не потому, что она голодна, – ответила Лакрима, подходя к двери, – а потому, что у нее есть зубы и злоба. Я буду слушать всю ночь. Может быть, мне удастся что-нибудь услышать.

…Каждый приближающий Лаву к сумеркам час казался ей ожиданием собственной гибели. Страх подкрадывался незаметно и смыкался кольцом на макушке. Когда за окном начало темнеть, ее уже трясло. Вскоре, как было и в предыдущие ночи, комната начала наполняться ужасом. Но в этот раз его почти можно было пощупать. Лаве даже казалось, что упругие языки тьмы сплетаются вокруг ее ног, и кровь каплями повисает на древних сводах. И само здание словно начало поворачиваться вокруг нее, закручиваться, потрескивать каменной кладкой, корчиться от боли. И когда уже Лава и сама хотела кричать от боли, откуда-то изнутри строения, сверху, снизу донеслись голоса. Женщины пели, протяжно и громко, но пели что-то неясное, непонятное, только некоторые слова казались знакомыми, но завораживала сама мелодия, которая словно обволакивала и давала силы.

«На каламском, – узнала несколько слов Лава. – На древнекаламском. Значит, древнее заклинание. Надолго ли его хватит? Но я больше так не могу».

Пользуясь передышкой, Лава оглянулась, удивилась, почему ее крохотная комната кажется большой, почему горящие лампы не разгоняют мглу и отчего ее постель, словно качели, дрожит и шевелится лишь от ее взгляда. Испугавшись, что ужас накатывает снова, она вдруг решила спрятаться, спрятаться хотя бы до утра, потому что в этом ужасе и биение уже было не стуком ее сердца, а она сама обратилась в бронзовый язык огромного колокола и теперь билась всем своим телом о каменные стены башни угодников Эбаббара.

Лава рванула шнуровку кисета, выдернула мантию смерти и накрылась ею.

И все закончилось.

…Потрескивали угли в печи. Помаргивала лампа. И не было никакой кровавой росы на стенах, разве только голоса послушниц стали одновременно тише и отчетливее. Теперь уже Лава разбирала каждое слово и даже понемногу постигала смысл гимна, потому что один и тот же куплет повторялся и повторялся, замыкаясь первой и последней фразой: «Энки благословенный, прости недостойных тебя, осмелившихся черпать из поганого моря. Энки благословенный, прости недостойных тебя, осмелившихся…»

Ей показалось, что она отгородилась от всего прочной стеной. Но не только отгородилась, а и приблизилась. Так воин, лишившийся меча и не имеющий простора, чтобы уклониться от удара врага, бросается к нему на грудь. Там он находит спасение. Может быть, недолгое, но находит спасение. Под руку, под руку, под руку…

Если она приглядится, то разглядит даже сквозь стены и перекрытия каждую из послушниц. Каждую, тем более что их осталось мало. Менее трех десятков. Еще почти десяток лежат в своих кельях мертвыми, и кровь течет из их глаз, ушей, носа, рта. Только их усилиями все еще стоит последняя эбаббарская башня угодников. Их усилиями, усилиями тех, кто еще жив, и главное – волей Лакримы, которая и сама вся в крови, но продолжает взметать пепел и продолжает покрывать пол верхнего яруса узорами и рунами.

Что может сделать для этих женщин дочка Кастора Арундо и Куры Тотум? Разве только приглядеться? Увидеть причину великой беды, хотя причина ясна, но именно здесь, в Эбаббаре, бьется в крови ее отросток, жало.

Не снимая мантии, Лава начала раздеваться прямо под нею. Сбрасывать, стягивать с тела липкую от пота одежду и исподнее. Раздевшись, она подошла к печи, зажмурилась и положила ладони на теплый камень. С минуту она глубоко дышала, чтобы избавиться от разлада между биением у нее в висках и стуком сердца. Затем, когда и то и другое совпало, усилилось, снова начало обращать ее голову в набат, она отпрянула от печи и стала поворачиваться вокруг себя. Но теперь она не искала ослабления ударов. Теперь ей нужен был самый громкий звук.

– Здесь, – прошептала Лава и открыла глаза.

Перед нею расстилалась голая холмистая равнина. Чуть в стороне от ее взгляда что-то сияло или горело, как лампа, оставленная дозорным на Воинской площади. То, что творилось впереди, было ужасно. Казалось, будто огромное дерево выросло посередине Светлой Пустоши, но выросло оно кроной вниз, а вверх, к солнцу торчали корни, которые и образовывали новую крону. Но они были живыми, поэтому они шевелились и искали землю. А земля была внизу. И сквозь нее пробивались ветви этого дерева. И одна из них спешила к самой Лаве. Билась корой о подземные камни. Пересекала подземные реки. Тонула в подземных песках. Пока не вынырнула на главной площади Эбаббара. Пока не обратилась фигурой страшного человека. И тут же эта ветвь исчезла, потому что все дело было в страшном человеке. И даже призрак с ярко-алым платком на шее крутился вокруг него, словно мотылек.

– Кто ты? – едва не вымолвила Лава, но тут же прикусила язык, потому что человек дрогнул и как будто начал озираться. Но он не мог видеть ее. Не мог. Конечно, не мог. Вот он успокоился и продолжил свое дело. А что он делает? Что он делает? Брызжет. Всплескивает руками, и тягучая, черная жижа стекает с его пальцев и наполняет город. Или это кровь? И кровь, и ужас, и все прочее, что заставляет кричать и безумствовать. Но он продолжает всплескивать руками, потому что здесь, в городе, все еще стоят пятьдесят тысяч воинов. И четыреста тысяч жителей. А с селянами, которых пустошь выдавила из деревень, – пятьсот тысяч. Полмиллиона живых существ, каждое из них нужно вывернутому дереву, потому что это полмиллиона кирпичиков, из которых будет построен великий, величайший храм, дабы низвергнуть все прошлое и возвеличить поднявшееся из бездны. Почему же не взять то, что можно взять? Почему не открыть дверь, ключ от которой в руке? Бери и открывай, бери и открывай, бери и открывай! Кто он, кто он, этот человек с черными волосами и черным взглядом? Кто он? Почему он не стоит на месте, а медленно-медленно-медленно поднимается над ледяной площадью? Поворачивается вокруг себя и поднимается. Идет по спирали и поднимается, окутывая мглою невидимое у себя под ногами. Вот он уже поднялся до середины высоты высящихся рядом башен. Сделал еще один оборот, и еще один, и еще один. Вот она, кровь, течет с его рук. Кровь и тьма. Сейчас он доберется до вершины, и Лакрима не выдержит. Доберется до вершины, и Лакрима не выдержит. Что же делать?

– Имя! – закричала что было сил Лава.


…Она пришла в себя, когда сквозь окно уже брезжил свет. Она лежала голышом на холодном полу, мантия валялась тут же. Еще не поднимаясь, хотя бок ломило от холода, Лава подтянула к себе стальную сеть, подивилась ее мягкости и прохладе и начала аккуратно сворачивать ее. Только свернув сеть, она встала, нашла пояс и отправила мантию на место. Затем порылась у себе в мешке, нашла полоску пергамента и тщательно перерисовала на нее руны, покрывающие остальные четыре кисета. Затем жадно напилась, как могла, вымылась холодной водой, смачивая в чане тряпицу, и стала одеваться. Ни есть, ни спать она не хотела. Она не хотела ничего. Разве только как можно быстрее добраться до Литуса и уткнуться носом в его плечо.

– Собирайся, – послышался голос за дверью. – Через полчаса уходим.

– Где Лакрима? – крикнула неизвестной Лава.

– Наверху, – ответила та. – Жива.

Что там было у нее вещей? Мешок, пояс, кольчужница, наручи, поножи, гарнаш, захваченный под Хонором дакитский меч… Напялить все это на себя, сунуть грязную одежду в мешок, не помешала бы стирка, выскочить в коридор, отметить, что еда на скамье так и не появилась, значит, нет еще полудня, и уже не появится, и бегом наверх. Ярус за ярусом. Она ведь была здесь, была. Сейчас, два-три слова, а потом в Уманни, к Литусу.

Лакрима была жива. Только ее красота куда-то делась. Нет, ни одна черта прекрасного лица не была искажена, но из них исчез свет. И даже злобе или презрению, которые способны порою заменить жизнь в прекрасном, не было места в пустоте и бессилии. Зола лежала под жаровней. Потолок покрывали кровавые разводы пополам с копотью. В открытые окна залетал холодный ветер и наметал понемногу снег. Лакрима сидела, поставив локти на стол, держала в руках чашу с горячим напитком и медленно, со свистом, потягивала из нее что-то, что должно было вернуть румянец на ее щеки.

– Садись, – кивнула она на соседнюю скамью. – Наливай. Если ночь не спала, самое то. Корни, травы, ягода. Никакой магии. Ни колотуна потом, ни сонливости. А я жива, как видишь. Только голосок охрип, да не хочу ничего больше. Все, что поняла, так только то, что сила эта не под мою руку. Думаю, надо уходить. Или перебираться в свою башню. Боюсь, там тоже купол в крови. Но нашей башне кровь не в диковинку, святости в ней нет, это не молоко в расплавленный свинец лить. Постоит еще. Правда, толку от этого чуть…

– Ничего не разглядела? – спросила Лава.

– Еще немного, и глядеть было бы нечем, – ответила Лакрима и сбросила капюшон на плечи. – Как тебе?

Часть прядей на ее голове серебрились сединой.

– Двенадцать послушниц не выдержали эту ночь, – прошептала Лакрима. – Я удивлена, что ты выжила. Крепко спала? Или у тебя был квач? Говорят, если упиться, то и не такое можно пережить. И не вспомнишь…

– Это… – начала Лава.

– Это как ядовитая нить, – прошипела вдруг Лакрима. – Как тетива, что режет пальцы. Обрубить нельзя. Только распустить! Развязать узел! Дальний рог – Пир в Светлой Пустоши. А ближнего я не вижу! Не вижу! Гудят шесть башен, а где тетива прихвачена, не вижу! Кроет кто-то конец ее мглою! Великий маг, великий… Но незнакомый. Не Табгес, не тем более Сол Нубилум. Этот вообще раздавил бы уже всех нас, не вынимая из постелей. А ты говоришь… противостоять. Или ты сама не знаешь, когда по силам тебе дело, а когда нет? Знаешь, каково это, когда ты сидишь за круглым столом среди равных, но знаешь, что вот этот вот негодяй способен лишить тебя жизни, шевельнув пальцем, а вот этот только подумает, и порвет на части и тебя, и твоих друзей, и того, кто убить тебя мог, шевельнув пальцем. А? Каково? А если ты знаешь, что вот этого всесильного может плевком уничтожить тот, что правит теперь Ардуусом и Светлой Пустошью? А если ты знаешь, что и он против того, кого тянет из бездны – мотылек? Энки благословенный, сегодня уже двадцатый день второго зимнего месяца, а я… Каждый год в это время я была или в Эшмуне, или в Офире… Ты знаешь, какое там море?

– Что это? – спросила Лава, протягивая Лакриме полоску пергамента.

– Это, – она вытерла губы, на которых над клыками проступила кровь, прищурилась. – Ерунда. Вот это повторяется четыре раза. Это заклинание защиты. Очень хорошее заклинание. Перерисовано кривовато, но если выполнено точно, то, будучи нанесенным на сундучок, мешок, коробок, горшок – укроет содержимое от пригляда самого могущественного колдуна. А это вот по два слова на каждый раз – содержимое. Но тоже какая-то ерунда. Земля – яд. Воздух – яд. Огонь – яд. Вода – яд. Или считался, или еще что-нибудь…

– Их семь, – вдруг сказала Лава.

– Кого семь? – не поняла Лакрима.

– Башен семь, – ответила Лава. – И седьмая, если смотреть отсюда, крайняя справа. За башней воды. Точно на таком же расстоянии, как все башни одна от другой. Ее то видно, то нет. Но там человек. С черными волосами и черными глазами. Он машет руками и брызжет во все стороны чем-то черным… Это на самом деле или мне привиделся сон…

Через пять минут Лакрима, Лава и все оставшиеся послушницы стояли на заснеженной площади.

– Вот, – выпрямилась старшая помощница Лакримы, забивая в снег последний колышек. – Если все так, то вся башня должна поместиться в этом круге. Но сейчас день…

– Подожди, – остановила ее Лакрима. – Да простит нам Энки ворожбу на людях. А ну-ка?

Она достала кисет, распустила завязи и высыпала на лед под ноги пепел. Затем взяла поданный ей посох, погладила его, как будто встретилась со старым и добрым знакомцем, и ударила о снег. Закружился снежный вихрь, подхватил пепел, поднялся крохотным смерчем и в несколько секунд покрыл очерченный круг неровными линиями и кольцами.

– Ну что же? – с удивлением посмотрела на Лаву Лакрима. – Видишь. Вот здесь – это вход. Эти кривые – лестница. Ведет влево. Предполагаю, что эта башня повторяет очертания башни угодников. Где парус?

– Через пять минут, – подала голос помощница. – Сигнум сказал, что парус будет через пять минут. И две сотни крепких воинов из тысячи Джокуса.

– Тогда, сестры мои, вставайте вокруг, – сказала Лакрима. – Шага на два от кольца. Когда я пройду, воины должны будут держать парус по границам круга. Держать и не отпускать! Начнете петь морок, как я скажу. И не останавливаться! Голос пропадет, хрипеть! Слова простые, принц Фиденты поймет, пусть приказывает воинам подпевать.

– На что морок-то? – спросила помощница.

– Ни на что, – ответила Лакрима. – Морок уже есть. Являть его не будем, а закрепить надо. Хотя бы на вход. Думаю, наверху он прочен.

Лава посмотрела наверх, и все послушницы подняли головы, но ничего не было ни перед ними, ни над ними. Расчерченный полосками пепла снег в круге, и серое небо над головой.

– Лакрима, – покачала головой помощница. – Ты устала. Если это он, дело тебе не по силам.

– Да, – кивнула Лакрима. – Но сейчас день. И он должен быть там. Возобновлять эту магию ежедневно даже ему тяжко. Или ты еще не поняла? Он держит ее кровью. И силу он берет не у Светлой Пустоши. Здесь он ее получает и отдает туда. Впился, как паразит… И если его не остановить, весь город будет его. А вот и принц Фиденты.

Лава оглянулась, увидела отряд стражников, полсотни из которых тащили на плечах свернутый в рулон парус. Шагнула в сторону, зашла за спины послушниц и накинула на себя мантию. Все осталось, как было, разве только тени стали резче. И мороз ощутимее обжигал щеки. И голоса стали громче. Но никакой башни в кругу не было.

Стражники принялись отпускать шуточки, приплясывать на снегу, Джокус пытался окрикнуть воинов, но тишина наступила, когда Лакрима ударила посохом по снегу. И тут же – сначала негромко, почти шепотом, а потом все громче и громче, расходясь кольцом вдоль круга, стали петь послушницы. Помощница Лакримы бросилась к Джокусу. Лава приподняла мантию, сдвинула ее с лица, пригляделась – ничего так и не было в кругу, хотя и стражники стали, шушукаясь, разворачивать парус, и кое-кто, давя смех, принялся подпевать послушницам. А Лакрима встала у самого кольца и замерла в напряжении. Лава опустила мантию и вдруг задрожала так же, как дрожала она и ночью! Мутными линиями перед ней проявлялась высокая башня или морок ее. Она приподняла мантию, башня исчезла, опустила – появилась вновь. Подняла – исчезла.

– Громче! – зарычала, обернувшись, Лакрима, и хор усилился, а потом хозяйка ордена Воздуха выпрямилась, шагнула вперед и растворилась в воздухе.

– Нет, – прошипела Лава и через мгновение шагнула вслед за ней.

Ступени закручивались влево и вверх. Точно, как в башне угодников. И ярус над ярусом располагался тоже так же, как чередовались они в башне угодников. «Вот на этом, – подумала Лава, – ее комнатка. Вот здесь, выше, кажется, комнатка помощницы Лакримы». А где комната самой Лакримы, Лава так и не разглядела. Но уже скоро конец будет лестницы. И чем дальше вверх, тем отчетливее выглядят стены. И становится различимым, что даже днем они облиты черной мерзостью. Именно она их и держит. Заставляет гудеть и с напряжением повторять контуры башни угодников. Или это все-таки кровь?

Человек стоял точно в центре верхнего зала. Дождался, когда Лакрима пройдет половину пути до него, поднимет посох и попытается сказать:

– Ма…

– Стой, – заклеил незнакомец рот колдунье взмахом руки. – Не знаю уж, как ты меня разглядела, но твоим восхождением я не могу не восхититься. А я-то думал, что магические ордена Анкиды – это сборища шарлатанов. Исключая, конечно, ордена Солнца и Луны. Ну, это совсем другая и долгая история. А ты умница. Сумела зачерпнуть маленькую пригоршню истинной силы. Сумела. Так ведь и она из Эрсет. Ничего своего. Впрочем, я уже заметил все еще ночью. Держалась на славу. Даже жалко тебя стало. Вру. Не стало. И знаешь, что я тебе скажу, это хорошо, что ты здесь. И хорошо, что ты так сильна. Я даже удивлен, что не догадался сразу заманить тебя сюда. Ты ведь заменишь мне всех несчастных сразу. Сейчас я выпущу из тебя кровь, – человек взмахнул рукой, и из его пальцев поползли темные языки, сплетаясь в такой же клинок, – и с Эбаббаром будет покончено.

– Манин! – вспомнила услышанное ночью имя и сдернула мантию Лава. – Оставь ее!

Человек обернулся, прищурился и как будто раздел Лаву. Сначала до белья, потом до голого тела, потом содрал с нее кожу и погрузил пальцы в ее голову. Вытащил их оттуда, облизал и хлопнул в ладони. И дакский клинок в ее руке с шорохом посыпался пылью и пеплом на пол.

– Вот кто смотрел на меня, – кивнул Манин. – Вот кто выглядывал в ночи Великого магистра ордена Тьмы. Что ж. А ведь это лакомство, пожалуй, послаще дакитки. Силы особой нет, но внук акса в брюхе – это чего-то, да стоит. Внук великого Зна и почти столь же великой Рит. Ладно, тогда выродка Сигнума оставим на десерт. А пока, – он снова начал сплетать клинок из языков тьмы, – расскажи мне, беременная девочка, как ты сумела подняться и как ты сумела остаться невидимой? Что у тебя в левой руке? Ах, ты же не можешь говорить… И руки не слушаются… Ну ладно, говори и показывай. Да-да, не забудь погладить животик. Малыш твой уже не появится на свет…

Он подошел почти вплотную, и, обжигая нестерпимым холодом, острие его клинка почти касалось ее лица, когда вдруг словно огнем опалило ей затылок и левую щеку. Что-то вспыхнуло на юго-западе, заставив страшного человека скорчить лицо в гримасе и зажмуриться, а Лава рванула рукоять меча и, вдвигая в гарду выступ на рукояти, сделала то затверженное движение, которым она не одну осень рубила тыквы на Воинской площади.

Лава еще успела разглядеть удивление на лице Манина, когда хрип со стороны Лакримы обратился рычанием, а пепел осыпавшегося дакского меча поднялся и впился огненным кольцом в обезглавленного магистра ордена Тьмы.

– Полетаем, – успела сказать Лакрима, и пол под ногами Лавы исчез.

### Глава 24. Алка

Они выехали из Бэдгалдингира затемно, не говоря друг другу ни слова. Все, что можно сказать, было сказано. Глаза Биберы стали прозрачными, как вода в зимнем ручье. Губы, наконец, обмякли, только скулы оставались напряжены да жесты замедлились, потекли, словно Бибера повисла на краю пропасти, боясь сорваться и потратить силы до времени.

Деревни на окраине столицы показались сначала безжизненными и пустыми, ни огонька не горело в окнах, да и запаха дыма не было, но кто мог сказать, что творилось в городках и селах, расположенных выше по склонам? Тракт шел по самому дну долины Себет-Баби, которая отличалась и от даккитской долины Истен-Баба, разбегающейся в стороны на многие лиги, и от долины двух королевств Раппу и Бабу – Сана-Баба, с ее ступенями плоскогорий. Себет-Баби была подобна огромному рву, прокопанному творцом от Анкиды до ныне почти безжизненной Сухоты. Тракт следовал по самой низкой ее части, от которой на север и на юг поднимались довольно крутые склоны, покрытые бесчисленными террасами полей, садов и деревенек. Когда-то вдоль тракта текла к Алке речушка, собирающая в себя сотни ручьев, сбегающих со склонов, но за сотни лет все эти потоки нашли применение на полях и в колодцах, и только в самое дождливое время до Сухоты добирался бурный поток. В пяти местах, не считая Бэдгалдингира и Алки, почти к самому тракту выдвигались неприступные скалы, и именно там были устроены крепостные стены, которые, конечно, не могли сравниться со стенами Алки и уж тем более с главной стеной Бэдгалдингира, защищаемой магией башен угодников, но и эти крепости заставляли случайного путника, следующего в Алку, придерживать коня и спрашивать проводника:

– Это уже земли герцога Хоспеса или все еще земли короля Тигнума Ренисуса?

– Все еще земли короля Тигнума, – обычно отвечали проводники, и не потому, что, когда появлялась Алка, уже никаких вопросов не возникало, а потому что, хоть и правил восточной частью королевства важный вельможа древнего рода, его земли были частью одного королевства. И вот теперь Игнис крутил головой и вспоминал все, что ему было известно об одном из обломков древнего каламского царства.

Полторы тысячи лет назад, когда воины Лучезарного пробили стены Алки, их продвижение на запад было замедлено не столько сопротивлением воинов Бэдгалдингира и тогдашнего Таламу, и даже не бастионами пяти крепостей, а узостью долины в нижней ее части, что заставляло даже сокрушительное войско, идущее к Бараггалу, вытягиваться змеей. Те времена давно прошли, но и теперь вдоль тракта могли разместиться только небольшие деревни да придорожные заведения, а уж если случалось образоваться там городку, то его улицы опять же ползли по склонам вверх, украшая древнюю долину причудливыми башнями, куполами и изогнутыми по каламским обычаям кровлями, что не прибавляло ширины древней дороге, а как раз наоборот, потому что всякий путник, видя такое великолепие, останавливал лошадь или повозку и начинал вертеть во все стороны головой, порой замирая посреди тракта. Конечно, ближе к скалам имелись тропы, которые соединяли между собой горные поселения, но ни одна из них не могла заменить главный путь.

К полудню первого дня путники преодолели полсотни лиг и остановились в одном из сел, что подпирало своими домами не только окрестные скалы, но и первую из крепостных стен, делящих долину на части. У входа в трактир стоял дозор из полусотни ардуусцев. Их старшина направился было к путникам, но Бибера неожиданно ткнула ему в лицо ярлык и прошипела, что она сестра Церритуса. Старшина замер, затем отступил с поклоном, что-то крикнул, и только после этого из трактира выскочил служка и занялся лошадьми путников. Через минуту, когда путники обосновались в пустом зале, ожидая появления трактирщика, за окном послышался стук копыт.

– Посыльный, – прошептала Туррис, закрывая глаза и прижимаясь к стене. – Не трогайте меня. Я должна зацепиться.

– За что? – хотел спросить Холдо, но Бибера ткнула парня кулаком в плечо.

– Тихо.

– Тут что-то не так, – заметил Игнис, когда в зале появился испуганный трактирщик и даже как будто услышал, чего хотят от него важные гости.

– Быстрее, – крикнула трактирщику Бибера.

– Может быть, кровь? – предположил Холдо.

– Кровь? – не понял Игнис.

– Я чувствовал запах крови всю дорогу, – сказал Холдо. – Насчет магии ничего не могу сказать, но кровь я чувствую всегда.

– И что? – не понял Игнис. – Я и сам видел следы крови на дороге. Может быть, она вся в крови. Снег прошел и теперь идет, скрывает ее. Но я магии не почувствовал.

– Магия… – неопределенно прошептала Бибера и закрыла так же, как Туррис, глаза.

– Ты хищник, Холдо, – прошептала Туррис. – Ты по натуре – хищник.

– Все люди хищники, – пожал плечами Холдо.

– Пожалуй, – кивнула Туррис. – Скажи, медведь – опасный зверь? Хищник?

– Не сталкивался, – нахмурился Холдо. – В Анкиде, я слышал, их можно встретить только в горах, а я сидел на равнине. К тому же у нас своей пакости хватало. Но медведь – опасный зверь. Конечно, хищник.

– А я тебе скажу, что это вопрос случая, – ответила Туррис, наконец открывая глаза. – Если медведь не изведает вкус дичи по случаю, к примеру, попадется ему паданец какой или еще что, то так и проживет до дряхлости непонятно кем.

– Бараном, что ли? – недоверчиво пробормотал Холдо.

– Это вряд ли, конечно, – вздохнула Туррис. – Но до старости набивать брюхо травой, ягодой, сладкими корешками, лягушками, короедами и прочим похожим – такой участи медведям выпадает сколько угодно. Да. Кровь.

– Что ты видела? – спросила Бибера.

– За стеной трупы, – сказала Туррис. – Лежат в крепостном рву. Их пара десятков. Точнее не скажу, они порублены. Груда костей. Думаю, их волокли по дороге.

– Сэнмурвы? – побледнела Бибера. – Но где они? И как ты определила, что мертвых волокли?

– На отрубленных ногах – обрывки веревок. Еще что непонятного?

– Магии нет, – прошептал Игнис. – Сэнмурвов тоже не видно. Где тот колдун, который вяжет тягостный морок? Его нет!

– Ваши блюда! – засуетился трактирщик, выходя с тяжелым подносом, на котором высилась гора снеди. – Готовилось для славных воинов ардууса, но их меньше, чем думалось, меньше. Да…

– Трактирщик, – остановил Игнис седого калама. – Ответь племяннице своего покойного короля, чего ты боишься?

– Боюсь?

Трактирщик поднял брови, удивляясь странному вопросу, приготовился расхохотаться в недоумении, но вдруг осекся, проглотил ужас, неведомо откуда накативший в его глаза, щеки, задрожавшие руки, и, раскланиваясь, попятился прочь.

– Нет, конечно, нет. Нечего бояться. У нас все ладно. Все ладно у нас. Приходите еще. Угощение за счет заведения…

– Подождите… – Холдо с недоумением плеснул в кубок из бутыли вина, затем капнул чуть-чуть вина на ладони, растер их одну о другую и, закрыв глаза, стал водить руками над едой.

– Мать научила, – буркнул он. – Я спросил как-то у нее, отчего так делают некоторые путники, ответила, что боятся яда.

– Простенькая магия, но верная, – согласилась Туррис. – Однако, если яд в вине, ты не только не распознаешь его в пище, но и вино упустишь.

– Так я не закончил, – поклонился угоднице Холдо. – Для вина есть и второй способ. Глотнуть и выдохнуть через нос. Яд проявится. А ну-ка…

Холдо подхватил кубок и, не обращая внимания на невольную гримасу на лице Туррис, выпил отмеренную самому себе порцию, после чего выдохнул через нос и замер.

– Ты рискуешь, – заметила Туррис.

– Можно было бы и не стараться, – пожала плечами Бибера, начиная есть. – Откуда отрава? Нас здесь не ждали. Вот дальше… Но зачем нас травить? Зная немного Церритуса, я бы предполагала обратное. Пестовать нас до самой встречи, а уж там… Да и то, если я поклонюсь ему…

– А ты поклонишься? – спросила Туррис.

– Теперь я сделаю все, чтобы оказаться рядом с ним с мечом в руке, – прошептала Бибера. – Надо будет, поползу к нему на коленях. Разденусь догола. Стану пятиться в его сторону! Не волнуйтесь, сначала выторгую вам обратную дорогу.

– Которой может не оказаться, – буркнула Туррис.

– А я бы остался, – вздохнул Холдо. – Посмотрел бы вот на это… Как ты пятишься на четвереньках голая к двоюродному братцу. Не подпустит он тебя к себе так. Полюбуется и… Никогда не веди себя так, как не вела себя никогда.

– Ты будешь меня учить? – побледнела Бибера. – У меня убили мать! Он убил мою мать! И я еще не знаю, что с моим отцом!

– У него тоже нет матери, – заметила Туррис. – И я боюсь, что и мать Холдо, и твоя мать, Бибера, по сути, убиты не Церритусом, и не мурсом из Пустоши, а тем, кто ими заправляет. И это, конечно, не отменяет вины самого Церритуса.

– Вернемся все же к делу, – предложил Игнис. – И к еде тоже, нам еще предстоит долгий путь. Так вот, еда не отравлена, кровь есть, магии нет, на дорогах ни обозов, ни беженцев, никого. Что тут творится? Или вы хотите меня уверить, что Церритус чем-то напугал подданных своего батюшки? Или, к примеру, жителей этого села смутили пятьдесят ардуусцев? Да возьмите хоть этого трактирщика, его же трясло от ужаса. Но ведь даже сэнмурвов нет. Может быть, и были, но сейчас нет!

– Двести несчастных пленников, – пробормотала Туррис. – Если на дорогу до первой стены истрачены два десятка… Тогда их хватит на пять сотен лиг. Отсюда до Алки еще триста. Хватит и еще останется на забаву. А в Алке сэнмурвам и так хватит чем прокормиться… Кровь… Отложенная магия?

– Прошедшая, – выдохнула Бибера.

– Если только… – задумалась Туррис.

– О чем вы? – не понял Игнис. – Это же ерунда. Вовсе не магия. В Лаписе наш маг Окулус так заговаривал пьяниц. К примеру, на кубок, или на собственную руку, или на запах. Мог и на саму мысль о выпивке! Подумал пьяница о хмеле, увидел кубок, чашу в руке, принюхался к застоявшемуся квачу – тут же бедолагу выворачивает наизнанку! Да, магии там нужно немало, но вся расходуется сразу. След только в голове у самого пьянчуги, да и то не околдованным, а еще чем-то булькает. Но здесь все не так! На что колдовство? Где тот кубок, который видит всякий? Где та сила, что прикладывает всякого от вот этого трактира до вершин по краям дороги? Ладно, пусть даже это стая сэнмурвов, которая кормится человечиной и летит за эскортом Церритуса. Но есть и главное, где тот колдун? Откуда он возьмется? Не было в Бэдгалдингире больше ни одного колдуна! Или Церритус – колдун?

– Нет, – сдавила ладонями виски Бибера.

– Кубок – и есть дорога, – вдруг сказала Туррис. – Вот она, залитая кровью, ее видят все. Ее не минуешь. Заколдуй на нее, и пока кто-то не сорвет твою магию, она будет, как тавро, впиваться в твою плоть.

– Хорошо, – вздохнул Игнис. – Колдовство – на дорогу. Допустим, она пугает людей, они не уходят от беды. Им некуда уходить. Ужас охватывает их, когда они думают об ужасном конце. Разносили колдовство сэнмурвы. Сейчас магии не видно, потому что она прошедшая. Осталась в виде безумия, как в голове у этого трактирщика. Но нет здесь такого колдуна!

– Мы бы его почувствовали еще от Бэдгалдингира, – кивнула Туррис. – Если только он не искушен в магии, подобно магистру магического ордена. Бибера, вспоминай, что необычного было в Бэдгалдингире. Такого, чего не могло быть.

– Ничего не могло быть, – прошептала Бибера. – Но случилось.

– Что тебя удивило? – не отставала Туррис.

– Только одна мелочь… – с трудом процедила сквозь зубы слова Бибера. – Там… Когда мы слышали рассказ одного из стражников… О дворце. Я еще могу поверить, что охрана покинула дворец… Табгес и безлицый уже правили городом. Я могу предположить, что мать вышла к Церритусу, хотя она знала, что тот всегда ее ненавидел. Именно поэтому! Но чтобы моя мать вышла из дворца плачущая и дрожащая? Никогда. Никогда бы она этого не сделала. Даже если бы и я, и мой отец были убиты на ее глазах. Она бы смеялась в лицо мерзавцу!

– Вот, – вдруг прошептала Туррис. – Вот где было нужно колдовство.

– Ты что-то видишь? – напряглась Бибера.

– Нет, – покачала головой Туррис. – Я, конечно, могла бы и дальше смотреть глазами того коня, на котором ускакал посыльный, но думаю, лучше мне поберечь силы. Мы упустили колдуна.

– Так где он? – не понял Игнис.

– Еще раз пересыпь в голове слова Биберы, – посоветовала Туррис.

– Ну конечно же! – вдруг ударил ладонью по столу Холдо. – Или вы… да и я. Я же сам слушал того стражника, что пришел в себя! О том, как была убита твоя мать, Бибера. Стражник же ясно выразился! Где были мои уши? Церритус построил ардуусцев у входа и стал кричать, что безродная должна выйти на площадь. Она не выходила. Тогда он послал туда одного воина и стал ждать. Сначала из дворца вышли все стражники и поклонились Церритусу. Потом наконец появилась испуганная и залитая слезами мать Биберы…

– И? – налила глаза слезами Бибера.

– Тогда он послал туда одного воина… – прошептал Игнис. – Посыльного. Обычного воина. Тот заходит во дворец, и вдруг его покидают все стражники. Почему-то кланяются Церритусу. Нигде они не кланялись, даже будучи околдованными. А потом выходит твоя плачущая мать, чего не могло быть. После этого во дворец заходит Церритус. Но о том посыльном воине больше ни слова. Он оставался во дворце. И никто не знает, что он там делал? Вот он и есть колдун. Он одет простым воином, он не завязывает лицо, но и не выделяется. Он рядом. Он волочит мертвых за эскортом Церритуса. Он поливает кровью дорогу. Он подкармливает сэнмурвов и селит ужас в окрестностях тракта. Осталось лишь… Трактирщик! – закричал Игнис, и когда тот, дрожа, вновь появился в зале, спросил его:

– Что ты можешь сказать, трактирщик, о дороге, проходящей за твоими окнами?

Трактирщик побледнел, покрылся красными пятнами, попятился, но Холдо уже стоял за его спиной.

– Нет никакой дороги, – наконец прохрипел несчастный.

– А что же тогда у тебя за окном? – поинтересовалась Туррис.

– Нет никакой дороги, – продолжал хрипеть несчастный.

– Чего же ты тогда боишься? – спросил Игнис.

– Воинства Эрсет, как прежде, идут к нам, – заплакал трактирщик.

– Как же они могут прийти, если возле твоего трактира нет дороги? – развел руками Игнис.

– Им не нужна дорога, – прошептал трактирщик. – Энки посылает их. Он прогневался на нас и посылает против нас воинов Эрсет. Они придут к нам без дороги. А нам уйти некуда, потому что дороги нет…

– Есть дорога! – почти закричал Холдо.

– Нет! – залился слезами и убежал трактирщик.

– Эту магию можно снять, только убив колдуна, – прошептала Туррис. – Но если он в силе, нам придется нелегко.

…Они гнали лошадей до вечера, сменили их у такого же испуганного, как трактирщик, дозорного, скакали всю ночь, а утром снова сменили лошадей. К полудню, миновав еще две стены, уже вымотанные, оказались перед третьей – в середине долины. И все это время, всю эту бешеную скачку, сразу после того как спутники миновали первую после трактира стену, за которой и в самом деле валялись порубленные тела, они видели одно и то же – залитую кровью дорогу, останки несчастных, бесчисленные обозы, застывшие вдоль дороги, растерянных людей, затем дружины воинов Бэдгалдингира и дозоры ардуусцев, которые сначала настороженно встречали четверку, а потом уже вовсе не смотрели на нее. Четверка торопилась на восток, а ардуусские погонщики гнали людей, скот, даже воинов – на запад. Гнали, как стада, как скот, потому что пустота царила в их лицах. И только щелкали бичи таких же обезумевших и околдованных слуг императора, как те, что творили непотребное в Бэдгалдингире. И множество сэнмурвов кружилось над ними.

– Туррис, – качал головой Игнис. – Теперь я вижу, почему опустели деревни на окраине Светлой Пустоши. Ты можешь снять это заклятье?

– Нет, – стискивала зубы Туррис, поднимая глаза к небосводу. – Их слишком много. Их в сотню, в тысячу раз больше, чем у башен угодников. И они черны от магии. Этот колдун очень силен, очень. Может быть, он не столь изощрен, как Табгес, чей меч у тебя на поясе, но мне кажется, что он сильнее. Он даже упивается своей силой, смеется над ней. Ведь он мог бы заставить людей идти на запад, а он их гонит бичами!

– Отец! – вдруг закричала Бибера.

У основания стены, возле одного из бастионов, там, где воинов было особенно много и бичи погонщиков орудовали без отдыха, к одному из мытарских столбов, на которых еще проглядывали полустертые списки податей, был примотан седой и грузный человек.

– Ванитас, – узнал Игнис.

– Спешиваемся, – прошипела Туррис. – Быстро, пока нас не выцелили стрелами! У нас плащи Бэдгалдингира! Коней к коновязи и смешаться с толпой!

– Бибера! – раздался довольный крик со стены. – Сестренка! Что ты делаешь? Не смей! Я обещал почтенному Ванитасу, что он увидит приход великого воинства! Не делай этого! Пусть посмотрит!

С высокой стены наклонился Церритус. Только это был не тот Церритус, который смотрел, как Игнис сбивал с ног Зелуса в бэдгалдингирском трактире. Этот Церритус сиял удачей и силой. Улыбка не сходила с его лица. Темные, как будто провалившиеся глаза искрились радостью.

– Бибера! Пожалей отца!

Бибера, прикусив губу, срывала веревки, которыми был примотан к столбу несчастный. Ванитас качал головой, хрипел, слезы текли по его щекам, и Бибера что-то шептала ему, торопясь рассечь узы на его теле, прижимаясь к нему и сама заливаясь слезами.

– Я предупредил, Бибера, – зачмокал сверху Церритус.

– Он уже мертв, – сухим голосом проронила Туррис, – и спасти его нельзя.

– Магия? – спросил, озираясь, Холдо.

– Злоба его мучителей, – зажмурилась Туррис. – Смотрите.

Они подошли вплотную. Ванитас уже был освобожден от веревок. Он стоял, пошатываясь, опираясь спиной о столб, но его руки безвольно висели, сухожилия были подрезаны на них и в локтях и, кажется, в плечах. Во всяком случае, кровь заливала руки от плеч.

– А ты как хотела? – разводил наверху руками Церритус. – Хотела, чтобы моего дядюшки коснулась эта ужасная магия? Чтобы беднягу гнали, как скот, навстречу его счастью? Я же не изверг. Я оградил его от этой участи. Поэтому его пришлось связать. Ну и чуть-чуть поработать над его руками. Он мог наделать глупостей. Руки ведь не главное, сестричка. Главное, чтобы был жив!

Бибера уже почти рычала, срывая с лица отца тугую повязку, как вдруг замерла. Во рту Ванитаса торчала пробковая затычка, какими обычно затыкают сливные отверстия в винных бочках.

– Пожалей отца! – продолжал увещевать со стены Биберу Церритус.

– Что это? – спросила Бибера у отца.

Ванитас моргнул, закрыл глаза, выдавливая слезы, затем кивнул.

– Мне это вытащить? – спросила Бибера. – Я не чувствую магии.

«Да», – кивнул отец.

– Я люблю тебя, – прошептала Бибера.

«И я», – кивнул отец и постарался открыть рот чуть шире.

Бибера ухватилась за пробку, осторожно потянула ее на себя, но едва она сдвинулась на палец, во рту у Ванитаса что-то щелкнуло, заскрежетало, и сразу четыре стальных шипа разорвали глотку брата короля Тигнума изнутри.

– Я же предупреждал! – залился хохотом наверху Церритус.

– Я убью тебя! – завизжала Бибера.

– Взять всех, я видел четверых, – приказал Церритус, и толпа ардуусцев сомкнулась вокруг спутников.

Через несколько минут на оголовке стены, который достигал ширины в три десятка шагов, Церритус сдвинул ногой в сторону отобранное у спутников оружие, оглянулся на стоявших за ним таких же безумных ардуусцев, приблизился к четверке, которую держали, стягивая путами, несколько десятков крепких рук. Осмотрел пленников, усмехнулся, глядя в лицо Игнису, кивнул Бибере, с недоумением оглядел Холдо, с интересом взглянул на Туррис.

– Подумать только, – пробормотал он вполголоса. – Принц, почти принцесса, хотя и мерзкой породы, мальчишка, не знающий жизни, все еще привлекательная женщина, которая что-то знает о ней. И в глазах у всех ненависть. А ведь достаточно одного поцелуя великого Зелуса, и свет любви будет озарять каждый ваш шаг.

– У него губы не отвалились, зацеловывая всю твою шайку? – прошипел Игнис.

– Ты можешь оскорблять меня… – побледнел Церритус, вытягивая из ножен меч, – но императора.

– Церритус, – предостерегающе окликнул его один из стражников. Незнакомый молодой воин со знакомым голосом. С очень знакомым голосом.

– Я помню, – сунул меч в ножны и поклонился стражнику Церритус. – Помню, мой друг. Мы властны творить добро и переворачивать его, поскольку зло и добро – две стороны одной и той же монеты, но мы не можем вредить тем, кому судьбой уготовано… – Церритус захихикал, – служить проводником воли императора. Даже если они об этом и не знают.

– Что ты затеял? – спросил Игнис. – Ты уничтожаешь собственное королевство.

– Собственное королевство? – задумался Церритус. – А ну-ка, разверните их вон туда!

Стражники зашевелились и сдвинули пленников лицом к востоку. Заснеженная узкая равнина была заполнена до горизонта, до начала склонов, живым потоком чужого воинства. И сэнмурвы кружились над ним тучей.

– Я спасаю свое королевство! – прошептал Церритус. – Спасаю! Вот она, его погибель. Сейчас я оставлю на этой стене, как было и на прошлых, десяток тысяч воинов, чтобы они продержались тут хотя бы день, надо же разгонять кровь войску Эрсет, а я тем временем буду спасать остальных. Я приведу их к великому императору. Сейчас они немного не в себе, но когда они познают его любовь…

– Я убью тебя, – скрипнула зубами Бибера.

– Можешь начинать хоть сейчас, – предложил Церритус. – А ну-ка, посадите-ка пленников к зубцам. Да прихватите их к камню, пусть немного остынут. А моя сестричка тем временем… – Церритус подошел к Бибере и провел ладонью по ее щеке, по груди, вздохнул, – тем временем примерит к себе такое же украшение, какое примерил и ее папенька. Вот!

Говорливый стражник поднял и встряхнул зажатые в руке стальные пружины.

– Всадник, – прошептала Туррис. – Я слышу всадника. Он уже близко. Спешивается. Сейчас. Ступени…

– Или нет, – задумался Церритус. – Зачем же портить такое чудесное личико и такое тонкое горлышко. Можно ведь поступить и как-нибудь бережнее? Порты! Снимайте с нее порты! И все путы прочь! Разденьте ее вовсе! Так! Вот так! Надеюсь, ты не замерзнешь, дорогая? Святые демоны, какая же красота пропадала на задворках дворца Ренисусов. Послушай, мне жалко все твои части… Даже не знаю…

– Церритус! – неожиданно прозвучал тихий, но ледяной голос: – Забавляешься?

– Да, моя дорогая сестричка, – рассмеялся Церритус. – Не хочешь умереть от ужаса, обращай ужас в забаву, будет не обидно умереть. Или хотя бы весело! Что ты забыла здесь?

Незнакомка шагнула вперед, и Игнис узнал Ашу. Маленькая сестра Биберы и Церритуса была чуть утомлена и словно огорчена чем-то. Ее одежда как будто не покидала ее тело несколько дней, волосы спутались, и хлыст постукивал по сапогу с явным желанием рассечь лицо собеседника.

– Или какие-то вести от великого Зелуса? – продолжил улыбаться Церритус. – Ты только скажи, мы все исполним. Или поручение от твоего папеньки? Так я знаю, кто твой папенька, знаю. А когда я узнал о нем еще больше, я преисполнился благоговения перед его именем. Перед его и перед твоим.

– А перед именем моего братца? – спросила Аша.

– Ты что? – укоризненно покачал головой Церритус. – Какие могут быть счеты между друзьями.

– Кто убил мою мать? – спросила Аша.

– Ах это? – скривился, словно от зубной боли, Церритус. – Какая в самом деле ерунда. Подумаешь. Я даже свою мать не пожалел, услышав с ее стороны оскорбление в адрес великого Зелуса. Да и не только ее, безродную мамашу Биберы выпотрошил, все в попытке очистить род Ренисусов. Понимаешь?

– Очистил? – спросила Аша, приближаясь и опуская ладонь на плечо Церритусу. – Знаешь, что твой помощник уже без тебя зарубил твоего прекраснодушного братца?

– Теперь знаю, – улыбнулся Церритус. – Кажется, я становлюсь наследником престола в общем порядке?

– Нет, – мотнула головой Аша. – Мою мать убил не ты. Собственно, я так и думала. К тому же непростая магия протянулась сюда от западных ворот. Узнаю руку своего братца. Где он?

– Аша, – укоризненно развел руками Церритус. – Как ты могла подумать?

– Или он думает, что одолженная ему власть над сэнмурвами делает его неуязвимым?

Она отпустила Церритуса и ударила бичом по камню. И дневной свет померк. На оголовок крепостной стены опустилась тьма. И в этой тьме, если что и можно было разглядеть, так это голую, брошенную на камень Биберу, трех прихваченных к стене пленников, замершего с растопыренными руками Церритуса, маленькую Ашу и того самого стражника с пружинами в руке. Им оказался Морбус.

– Зачем? – спросила Аша, начиная обходить брата вдоль зубцов стены.

– Так вышло, – развел тот руками, попятился, и в это мгновение Игнис подумал, что время остановилось. Для всех, кроме него и тех, кого он видел. Впрочем, Бибера и Церритус казались неподвижными куклами.

– Коснитесь меня, – прохрипела Туррис. – Не хватает сил, но я попробую. Коснитесь меня.

– Что ты делаешь? – не понял Игнис, коснулся руки Туррис, почувствовал, как слабость накатывает на него волной, повернул голову и увидел, что и Холдо тоже напряг скулы, стиснул зубы и покрылся бисеринками пота.

– Сэнмурвы, – выдохнула Туррис. – Их надо отогнать как можно дальше. В них сила этого парня. Он…

– Он сын Бенефециума, – прошептал Игнис.

– Да, сын акса, – кивнула Туррис. – Можно не убивать Церритуса, но пока жив этот Морбус, жители Бэдгалдингира и его воинство останутся зачарованными.

– Они что-то бормочут, – заметил Морбус. – Зачем ты их оставила? Разве мы не могли разобраться по-семейному?

– Я их не оставляла, они сами в порядке, – прошипела Аша. – Или ты думаешь, что никогда не ошибаешься и не мог пропустить настоящих магов?

– Недоучек, – скривился Морбус. – Если только – недоучек. Разве в них течет кровь акса?

– Дурак… – прошептала Аша. – В той, которая валяется на камне, в ней течет кровь бога. Или полубога. Разбавленная много раз, но все еще течет. Поверь мне. Униженного, растоптанного, слабого, но все еще бога.

– Брось, – поморщился Морбус. – Ты не можешь этого знать.

– А если мне сказал отец? – спросила Аша.

– Тогда почему он не сказал мне?! – закричал Морбус.

– Потому что ты его неудачный опыт! – закричала в ответ Аша. – Зачем ты убил мою мать?

– Мы должны быть равны! – заорал Морбус. – Моей матери нет в живых!

– Ты разорвал ее, когда рождался, – ответила Аша. – Ведь так было на самом деле? И то, что ее убил кто-то другой – это ведь шутки? Никто ее не убивал! Ты ведь был слишком мал.

– Неважно, – потемнел лицом Морбус. – Она мертва, смирись с этим. Что это?

Яркая вспышка на мгновение озарила ночь над крепостной стеной.

– Что там? – не понял Морбус. – Это где-то в Самсуме?

– Время движется, – улыбнулась Аша. – И иногда стальные набойки на его обуви наступают на что-то слишком твердое. Вот тогда и летят искры. Я никогда не прощу тебе убийства матери, Морбус.

Она ударила плеткой брата поперек лица. Охвостье оставило багровый след на щеке, обвило голову и выжгло Морбусу правый глаз.

– А вот так?! – фыркнул, не замечая боли, Морбус, и камень под ногами Аши закипел, вспучился, обжигая жаром даже пленников, и Аша провалилась в него по колена.

– Это не морок! – завыл Морбус.

– Знаю, – заскулила от боли Аша и снова стеганула плеткой, выбив брату второй глаз.

– А так?! – захохотал Морбус и вбил Ашу в камень уже почти по пояс. – Нравится? Хочешь ты или нет, но у нас почти одна кровь. Я просто заберу твои глаза и буду смотреть ими. Тебе они уже не понадобятся!

– Дурак, – хрипела Аша. – Дурак и безумец. Нет твоих сэнмурвов. И что ты можешь сделать без них? Ты еще не понял? Запомни, с кем бы ни смешивался человек – все равно получается человек. Только человек. И никто другой. А уж потом… Как повезет.

Она замерла. Зимняя ночь рассеялась. Морбус задрожал, зажал глазницы ладонями, но из-под его пальцев уже било кровавое месиво. И обнаженная Бибера мелькнула тенью только для того, чтобы подхватить свой клинок и снести голову начинающему хлопать глазами Церритусу. Морбус, чья голова уже расползалась между его пальцами студнем, упал, забился и затих. Игнис обернулся. Обнаженная Бибера резала путы на его руках и на руках потерявшего сознание Холдо. Туррис была мертва. В небе не было видно ни одного сэнмурва. Ардуусцы прижались в ужасе к стене бастиона. Умирающая Аша медленно повернула голову к Игнису.

– Почему так? – прошептал он, морщась от вони паленой плоти. – Почему ты с ними?

– Каждый сам за себя, – выдохнула она. – Я не с ними. Я сама с собой. Всегда. Только так.

И умерла.

### Глава 25. Брита

У них отняли оружие, доспехи, перетряхнули одежду в поисках амулетов. Аменса увели. Бриту продержали несколько часов в тесной клетушке, где нельзя было даже присесть. Потом накинули на голову мешок, притащили куда-то и под громкий гогот раздели догола и привязали к столу. Когда мешок все-таки сорвали с головы, она поняла, что находится в одном из обиталищ инквизиторов. Все, кто ходил вокруг, ощупывая ее, забираясь пальцами в сокровенные места, все были одеты в зеленые балахоны. А она смотрела по сторонам и молчала, только запоминала лица. Придумывала каждому кличку и запоминала. Кривой. Рябой. Рыжий. Толстый. Беззубый. Вонючий. Одноглазый…

Потом одноглазый присел напротив ее лица и показал ей отрубленную детскую руку.

– Видишь? Тебе очень повезло. Страшно повезло. Тебя не велели калечить. Тут ходят слухи, что ты хороший воин. Но это потребуется потом, когда ты полюбишь императора. Не так, как его любит чернь, захлебываясь от нежности и ужаса. И даже не так, как любим мы, преклоняясь перед его мудростью и силой. Нет, ты его полюбишь по-настоящему. Так, как дано его любить избранным. Я даже завидую тебе немного. Тебе и твоему напарнику. Он ведь колдун? Раньше мы бы его распяли, переломали кости, – одноглазый пошлепал себя по щеке отрубленной ручкой, – и сожгли. Живым. А теперь… С ним забавляются сейчас, но это уж друзья Русатуса. Грубые люди. Очень грубые. Но они тоже не будут его калечить. Колдуны нужны. Очень нужны. Ну, ты сама все увидишь.

Одноглазый убрал ручку и показал Брите бронзовую трубку шириной в три или четыре пальца с отогнутыми краями. В пробитые дыры на ней были привязаны кожаные шнуры. От трубки пахло кровью, блевотиной и мочой.

– Открывай рот, – посоветовал одноглазый. – Я знаю, что это трудно, но надо. Иначе придется выбивать зубы. А мне бы не хотелось портить такую красоту. Никакого удовольствия. Хотя, сразу предупрежу, некоторым очень нравится.

Брита открыла рот. Едва не вывихнула челюсть, но открыла. Шнурки захлестнули затылок, острая бронза уперлась в нос, растянула губы. На полчаса ее оставили в покое, и она смогла осмотреться, насколько позволяли путы. Она явно оказалась в одном из помещений храма. Ритуальные курительницы, свитки гимнов, четки – лежали и висели тут и там. Было довольно тепло. Через полчаса одноглазый вернулся с двумя бутылями. В одной оказалось масло. Одноглазый щедро смазал тело Бриты, уделяя особое внимание промежности. Потом побрызгал ее из второй бутыли, наполняя зал цветочным ароматом. После этого он ушел, и в зале появились двое – один из которых показался Брите смутно знакомым. Он был поджар, плотен, но не походил ни на воина, ни на вельможу. Впрочем, судя по балахону, вельможей он и не был.

«Энимал», – вспомнила страшное имя главы инквизиции Брита.

– Неплохо, – заметил инквизитор и предстоятель единого храма, похлопывая по бедру Бриту. – Очень неплохо. Я всегда говорил, что особая красота рождается на смешении народов и рас. А подлинная красота требует участия особых существ. Даку, дакитов и, конечно, людей. Какое удовольствие забавляться с клыкастой девчонкой?

– Не скажи, почтенный Энимал, – засмеялся черноволосый, лобастый толстяк, напоминающий вставшую на задние ноги свинью. – Порой они словно острая приправа в блюде.

– Я не люблю острое, – ответил Энимал. – Но должен признать, Веррес, что Фуртум Верти и дакитка Млу, кстати, дакитка в первом поколении, что особенно ценно, вылепили не просто дочку, а дочку на загляденье. Не знаю уж, помнишь ли ты покойную Фискеллу, королеву Лаписа. Шесть лет уж прошло, как ее нет. Но она была примерно такая же. Может быть, даже и поярче. Все-таки в ней имелась еще и кровь этлу. Жаль, что она не попала мне в руки. Но есть еще надежда на ее дочку.

– Она жива? – осведомился Веррес.

– Живее не бывает, – хмыкнул Энимал, запуская пальцы Брите между ягодиц. – Послушай, Веррес, я так и быть, разрешу тебе раскупорить эту красавицу с обратной стороны. Так, как ты любишь. Тем более что там она еще частично девственна. А уж я познакомлюсь с ней, если можно так сказать, с лица. Опять этот одноглазый урод переборщил с маслом…

– Почтенный Энимал, – замялся Веррес. – Однако все наши прошлые забавы не касались персон, которые намечались к приему самим несравненным. Я слышал, что там их удостаивают поцелуя. Не служит ли это препятствием для осквернения ее губ?

– Не кощунствуй, брат мой Веррес, – усмехнулся Энимал, задирая перед лицом Бриты балахон и наматывая на руку ее волосы. – Это не тот поцелуй, о котором можно было бы подумать. Это сила земли, воды, воздуха и огня, смешанная с тьмой и светом, которая обращает прах в любовь. И чем больше грязи будет в избранном, тем разительнее предстанут изменения в нем. Приступай, брат мой.

Они управились с ее телом за несколько минут, которые показались Брите бесконечностью. Но едва их шаги затихли, как в зал ворвались все те, кого она пыталась запомнить. Ее хватило на полчаса или час. Потом в глазах у нее потемнело.

Она пришла в себя в яме. Все тело болело, некоторые его части саднило невыносимо. На нее с грустью смотрел Аменс.

– Не говори ничего, – попросила она его, разглядев порезы вокруг его рта. – Зубы берег?

– Всего не сбережешь, – прохрипел Аменс. – Однако жениться я еще пока могу. Но пока не хочу.

– Знаешь, – она с трудом поднялась на ноги, поморщилась от боли. – Я тоже захочу не скоро. Давно я здесь?

– Часа два, – ответил он. – Тебя сбросили, наверное, так же, как меня. Опустили на двух веревках, потом выдернули одну. Одежду сбросили отдельно. Извини, но одевал тебя я. Мог что-нибудь неправильно затянуть. Но и тебя, и меня, наверное, облили перед спуском. Так что можешь не щупать себя под одеждой. Все более или менее.

– Скорее менее, – мрачно заметила Брита.

Размеры ямы были десять на десять шагов. Ее дно представляло собой плотно утоптанный грунт, в котором, наверное, были и помои и еще что-то. Сырые стены выложены из больших, неподъемных камней. Наверху они заканчивались решеткой. В яме было холодно, но не настолько, чтобы стоящая на камнях вода замерзала.

– Не дергайся, – посоветовал Аменс. – Мы не выберемся. Тем более что я какое-то время буду не слишком торопливым. Знаешь, что мне говорили эти бравые молодцы, которые забавлялись со мной?

– Хвалили твой тонкий стан? – спросила Брита, ощупывая стены.

– Нет, – вздохнул Аменс. – Не удостоился. Они все говорили, что мне повезло.

– Отчего же ты не предложил поменяться с ними участью? – удивилась Брита.

– Предлагал, – признался Аменс. – Пока мне не вставили в рот эту бронзовую дрянь. Это предложение стоило мне испражнения на голову.

– Не хвались, – посоветовала Брита. – Я обошлась без советов, но судя по запаху, что исходит от моих волос, и мне не удалось этого избежать. Выходит, я твою блевотину облизывала на бронзе?

– Не только блевотину, – вздохнул Аменс. – Они бегали туда-сюда. Да перестань ты ощупывать стены! Тайников – нет. За камнями – земля и опять же камень. Делать подкоп ради нас – некому. Да и каждый камешек в этих стенах весит, как четыре воина в полных доспехах. На полу утрамбованное дерьмо и помои. Толщина – локоть. Попадаются и человеческие кости. Я в углу откопал ямку – для разных нужд. Так что забудь о стеснении. Через локоть – такой же камень. Высота ямы – полтора десятка локтей. Свет – так себе, вон, два факела пылают. Сверху решетка, которая запирается на замок. Забраться – нельзя. Стенки далеко одна от другой. Камни подогнаны прочно. Сиди и жди. Или тебе не обещали скорый поцелуй императора? Говорят, что за ним сразу последует просветление и большая любовь.

– Любовь меня уже утомила, – заметила Брита. – Как часто здесь кормят?

– Я здесь всего на половину дня дольше тебя, – надул губы Аменс. – Меня еще не кормили. Сказали, что будут бросать что-то. Воды не будет. Придется лизать стены. Больше ничего не знаю.

– А если мы откажемся от еды? – спросила Брита.

– Сдохнем, – предположил Аменс. – Но я сомневаюсь, что тут в ходу легкая смерть. Опустят лестницу, достанут и… Боюсь даже загадывать.

– А если мы откажемся выходить? – задумалась Брита. – Например, сломаем лестницу и будем размахивать ее обломками.

– Я спрашивал, – кивнул Аменс. – Мы в старом замке. Тут рядом сток нечистот. Отвести их сюда – минутное дело. Всплывем, как миленькие.

– Теперь все ясно, – стала раздеваться Брита.

– Ты что? – удивился Аменс. – Все-таки решила жениться? Ты уж прости меня, но я тут пощелкал пальцами, устранил, так сказать…

– Что устранил? – не поняла Брита.

– Ну, простенькое заклинание, – признался Аменс. – Тут тяжело колдовать, вокруг столько поганой магии, даже под землей, но вблизи и тихо – можно. Получилось. Я когда в Турше угодничал, у меня отбоя не было от девчонок. Нет, сразу скажу, ничего там не поправлял никому, да и не умею. Даже не проси. А вот глупости исправлять – очень даже. Но только если сразу или в течение недели. Потом рука не поднимается. И знаешь, кто меня этому научил? Син! Вот ведь умелец на все руки.

– То есть мне можно не беспокоиться? – сплюнула Брита. – Родить сына главному инквизитору не удастся?

– О как тебя уважили, – покачал головой Аменс. – А я мог родить сына разве только начальнику тайной стражи императора. Русатосу. Жаль, что я неспособен. Даже и заклинание на себя тратить не стал. А ведь интересно могло бы выйти. Он ведь мурс, Брита. И давно. Очень давно. Я почувствовал.

– Почувствовал?

Брита разделась, осмотрела себя, отошла, не обращая внимания на Аменса, справила нужду, потом надела исподнее, оставив рубаху.

– А ведь я был бы счастлив с тобой, – вдруг прошептал Аменс. – Такому, как мне, такая женщина нужна. Как шест, на котором будет держаться шатер.

– Боюсь, шкурка у тебя мала, чтобы шатер из нее кроить, – проговорила Брита. – Смотри сюда. Вот эту стену я протерла. Если воды нам не дадут, то будем промокать мое котто, отжимать и пить. Найдешь силы, снимешь свою рубаху. Будем ловить помои. Сомневаюсь, что нам достанется что-то более съедобное. И советую понемногу двигаться. А что ты там сказал насчет чувств. Что ты чувствуешь? Я-то думала, что кроме невеликой способности к магии, все твои таланты – расплетать чужое колдовство.

– Не расплетать, а есть, – поправил Бриту Аменс. – Жрать его. Поглощать. Син научил, кто же еще. Или уже отыскал меня такого. Может быть, и не думал меня выхаживать, а талант во мне взращивал найденный? Вот думал, в одна тысяча пятьсот шестом году попадет черноволосая красавица в сырую яму, там ты ей и пригодишься. Вот и пестовал меня. Все для тебя, Брита.

– Что ты чувствуешь? – повторила вопрос Брита.

– Все, – ответил Аменс. – Эта яма словно воронка. Я и раньше все чувствовал, а здесь словно к замочной скважине прилип. Там, на западе – середина Светлой Пустоши. Бездна. Грязь. Живая грязь. Что-то ужасное. Туда смотреть не могу. И этот самый император, что собирается нас с тобой целовать, – часть того ужаса. Но кроме этого… вижу вроде бы аксов. То ли четырех, то ли пятерых – не пойму. Все дрожит. Вижу сеть. Или паутину. Или морозный узор. И он тоже дрожит, бьет меня в уши, стучит, как будто я – блоха в шкуре огромного пса. Представляешь, каково ей приходится? Не уснешь. Сердце-то у пса колотится.

– Вот я как раз и думаю, как бы побольнее укусить этого пса, – заметила Брита.

– Больнее, чем тебя может прикусить он, все равно не получится, – ответил Аменс. – Но вот что я вижу отчетливо, правда, не могу назвать имен или мест, так это мурсов. Знаешь, сколько их всего осталось?

– Мать говорила мне, что после Лучезарного осталось всего двадцать два мурса, – нахмурилась Брита. – Она знала их всех по именам. А мне всегда казалось, что эта наука не пригодится.

– Да уж, – кивнул Аменс. – Я бы тоже отказался от этой науки. Но я теперь не вижу двадцати двух. Вижу только пятнадцать. Они как бледные звездочки у меня в глазах.

– Все точно, – согласилась Брита. – Аментия говорила о том же. Правда, когда она начала прощупывать своими пальчиками сущее, мурсов было уже восемнадцать. Четыре оказались развоплощены. А шесть лет назад рассеялись на тысячи лет еще трое. Пятнадцать и получается. Но что нам с твоего таланта, Аменс? Пятнадцать звездочек… Вот факелы погаснут над ямой, они нам, твои звездочки, посветят?

– Есть среди мурсов один… – задумался Аменс. – Его зовут Орс. Я не знаю, может быть, и раньше случались среди мурсов достойные люди, но он…

– Спать, – присела у стены Брита. – Не знаю, как накопить силы, а сберечь их можно только во сне.

Еду им бросали раз в день. Это и в самом деле были помои. К счастью, сухие помои. Очистки, выскобленные кости, объедки. Но еды было мало. Брита об этом крикнула стражнику. Тот засмеялся и ушел. Через час на дно ямы плюхнулся тяжелый мешок.

– Угощайтесь, – раздалось сверху.

Брита распустила завязи и похолодела. В мешке были отрубленные и засыпанные солью головы ее отца и матери. Она выпрямилась, уперлась головой в стену, постояла несколько минут, вновь завязала мешок, а потом присела у стены и впервые не уснула, а провалилась в беспамятство.

На следующий день у ямы были посетители. Первым появился высокий и худой воин. Он помахал рукой Аменсу и пригляделся к Брите.

– Русатос? – прошипел Аменс. – Тот самый. Но он не один. Тот, что с ним – тоже мурс.

– Эта девка, говоришь, не хуже тебя? – усомнился над ямой Русатос.

– Именно она, – показалось вверху лицо Ярри.

– Но ведь она обычный человек, – пожал плечами воин.

– Тем это ценнее, – заметила Ярри.

– Если не опаснее, – ответил Русатос. – Дай команду страже, чтобы вели к императору этих двоих в веревках.

– Когда? – подал голос со дна ямы Аменс.

– Когда-то, – ответил Русатос.

Чуть позже появился Урсус Рудус. Судя по золотым нашивкам на его гарнаше, он числил себя или советником императора, или воеводой всего Ардууса.

– Ну что? – зевнул он над ямой, ковыряя в носу. – Нравится? А ведь я тебе, сука, предлагал жениться. Ну, сиди там.

Поднялся и, прежде чем уйти, справил на головы пленникам нужду.


На следующий день начались смерти. Брита едва успела собрать вместе с начавшим шевелиться Аменсом помои, когда как будто что-то ударило ее в голову, а затем она обнаружила, что и Аменс сидит в углу, и из носа у него течет кровь.

– Вот, – буркнул он недовольно, – а говорит, что ничего не чувствует.

– Что случилось? – не поняла Брита.

– Только что, – поежился Аменс. – Что-то неясное, далеко. На юго-западе. Или на западе. Не понял. Что-то вспыхнуло. И ярко. Очень ярко. И почти сразу начались смерти. Сегодня черный день у императора. Черный…

– Говори яснее, – потребовала Брита.

– Могу и яснее, – кивнул Аменс. – Когда мурс развоплощается, я всегда чувствую, вплоть до имечка его, до имечка! Помню, весело было где-то двадцать шесть или двадцать пять лет назад. Не скажу точно. Но тогда сразу за несколько минут четыре мурса распылились. Где-то в Эбаббаре. Причем три из них были такие тугие. Крепкие. То есть выдержанные, что уже и тела к себе приспособили. Сейчас, как их звали-то… Да, Рит, Сага, Нидали. Ну, точно. Рит, Сага и Нидали. Все девки. И еще один – Лукал. Вот он мне показался особым мерзавцем. Я даже обрадовался. А вот еще шесть лет назад, в разное время, правда. Но было. Тоже разглядел. Алдон и Ялпор. А потом еще – Лимлал. Вот ее было жалко. Она была вроде Орса. Хорошая.

– Перестань пускать сопли, – обозлилась Брита. – Теперь что за смерти?

– Как тут не пускать? – поежился Аменс. – Да после такого… Забудут нас тут. А то и скормят какому-нибудь скоту. Подожди, да что же это?.. Я же не должен чувствовать, что же это?..

– Что случилось? – опустилась на колени перед Аменсом Брита.

– Туррис, – заплакал Аменс. – Только что. Отошла. Но она ведь не мурс, точно не мурс. Как же я разглядел ее? Там рядом с нею погибли сразу несколько человек… Но не наших. Других. Больших. Очень больших. Не демонов, но и не мурсов. Двое. Не знаю – кто…

– Туррис, – прошептала Брита. – Где?

– Где-то на севере, – мотнул головой Аменс. – То ли в Бэдгалдингире, то ли в Тиморе. Энки благословенный, что же делается?

– А до этого? – спросила Брита.

– До этого страшное… – всхлипнул Аменс. – Телох. Развоплощен. Самый ужасный из всех мурсов. И почти сразу и в той же стороне – Манин.

– Я где-то слышала, – напряглась Брита. – Телох – это ведь верховный тан орды?

– Да, мурс в теле даку, – сказал Аменс. – Хотя мне говорили, что это будущий демон выбирает себе обличье. Не знаю. Но кто-то до него добрался. И там же погиб кто-то светлый. Не знаю. Кто-то непростой и светлый. И боюсь, что он был намного сильнее Телоха. Так что…

– А Манин? – нахмурилась Брита.

– Магистр ордена Тьмы, – ответил Аменс. – Если что-то и есть чернее черного с той стороны гор Митуту, то это он.

– Развоплощен? – спросила Брита.

– Да, – кивнул Аменс. – Если мы с тобой выживем, то следующие несколько тысяч лет можем о нем не беспокоиться. А там посмотрим… Но Туррис… Туррис…

Ближе к вечеру Аменс вновь забился в рыданиях, начал корчиться в углу, словно кто-то невидимый наносил ему удары, и только повторял раз за разом:

– Жаркая битва, жаркая! Жаркая битва!

– Что там, что? – трясла его за плечи Брита, пока он наконец не открыл глаза и не прохрипел чуть слышно: – Много смертей. Очень много смертей. Кровь заливает все. Там на юге. Может быть, и кто-то из друзей. Но я почувствовал Орса. Орса больше нет, Брита. Большого, доброго, честного Орса больше нет.

– Это все? – вздохнула она.

– Нет, – Аменса трясло. – Жаркая битва. Ох, как бы под это дело нас бы тут не затопили дерьмом просто так. В радость. Жаркая битва. Не только Орс. Не только. Слушай. Эофан, Диафанус, Сальд, Тианта! Их ведь только шесть осталось! Понимаешь? Только шесть!!!

– Слышала, – прошептала Брита. – Диафануса слышала. Мать заклинала этим именем. Пугала. Сальда, Эофана – не слышала. Тианта? Так не только Ярри? И она? Энки благословенный… Две девчонки, с которыми я не могла сладить в замке отца. С большим трудом держалась на равных, и обе мурсы… Как же так?

Она посмотрела на мешок с головами родителей.

– Табгес, – договорил Аменс. – Миг в миг с Орсом. Табгес. Магистр ордена Луны. Почти так же страшен, как Манин. Дорого Орс отдал свою жизнь, очень дорого.

– Кто-то дорого, а кто-то задаром, – прошептала Брита, не отрывая взгляда от страшного свертка.


О них и в самом деле забыли на несколько дней. На неделю или больше. Факелы перестали менять, и они сидели в темноте. О помоях приходилось только мечтать. Воды не было и раньше. Аменс уже начал посматривать в сторону мешка, когда факелы снова зажглись. Загремела железная решетка, в яму опустилась лестница.

– Вылезайте, – показалось лицо Русатоса. – Сегодня для вас все решится.

Таких, как Брита и Аменс, и мужчин и женщин, оказалось около тысячи. Они стояли на морозе во дворе замка, переминаясь с ноги на ногу. Мало кто из них выглядел так ужасно, как Брита и Аменс, но ни на одном из лиц не было радости.

«Воины, почти все воины, – подумала Брита. – Истерзанные, но не покалеченные. Некоторые со старыми шрамами. А ведь их отбирали… Что это будет?»

Всех без разбора их загнали в огромную кухню старого замка. Там уже стояли котлы с горячей водой, на лавках лежала простая одежда.

– Всем раздеваться! – орал Русатос. – Одежду и все, что есть, – в печь. Потом берете жидкость в корыте на руку, промываете голову и все прочее. Обливаетесь, подходите сюда, получаете одежду. И чтоб никакой вони! Сам император желает вас видеть! Но сначала будет еда! И тот, кто вымоется первым, первым сядет за стол.

– Неловко как-то, – тыкался в толпе за Бритой, прикрывая ладонью чресла, Аменс. – Конечно, в основном голые мужики, но все равно. Хорошо тебе, ты красавица, вон, даже эти бедолаги не сводят с тебя глаз.

– Успокойся, – сказала Брита, зачерпывая из корыта ладонью зеленоватый состав. – Поверь мне, может быть, ты и не силач какой, но и не развалина. А уж причинным местом можешь поспорить с половиной здешних голяков.

– Поспорить? – не понял Аменс.

– Мойся, – оборвала его Брита и сунула ему в руки то ли таз, то ли жестянку для клубней. – Я еще собираюсь как следует нажраться.

– Я бы тоже нажрался, – кивнул Аменс. – Только квача. Тиморского. Самого крепкого.

– Я тебе устрою, – пообещала Брита. – Дай только оглядеться на новом месте. Да что это?

Вся растительность, какая только была на теле, не промывалась едкой смесью, а смывалась начисто. Кухня наполнилась мгновенно облысевшими. Теперь уже стыдливость охватила едва ли не всех.

– Ну и ладно, – погладила голову Брита. – Но шапка теперь потребуется потеплее.

– Это точно, – кивнул, облившись водой, Аменс. – Хотя и тут ты впереди всех. Смотрю на тебя и думаю, что если красота женщины в ее волосах, то у тебя она не убывает и без них. Ты просто чудо, Брита. Смотрю я на тебя…

– Под ноги смотри, – посоветовала Брита. – Нос разобьешь.

Вскоре они вместе с такими же бедолагами сидели за длинным столом и отдавали должное печеным овощам с мясом.

– Не человечина ли? – начал было беспокоиться Аменс, но едва Брита показала ему баранье ребро, за его спиной раздался голос Русатоса:

– Скоро ты поймешь, доходяга, что если император велит есть человечину, то это и будет твоим счастьем. Даже если тебе уготовано в этой тысяче льготное место тысячного колдуна и лекаря. А если ты думаешь, что в личной императорской тысяче тебе не место, тогда думай сейчас, потом будет поздно.

Стоявшие вдоль стен зала воины Русатоса засмеялись.

– Мы будем стражами императора? – спросила Русатоса Брита.

– Вы будете счастливой подстилкой для настоящих стражей императора, – ответил ей Русатос. – Но я тебя успокою, вельможка. Вы будете самой счастливой подстилкой для настоящих стражей императора.

Их одели небогато, но добротно. Суконные тряпицы и меховые сапоги позволяли согревать ноги. Подшлемники на меху – согревали головы. Простое белье спасало от потертостей. Порты и рубаха, гарнаш – от ветра и мороза. К полудню они все оказались на Вирской площади. Кроме тысячи, в которую попали Брита и Аменс, на ней уже стояли многие тысячи. Не только площадь, но и все окрестные улицы были плотно набиты людьми. Брите даже показалось, что она разглядела несколько знакомых лиц. Напыщенного Урсуса Рудуса она узнала уж точно. Она бы так и продолжала крутить головой, когда вдруг почувствовала холод. Смертный холод, словно споткнулась в летнем лесу, упала, проломила головой валежник и ткнулась лицом в сохранившийся с зимы пласт снега. Тут же тишина опустилась на площадь. Брита подняла взгляд. На высокой стене цитадели стоял человек. Он не был высоким, точнее, он не казался высоким, и если бы рядом с ним не стояли обычные фигуры, каждая из которых едва достигала ему до плеча, то не о чем было бы и говорить, но он был огромным. Он был больше каждого из тех, что стояли на площади, и больше их всех, вместе взятых. Он ничего не говорил, он стоял и смотрел вниз. И все, кто стоял внизу, смотрели вверх. И холод стал теплом. В сердце зародилось что-то легкое. Радостное. Хорошее. Ясное. Понятное. Ушло все лишнее. Все наносное. Были прощены прежние обиды. Растаяли без следа. Не стало прежних врагов. Но тут же обнаружились новые. Ужасные. Проклятые. Ненавистные. Все те, на кого укажет император.

– Зелус! Зелус! Зелус! – пронеслось над головами.

И тогда он наклонился и приблизился к каждому. И Брита, так же как все, увидела вдруг добрый взгляд, вдохнула аромат свежести, почувствовала мягкие губы на своих губах и окунулась в настоящее счастье. Никогда и нигде она не была так счастлива. Ее вообще больше не было. Она родилась только что. Она дитя. Светлое, воздушное, радостное дитя. Она предана Зелусу. Она принадлежит Зелусу. Она любит Зелуса. Она сделает все для Зелуса. Счастье, какое счастье!

Где-то загудели трубы. Прекрасные трубы. Забили барабаны. Так, словно они были обтянуты бархатом. Теплый снег гладил лицо. Тело было чистым. Нутро было чистым. Ничего не было ни до, ни после. Только любовь. Только любовь.

– Брита.

Какой-то маленький, пузатый, уродливый человечек с перекошенным лицом хватал ее за руку. Какая же гадость? Фу.

– Брита! – хрипел он, и кровь капала с его губ. – Брита!

– Поди прочь, – пнула она его ногой в голень. Сильно пнула. Слабо для нее и сильно для него. Даже что-то хрустнуло у него в ноге, и боль исказила и так уродливо сложенные губы, заставив ее засмеяться. Как же она любит Зелуса! Как же она любит Зелуса!

– Я тоже люблю Зелуса, – прохрипел уродец. – Очень люблю. Брита. Я люблю Зелуса. Я ваш тысячный маг и лекарь. Помоги мне дойти до нашей казармы. Я слаб, но я очень люблю Зелуса. Очень.

Он ей не нравился, но он тоже любил Зелуса. Наверное, так и надо, помогать не тем, кто тебе нравится, а тем, кто любит Зелуса. Потому что это главное. Надо помочь. Куда идти? Туда же, куда идут все. Не туда, куда бежит, к примеру, этот покрытый соплями счастья Урсус Рудус, а туда, куда идут те, кто прячет под шапками лысые головы. Так, придется взять за шиворот этого доходягу и тащить за собой. Все-таки удивительно, что Зелус делится своей любовью не только с теми, кто ее достоин, но и со всякими уродами. Но кто может постигнуть всю мудрость Зелуса? Может быть, в этом и есть его мудрость, извлекать из каждого, даже из такого негодного человека пользу. И Брита поможет в этом Зелусу, поможет, даже если ей придется тащить доходягу на себе!

Их разместили в одном из торговых рядов. В холодном здании стреляли углями жаровни, пыхтели печи. Обычные лежаки стояли один за другим. Тюфяки, набитые соломой. Войлочные одеяла. Большие баки для воды. И счастье. Всюду счастье и любовь.

– С краешку, – прохрипел доходяга, и когда Брита толкнула его на стоявшую в углу постель, заспешил, булькая кровью: – Я люблю Зелуса, Брита. Очень люблю. Он просил меня, чтобы ты была со мной. Это испытание для твоей любви, Брита. Если ты не побрезгуешь мною, значит, Зелус не зря надеется на тебя. Это любовь, Брита. Любовь!

– Ты точно это знаешь? – присела она рядом с доходягой. В зале было сумрачно, но тепло понемногу наполняло его. Всюду слышался смех. Как же давно она не слышала такого счастливого смеха!

– Точно, – развел руками доходяга. – Ну, посмотри на меня. Разве я могу быть нужен Зелусу просто так? Без любви тут никак. Это испытание. Сегодня для тебя, завтра еще для кого-то. Если Зелус попросит тебя забраться к нему на башню и прыгнуть вниз. Прыгнуть и разбиться… в лепешку. Разве ты не сделаешь этого?

– Я все сделаю для Зелуса! – отчеканила Брита.

– Ну? – он размазал кровь по рукаву. – Я твоя башня, Брита. Я. Это с меня ты должна прыгнуть. И твоя любовь будет доказана. А любовь Зелуса увеличится. В десять раз. Ты будешь еще счастливее, Брита! Счастливее всех их!

– Хорошо, – а ведь доходяга был не так уж и страшен, правда, кровь не переставала идти из его рта, но разве она побрезгует, если Зелус прикажет, что она должна выпить чью-то кровь? Да она глотку раздерет любому! Стоит Зелусу только сказать! Как же она любит Зелуса! – Что я должна сделать? Ты хочешь сойтись со мной?

– Сойтись? – доходяга вдруг засмеялся, как будто знал что-то, чего не знала она, но тут же поправился: – Я так люблю Зелуса, Брита. Я очень хочу сойтись с тобой, Брита, потому что никогда не видел никого прекраснее тебя. Но я не могу следовать своим желаниям. Только желаниям Зелуса. Я так люблю Зелуса. А он хочет одного, чтобы ты поцеловала меня.

– Поцеловала? В губы? – Она не поняла.

– Да, – кивнул доходяга. – Только поцеловала. Это твоя башня, Брита. Испытание твоей любви к Зелусу. Видишь, как выходит. Он не просто любит тебя. Он дает тебе трудное испытание, но не смертельное. Не надо прыгать с башни. Только поцеловать меня. Я так люблю Зелуса. Это твоя башня, Брита.

Она наклонилась над доходягой. Изо рта у него шла кровь, но он был чистый, как все. Она так любит Зелуса. Отчего ее что-то все-таки беспокоит? Этот доходяга – ее башня. Она так любит Зелуса. Зелус испытывает ее. И тоже любит. И будет любить еще больше.

– Послушай, – кровавые пузыри вздувались у него в углах рта. – Только запомни, я съел свою порцию. Твоя порция меня убьет. Но я и так едва жив. Ты все знаешь, все знаешь, все. Ты молодец. Я люблю тебя, Брита. Я и пошел с тобой в Ардуус, потому что люблю тебя. И еще я люблю Зелуса. Да. И Зелус любит нас. И последнее, из меня вряд ли получится тысячный маг или лекарь. Из тебя тоже не получится, но Зелус этого и не требует от тебя. Но ты сможешь взять мое умение. И Зелус будет любить тебя и даже гордиться тобой!

– Какое умение? – она застыла в пяди от его лица. – О чем ты?

– Я люблю Зелуса, – прочти простонал он. – Я отдам тебе умение пожирать магию и умение слышать. Оно вложено в меня Сином. Ты поймешь. То, что вложено, вплетено, можно отдать. Но только перед смертью, я отдам. Я заберу у тебя то, что изменило тебя, и оно к тебе не вернется. Ты сможешь, Брита. Ты сможешь, Брита. Ты сможешь!

У него оказалась крепкая рука. Он вдруг прижал к себе Бриту и впился в ее губы. Не так, как Зелус. Не мягко, не нежно, не сладко, но этот доходяга – ее башня. И она уже летит с этой башни, чтобы разбиться в лепешку. Сейчас, только переплыть эту черноту. Разорвать эту пленку.

…Она пришла в себя через несколько минут. Аменс был мертв. Его лицо посинело. Глаза провалились. Его кровь запеклась на ее и на его губах. Брита выпрямилась, стерла кровь с губ, оглянулась. До нее не было никому дела. Все смеялись, радовались, любили Зелуса. Маленький Аменс лежал мертвым. Анкида опрокидывалась в бездну. Она накрыла Аменса одеялом, поцеловала его в лоб, ушла в другой конец зала, заняла лежак и уснула.

Утром Аменса не было. На следующий день тысячу разместили на Воинской площади. Обучали командам. Потом выдали оружие. Все были счастливы. Еще через день объявили, что завтра ранним утром войско Зелуса идет побеждать врагов Зелуса. И снова все были счастливы, радовались, смеялись, говорили о любви к Зелусу, о мечте умереть ради Зелуса и о том, что Зелус любит каждого из них.

Ночью Брита вышла в отхожее место, выбралась через окно на заснеженную улицу Ардууса и вскоре дошла до зиккурата Единого храма. Охранник на входе спал. Брита перерезала ему глотку, втолкнула внутрь, закрыла двери изнутри, взяла меч и пошла по комнатам, кельям и залам, убивая всех – Кривого, Рябого, Рыжего, Толстого, Беззубого, Вонючего, Одноглазого, пока не осталось никого… Жаль, что ей не встретились ни Энимал, ни Веррес. Потом она выбралась через окно и ушла. А уже ранним утром она выходила из Ардууса вместе с тысячью счастливых воинов и вместе со всеми кричала: «Я люблю Зелуса!»

Как раз в это же время толстяк Веррес выбрался из объятий купленной с вечера девицы, вспомнил, что не проверял с вечера службу в храме, помянул демонов, оделся и поплелся на храмовую площадь. Дверь в храм была закрыта, но не заперта. Веррес снова помянул демонов и пошел к главному залу, морщась от вони, опять что-то разлили в кладовой. Караульный спал в зале богослужений, положив голову на стол. Веррес выругался, толкнул караульного в плечо раз, другой, подхватил лампу на соседнем столе, приподнял пьяницу за волосы и, увидев, что горло караульного перерезано, выронил лампу. Храм единого был охвачен пламенем за секунды.

### Глава 26. Эм

Лагерь поставили восточнее того места, где был Кирум. Теперь перепаханное, усыпанное камнями мерзлое поле засыпал снег. Оставшиеся от кирумской дружины три тысячи воинов отыскали среди увалов место, где не так давно высилась часовая башня кирумского замка, и разбили свои шатры там. Их костры во мгле горели ближе всех к Фиденте и Утису. Говорили, что Спирант, который был выходцем из древнего каламского рода, хотя и не королевских кровей, целый день ворочал камни, хотел найти хотя бы стрелки от городских часов, но не преуспел в поисках. Теперь с этой стороны реки все было мертво. Но на противоположном берегу высились дома Утиса, и мигающие в них редкие огни оставляли надежду на лучшее. Огни горели и на башнях фидентского и утисского замков. В первом из них осталась с небольшой дружиной королева Арома – мать Фалко и Джокуса Адорири. Во втором – король Салубер и королева Кортекс, чей сын Фелис Адорири стал героем гахской битвы. Уничтожил с двенадцатитысячным отрядом утисских воинов двадцатипятитысячный отряд гахов и потерял всего три тысячи воинов. Три тысячи против двадцати пяти тысяч врага. Три тысячи семей, три тысячи домов, под крышами которых теперь слезам течь и течь. И это только в Утисе. А уж в остальных королевствах…

Кама стояла на берегу, у впадения быстрой Малиту в степенную Му, и думала, что эти два замка, которые так же, как две атерские столицы, глядели друг на друга через реку, пусть фидентский замок и прятался на половину своего роста за городским холмом, – оказались последним приютом для поколения отцов и матерей Камы, Процеллы, Фалко, Фелиса и всех ее ровесников, которые сумели выжить в самом начале страшной войны. Никого больше не осталось. Только эти трое. Арома, Салубер и Кортекс. Разве только еще Луксурия – теперь уже вдова брата араманского княза Претиума хлопочет о легкораненых в лекарских шатрах. Да вдова брата короля Бабу Бовеса – Сикилта помогает ей. Кто еще? Мать Фестинуса и Сервы – Кулпа? Ну так ее не выгонишь из походных шатров. Скулы напряжены, брови сдвинуты. Втемяшила себе в голову, что ее Фестинус погиб. Нет ведь никаких вестей, а она стоит на своем – знаю, чувствую. Кто еще жив из их поколения с этой стороны атерских земель? Бета и Тела Нимис? Где они теперь? На севере? Неизвестно.

Тела Нимис… Ненависть к бывшей тетке заскорузла в сердце Камы и стала тяжестью. Уже не жжет, а давит. И вызывает не боль в сердце, а тяжесть. Нечем становится дышать, когда она подкатывает к груди. Скручивает пополам, когда сваливается к животу. Сердце устает биться, словно бьется под тяжким грузом.

Вставший во главе объединенного войска Лаурус еще с утра отправил дозор к Ардуусу. Кама вместе с Ви и Имберой проводила Касасама до развилки, потом постояла у камня над могилой Сора Сойга, но ни Ви, ни Имбере рассказывать ничего не стала. Не захотелось шевелить то, что как будто запеклось. Не зажило, нет. Все, что проехалось по ее жизни острием, все только запеклось. И срывая запекшееся, на старые раны ложатся новые. Где Амади, где Эсокса? Где Туррис? Отчего это имя заставляет умножаться уже привычную тяжесть в груди и снова обращает ее болью? Или она, Камаена Тотум, подобна матери Фестинуса? Что же ты так, Орс? Как сказала Процелла? Рядом с Орсом всегда было тесно. Без него всегда будет пусто.

Кама оглянулась. Ви и Имбера держались в полусотне шагов. Разные и удивительным образом совпавшие. Одной двадцать шесть лет, другой двадцать один. Одна грызла черствый, выпеченный с камнями и кровью хлеб жизни с одной стороны, другая – с другой, пока обе они не столкнулись носами. Вот и думай, отчего все складывается именно так, а не иначе.

– Пора, – тронула с места лошадь Кама.

Ни слова лишнего. А ведь хотелось бы ей поговорить с ними, ну да ладно. Может быть, так даже и лучше. Да и о чем говорить с теми, которые все понимают, но которым всего не скажешь. И уж тем более не завоешь рядом с ними зверем. Да и что она может сказать кому бы то ни было, если она и сама не может понять, что с нею? Она даже толком не может понять, о чем выть. И это биение, что становится все настойчивее…


Когда были подсчитаны потери, выплаканы первые слезы, залечены легкие раны и поручены стараниям сиделок – тяжелые, пришло время решений. Гахи были истреблены, может быть, они остались в недрах Сухоты, но то воинство, что дошло от Араманы до Фиденты, в Фиденте же и растратилось. Дорого обошлось это королевствам, принявшим на себя удар ранее неведомого врага. В некоторых дружинах погибла четверть воинов. В некоторых не осталось и половины. Но гахов не осталось вовсе. Ни в Фиденте, ни в горах, хотя фидентские и утисские егеря еще прочесывали отдаленные ущелья. В любом случае каждому было ясно – где бы ни вылезли в будущем гахи, они враги навсегда. Некоторые из тысячников стали поговаривать, что следует послать дружину в Сухоту, где перебить гахов полностью. Вырезать их деревни, пока в них не народились новые воины, обрушить их подземелья, но таких умников оказалось немного. Хотя отряд снарядить все-таки решили. По сотне от дружин Араманы, Аштарака, Утиса, Бабу, Раппу, Фиденты – с одной целью – проверить, правда ли, что убивая всех и каждого, завоевывая замок за замком, гахи не оставляли за собой ни дозоров, ни гарнизонов. Хонорский замок, как рассказала Субула, оказался ведь пуст. Конечно, если не считать трупов и обглоданных гахами человеческих костей. Отряд этот возглавил княжич Аштарака Казус, и ушел он на юг уже на второй день после битвы. В тот же день, еще на фидентском берегу Малиту, был поставлен большой шатер, в котором собрались все, считавшиеся победителями в последней битве. В середине шатра курилась траурная жаровня. Заговорили не сразу. Когда стало ясно, что все смотрят на Лауруса, под началом которого оказалось наибольшее количество воинов, он встал, шагнул вперед, опустился на колени, обхватил плечи по правилам храмов Благословенного и низко поклонился. Каждый последовал его примеру. Затем Лаурус заговорил:

– Почти сорок тысяч воинов мы потеряли в этой битве. Если бы ее не было, сейчас здесь собралось бы не сто шестьдесят тысяч воинов, а двести тысяч. А если бы не битва у Хонора, не битва с ордой у Аштарака, нас было бы еще больше. Я уже не говорю о наших братьях, которые сейчас скрываются за стенами Ардууса. Мы не знаем, что там творится, но чувствуем, что беда, пришедшая к нам с юга, уже давно хозяйничает в нашем сердце.

Никто не проронил ни звука. Только угольки потрескивали в жаровне.

– Нас осталось сто шестьдесят тысяч, – повторил Лаурус. – И эти сто шестьдесят тысяч нам дороже, чем кому бы то ни было. Но война только начинается. Может быть, из нас в живых останется только каждый второй. Может быть, только каждый пятый. Может быть, никто. Но пока нашим домам угрожает беда, война продолжается.

Кама слушала Лауруса, затаив дыхание. Он был ее дальним братом, но она почти никогда не разговаривала с ним. Даже и видела-то его всего несколько раз, хотя, как все отпрыски королевских домов, знала об этой ужасной истории, в которой сестра короля Ардууса – Пуруса вдруг влюбилась в обычного стражника – Клавуса Вадума. Самой Каме эта история ужасной не казалась. Ужасным было ее продолжение. От запретной любви родился Лаурус. Клавуса Пурус сгноил в застенках, затем довел до смерти собственную сестру. Сам Лаурус женился на обычной тирсенке, долго скрывался на чужбине, потом нанялся воином в войско ардуусского воеводы Муруса, и вот он теперь говорит эти важные слова и говорит их в том числе перед теми, в чьи уши хотя бы раз, да залетали грязные сплетни о ветрености сестры короля Ардууса.

– Отряд Казуса ушел на юг, – продолжил Лаурус. – Они проверят, остался ли кто-нибудь жив в Хоноре, заглянут в Аштарак, пройдут левым берегом Утукагавы до Бабу. Если гахов там не окажется, доберутся и до Араманы. Мы могли бы осесть на этом берегу и ждать от них известий, а потом вернуться в наши замки и затаиться там, надеясь, что гахов больше не будет, а для другого врага мы неприступны.

Лаурус окинул взглядом собравшихся в шатре.

– Нет. Другой враг страшнее гахов. И это – не только орда. Не только обезумевший Ардуус. Не только Эрсет, что уже теперь рвется в Анкиду через стены Бэдгалдингира. Другой враг – наследник Лучезарного. И ждать его у собственного порога – самое глупое, что мы могли бы придумать.

– А что, – подал голос лишь начинающий оправляться от тяжелой раны наследник аштаракского трона Калтер Типанум, – разве среди нас есть угодники? Есть кому обхватить себя за плечи на поле Бараггала, чтобы новое порождение Лучезарного провалилось сквозь землю так же, как его прародитель? Я приношу извинения, что не могу пока встать, мои ноги плотно перемотаны снадобьями и полотном, но может мне кто-нибудь ответить, есть среди нас угодники, которые спасут нас?

– Нет, – раздался голос Иктуса.

– Кто ты? – спросил Калтер.

– Никто, – поднялся Иктус.

– Я тоже никто, – встал Канем, с перевязанной до плеча правой рукой.

– И я, – скривил в ухмылке дакскую физиономию Касасам.

– А я сын динского тана, – вскочил с места худой, почти мальчишка Флавис. – Но до тех пор, пока моя земля не освобождена, тоже, наверное, никто.

– Спокойнее, – встал на ноги и закашлялся едва начавший оправляться от ран Фалко. – Пока война не окончена, мы все тут никто. А уж потом обернемся, посмотрим, кто из нас кем стал. Дорогой Калтер, я счастлив тебя познакомить с Иктусом из Даккиты, который так же, как мы, может гордиться королевской кровью, но который был бы достоин нашего поклонения, даже если бы родился в грязной ночлежке от безвестной женщины. Именно он сделал так, что сто тысяч гахов завязли вокруг проклятого для них холма!

– Тогда помогите мне встать, – стиснул зубы Калтер, и когда его подняли, опираясь о стоящих рядом, поклонился Иктусу. – Калтер Тимпанум, наследный княжич Аштарака, приветствует и благодарит тебя, Иктус.

– Иктус Фиделис приветствует и благодарит тебя, Калтер Тимпанум, – поклонился княжичу Иктус и поочередно поклонился всем, кто сидел в шатре. – Мое почтение и благодарность всем, кого я вижу. Всем, кого я знал и кого узнал в последние дни. Фалко Верти, наследному принцу Фиденты, благословение земле, которую нам пришлось полить кровью. Фелису Адорири, воинское мастерство и искусство воеводы которого ничуть не уступают доблести воинов Лаписа, проявленной у того самого холма. Кулпе Адорири, чьи дозоры помогли нам выжить, отправляя к нам помощь. Флавису из Дины, который ведет небольшую дружину, но сражается так, как будто за его спиной неисчислимые полчища. Удивительной Субуле Нимис, чье войско обрушивало смертельный ужас даже на гахов. Каутусу Скутум и Луксурии Скутум, чей путь через боль и испытание доблести был длиннее пути всех остальных, потому как эта боль началась с Араманы. Веритасу и Сикилте Краниум, да вернется прекрасное королевство Бабу к миру и спокойствию как можно быстрее. Моим друзьям – Ремордету, Канему, Спиранту. Моим покровителям – Камаене, Процелле и отсутствующему здесь Дивинусу. Моему спасителю, тому, кто подсказал и увидел то, что было нам нужно для этой победы – Касасаму. Лаурусу, который, как я уже понял, никогда не сдается. И всем, кто не выжил, но сделал свое дело, низкий поклон.

Они поднялись все. Затем сели, и Иктус, дождавшись кивка Лауруса, вновь поднялся:

– Я впервые говорю в таком кругу. И это тем более важно, что я, как многие, кто нашел себе укрытие в Лаписе, думал об этой войне все последние годы. О неминуемой войне. О неминуемой крови. И мои мысли неизменно возвращались к тому, что происходило тут недалеко у холма Бараггал, полторы тысячи лет назад. И главным вопросом был вопрос об угодниках. Есть ли кто-нибудь, кто сожжет себя на поле Бараггала и избавит Анкиду и всю Ки от гибели? И вот что я вам скажу – это неважно. Знаете почему? Потому что те, кто вышел на это поле, не знали о том, что когда судьба всей Ки приблизится к краю пропасти, угодники займутся пламенем. Не знали, что Энки выйдет навстречу Лучезарному. Они вообще не знали, что Энки среди них! Но они сражались. И вот все эти годы меня беспокоило другое. Где то войско, которое встанет у Бараггала? Где настоящий император? Или же, демоны нас раздери, где совет королей, которые не стыдятся смотреть друг другу в глаза? Где он?

Иктус подождал несколько мгновений и закончил:

– Теперь мне стало легче. Я не знаю, что творится сейчас в Бэдгалдингире или в Тиморе. Или же в Эбаббаре, Самсуме, на другом берегу Му вплоть до прайдских замков. Не знаю. Не знаю, что сейчас происходит в Бараггале. Но я уже знаю, что какая бы сила ни вышла к месту низвержения поганого губителя, против нее есть кому встать. Низкий поклон всем.

– Спасибо, Иктус, – вновь поднялся Лаурус. – Ты избавил меня от необходимости объяснять то, что чувствует каждый из нас. Поэтому я предлагаю сразу перейти к делу. Война не закончена, но продолжение ее не может разворачиваться на этой земле.

– И куда же нам идти? – спросил Фелис Адорири.

– Скоро морозы, – заметил Лаурус, – во всяком случае, если верить ломоте в костях наших ветеранов, они неизбежны. Может быть, они не успели помочь нам в войне с гахами, но они уж точно помогут нам вычистить ущелья, до которых мы не добрались. Но реки Му и Малиту коварны. Даже схватываясь льдом, они таят в себе ловушки, полыньи, которые открываются то тут, то там. Поэтому, пока у нас есть время, мы должны переправиться на правый берег. Теплых шатров у нас достаточно. Эта война не закончится до весны.

– А потом? – продолжал настаивать Фелис. – Что потом? Идти на Ардуус? Или уйти еще куда-нибудь и оставить наши королевства без защиты?

– Мы не пойдем на Ардуус, – покачал головой Лаурус. – И дело не в том, что бастионы Ардууса неприступны, а в том, что его воины способны поднять оружие против своих братьев только под воздействием черной воли и поганой магии. И я помню, что войск у нового правителя Ардууса не меньше, чем у нас. И помню, что среди них не только ардуусцы, но десять тысяч воинов из Аштарака, двадцать тысяч воинов из Бабу, Раппу и Хонора, тридцать тысяч воинов из Фиденты и Утиса. Битва с Ардуусом – это последнее, на что мы можем решиться.

– Тогда зачем нам переходить на тот берег? – спросил Фалко.

– Мы будем мудры и осторожны, – ответил Лаурус. – Но рано или поздно нам придется прийти к Бараггалу.

– Почему? – спросил Фелис.

– Потому что туда придут все, – ответил Лаурус.


– Странно как-то получается, – жаловалась вечером Каме в шатре Процелла. – Мы только что одержали победу, а кажется, что война еще вся впереди.

– Не стоит делить войну на части, – ответила Кама, распуская завязи котто.

– Я не об этом, – замотала головой Процелла, откладывая в сторону пергамент Эма. – Я о том, что гахов гнал на Анкиду мурс. Даже два мурса. Твой старый знакомый Диафанус и этот Сальд, с которым ты уже столкнулась однажды в Змеиной башне. Значит, вся эта погань – и орда, и гахи, и Эрсет, и то, что творится в Ардуусе, – это все одно и то же. Почему они позволили уничтожить гахов? Не умнее ли было бы держать их для того, чтобы брать наши замки? А в поле убивать нас ордой или воинами Эрсет? Почему?

– Потому что ты примеряешь чужое платье на себя, – ответила Кама. – Платье, которое никогда не станешь носить. Кто тебе сказал, что их интересуют замки и города?

– А что же тогда? – не поняла Процелла. – Власть над Анкидой. Возвращение Лучезарного, конечно, если оно возможно.

– Да, – задумалась Кама. – Возвращение Лучезарного, но не власть над Анкидой. Боль ради боли. И кровь ради крови. Боли было много. Крови – полные реки. Невидимые, они стекаются к центру Анкиды. И вот с этой точки зрения – они все делают правильно.

– То есть… – напряглась Процелла.

– Как можно больше смертей и с той и с другой стороны, – прошептала Кама. – Думаю, если бы их число было не просто велико, а неисчислимо, они бы вовсе обошлись без этой войны. Они бы убивали сами себя. Приносили себя в жертву. И радовались.

– А мы… – застыла Процелла.

– А мы защищаем то, что у нас есть, – пожала плечами Кама. – И ожидаем того, что случится. Ты разобрала пергамент Эма?

– Разбираю с трудом, – призналась Процелла. – Нет, он при мне прочитал все написанное, даже повторил некоторые куски. Но… я не понимаю. Тут нет ничего понятного. Ничего, за что я могла бы зацепиться и извлечь смысл. Разве можно колдовать, не зная, что ты делаешь? Что такое, например, будь – как он? Как это? А вот это – отрази и сверни? Ты можешь себе это представить? Тут даже нет обращения ни к силам воды, ни к силам земли, воздуха, огня – ничего. А вот это? Посмотри! Тут куча непонятных слов! Когда мне Эм читал это, я их не слышала. А они вставлены буквально через раз! Какая-то непонятная ерунда! Такое чувство, что Эм просто придумывал что-то на ходу. Сумятицу и бред. Забавлялся! С чего ты взяла, что он тот самый мудрец?

– Ты мне сказала, – пожала плечами Кама.

– Я? – удивилась Процелла. – Ну ладно, он знал секрет той смеси, что разрушила скалу. Так мало ли таких умельцев? А остальное – выдумки.

– Может быть, – Кама посмотрела на поблескивающую в чане воду и мотнула головой. – Я устала. Послушай. Я лягу спать. Не пойму, но мне отчего-то нехорошо. Кажется, потеря Орса ударила меня глубже, чем следовало ожидать. Я прошу тебя, прочти все, что написал Эм. Мне прочти. Когда я усну. Несколько раз.

– Все подряд? – удивилась Процелла.

– Все подряд, – кивнула Кама. – Не пропуская ни единого слова.

– И как долго? – нахмурилась Процелла.

– Пока не уснешь сама, – ответила Кама и добавила: – Уж постарайся не уснуть.


…Эм появился почти сразу. Он сидел на скамье, стоявшей на берегу светлого озера. Кивнул Каме, чтобы она села рядом. Помолчал немного, потом сказал:

– Это озеро Зумви. Лаэтское озеро. Хотя оно, как все вокруг нас, несколько тысяч лет назад было захвачено. Подробностей я не знаю, потому что после падения Бледной Звезды большая часть живых существ с этой стороны гор просто погибла. Даже и этих гор не было. Но наш род всегда жил на берегах этого озера. Вон там за холмами город Вохим. В ясную погоду виден остров Этхарзи. Сейчас он тонет в мареве. Когда Лучезарный пошел на Бараггал, мои предки отсиживались на острове. И когда свирепствовали храмовники в белых балахонах, мои предки тоже отсиживались на острове. Но всем островам приходит конец. Если ты сейчас говоришь со мной, то меня уже нет. Получается, что ты меня не уберегла.

– Прости, – прошептала Кама.

– Ничего, – пожал плечами Эм. – Такое уже случалось. Не со мной, конечно, но случалось.

– Кто ты? – спросила Кама.

– Обычный человек, – улыбнулся Эм. – Я же говорю, я из этих мест. А что было до Бледной Звезды, я не помню. Точнее, мои предки не помнят. Или мои предшественники, ведь не всегда бывают потомки. Вот какие у меня потомки? Не успел. Поэтому я передаю это тебе. А когда придет твой срок, если, конечно, корни Бледной Звезды не истлеют вовсе, ты тоже кому-то передашь это. Даже если ничего не напишешь. Просто придешь к тому, к кому тебе надо прийти, и расскажешь. Вот как я теперь, во сне.

– Ты… – Кама замялась. – Ты сейчас говоришь со мной сам? Или кто-то говорит со мной твоим голосом и в твоем облике? Или я сама говорю с собой?

– Не знаю, – нахмурился Эм. – Меня уже нет. Наверное, какая-то часть меня, мой отпечаток остался. Так же и я говорил со своим отцом и спрашивал его о том же. Чтобы ты успокоилась, скажу следующее: «Есть знание. Оно растворено вокруг нас. Я не о том, что стучит у тебя в висках. Это не знание, это сила, воля, напряжение. Называй, как хочешь. Я о том, что есть всегда. Даже тогда, когда пропадет все. У некоторых есть к этому знанию ключ. Точнее, некоторые сами являются ключом. Обычно про таких говорят, что они мудры с рождения. Их называют провидцами или пророками. Но я не из таких. Мои предки не из таких. Мы с Бледной Звезды. И ты с Бледной Звезды. Твои предки оттуда. Они умели передавать знания так же, как передают свитки – из рук в руки. И мои знания будешь знать ты.

– Зачем мне это? – спросила Кама.

– Спроси еще, зачем мне это, когда услышишь кукушку в лесу, – рассмеялся Эм. – Она просто кукушка. Так совпало. Только ты не бойся. Ты не поймешь всего сразу. Да это и нельзя понять, это просто будет жить в тебе.

– А как же камень, что внутри меня? – спросила Кама.

– Это не камень, – мотнул головой Эм. – Это тоже от Бледной Звезды, но это не камень. Это сила. Это узел на ее ткани. Это воля, которая может сделать что-то. Иногда что-то ужасное. Узнаешь. Это тоже есть в музыке, которая сейчас зазвучит. Но я не знаю. Мне не приходилось сталкиваться с камнем Митуту. Поэтому я не знаю. Слушай. Это красиво. – Он замолчал.

Прозрачная волна накатила на берег. Ветер развеял волосы Камы. Она сбросила одежду, вошла в воду и поплыла, слушая.

Это продолжалось долго. Ей показалось, что вся ее жизнь была мигом, после которого случилась бесконечность, бездна времени, длившаяся столько, что и ее жизнь забылась вовсе. Она плавала, летала, блуждала во тьме, пока наконец не оказалась перед странной дверью с закругленными углами. Кама ощупала ее, удивилась гладкости ковки, потрогала светильник над дверью, который не обжигал пальцев, взялась за матовую рукоять и толкнула дверь перед собой. В просторной комнате сидел человек. Он был одет в серую, свободную одежду и как будто рисовал что-то на прозрачном, выполненном из куска стекла столе. Кама оглянулась, поразилась огням, мерцавшим на стенах комнаты. Подняла голову и удивилась высоте потолка, которого словно не было вовсе. Шагнула вперед, вдохнула свежий, удивительно чистый воздух и подпрыгнула, таким мягким был пол под ее ногами. Стол под руками человека исчез. Он обернулся, и Кама узнала Сина.

– Как ты очутилась здесь? – удивился он.

…Она проснулась от вскрика Процеллы. Пергамент в ее пальцах тлел и осыпался пеплом.

– Сколько прошло времени? – спросила Кама.

– Всего лишь час, – прошептала та. – Это магия? Он загорелся у меня в руках! Но я… я не обожглась!

– Не выпускай из рук меч, – посоветовала Кама и принялась обливаться водой.

– Касасам вернулся, – вошла в шатер Имбера. – Ви сейчас говорит с ним, но он, кажется, собирается завалиться спать. Все дозоры опять здесь.

– Что нового? – стала натягивать исподнее Кама.

– Войско Ардууса вышло из города, – ответила Имбера. – Близко подойти нельзя, но вышло все войско. Включая и ветеранов, и какие-то набранные тысячи из обычных людей. Касасам боится, что их за двести тысяч. Они ведут с собой обозы и много людей. Горожан и крестьян.

– Куда? – спросила Кама.

– В Светлую Пустошь, – ответила Имбера. – Но медленно. Проходят в день не более пяти или десяти лиг. Иногда стоят на одном месте.

– И что же они делают? – спросила Кама.

– Трудно сказать, – пожала плечами Имбера. – Касасам сказал, что они поют песни, смеются и плачут от счастья.

– Хорошо, – кивнула Кама. – Это все?

– Вторая орда подошла от Самсума к Эбаббару, – сказала Имбера. – Готовится к переправе.

– Все ясно, – шагнула к пологу Кама.

– Ты куда? – спросила Процелла. – Уже за полночь!

– Это и хорошо, – сказала Кама.

Она прошла мимо лаписских дозоров, обогнула кирумское становище и нашла шатры выходцев из Даккиты. Пламя костров выхватывало из темноты зеленое полотнище с черными линиями, идущими из углов.

– Где шатер Иктуса? – спросила она дозорного.

– У него нет шатра, – сказал дозорный. – Вон его палатка. Он всегда спит один.

– Где он сейчас? – оглянулась Кама.

– На реке, – пожал плечами дозорный.

– На какой реке? – не поняла Кама.

– Тут одна река, – удивился дозорный. – Му. Если нет реки, Иктус обливается холодной водой. Даже зимой. А если есть река, купается. Говорит, что зимой даже лучше. Вода кажется теплее. Вообще-то, – дозорный понизил голос, – он сумасшедший. Но мы его все равно любим.

– Скажите ему, что я жду в его палатке, – сказала Кама. – И чтобы о том, о чем мы будем говорить с ним, не узнал никто. И ты, – она ткнула пальцем в грудь дозорному, – тоже.

Иктус появился через несколько минут. Он вошел в палатку, растирая плечи тряпицей и глядя на Каму с тревогой.

– Что случилось? – спросил он, подкручивая фитиль в лампе.

– Думаю, что завтра мы пойдем к Эбаббару, – ответила Кама.

– Это все? – опустился он на колени.

– А вот это уже зависит от тебя, – сказала она, сбрасывая одеяло.

### Глава 27. Тела

Лава открыла глаза и удивилась легкости, которая была во всем ее теле. Даже уже ставшее привычным биение отстукивало где-то далеко, почти не тревожа ее. Только очень хотелось есть. И пить тоже. Пить даже больше.

Лава увидела послушницу храма, которая ойкнула и убежала, и поняла, что она лежит в своей новой келье в башне угодников, и тут же подумала, что сны, которые ей приходится смотреть в последнее время, могли бы быть и получше, и уж во всяком случае покороче, чтобы не успевать так проголодаться.

Дверь открылась, и вошла Лакрима. Теперь она не казалась Каме совершенной, хотя красота дакитки никуда не делась. Но сквозь ее гладкую кожу и тонкость черт сквозила безмерная усталость.

– Жива, – кивнула Лакрима. – Это хорошо. А то я уж думала, что буду говорить Амплусу. Да и твоему мужу пришлось бы, наверное, что-то сказать. За живот можешь не хвататься, все у тебя в порядке. И там можешь себя не ощупывать. Что-что, а ухаживать за больными мои послушницы могут. Все чисто и аккуратно. Сейчас тебе принесут еду, думаю, что за день или за два я тебя подниму на ноги.

– За день или за два? – удивилась Лава, с трудом села и почувствовала, что комната начинает закручиваться вокруг нее. – Как долго я…

– Неделю, – сказала Лакрима, не сводя с нее взгляда.

– Что-нибудь не так? – прошептала Лава.

– Все не так, – ответила Лакрима, кивнув послушнице, принесшей еду. – И все так. Но мне кажется, что кое-что начинает проясняться. Ешь, приводи себя в порядок. Я зайду через час.

Она появилась через два часа, но теперь, кроме усталости, в ее лице появилась и тревога. В руках у нее был мешок.

– Боюсь, что дня или двух у нас нет, – мрачно проговорила Лакрима. – Но разговор необходим.

Она развязала мешок и вытряхнула на постель пояс Лавы с заправленным в него мечом, закрепленными на своих местах ножами и кинжалами и кисетами в том числе. Лава придвинула к себе подарок Литуса и первым делом ощупала главный кисет. Мантия была на месте.

– Ты хоть знаешь, что это такое? – спросила Лакрима Лаву.

– Подарок моего мужа, – пожала плечами та. – Он его получил от матери.

– Да, – кивнула Лакрима. – Я изучала эту историю. Если ты ее забыла, я напомню. В ордене Смирения Великого Творца, который именовался среди немногих, кто о нем знал, орденом Смерти, было много послушников. Но и у его главы, которая была известна под именем Виз Вини, и у тех, кто подвизался в этом ордене, была одна черта. Они были изгоями. Отринутыми людьми или бежавшими от людей. По тем или иным причинам. И Виз Вини, или, если уж на то пошло, Амади, была такой. Когда Лучезарный появился под этим небом, с ним не было ни аксов, ни мурсов, ни еще какой нечисти. Говорят, что где-то в его тайниках хранились, подобно личинкам пчел в улье, гахи. Также у него было некоторое количество мерзости. Те же сэнмурвы, семена каких-то растений. Разное. В основном он привел сюда людей. Здесь уже были люди, но он привел других людей, которые мало чем отличались, можно сказать, вовсе не отличались от каламов или аккадцев, даку и дакитов. Которые те же люди.

– Я слышала об этом, – прошептала Лава. – Я не знаю многого об Амади, но…

– Ее больше нет, – ответила Лакрима. – В тот миг, когда нам с тобой удалось развоплотить одну из величайших мерзостей Эрсет – главу ордена Тьмы Манина, Амади не стало. Она оказалась развоплощена. И сделала она это сама.

– Сама? – не поняла Лава.

– Мне трудно об этом судить, – призналась Лакрима. – Я не была в Самсуме, и хотя останки моей башни позволяют мне видеть, но расплетать магию после ее завершения – пустое дело. Никогда ничего не узнаешь точно. Амади убила Телоха. Это очевидно. Избавила Анкиду от мерзости, равной Манину. Может быть, ей пришлось пробраться в самую гущу врагов, и она развоплотила себя, чтобы избежать пыток. Но это вряд ли. Не Амади бояться пыток. Думаю, она поняла, что все идет к краю…

– К краю? – переспросила Лава.

– Повторю еще раз, – вздохнула Лакрима. – Когда Лучезарный появился под этим небом, с ним не было ни аксов, ни мурсов. Но со временем, обретая все большую и большую силу, он смог призывать. Амплус считает, что он отлавливал, забрасывал свою волю в сущее, словно сеть, и вытаскивал оттуда то, что ему нужно. Но я думаю, что дело было в зове. Он звал, и из бездны к нему приходили избранные им – мурсы и аксы. Духи и полудемоны, поскольку если Лучезарный был сам демоном, то призвать равных себе он не мог. После низвержения Лучезарного, в Анкиде остались семь аксов и двадцать два мурса. Думаю, что воля Лучезарного играла тут не самую главную роль. Он не собирался низвергаться в бездну. Думаю даже, что и гахи были оставлены им до времени не потому, что он готовил подарок после своего отбытия. Он или не успел их приготовить тогда, или что-то его отвлекло. Может быть, даже усилия Энки. Мы ничего не знаем о том, что ждало бы Лучезарного здесь, если бы он промедлил.

– Но почему аксы остались? – спросила Лава. – И почему двадцать два мурса?

– Так бывает, – кивнула Лакрима. – Сделай внутри чаши семь шипов и насыпь в нее сырых клубней. А потом вытряхни их. Семь штук останутся в чаше. Я не сильна в знании полудемонов, но Фера говорит, что всякий из них подобен чаше. Всякий из них мечтает о полноте. Потому что осязают свою несравнимость с демоном как некую ущербность. Всякий из них пытается восполнить ее. И Фера считает, что каждый из аксов, не думая об этом, удержал в Анкиде троих мурсов. А сами аксы удержались, повиснув на семи узлах, образовавшихся от семи звезд, которые сопровождали Бледную Звезду.

– Камни Митуту, – прошептала Лава.

– Именно так, – согласилась Лакрима. – Семь аксов, двадцать один мурс. И знаешь, что их объединяет? Да, они разные, хотя на каждом из них стоит печать ужаса. Они все были призваны из бездны. Не оттуда, куда ушел из этого мира Энки, а оттуда, куда сгинул Лучезарный. И они в ужасе от того, что могут туда вернуться. В диком ужасе, пусть даже кто-то из них служит тени Лучезарного.

– И Амади… – начала Лава.

– Она была самой своевольной, – кивнула Лакрима. – Амплус говорил, что ее даже не было на поле Бараггала. Только ее. Единственной. Видишь, порой упрямство значит больше, чем сила. Но именно тут и кроется загадка. Потому что упрямство дозорной башни ничто, когда рушатся горы. Меня не оставляла в покое мысль, что скрыться полудемону от демона невозможно. Я, конечно, слышала о мантии, которая скрывает в себе. Даже предполагала, что именно она помогла Амади избежать участи большинства аксов на поле Бараггала. Хотя никогда не верила, что Амади, или Виз Вини, подобна мудрецам, проводящим десятилетия за изучением свойств веществ и сил. И вот благодаря тебе эта тайна, мне кажется, приоткрыта.

– Благодаря мне? – удивилась Лава.

– Ты воспользовалась мантией, – пожала плечами Лакрима. – Я взяла ее в руки, пока тебя выхаживали мои послушницы. Расправила, осмотрела. Поняла, что я не знаю, кто ее мог сделать. Не знаю, как эта мантия действует. Не знаю, откуда она берет силу, потому что никакого мума ей не надо. Не знаю, почему она усиливает чувства. Ведь ты с ее помощью увидела седьмую башню?

– Да, – выдохнула Лава.

– Она не целая, – понизила голос Лакрима. – Это я разобрать смогла. У тебя половина мантии. Вторая половина где-то еще. Возможно, она была у Амади.

– Но… – не поняла Лава.

– Лучезарный был величественным, – прошептала Лакрима. – Говорят, что его появление на поле Бараггала поразило всех. Даже те, кто стоял против него, не подвергали сомнению его ужасное величие. И если бы со стороны Бараггала не было Энки, возможно, все защитники Анкиды поползли бы на коленях, чтобы вылизать сапоги Лучезарному. Но даже до того, как он обратился в исполина, он был довольно высок. В древних книгах говорится, что этлу Лучезарный как раз делал по образу и подобию своему. В этом случае его укутать могла только целая мантия.

– Которую украла Амади? – подняла брови Лава. – У Лучезарного?

– Скорее всего, – кивнула Лакрима. – Украла и рассекла пополам. Возможно, он искал ее, но не нашел. Или ему она была уже не очень и нужна. Или же он сам однажды украл ее где-то. Разве ты не слышала сказку про летающий дом или летающий корабль, паруса которого были наполнены звездами?

– Слышала, – кивнула Лава. – Огромный корабль Бледная Звезда и семь ярких звезд у него под килем или семь весел на его бортах.

– Да, – рассмеялась Лакрима. – Три с каждой стороны и одно рулевое. Поверь мне, я тоже была маленькой дакиткой и любила эти сказки. А ведь в сказках иногда говорится о том, о чем страшно сказать наяву…

– Что там страшного? – не поняла Лава. – Летающий дом или корабль. Сказки, они и есть сказки. Хитрец, который пробрался на борт. А потом, когда корабль заблудился в тумане, привел его в порт. Через бури и рифы.

– Пробрался! – подняла палец Лакрима. – И вот, когда я держала в руках половину мантии, я стала прозревать, как он пробрался. И как сумела Амади избежать присутствия на поле у Бараггала.

– Подожди, – замотала головой Лава. – Это сказка!

– Неужели? – подняла брови Лакрима. – Выходит, что гимны Храма Света, в которых говорится о том, что Лучезарный сошел с неба, тебе нравятся больше?

– Я не слышала этих гимнов, – стиснула зубы Лава.

– И хорошо, – прислонилась спиной к стене Лакрима. – Я не была в Иалпиргахе, но говорят, что там до сих пор лежат останки этого корабля. Он и был Бледной Звездой. Впрочем, скоро мы все узнаем.

– Узнаем? – спросила Лава.

– К Амади всегда прибивались изгои, – словно не услышала ее вопроса Лакрима. – Среди них были и мурсы, многих из которых мотало по Анкиде, как лодки без руля. И однажды трое из них, подговоренные явно посланником Эрсет, сбежали в Анкиду, где и привели к власти под видом одного из королей – Флавуса Белуа – акса под именем Зна. Его соблазнили необходимостью сбережения Анкиды. И эти семена упали на нужную почву. Во многом именно Флавус Белуа сотворил то, во что превратился теперь Ардуус.

– И у Флавуса родился мой Литус, – кивнула Лава.

– Литус родился у мурса по имени Рит, – покачала головой Лакрима. – Участие Флавуса не было слишком уж трудоемким. Но ни Флавус, ни Рит, которую знали под именем Венефика Тацит. Ни ее подруги – Нидали – она же Арка Валликула и мать Субулы, ни Сага – она же Лакуна Магнус, мать Сигнума. Ни, наконец, вселившийся в тело его отца Грависа Белуа тот самый хитроумный мурс-посланец Лукал – никто из них не знал, что мать Литуса, уходя от Амади, унесла половину мантии.

– Зачем? – спросила Лава.

– Ну, странно спрашивать, зачем кто-то уносит дорогую вещь, – пожала плечами Лакрима. – Гораздо важнее другое, почему Амади ее не забрала? Ведь, что бы ни рассказывал Флавус Белуа, а он говорил разное об этом случае, связанном с убийством его жены, но главным остается то, что, почувствовав неладное, он заказал смерть не только четверых мурсов, но и детей. Не знаю почему. Он ведь мог справиться с этим и сам. Но нанял Амади. Может быть, побоялся, что не сможет убить собственного сына? Но так и Амади не убила его. Оставила. Разглядела в нем что-то. Не стала искать мантию. Ушла. Разглядела потому, что тоже была в мантии. Понимаешь?

– То есть она знала, что Литус сможет спасти Анкиду? – воскликнула Лава.

– Ну, не знаю, была ли она уверена, – рассмеялась Лакрима. – Теперь я уже сомневаюсь. Если она развоплотилась, значит – риск очень велик. Обратившись в тонкое существо, заснув на тысячи лет, она может избежать страшной участи.

– Какой участи? – замотала головой Лава.

– Участи вновь низвергнуться в бездну, – ответила Лакрима. – Подумай над этим.

– Не сходится, – улыбнулась Лава. – Не сходится. Аксов только шесть. И мурсов двадцать два. Ты же сама сказала, что их двадцать два!

– Да, – кивнула Лакрима. – С мурсами незадача. Правда, тот же Фера, который о мурсах знает почти все, поскольку в его представлении их природа близка к пламени, объясняет это так: когда Лучезарного низвергали, один из мурсов сумел укрыться. Сделать он это мог только в плоти человека, который застыл между жизнью и смертью. Но этот мурс всегда был на краю. Считай, что он не совсем мурс. Почти человек. Его участь незавидна. Рано или поздно он обратится в то же самое, во что обратилась Амади. Конечно, без надежды однажды стать аксом.

– А седьмой акс? – не унималась Лава.

– Не знаю, – опустила голову Лакрима. – Амплус считает, что, кроме шести аксов, остался еще и один из демонов. Ослабленный. Более напоминающий тень демона. Обожженный. Один из тех, кто занимался на поле Бараггала пламенем. Он не смог сделать то, что от него требовалось. Или случайно попал на один из камней Митуту. Или же его обожгло шнуром Лучезарного. Не знаю. Может быть, он до сих пор бродит дорогами Анкиды. Участь его ужасна. Но послушать его я бы не отказалась.

– А что такое шнур Лучезарного? – спросила Лава.

– Это как раз то, что помогает тебе, – ответила Лакрима.

– Помогает мне? – расширила глаза Лава.

– Биение в твоих ушах, – ответила Лакрима. – То, что опутывает Анкиду. То, что наливается силой или кровью, неважно. То, что плел долгие годы Лучезарный, используя сущее и семь узлов, семь камней Митуту. Почему-то, по неизвестной мне причине, эта сила помогает тебе. Ты нужна ей. И пока что она помогает тебе против наследников Лучезарного. И твоя скрытая магия – воля этой силы. Или ты думаешь, ты просто так поднялась в невидимую башню? Из нас четверых только Фера мог бы сделать что-то подобное. Ни Никс Праина, ни Амплус не обошлись бы без подпорок!

– Почему наследники Лучезарного не мстят нам? – спросила Лава.

– Зачем мстить муравью, который укусил тебя? – спросила Лакрима. – На него глупо даже злиться. Дождь собирается. Скоро муравейник размоет, и не останется никого.

– Ведь ты надевала на себя мантию, – прошептала Лава.

– Да, – кивнула Лакрима.

– И что же ты увидела? – спросила Лава.

– Амади было чего бояться, – побледнела Лакрима. – Я не вижу спасения.

– Ну и пусть, – вздохнула Лава. – Пусть как будет, так и будет. Тогда я хочу к Литусу. Когда твой орден пойдет в Бараггал? Здесь уже все?

– Как тебе сказать? – прошептала Лакрима. – Если поведать, что падение из пустоты двух не самых уродливых девчонок в руки стражников Эбаббара сделало нас знаменитостями, то здесь уже действительно все. А уж если учесть, что одновременно с нашим падением обрушились башни орденов Солнца и Луны, то мы были бы в этом городе важнее Сигнума. И даже важнее Субулы, если она вернется домой. Можно уходить в Бараггал. Но не теперь. Вторая орда пришла из Самсума. И судя по количеству лодок в реке, скоро начнется штурм.


– Двести тысяч! – крикнул Джокус, когда увидел Лаву на бастионах. – Меньше, чем ушло к Тимору. Но нам хватит и этого. Они переправляются не только здесь, но и выше по течению Азу и Му! А стена со стороны суши – не так уж и высока! А у нас только пятьдесят тысяч воинов! Правда, все жители на стенах!

Лава в ужасе смотрела вниз и перед собой. Противоположный берег, насколько хватало глаз, покрывали шатры, воины, лошади, лодки. Все это шевелилось и наползало на заснеженный берег, чтобы затем окунуться в ледяную воду, переплыть реку и покорить древний город. На оголовке стены было множество народу. Дымились котлы, кричали горожане, подтягивая на веревках наверх камни, дрова и куски смолы.

– Уходим, – дернула за рукав Лаву Лакрима. – Здесь нет мурса. В город никто из погони пока не сунется, но нам нужен мурс. Если Светлая Пустошь приложит к нему силу, то город может не выдержать. Мы умоемся кровью.

– Ты уверена, что орду ведет мурс? – спросила Лава, которую еще шатало от слабости. – И чем я смогу помочь? Опять забраться в какую-нибудь башню?

– В башню ты забиралась вслед за мной, – поморщилась Лакрима. – Быстрее! Давай, спускайся и садись в повозку. Мне нужно переговорить с Сигнумом.

Лава оглянулась. По средней галерее от дворца к бастионам бежал герцог Эбаббара. Он был по-прежнему невысок и лобаст, но уже не вызывал жалости. На его лице играла усмешка, глаза горели.

– Что! – орал он на бегу. – Полторы тысячи лет никто не пытался взять Эбаббар! Пусть попробуют! Они сломают об него зубы!

– Иди, – жестко велела Лаве Лакрима. – Мне придется слегка привести его в чувство. Не нужно тебе на это смотреть.

Лакрима догнала Лаву через несколько минут. Села рядом с ней на повозку, кивнула послушнице, которая сидела на облучке. Заговорила через минуту, когда повозка поползла вверх по площади мимо обрушившихся башен орденов Солнца и Луны:

– Страх разное делает с людьми. Таких, как Сигнум, он заставляет хохотать и совершать глупости. Но не думай, что я применила колдовство. Дала ему пощечину и сказала, что ему делать. Трус, который занят делом, преодолевает трусость.

– И что же ему делать? – спросила Лава.

– Слушаться Джокуса, – пожала плечами Лакрима. – Словно сам Энки послал сюда принца Фиденты. Посмотри. На главных бастионах всего лишь пять тысяч воинов, но кажется, что их сто. Чуть ли не половину города привлек к их защите Джокус. Все идет в дело. Смола, камни, бревна. Сейчас от камней этих поганых башен не останется ни следа. Надо будет, разберут половину домов Эбаббара. И пусть потом берег отодвинется от крепостных стен. Лишь бы удержать город.

– Зачем он нужен? – спросила Лава. – Зачем нужно спасать Эбаббар, когда тонет все?

– Потому что нельзя спасать все! – почти закричала Лакрима. – Нужно спасать малое. То, что рядом. И тогда спасешь все. В тот миг, как ты плюнешь на малое, ты потеряешь все! Понятно?

– Понятно, – кивнула Лава. – И ты сказала Сигнуму, что он должен слушать Джокуса?

– Я сказала ему, что если он будет его слушать, то достигнет и славы и величия. И никто не вспомнит того, кто давал ему советы. И даже того, кто выполнял за него всю работу. Помнить будут Сигнума.

– А если город не устоит? – спросила Лава.

– Тогда Сигнуму тем более нечего бояться, – пожала плечами Лакрима. – Я дала ему снадобье. Выпив его, он должен будет прыгнуть с бастиона, но умрет в полете. Боли – не почувствует.

– Зачем тогда прыгать? – не поняла Лава.

– Потому что Сигнум – дурак, – прошипела Лакрима. – Я сунула ему залитую воском сушеную ягоду. И могу лишь уверить тебя, что если произойдет чудо и он не умрет в полете, то не успеет обвинить меня во лжи.

– А если город устоит? – спросила Лава. – Он ведь не простит тебе пощечины!

– Надо было как-то привести его в чувство, – вздохнула Лакрима. – Ничего, я пообещала ему то, о чем мечтают все вельможи Анкиды. Или почти все, – покосилась на Лаву колдунья, – отдаться ему.

– Но ведь… – поморщилась Лава.

– Обману, – равнодушно бросила Лакрима. – К тому же я обещала сделать это, когда закончится война. И если я буду еще жива, что уже вызовет мое удивление, то могу и удивиться вместе с Сигнумом. Или напьюсь так, что ничего не вспомню. Или напою его.

– Чтобы он не вспомнил даже того, чего и не было, – кивнула Лава. – Ты сказала, что на бастионах только пять тысяч? А где остальные сорок пять тысяч воинов? Кто ими занимается?

– Тела, – процедила сквозь зубы Лакрима. – И поверь мне, этот выбор лучше Джокуса. Я даже боюсь себе представить, насколько повезло бы любому королевству, если бы Тела добралась в нем до власти, как, хотя бы, Адамас Валор или Аэс Кертус.

– Ты знаешь ее историю? – мрачно спросила Лава.

– Да, – кивнула Лакрима. – Но сейчас это не имеет значения. Теле теперь труднее всех.


Стена, что отгораживала Эбаббар от Светлой Пустоши, одновременно подпирая городские холмы, не была предназначена для долгой осады. Никто не ждал врага со стороны поганого места. Три линии бастионов высотой в пару десятков локтей, да стена, которая в первой линии едва достигала двух человеческих ростов, вот и все, что мог предложить Эбаббар своим защитникам. Но и здесь работа кипела. Едва ли не весь оставшийся город трудился на стенах и между ними. На заснеженной равнине еще только строились ряды переплывших реку ордынцев, а на стенах уже горели костры, между ними готовились засадные ямы, набрасывались бревна из домов, которые разбирались тут же. Ладились из них же метательные машины и острились колья.

– Вон она! – показала Лакрима Лаве с одного из бастионов, куда они забрались, рискуя быть затоптанными защитниками города, маленькую фигурку, бегущую по второй стене. – Ураган, а не женщина.

– Скольких этот ураган лишил жизни, – прошептала Лава.

– Ураган не разбирает, – покачала головой Лакрима. – Отойди к стене, я прикрою тебя. Накинь на себя мантию и смотри. Видишь?

– Да, – прошептала Лава. – Вон там. В полутора лигах от нас. Видишь? Брошенная деревенька, но на ее окраине шатер. Он там. И он полнится от Светлой Пустоши. Не так, как Манин, но полнится.

– Каб-мучитель, – прошептала Лакрима. – Правая рука Телоха. Чудовище, сравнимое с ним. С ним и с Очилом, который ушел к Тимору.

– И что нам делать? – спросила Лава.

– Уходим, – покачала головой Лакрима. – Против Светлой Пустоши я не воин. Сметет вмиг. Тут важнее храбрость отдельного человека, чем изощренное колдовство. Она забавляется. Как бы мы ни трепыхались, главное – кровь. И здесь ее прольется предостаточно. Уходим. Мы вернемся, когда будет надо.

– А когда будет надо? – не поняла Лава.

– Когда Каб ворвется в город. И запомни. У нас только одна цель. Каб. Кстати, ты похудела. А должна бы вроде… Ничего, зато мы с тобой поместимся под мантией вдвоем. Ты ведь уже накрывалась ею не одна?

– Да, – прошептала Лава. – А если мы не сможем?

– Тебе тоже дать яблочный кружок, залитый воском? – спросила Лакрима.

…Третья стена пала на пятый день. Но уже с четвертого дня Лава, Лакрима и все ее оставшиеся послушницы помогали подносить камни, дрова, тут же пытались готовить немудрящую еду для защитников крепости, которых становилось все меньше. Город еле держался. Уже и Джокус, оставив на главных бастионах, где напор орды ослаб, ветеранов, привел последних воинов к Теле. Лава несколько раз видела ее издали. Лицо ее было темно, глаза блестели, ноги дрожали, но все еще стояли крепко.

В полдень стенобитные машины добрались до третьей стены и пробили ее за два часа. Стрел на стенах уже не было, а смола или камни не могли нанести урона укрытым под щитами ордынцам. Прошло еще немного времени, и воины орды начали просачиваться через пролом в город.

– Мы все-таки положили не менее половины ордынцев! – проорал Джокус, увлекая с мечом за собой оставшихся воинов на входящий в пределы города отряд. Где-то на бастионах зазвучала труба.

– Помощь, – усмехнулась Лакрима, давая знак Лаве. – Лучше поздно, чем еще позднее. Кто же к нам пожаловал? Надеюсь, не Ардуус? Набрасывай мантию. И держи наготове свой чудесный меч. Он-то уж точно был сделан в ордене Смерти. И лучше бы тебе им не баловаться, а то вдруг порежешься. Каб уже близко.

…Им пришлось нелегко. И не потому, что двум стройным женщинам было тесно под мантией. Нет. Им было тесно на улице, которую покрывали сражающиеся. Теперь, когда битва переместилась внутрь города, гибнуть стало больше горожан, чем ордынцев. Замелькали их желтые плащи. Куда-то в боковую улицу был оттеснен Джокус с оставшимся отрядом, а Лава и Лакрима жались между полуколоннами у купеческого особняка, надеясь, что случайная стрела не оборвет их блестящий план.

Когда на улице показался ордынский тан, Лава почувствовала, как ее сердце начало биться медленно и словно замирать перед каждым ударом. В город входил не разжиревший даку, а поджарый зверь, который ничем не походил на Касасама. В руке у него был изогнутый меч. Доспех напоминал сплетенную из цепей сеть.

– Каб! Каб! Каб! – тут же завыли ордынцы.

– Скоро начнем подбираться, – прошептала Лакрима. – Не забывай. Удар твоим мечом и мое заклинание. Если будет только заклинание, он тут же сможет вселиться в другого даку или кто там ему попадется под руку.

– Я сомневаюсь, что хотя бы смогу пробить его кожу, – ответила Лава.

– Сомневаться будем после битвы, – прошипела Лакрима.

– Может быть, лучше яблочный кружочек? – попробовала пошутить Лава.

– Тихо, – оборвала ее Лакрима.


Где-то еще слышался шум битвы. Звенели мечи. Раздавались крики, но первые ряды ордынцев уже прошли вперед. Те, что вошли в город вместе с Кабом, разошлись в стороны, заставив Лаву и Лакриму вновь отпрянуть к стене. А перед Кабом остались несколько воинов. Десятка полтора. И среди них Лава с ужасом узнала не только еле стоящую на ногах, залитую кровью Телу, но и Сигнума.

– Кто?! – зарычал Каб.

И Сигнум вдруг сорвался с места, взвыл, завизжал, может быть, от ужаса, но поднял меч и побежал к своему убийце. Тот неожиданно легко шагнул влево, наклонился и подсек мечом герцога Эбаббара. Ноги Сигнума еще сделали пару шагов, а все, что было выше пояса, рухнуло у ног Каба.

– Беру свои слова назад, – прохрипела на ухо Лаве Лакрима.

– Кто?! – снова зарычал Каб, и в тот же миг все сгрудившиеся в полусотне шагов от него воины – все они ринулись вперед, хотя ни один из них не мог надеяться остаться живым в этой схватке.

– Пора, – выдохнула Лакрима, и Лава тоже побежала вперед, туда, где под гогот ордынцев Каб рубил направо и налево отчаянных смельчаков и взвыл только тогда, когда уже лишившаяся левой руки, лежа на ледяных окровавленных камнях, Тела вонзила меч ему в икру.

– На! – ткнула мечом в звериную гортань Лава, и тут же огненные кольца начали прожигать широкую грудь зверя. А секундой позже из переулка вырвался Джокус с собранными им воинами. Но уже трубы трубили у самой стены.


Когда через пролом стали вливаться воины войска Лауруса и они же добивали ордынцев на поле под стенами Бараггала, Лава, Лакрима и Джокус стояли у мертвых тел Сигнума и Телы. Труп Каба служил опорой для их голов. Одной из первых рядом с погибшими оказалась Субула. Вслед за ней подошел Лаурус. Через минуту, в сопровождении двух смуглых охранниц, появились Процелла и Кама. Процелла залилась слезами. Кама кивнула Лаве, Джокусу, поклонилась Лакриме, подошла к Субуле и Лаурусу и встала вместе с ними на колени перед телом Сигнума и своего заклятого врага Телы Нимис.

### Глава 28. Никс Праина

Король Адамас ждал тяжелой битвы. Он даже не был уверен, что сможет устоять на этот раз. Да, у него было больше сил, чем шесть лет назад, но не свейское войско подошло к Тимору, в котором было чуть больше ста тысяч, а пятьсот тысяч ордынцев, искушенных во взятии городов, с ними двигался огромный обоз, тысячи шаманов, и вело эту силу одно из чудовищ степей – Очил, слухи о людоедстве которого не были слухами, поскольку этот даку доставал меч из ножен в самых крайних случаях. Обычно он расправлялся с провинившимися, перегрызая им глотку. А уж что он делал с пленниками и пленницами у себя в шатре, об этом предпочитали не говорить даже ордынцы. Что мог противопоставить этой несметной силе Адамас? Войско из ста тридцати пяти тысяч воинов. Крепкие бастионы, выше и мощнее, чем прежние, сравнимые с цитаделью Ардууса? Этлу и рефаимов, которые, как надеялся Адамас, будут стоить нескольких ордынцев каждый? Наконец, огнеметные машины. Они не должны были подвести короля так, как это случилось шесть лет назад. Но разве можно было надеяться остановить бескрайнее море степняков десятком даже очень жарких костров? Но самое главное, что огорчало Адамаса, – это отсутствие колдунов. Да, Лацерта Скутум, молодая жена принца Бабу Веритаса, подобрала среди тиморских ворожей нескольких, способных хоть как-то извлечь силу из собственных пальцев или из бесчисленных амулетов, но Адамасу казалось, что Лацерту больше занимает не собственная судьба, а судьба ее мужа, который остался далеко на юге. Слезы, во всяком случае, постоянно поблескивали в глазах Лацерты даже не искрами, а полновесными каплями. А присланная этлу Магной колдунья Фалакс, которая и в самом деле оказалась высоченной женщиной с суровым непроницаемым лицом, Адамаса не утешила. Фалакс бродила по тиморской стене с ведром и клеткой, полной кур, каждая из которых в ее руках казалась цыпленком. Колдунья-великанша выуживала из клетки кур по одной, сбивала голову птице щелчком крепкого пальца, сцеживала кровь в ведро и, к радости караульных, бросала тушку тому дозору, который обретался поблизости. Курица отправлялась на вертел, а Фалакс макала в ведро широкую кисть и начинала чертить на стенах, на зубцах, на башнях только ей понятные линии. Высунувший нос на стену храмовник в первый же день попытался разораться, что великанша святотатствует, нарушает установления Энки и что ее следует если не отдать в лапы инквизиции, так прогнать подальше, поскольку боги не потерпят колдовства на крови, а уж тем более – колдовства с убийством живых тварей.

Фалакс несколько секунд молчала в изумлении, потом, впервые за все время пребывания на стене, открыла рот и довольно приятным голосом осведомилась у храмовника, правильно ли она поняла, что ее следует отдать инквизиции за то, что она отрубает курам головы и отдает тушки тиморским стражникам?

– Да, да! – закричал храмовник.

А правильно ли она поняла, продолжала Фалакс, кивая собиравшимся вокруг нее и храмовника зевакам, что ардуусская инквизиция, которая всячески мучает людей, в том числе сжигая их живьем, гораздо добродетельнее, чем убийца домашних кур?

– Да! – возмущенно заорал храмовник, постепенно переходя на возмущенное, но беззвучное открывание рта.

А правильно ли она поняла, наконец завершила свою безмерно долгую речь Фалакс, что Энки, о котором никто не знал до того момента, как он обхватил собственные плечи руками и занялся пламенем, успел в этот короткий, но яркий и где-то даже согревающий момент своей жизни надиктовать для всяческих храмовников толстые свитки установлений и правил на все случаи жизни?

– Он водил рукой храмовых писцов уже после вознесения! – почти уже визжал храмовник.

– Тогда скажи мне, достойный человек, – униженно попросила Фалакс у храмовника, – почему ты уверен, что моей рукой не водит Энки? Да и почему ты решил, что я колдую? Где заклинания? Где особые знаки? Я всего лишь раскрашиваю камень. Посмотри, какой он серый. Видишь, под моей кистью он становится бурым. Ордынцы доберутся до стены, посмотрят, подумают, что тиморская цитадель сложена из обычного кирпича. И конечно, тут же сломают все свои тараны и даже зубы, если вздумают ее грызть.

Тут уже храмовник окончательно потерял голос, а Фалакс поклонилась ему, посетовала, что он мешает ее работе, взяла бедолагу за шиворот и аккуратно опустила на копну сена, что служила для ночлега караульных ярусом ниже.

Тогда Адамас, который стоял на ближнем бастионе, посмеялся вместе со всеми. Затем обернулся, увидел на бастионах замка мелькающие детские рожицы и подумал, что самое дальнее и самое надежное место для сохранения молодого поколения королевских домов Анкиды вдруг оказалось едва ли не самым опасным. И Никс Праина – магистр ордена Воды, так и не появилась. Видимо, и на самом деле Светлая Пустошь стала непроходимой.

Через два дня после того, как несметная орда подошла к Аббуту, Очилу надоела возня на противоположном берегу Азу. В тот же час через реку переправились несколько тысяч воинов с обитыми медью таранами, и к следующему утру задуманный Адамасом и выпестованный герцогом Тутусом замок был стерт с высокого берега вместе с бастионами, стенами и оставленной в нем небольшой дружиной. И тогда орда пошла к Тимору. Без ухищрений и выдумок.


…Она шла, преисполненная собственной силы. Ордынская конница закручивалась вдоль тиморской пропасти лавиной и осыпала стрелами тиморских лучников, которые должны были помешать степнякам наводить мосты. Вдобавок не прекращалось гудение шаманских бубнов, и после того, как пара десятков тиморцев вдруг сами, по своей воле направили лошадей в пропасть, лучники решили отойти. Последнее, что они увидели, уходя к крепости, были огромные бревна, принесенные ордынцами из нахоритских чащ. Судя по их количеству, воинство Очила не собиралось вливаться в пределы тиморского королевства тонкой струйкой.

В тот же день Адамас собрал последний совет, который закончился за час. В этот раз на совете присутствовало чуть больше народу, чем обычно. Адамас осмотрел пришедших и проговорил:

– Сотрите с лиц печать скорби. Скорбеть мы будем тогда, когда уничтожим этого врага и найдем время, чтобы оплакать наших близких, или наши близкие найдут время, чтобы оплакать нас. Каждый из нас знает, что он должен делать. И каждый будет делать это до тех пор, пока степняки не сотрутся о наши стены, как стирается подкова из плохого железа на каменистой дороге. Если вы захотите что-то сказать перед тем, как мы начнем эту нелегкую, но выполнимую работу, скажите, но я хочу, чтобы вы забыли о погани, захватившей Ардуус, о нечисти, клубящейся в середине Светлой Пустоши, и о воинстве, идущем через преграды Бэдгалдингира. Каждой беде свой час, и порой следующая беда рассеивается, не дождавшись своей очереди. Главное, чтобы нашим детям не было стыдно за нас. Но если даже им будет чуть-чуть досадно, что не все из нас пережили это испытание, я буду счастлив. Значит, наши дети спасены.

Первым поднялся Соллерс Кертус, воевода Тимора. Он окинул взглядом собравшихся и показал листок пергамента.

– Степняков чуть больше пятисот тысяч. Нас сто тридцать пять тысяч. Я тут посчитал. На каждого приходится меньше четырех человек. А мы уже сражались под этими стенами, и нас было гораздо меньше. К тому же разве кто-то из вас не дрался после хмельного застолья в хорошем трактире? Разве никому не приходилось раскидывать пяток-другой здоровенных лбов? А теперь представьте, вы выходите из трактира, но оказываетесь не на пороге, а на бастионе Тимора? И чего тут бояться?

Смешок прокатился над столом, лица разгладились.

– Думаю, что четырех человек тебе не достанется, – прогудел этлу Магна. – Нам-то по четыре степняка на одного маловато выходит.

– Чего уж тогда говорить нам? – подал голос рефаим Дорсум. – Будем давить их, как цыплят.

– У них большие обозы, – подал голос король Обстинара Аэс. – А вот скота маловато. Лазутчики говорят, что отряды по две-три сотни степняков уже расползаются по нашим землям. Отправляются в Обстинар, в Валлу, на северо-запад. Мои братья – Тенакс и Нитенс – не дадут им ни одного спокойного перехода. Не позволят привести в орду ни одной отары овец. Ни одной коровы.

– А я представляю, какие богатые урожаи будут на этой земле, густо политой кровью степняков, – сказал младший брат короля Адамаса – Валпес.

– И как будет спокойно во всей Анкиде, от Аштарака до моря Хал, если эти степняки найдут здесь свою могилу, – добавил его брат-близнец Лупус.

– А я все сделаю, чтобы магия ордынских шаманов не лишила мужества тиморских воинов, – прошептала Лацерта.

– Мне нечего сказать, – развел руками длинноволосый вент Ирам. – Наши семьи готовы принять нас домой мертвыми, ранеными, слепыми, глухими, разными. Но не готовы принять вымазанными в позоре.

– И во всем остальном, что дурно пахнет, – усмехнулась антка Натанта.

– Мы будем сражаться, – скупо обронил свей Долор.

– Что? – оживилась Фалакс. – Я тоже должна что-то сказать?

– Ну, – хмыкнул Соллерс, – после того как бастионы Тимора пропахли птицей, что-то сказать было бы неплохо.

– Я буду просить степняков уходить обратно, – после паузы проговорила Фалакс. – Не всех, но настоятельно и убедительно. И прошу прощения у тех, кому моя магия покажется ужасной. Она и в самом деле почерпнута не в самых лучших местах Анкиды, но к чему морщиться, если кому-то приходится отбиваться от мерзости, выползшей из выгребной ямы? Что есть в руках, тем и отбиваемся.

– Что есть в руках, тем и отбиваемся, – повторил Адамас. – Тогда начинаем. Орда будет у Тимора уже завтра с утра.

…Орда подошла к Тимору ночью. Не начала штурм. Не стала вести колдовство. Не стала полнить ночную тишину боем бубнов. Она возвестила о своем приближении гулом, похожим на рокот волн у самсумского пирса. Этот гул складывался из скрипа колес, храпа лошадей, спокойного говора ордынцев, стука копыт и хруста промороженной земли, который напоминал предстоящий хруст костей. А затем в ночи начали зажигаться костры. Они заполнили равнину до горизонта.

– Все так задумано, – заметила Фалакс, глядя на короля Адамаса сверху вниз, когда тот вышел на крепостную стену. – Не держи степняков за глупцов, несмотря на то, что они самодовольны, злы и нерасчетливы. Несмотря на то, что их ведет зверь, который служит собственной жажде и голоду. Они повергнут тебя в ужас, а потом будут вытаскивать из этого ужаса по частям и жрать.

– Я уже в ужасе, – усмехнулся Адамас. – Но вытащить меня отсюда будет непросто. Скажи лучше другое, Фалакс, ты не хочешь говорить, что за магию вершишь на бастионах Тимора, скажи, придет ли помощь степнякам, если мы будем брать над ними верх.

– Почему ты не спрашиваешь, придет ли помощь к тебе? – удивилась Фалакс.

– Потому что она уже пришла, – пожал плечами Адамас. – Разве я мог мечтать, что пять тысяч великих воинов этлу встанут в ряды моего войска? А двести рефаимов? Они стоят того, чтобы уменьшиться ростом против них пуще прежнего и отвесить им низкий поклон. А анты, свеи, венты? Разве я мог ждать от них помощи? А она вот. Их сорок тысяч. И это после недавней войны между нами. Это почти треть моего войска! Я даже не рассчитывал на те десять тысяч, что привела из Аббуту Фосса. Жаль только, что три тысячи дружинных Тутуса погибли вместе с его замком. Не успел Тутус отстроить его как следует. Но он еще будет отстроен.

– Вот видишь? – заметила Фалакс. – Мне кажется, что это ты должен меня утешать, а не я тебя. Но я скажу тебе о помощи, которая могла бы прийти к степнякам. Ее не будет.

– Почему? – не понял Адамас. – Если Ардуус и впрямь захвачен наследником Лучезарного, то ему прямая выгода помогать орде. Или воинства Эрсет идут через Бэдгалдингир, чтобы биться со степняками?

– Нет, – рассмеялась Фалакс. – Эрсет не будет биться со степняками. Много лет они прилагали усилия, чтобы подчинить себе степь. Все правители степи – мурсы в телах даку. Все они подчинены Эрсет.

– Ты хочешь сказать, что и Ардуус подчинен Эрсет? – не понял Адамас.

– Нет, – негромко ответила Фалакс. – Теперь уже не хочу. Потому что Эрсет подчинен Ардуусу. Но и Ардуус, который теперь правит этими степняками, не придет к ним на помощь.

– Почему? – снова не понял Адамас.

– Потому что Ардуус заказывает не твои поля и плоскогорья, Адамас, – ответила Фалакс. – И не твои крепкие башни. И даже не твои сокровища, в чем бы они ни выражались. Ардуус покупает теперь только кровь.

– Кровь? – удивился Адамас.

– Да, – кивнула Фалакс. – Только кровь. И мы будем помогать ему в этой торговле. Будем проливать как можно больше крови. У нас нет иного выхода. А там посмотрим.

– Зачем ему кровь? – проговорил Адамас, уже предчувствуя ответ.

– Знаешь, – задумалась Фалакс, – когда-то давно мои предки служили Лучезарному. Теперь ты не найдешь ни одного этлу в воинствах Эрсет. Именно потому мы ушли из наших краев. Шли долго, потеряли многих, но пришли сюда, чтобы помогать тебе. И если погибать, то не против врага там, где никто не увидит нашей смерти. А там, где рядом друзья. Чтобы никогда никто не говорил, что мы не искупили своей вины.

– Все атеры были на стороне Лучезарного, – проговорил Адамас. – Все лаэты и руфы. Все дакиты и даку. Это ничего не значит.

– Для нас – многое, – не согласилась Фалакс. – Но я не договорила. Все началось с того, что старатели Храма Света начали отлавливать этлу. Да, того самого храма, что расположен в центре поганого города Иалпиргах. Это было много лет назад. Они сумели отловить несколько сот этлу. Именно после этого мы построили стену и отгородились от Эрсет. Но сначала мы спасли наших братьев. Мы сломали плотину на Орскоре, по которому вода из озера Зумви поступает в сухой Иалпиргах, и воды затопили огромные ямы, выдолбленные в скалах. Мы не могли подобраться туда, но когда вода стала прибывать, наши братья смогли подняться вместе с нею к краям их узилищ и освободиться.

– Но при чем тут кровь? – не понял Адамас.

– Представь, что Лучезарный сидит в огромной яме, – прошептала Фалакс. – Туда нельзя бросить веревку, опустить лестницу. Ничего нельзя. Иногда мне кажется, что туда сброшена сеть, но и она мало что может, если яма суха. Но наполнить эту яму водой – нельзя. Только кровью. А теперь подумай, чего хочет хозяин и этой орды, и всей другой погани, что теперь выползает на просторы Анкиды?

– Освободить Лучезарного? – похолодел Адамас.

– Да, – кивнула Фалакс. – И не только.

– А что еще? – спросил Адамас.

– Накормить его, – ответила Фалакс. – Накормить, зная, что Лучезарный не может быть накормлен.


Когда солнце сквозь облака осветило тиморскую долину, перед защитниками крепости предстали собранные за ночь огромные метательные машины. Оказалось, что часть стволов величественных деревьев предназначалась именно для них.

– Не достанем, – покачал головой Соллерс. – Далеко. Стрела будет брать на излете, боя никакого. А вот они, скорее всего, достанут. Ты видишь эти камни? Каждый весит не меньше, чем теленок. Долго наши стены не простоят.

– А нам слишком долго и не надо, – ответил Адамас. – Хватит того времени, которое потребуется, чтобы изрубить эту степную гадость на куски.

Однако первые же камни, выпущенные из огромных устройств, начали крушить стену. Они разбивали кладку, крошили камень, сбивали зубцы. Еще не начался штурм, а среди обслуги баллист и среди лучников появились первые жертвы. Но едва Соллерс дал команду укрыться во внутренних галереях, вперед пошли штурмующие. Вытянулись над головами лестницы, пополз вперед еще более ужасный, чем метательные машины – таран. Прикрываясь щитами, степняки приближались к крепости, и море их, раскинувшееся поодаль, как будто ни на единую чашу не уменьшалось, изливаясь в устье тиморской долины.

– Началось! – зарычал Адамас и махнул рукой. Штурм пошел.


…Они продержались неделю. К ее концу первый и второй ряд укреплений был разрушен почти полностью. Оставался еще один перед замком и высокой стеной, что перегораживала проход в долину. За неделю орда потеряла не менее трети воинов. Их били на стенах, их жгли пламенем и поливали смолой. Несколько раз воинам Тимора приходилось врукопашную отбиваться от степняков, прорвавшихся через очередную дыру в стене. Дыры заделывались, но машины придвигались, и крушение стен продолжалось. Десять зарядов сделали свое дело, выжгли несколько тысяч ордынцев, но не внушили им ни ужаса, ни паники, потому что ордынский тан Очил внушал им еще больший ужас, а его огромный шатер становился все ближе и ближе. Не один раз выходили рубиться, отбивая захваченные ордынцами укрепления, этлу и рефаимы, но и их число, так же как число антов, свеев, вентов и всех прочих, кто неустанно защищал стены Тимора, таяло. Через неделю их осталась только половина. Били в бубны шаманы, заставляя амулеты на телах воинов нагреваться и обжигать их. Один за другим пали замертво все набранные Лацертой колдуны, и в конце концов и ее унесли в замок, потому что силы покинули молодую араманку, и кровь хлынула у нее из носа и из-под ногтей. И даже магия Фалаксы помогала только в первые дни, хотя она уже не выпускала из рук клетку и перевела не только всех окрестных кур, но и кошек, причем поначалу ее колдовство вызывало ужас, особенно у защитников крепости. Она поднимала мертвых. Поднимала сраженных под стеной степняков и отправляла их на юг. Те вставали, если им было на что вставать, и брели навстречу собственным соратникам, идущим на штурм. Некоторые добредали даже до шатра Очила, где их уже начинали яростно рубить охранники. Наверное, это тоже отодвигало взятие Тимора, но не исключало его вовсе. К тому же холод, которого так ждал Адамас, все не наступал. В тот день, когда степняки прорывались к главной стене дважды, и был тяжело ранен Соллерс, погиб рефаим Магна, свей Долор и вент Ирам, Адамасу доложили, что в верхнем городе объявился принц Игнис. И это после того, как днем раньше были убиты оба брата Адамаса и лишился руки Аэс.

– Ведите его сюда, – потребовал Адамас, стискивая зубы, потому что лекарь вытаскивал ему из плеча ордынскую стрелу.

Игнис появился не один. С ним был высокий молодой парень в потертых доспехах с дакским мечом, принцесса Утиса – Аментия, племянница покойного короля Тигнума – Бибера и хрупкая девчонка с огромными глазами. Серва, вспомнил Адамас, подросла племянница короля Утиса. За ней стоял черный капитан Моллис, чей белый корабль прятался у первых порогов под тиморскими скалами. На руках он держал завернутую в одеяло женщину.

– Хорошее время вы выбрали, чтобы заглянуть в гости, – раздраженно буркнул Адамас. – Или же вы привели неисчислимое войско? И как вы попали в верхний город? Хотя я рад, что вы живы. Но не могу пообещать продолжения вашей удачи.

– Нам не нужно никаких обещаний, – утомленно поклонился Адамасу Игнис. – И я восхищен стойкостью Тимора. Но, благоволение Энки, помощь пришла. Поэтому я предлагаю забыть о церемониях. Твое положение отчаянно, Адамас.

– Ты привел войско? – оживился Адамас. – Где ты его взял? Где ты его оставил?

– На другом берегу Азу, – кивнул Игнис. – С ним Эксилис Хоспес и его жена. Где взял, пока неважно. Я бы даже добавил, что войско не одно, но сейчас есть кое-что поважнее. Один мой друг маленького роста, но очень большого сердца, попросил передать для тебя вот это. Да, то, что держит на руках мой старый друг капитан Моллис и что мы смогли переправить к тебе благодаря его кораблю, его лестницам и его шустрым морякам.

– Вы поднялись по скалам! – понял Адамас. – Прямо от реки? Но там же дозоры!

– Там дозоры, здесь немного магии, – буркнула Аментия. – Договорились. Но ты не ругай их, король. Они не знают, что мы там прошли.

– Подождите! – почти закричал Адамас. – Надо срочно переправлять ваше войско! Мы едва держимся! Рассчитывали на морозы, но где они? Вокруг только слякоть!

– Вот твои морозы, король, – шагнул вперед Моллис. – Посмотри.

На руках черного капитана, завернутая в одеяло, едва живая лежала Никс Праина.

– Энки благословенный, – прошептал Адамас. – Я уже расстался с последней надеждой. Что случилось? Пятна, обморожения… Ты еще жива?

– Жива, – прохрипела Никс Праина. – Хотя и осталась одна от всего ордена. А пару часов назад, когда увидела вот этого молодца – она повела подбородком на Игниса, – то уж решила, что вижу собственную смерть.

– Мы это обсудим чуть позже, – хмуро заметил Игнис.

– Как скажешь, – скривила губы Никс Праина. – Отдышусь – отобьюсь. Да и остается надежда, что Хубар или король Адамас защитят меня от разъяренного принца Лаписа. За мои будущие заслуги! Но должна заметить, что по Светлой Пустоши я больше не ходок.

– Подожди, – опустил руки Адамас. – Ты же едва дышишь?

– Кто тебе сказал, что магистр должен ворочать камни? – закашлялась Никс Праина. – Вот эти две девчушки мне помогут. Да. Аментия и Серва. Если бы не их титулы, я бы уговорила их вступить в свой орден. И не было бы сильнее его во всей Анкиде.

– Когда начнем?! – закричал Адамас.

– Немедленно, – прохрипела Никс Праина. – Раньше начнешь, быстрее завершишь дело. Но пообещай мне, король, что как только я разделаюсь со степняками, у меня будет теплая вода, мягкая постель и много горячей еды.

– У всех вас! – прошептал Адамас.

– А если у тебя найдется еще завалящая колдунья, то я заодно и построю переправу для воинства на том берегу, – пообещала Никс Праина. – Ну, мне долго ждать?

…Никс Праина, магистр ордена Воды, еле живая, чудом выползшая из пределов Светлой Пустоши, все-таки выпила чашу горячего вина, а потом попросила, чтобы ее вынесли на самое высокое место. Им оказался западный бастион замка. Никс поклонилась вышедшей туда же королеве Регине и сказала, чтобы Аментия, Серва и уже пришедшая в себя Лацерта, а еще с интересом кривящая губы Фалакс возложили ладони на ее голые руки и не боялись, что она замерзнет.

– Все, что я могла отморозить, я уже отморозила, – смеялась Никс Праина. – С ума сойти. Порезалась собственным мечом. Все, что ли? Если у кого закружится голова, не бойтесь. От этого не умирают, если, конечно, не подходить к краю высокой башни.

– Ладно, – Игнис подошел к колдунье, вздохнул, не обнаружив места на ее руках, и, сунув руки под платье, взял ее за плечи.

– Теперь я вовсе никуда не денусь, – закашлялась Никс Праина и закричала: – Ну, долго мне ждать?! Открывайте!


…Все повторилось почти так же, как и было шесть лет назад. Вновь распахнулись ворота верхнего города, и вновь поток воды, правда, гораздо больший, чем тогда, хлынул в нижний город. Но уже не набитый врагами-свеями. Теперь свеи сами помогали защищать город и смотрели на водяной поток с надеждой. Вот нижний город наполнился. Вот вода плеснулась через край растерзанной стены, нашла наспех залепленный пролом, выбила ворота и понеслась вниз по долине, смывая тысячи и тысячи степняков, которые уже были готовы праздновать победу, да и теперь не собирались отказываться от нее, потому что какой степняк боится сырости? Встал, отряхнулся, поднял меч и пошел по колена в воде опять к этой живучей, но уже едва живой крепости.

– Ну, люблю такое, – прошелестела Никс Праина и вдруг запела вполголоса то ли какой-то гимн, то ли колыбельную. И шум воды начал стихать. И крики начали стихать. И звон мечей. А вся долина, наполненная степняками и теперь заполненная водой, вдруг заблестела молодым льдом.

– Неплохо, – отпустила руки Никс Праины Аментия. – Я запомню, как это делается.

– Только здесь и только один раз, – прошептала Никс Праина и посмотрела на короля Адамаса. – У тебя всего лишь три часа, ваше величество. Я не помню, я предупреждала, что сапоги должны быть с набойками? Или берите с собой песок.

…Это была бойня. Из города спустились выжившие защитники. Через замерзшую Азу переправились воины Бэдгалдингира. С востока подкатились всадники, приведенные Хубаром. Все, кто хотел отомстить за разоренный Самсум, Махру, Касаду и Пету. Воины Валы и Иевуса. И даже прайды. Конница Хубара порубила тех, до кого водяной поток не дошел. Все прочие боли уже не чувствовали. Долина окрасилась кровью. Затем Хубар, Аментия и Серва вошли в шатер к Очилу, примороженному к пожираемому им живьем пленнику, и развоплотили чудовище.

– И это мне тоже понравилось! – возбужденно повторяла Аментия. – Но приходится подходить слишком близко. Я не люблю слишком близко…

…Вечером Адамас наконец отвел Игниса в сторону и показал ему меч Алиуса Алитера.

– Они ушли. И я не знаю, где они теперь. Алиус погиб. Поэтому я молю богов, чтобы твоя жена осталась жива. И моя племянница Ува. Пусть даже она не знает об этом.

– Она знает, – улыбнулся Игнис. – Хубар их встретил. И сейчас они в Уманни. Или в Бараггале. Мы тоже пойдем туда.

– В Бараггал? – не понял Адамас. – Правильно ли я понял, что вы оставили Бэдгалдингир? Что десятки тысяч жителей его идут теперь к Азу, чтобы переправиться в Абутту? Сколько у тебя войска?

– Не у меня, – мотнул головой Игнис. – Скорее у Биберы. Или у Эксилиса Хоспеса. Он ведь из дома герцогов Алки. Хотя он еще и из дома Раппу. Или же у Катены Краниум. Мы спасли ее и ее детей. Но не всех воинов. По десять тысяч оставалось на каждой стене, чтобы люди и основные силы успевали отходить. Мы вывели около ста тысяч воинов. И без счета обычных людей.

– И под сотню тысяч привел этот сумасшедший Хубар, – прошептал Адамас. – И уже меньше ста тысяч у меня.

– Еще и воинство с юга, – добавил Игнис. – Они-то уже точно почти в Бараггале.

– И сколько мы наберем всего? – спросил Адамас.

– Я думаю, тысяч четыреста, – прищурился Игнис.

– Против миллиона из Эрсет, – кивнул Адамас. – И почти двухсот тысяч из Ардууса.

– Один к трем, – пожал плечами Игнис. – Разве ты сражался не так?

– У меня была крепость! – воскликнул Адамас.

– Там есть Бараггал, – прошептал Игнис. – Разве может быть крепость прочнее?

– А почему ты решил, что Эрсет пойдет к Бараггалу? – нахмурился Адамас.

– Все происходит только ради этого, – ответил Игнис.

### Глава 29. Бараггал

Ирис истратила почти все свои стрелы, втыкая их в мерзлую землю на дороге между Бараггалом и Уманни. Почти тридцать лиг укатанного телегами и истоптанного ногами зимника. Подводы с камнем и деревом. Сани с бадьями с водой и мешками с солью. Беспрерывно туда и обратно. Одна за другой. И дозоры магов Земли и Огня через каждые четверть лиги. Преодолеть эти тридцать лиг удалось в первый же день. Сначала Ува топала по накатанной дороге, где до них каждую подводу сопровождал послушник магического ордена, и говорила, когда нужно втыкать кусочек стрелы. Иногда через пятьдесят шагов. Иногда через восемьдесят. Иногда через двадцать.

Сначала Ирис казалось, что Ува забавляется, но потом она пригляделась и поняла, что девочка и в самом деле прислушивается к чему-то, во всяком случае, лоб она морщила и пот со лба стирала. Оттопав первые пять лиг, Ува устала, и Ирис хотела взять ее на руки, но не позволил Литус. Посадил малышку на плечи и стал вышагивать дальше, вынуждая Ирис ломать бесценные для нее стрелы и втыкать их в землю.

Ирис забыла об утраченных стрелах, когда процессия приблизилась к священному холму. Но не потому, что холм был облеплен людьми, как муравьями, и пусть еще в лесах, но над оградой его уже на какую-то часть будущей высоты поднимались башни. Она замерла из-за того, что творилось за холмом. В нескольких лигах от него вздымался черный медленный смерч. Казалось, что он упирается в самое небо, но ни звука урагана, ни воя ветра, ничего не было слышно с его стороны.

– Что это? – спросила Ирис, но Литус даже не взглянул в ту сторону.

– Потом. Сначала горячий отвар. Теплый шатер и все прочее. Поживете пока у меня. Да и какой «пока» – живите у меня. У нас.

– А ты еще раз покатаешь меня на плечах? – спросила Ува Литуса и, получив утвердительный ответ, тут же забыла обо всех прежних огорчениях и невзгодах.

Шатер и в самом деле оказался не только теплым, но и просторным. И лежаков в нем имелось множество, но лишь на одном из них спал Литус, а остальные оставались свободны. Ува тут же поинтересовалась, зачем столько спальных мест, и почему они все свободны, и какое спальное место можно занять?

– Любое, – махнул рукой Литус, показав, однако, на место, стоящее рядом с его постелью. – Разве что кроме этого.

– А это для кого? – надула губы Ува.

– Для моей жены, – сказал Литус и вздохнул. – Она тут недалеко, должна скоро появиться.

– Сегодня? – оживилась Ува.

– Нет, – скривился Литус. – Но скоро. Я надеюсь, что скоро.

– А как ее зовут? – тут же прозвучал следующий вопрос.

– Лава, – ответил Литус.

– Лава? – оживилась Ува. – Я же ее везде ищу! Она обязательно должна мне рассказать про мою маму – Фламму! А еще я ищу Каму! И она должна мне будет рассказать про мою маму!

– Может быть, Кама тоже окажется здесь, – кивнул Литус и посмотрел на Ирис. – Не грусти, скоро здесь будет и Игнис. Можешь занять ему место.

– Откуда ты знаешь? – побледнела Ирис.

– Знаю, – ответил Литус. – Я… иногда вижу всех их во сне. Нужно просто немного подождать.

– А мне кому занять место? – надула губы Ува. – Может быть, Каме?

– А тебе пока никому, – развел руками Литус. – Однако я тебя обрадую, Ува. Скорее всего, через недельку или через две здесь окажутся твои родные.

– Родные? – оживилась Ува. – А кто они?

– А разве ты не знаешь? – спросил Литус. – А как же король Тимора? Он ведь твой брат. И не только он. У тебя даже есть сестра, Бакка. Если я не ошибаюсь, ей сейчас примерно шестнадцать лет. Кроме них, у тебя есть еще один брат – так он король Обстинара. И еще – два его брата – тоже твои братья. А его дядя, которого зовут Соллерс и который служит воеводой Тимора, – он и твой дядя тоже.

– Вот это да! – восторженно замахала руками Ува. – У меня два брата и оба короли! Разве такое бывает?

– Бывает и не такое, – проговорил Литус и шагнул к пологу, чтобы принять поднос с угощением.

– Вы нам очень помогли, – сказал он Ирис. – Теперь строительство пойдет быстрее.

Она хлебнула горячего напитка, оглянулась, как будто старалась запомнить все, что видит вокруг, хотя, что она видела – пустые лежаки, предназначенные для дорогих людей, спросила Литуса:

– Это поможет? Для чего это нужно?

– Для нас, – ответил Литус. – Больше ни для чего.

Он вышел из шатра, поднялся на край холма и оглянулся. К холму ползли по заснеженной равнине груженые подводы, обратно уходили пустые. Полоса чистой земли вокруг холма увеличилась со ста шагов до лиги и должна была вырасти еще. Уже несколько дней ни одна мерзость не приближалась к холму. Ей было некогда. Она усердно вгрызалась в плоть сущего рядом.

– Эй! – раздался окрик за спиной. – Храмовничек! Подай в сторону! Зацеплю!

Кудлатая лошаденка затаскивала на холм телегу с одним каменным блоком. Блок не казался тяжелым, чего там – обхватывай хоть так, хоть этак, но колеса телеги скрипели, и лошадка явно не радовалась неожиданному подъему. Седой калам подпирал телегу плечом, но дело шло тяжко.

– Сейчас, – кивнул Литус, приладился с другого угла, уперся в ледяную землю, стиснул зубы, и повозка пошла быстрей.

– Спасибо, добрый человек, – оживился возница. – Так-то половчее выходит. А все нужно здесь подсобу поставить, все нужно! Не всякий раз такая каменюка выходит, но случается, да. Она ж только на вид невелика, а как начнешь упираться…

«Да, – подумал Литус. – На вид невелика, а как начнешь упираться… А если не начнешь, то иногда только по скрипу колес…»

Он вошел вслед за повозкой во двор Бараггала, окунулся в шум и гам стройки, в которой уже давно потерялись храмовники и послушники, и только искры седины на головах Павуса или Кадуса, лохматые брови дакита Пеллиса да худые плечи Турбара, которые суетились обычно в самой гуще строительства, подсказывали, что ни одно действие не обходится без их участия. Да и разве могло быть иначе? Кто сохранял Бараггал в последние годы? Кто держался тут в самые черные дни? Ах, вы говорите, что черные дни еще предстоят, что мерзость растет напротив Бараггала так быстро, что никаким башням не угнаться? А вы бы пожили тут несколько лет без солнечного света, вот тогда бы узнали…

«Ничего, – подумал Литус, выходя из тех ворот, что вели в сторону Пира и часовенки. – Вернется из Уманни Амплус, и сразу станет понятно, кто ведет строительство, а кто радуется тому, что прошлому приходит конец. Даже если после него – тьма. Человек устает».

И в этот день, почти как всегда, Литус направился к часовне. Теперь к ней подойти было легче. Уже не чудились потоки крови, бегущие со всех сторон к черному смерчу, на пути которых часовня казалась одиноким утесом. Теперь вокруг нее имелась такая же полоса чистой земли, как вокруг Бараггала. Но Литус уже знал, что воля Энки тут ни при чем, и никто не мог сказать точно, где он обхватил плечи и занялся пламенем, здесь или чуть в стороне? Или на сотню шагов ближе к Пиру? Или ближе к Бараггалу? Да и какая разница, если и часовня, и башни, и даже сам священный холм были священными только в головах у людей?

– Все так, да не только так, – бормотал стареющий на глазах, сгибающийся под наконец добравшимся до него тяжким грузом лет Софус-Намтар. – Да, все в головах, и не совсем здесь, и не совсем так, и непонятно зачем, если все это – только сон. Явь для тебя, даже для меня теперь, для любого, но для бога – это ведь все – только сон. Закончится один сон, начнется другой. Зачем сжигать себя? Зачем обрекать себя на муки? Не проще ли просто проснуться? А? Как думаешь?

Обычно в таких случаях старик застывал на минуту, а потом начинал дрожать и заливаться хохотом. А потом скрипел, откашлявшись:

– Но дело ведь не в этом. А в том, что все это было на самом деле. И снилось, и было. Или будет…

И снова закатывался хохотом.

Литус добрался до часовни быстро. Всегда старался идти медленно, а добирался быстро. Здесь, возле древнего, едва стоявшего строения, близость Пира казалась ужасной. Темные тугие струи стягивали друг друга, извивались змеями и то ли вгрызались в небо, то ли сосали кровь из земли. И Литус знал, что он увидит, если закроет глаза. Бесчисленные нити, ползущие вверх, в стороны, сквозь землю, и бастионы черного замка, вытягиваемого из земли.

– Кровь там, кровь, – как обычно, захихикал Софус, который сидел на своем месте, внутри часовни. Под его ногами лежали иссохшие кости предшественника, забытого тут всеми старика Морса, теперь же самым старым на холме Бараггал себя числил Софус, потому он и занял это место.

– Еду тебе скоро принесут, – сказал Литус, протискиваясь мимо старика и усаживаясь в каменную нишу напротив.

– Что мне еда? – вздохнул Софус. – Разве дело в еде?

– И в еде тоже, – кивнул Литус и закрыл глаза.

– Ты опять пришел сюда спать? – огорчился Софус. – А я думал, что поговорить.

– Говори, я слушаю, – сказал Литус, не открывая глаз.

– Знаю я тебя, опять уснешь, – обиделся Софус. – Ну и ладно. Что услышишь, то и услышишь. А чего не услышишь, считай, что того и не было. Я ведь никогда не думал, что они – камни. Какие же это камни, если их можно раздавить пальцем? Раздавишь, палец светится, а они опять целые. Все шесть. А седьмой мне не давался. Так никогда и не дался. Хотя ведь был, был. Я его сам видел на поле Бараггала. А потом меня стали искать. Я почувствовал. Ходили за мной, принюхивались. То мурсы, то ищейки какие-то, то эти… аксы. Не все. Только двое. Рор и Фабоан. Они самые мерзкие. Момао – себе на уме, все ждет чего-то. А Хубар – дурак. Потому что пользы своей не видит. Да и что это такое польза, разве кто-нибудь знает?

Софус помолчал, поскреб сухими пальцами подбородок, снова захихикал по какому-то поводу.

– Знаешь, что самое страшное? Я не помню того, что было не только до падения этой поганой звезды, а того, что было до Бараггала. Выветрилось все. Может быть, я и не Намтар? Может быть, привиделось мне все? Мало ли, обожгло где-нибудь по пьяному делу. Стоял я в строю обычным воином, может, и со стороны Лучезарного, а затем упал на меня его шнур и сделал бессмертным. Бессмертным. Бессмертным…

Он закатился в хохоте, а потом проговорил:

– Я спрятался в Алу. Там внизу, под горой, логово Донасдогама. Поганью всегда отдавало. Легко спрятаться. Убил дурака-колдуна, занял его место, никто и не заметил. И башня та не Змеиной прозывалась, а шутовской. Ничем не выделялась, это потом она приметной стала. Там рядом такое было настроено, глаза выкатывались от удивления. Там я и просидел несколько лет. А потом до меня добрались. И Рор, и Фабоан. Но я тогда тоже был еще в силе. Может, я и справился бы с ними, если бы не этот дурак Хубар. Полез… Пришлось хватать кого попало да бросать на него. А уж потом, когда я почувствовал, что все, когда понял, что нужно уходить – спрятал камни там, где их никто не мог найти. Бросил их вот сюда. Вперед. На полторы тысячи лет. Передышку хотел устроить, а видишь, как получилось? Сухота… Сколько людей погибло. А потом уж мне было не до того. Там уж они сами друг против друга мерились. Аксы. А Хубар-то хороший, да. Только дурак. Но ты мне не особо верь, я ведь чего и напутать могу. Да и что там от меня осталось? Даже не ноготь-ноготок, а то, что от ногтя отгрызть успел. Отгрыз, разжевал и проглотил. И вот пришло время… наружу… Ха-ха-ха-ха…


– Скоро конец? – спросил Литус.

Это всегда начиналось одинаково. Серая мгла, похожая на разлитое в пыль молоко. Пустота, звенящая в ушах. Боль в сердце.

Потом что-то начинало клубиться, и появлялся Син. Прежний и другой. Знакомый и чужой. Добрый и равнодушный.

Сегодня он обнаружился сидящим напротив Литуса в той же самой часовне. Только вокруг лежали поля, где-то в отдалении высилась роща, крыши деревеньки. И за спиной Сина, это Литус почему-то видел сквозь часовню, не было Пира. Хлебное поле. И все.

– Конец? – спросил Син.

Литус молчал. На вопросы Сина отвечать не следовало, иначе разговор обращался в разглагольствования ни о чем. Что такое конец. Что такое начало. Прерывистость. Продолжение. Нет, сейчас Литусу нужны были простые слова. Ему нужен был прежний Син. И его можно было попытаться достать, вызвать, докричаться.

– Лучезарный вернется? – начал обычную игру Литус.

– Он никуда не уходил, – как обычно, ответил Син.

– Где же он прятался? – спросил Литус.

– Где и всегда, – ответил Син, – в сердцах людей.

– Значит, он не был низвергнут? – спросил Литус.

– Был, – отвечал Син. – Но ничто не может быть уничтожено полностью.

– Ну как же так, – не унимался Литус. – А если бы Лучезарный победил и сожрал бы все, разве это все не было бы уничтожено полностью? Вместе с сердцами, в которых, как ты говоришь, таился он сам? Ведь Энки, наверное, тоже остается в сердцах?

– В «сердцах» – это фраза, – ответил Син. – Оборот. Можно говорить, в памяти. То, что есть в памяти – это есть.

– Но если не будет ничего, погибнут все, что тогда? – спросил Литус. – Ведь и памяти не останется? Или те, кто уходит за смертный порог, они сохраняют память?

– Мне неизвестно о смертном пороге, – ответил Син. – Я не занимаюсь этим.

– А что тебе известно? – спросил Литус. – Чем ты занимаешься?

– Я ищу выход, – ответил Син. – Я ищу приемлемое решение. Или выбираю самое приемлемое решение из неприемлемых.

– Какое решение? – не понял Литус.

– Решение, что мне делать, – ответил Син.

– И какое же решение ты принять не можешь? – спросил Литус. – Какое самое неприемлемое?

– Я не сравниваю по степени неприемлемости, – вдруг словно на мгновение Син стал прежним. – Я сравниваю по-другому…

– Как? – прошептал Литус.

– Здесь, – вдруг посмотрел прежними глазами на Литуса Син и провел ладонью по груди. – Здесь должно меньше болеть.

– Это твой способ определиться? – затаив дыхание, прошептал Литус.

Син молчал. Смотрел на Литуса и молчал. Может быть, впервые за все те разговоры, которые случались время от времени. За все разговоры, в которых Литус пытался выяснить, что такое камни Митуту, можно ли затягивать силу в узлы, что такое летающий дом, откуда взялся сам Син или Бали, как бы он себя ни называл, в чем его задача и ответы на тысячи других вопросов. И вот теперь этот маленький седой человек, который как будто бы и переставал быть человеком, и оставался им, сидел напротив Литуса и молчал. Только смотрел. Наконец он заговорил:

– Ты даже представить себе не можешь, насколько прекрасна Ки. Она подобна лазурной жемчужине на бархате, усыпанном золотыми опилками. Наверное, она и теперь такая. Но я вспомнил это только теперь. Тогда я начал восстанавливаться. Он упустил меня. Он смотрел на меня, как на прочих, а во мне был ключ. Я начинал все. Я не мог сам… Он все закрыл. Но я начал восстанавливаться. Может быть, он почувствовал. Но он спешил. И он отправил меня и других туда. Но я восстанавливался. До самого последнего мига, когда все оборвалось. Там, далеко, за рекой. У зиккуратов. У больших зиккуратов. Это я помню. А потом все оборвалось. Дальше уже по чуть-чуть. Восстанавливаться очень трудно. Долго. Ведь почти все рухнуло.

– А теперь? – спросил Литус. – Ты восстановился?

– Нет, – вздохнул Син. – Я не могу восстановиться полностью. Во мне чужое. Оно держится за меня. Оно опирается на меня. Оно сделано из меня.

– И что же делать? – проговорил Литус.

Свет в глазах Сина погас. Он посмотрел куда-то сквозь Литуса и проговорил:

– Я ищу выход. Я ищу приемлемое решение. Или выбираю самое приемлемое решение из неприемлемых…

### Глава 30. Эсокса

Это оказалось проще, чем она думала. Достаточно было сказать, что он не любит Зелуса, и Энимала разорвали на куски. Только что верховный инквизитор и предстоятель единого храма важно шествовал по краю помоста, и вот от него осталась груда истерзанной плоти. А всего лишь заботы, протянуть руку и дернуть негодяя за ногу. И крикнуть: «Он не любит Зелуса!» Десятки рук протянулись к заверещавшему негодяю, и вот, от него не осталось ничего. Теперь главное – отойти от помоста. Снова обратиться в подобных тебе. Улыбаться как можно шире и кричать о любви к Зелусу. Кричать от чужого счастья, которым захлестывает до тошноты, и ежиться от чужой ненависти, которой много больше, чем счастья. Здесь, возле липкого от крови помоста, счастье тоже становится липким. Оно как тонкая пленка на поверхности грязного водоема. А дальше, на всю глубину, вплоть до холодного и вонючего ила – ненависть. До горизонта. Невыносимо. Невыносимо принимать это в себя. Но что делать, нужно улыбаться. Я так люблю Зелуса. Улыбаться и кричать вместе со всеми. А ночью, когда наступает короткая передышка, сгибаться в приступах рвоты. И не только потому, что варево, которое готовится в больших котлах, невозможно есть. Или можно есть. Если не знать, из чего оно. А потому, что гадость, витающая вокруг, врывается в глотку и грозит разорвать ее на части.

А ведь это было смешно. Верховный инквизитор и предстоятель Единого Храма на окровавленном помосте. Тот, кто прославляет одевшегося в пламя Энки, в услужении тому, из-за которого Энки сгорел. Смешно, но неудивительно.

Ноги болят. Голова кружится от голода. А счастья, чтобы есть, не разбирая, что бултыхается в котле, уже нет. Пусть даже губы складываются в привычное и голос, уже как будто чужой, хрипло изрекает: «Я так люблю Зелуса».

Днем стараться быть подальше от помоста, изображая, что ты рвешься к нему, а ночью изгибаться в рвоте почти под самым помостом, потому что там теплее. Там самое страшное. Там счастливчики. Избранные. Те, на чьих спинах стоит помост. И они ползут, напрягая спины, обмораживая колени и ладони, стирая их в кровь, и та кровь, что льется сквозь доски, придает им сил и увеличивает их счастье. Что они кричат? Мы любим Зелуса! Так надо! Все не напрасно! Мы любим Зелуса!

Конечно, не напрасно. Помост движется. Когда на пять лиг в день, когда на две. Иногда движется и ночью. Те, кто не выдерживает, остаются раздавленными, мертвыми или полумертвыми обрывками живой плоти за помостом. Их подбирают и бросают в котлы. Получившееся варево вываливают в подставленные руки. Раздают, как раздают и счастье. Даром. Если будешь стараться приблизиться к помосту, то рискуешь. Тебя могут схватить за волосы или за шиворот и поднять наверх. Вон они – бродят вокруг шатра. Высокий и худой – Русатос, которого почему-то называют Сиатрисом. Черный, украшенный кровавым платком – Веп. Он никого не хватает. Он бесплотен. Но он ужаснее прочих. Когда он смотрит по сторонам, крики «Я люблю Зелуса!» становятся громче. Красавица, старая знакомая Бриты, Ярри – любимица толпы. Она убивает чаще других, но когда распахивает гарнаш, показывая тугое тело, то крики «Я люблю Зелуса!» начинают раскалывать Брите голову. И она выбирает того, кто кричит громче других и разрешает ему забраться на помост. И иногда даже позволяет ему что-то. Любить себя. Или любить Зелуса в себе. Отдаваться поганой черни на глазах у черни ради Зелуса. «Я люблю Зелуса!» в исступлении кричит толпа, а потом Ярри поднимается, отрезает счастливчику голову и бросает ее в обезумевшую от счастья толпу. Четвертый из мурсов – Балзарг. Но и его молодость – обман. Его зовут Мом. Он почти никого не убивает. Он смотрит. Он упивается. Он ждет. То огромное войско, что заполнило равнину до горизонта, привел он. И теперь ничто не должно помешать морю крови пролиться. Ему обещано. Он хочет полюбоваться. Их четверо. Они целыми днями ходят по окровавленному помосту. Испражняются и убивают на глазах у всех. В центре помоста шатер. Иногда из него появляются трое чудовищ.

Один из них покрыт зеленоватой чешуей или коростой. Глаза его пылают пламенем. Его зовут Рор. Он самый сильный из троих. Он ничего не говорит, но как будто собирается засмеяться. Смех рвется из него наружу, но он не смеется. Еще не время.

Второй – самый ужасный. Его зовут Фабоан. Он похож на вставший на кости студень. Если он делает жесты, то часть его капает на помост. И тогда кто-то непременно бросается на доски, чтобы вылизать упавшее. И Фабоан наступает на бедолагу и пожирает его, не наклоняясь к нему.

Третий – молчун. Он широкоплеч, клыкаст, сер. Он кажется более опасным, чем другие. Он не убивает. Он как будто ждет чего-то. Иногда Брите кажется, что под его кожей на спине спрятаны крылья и он мечтает расправить их, но медлит. Еще не время. Его зовут Момао.

Они выходят наружу нечасто. Но если они выходят, это значит только одно – все, кто сумел пробиться к помосту, должны ухватиться за его края и поднять помост вверх. И тогда новые счастливчики сменяют тех, кто растратил свое счастье. Путь еще далек, таких смен будет много. Котлы надо полнить. Поэтому многие тысячи идут за помостом и мечтают оказаться рядом.

«Я люблю Зелуса!»

Он нашел Бриту в темноте, когда она, почти теряя сознание, откатилась от помоста и собиралась вжаться между вонявших, покрытых язвами тел, чтобы обрести малую толику тепла. Нашел, коснулся ее плеча, протянул мешок. Туго набитый мешок.

– Кто ты? – прохрипела Брита и удивилась, что могла сказать именно это, а не уже ставшее привычным – «Я люблю Зелуса!».

– Я Бенефециум, – ответил незнакомец. – Ты меня не знаешь.

– Я слышала… – прошептала она. – Ты здесь?

– Да, – кивнул он. – Тот, серый. С клыками. И с крыльями. Ты одна рассмотрела. Возьми. Тут сушеные яблоки. Их много. Тебе хватит. Но не делись ни с кем. Они и так сыты. И так счастливы. И держись подальше от помоста. Уже скоро. Он – беспокоится. Мы начинаем спешить.

– Он? – Брита распустила завязь, сунула руку внутрь, оторвала от спрессованной массы что-то липкое и сунула в рот. Энки благословенный, разве может быть что-то вкуснее?

– Он, – повторил Бенефециум. – Но не Зелус. А тот. Тот – кто.

– Но ведь он же… – она судорожно сглотнула.

– Он близко, – ответил Бенефециум.

– Почему? – она начала судорожно прятать мешок под одежду. – Почему?

– Захотелось, – он выпрямился и стал казаться ей тем, кем был на помосте. Момао. Высокий. Серый. С клыками.

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Если хочешь выйти, идешь не туда, где чисто, а туда, где дверь, – ответил он ей. Помолчал и добавил: – А потом застываешь на пороге. Грязному прохода нет.

– Ты хочешь почиститься об меня? – спросила Брита.

– Нет, – ответил он после паузы. – Просто захотелось. Если не хочется уже ничего, это довольно любопытно. Держись подальше от помоста.

…Дальше Брите стало чуть легче. Впереди уже клубилось что-то темное, отчего крики «Я люблю Зелуса!» становились громче и громче. А потом помост сровнялся с этим. Из шатра вышли Фабоан, Рор, Момао, и помост взлетел над руками счастливчиков.

– Туда! – заорала Ярри, распахнув гарнаш и сверкая грудью. – Будьте для Зелуса! Не нужно больше ползти. Мы уже почти на месте! Теперь можно отдохнуть! Ложитесь. Ложитесь друг на друга. Любите друг друга. Прячьтесь под Зелуса. Зелус укроет вас. Он любит вас.

Помост накренился. Руки продолжали его держать, но сотни, тысячи рванулись туда, в полумрак, в счастье, под доски. И многие из тех, кто держал, срывая кожу с пальцев липкое и окровавленное над головой, упал. Или сам полез внутрь. И тогда Рор зарычал, и сразу несколько из бедолаг как будто опомнились. Их глаза засветились красным. Их руки стали мощны. Они подхватили тяжкий груз и выпрямили его. А потом упали комьями истерзанной плоти. И помост мягко осел, давя и прессуя счастливчиков.

Брита пошатнулась. Что она здесь делает? Зачем она здесь? Она уже убила Энимала? Теперь ей следует убить Ярри? А сможет ли она? Сил почти нет. Ноги обморожены. Меч, который висит у нее на поясе, годится только для того, чтобы выковырять в земле собственную могилу. Да и то – весной. Скоро ли весна? Морозы, ужасные морозы, кажется, уже прошли. Вон, у скольких дошедших до Пира – нет ушей и носов. Черные язвы вместо них. Язвы на щеках. Те, кто не мог идти, уже давно прошли через котлы. Что дальше? Что дальше?


– Это и есть Бараггал? – услышала она хриплый голос. Обернулась и замерла. Широкоплечий дакит стоял за ее спиной. Где-то она его уже видела. Где же? Он разглядывал что-то впереди. Она проследила за его взглядом и поняла, что впереди, в нескольких лигах, какое-то убогое строение, что-то вроде часовенки, похожей на ту, возле которой похоронен Сор Сойга. Но за ней высится холм, окруженный невысокой стеной. И четыре башни шпилями втыкаются в низкое небо. Не очень высокие башни, покрытые лесами. А вправо и влево от них стоят ряды войска.

– Не знаю, – прошептала Брита. – Я не была здесь. Кажется, там были храмы, а не башни? – и тут же добавила на всякий случай: – Но я так люблю Зелуса!

– Но? – удивился дакит и посмотрел на помост.

И Брита вслед за ним перевела взгляд влево. Туда, куда боялась смотреть. И не потому, что под досками что-то продолжало хрипеть и восхвалять Зелуса. Нет, она боялась того, что поднималось из-за помоста. Башен и стен, сплетенных из черных жгутов. Из черных тел. Из полумертвых, копошащихся тел. Замка. Чертога. Обиталища.

– Любопытно будет посмотреть, – рассмеялся дакит, и Брита вспомнила – Фамес. Фамес Гиббер! Принц Даккиты! Король Даккиты! Вот ты теперь где. Чего ты хочешь?

– Любопытно будет посмотреть, – повторил Фамес. – Зелус должен выйти из шатра и войти в замок и соединиться с тем, кто коснулся его своей тенью. А ты как думала, Брита? Да, я узнал тебя. Ты все так же искусна в фехтовании? Ты любишь Зелуса, Брита? Я люблю… его хозяина. Знаешь, почему я не визжу от радости и не лезу на помост, чтобы пролить кровь и послужить великому делу вызволения Лучезарного? Потому, что я служу ему. А ему нужно не только безмозглое мясо.

– Ты так думаешь? – спросила Брита.

– А ты думаешь иначе? – начал говорить Фамес, но вдруг замер. Окровавленный клинок вышел из его гортани, как будто кто-то сзади ударил его. И свистящий шепот раздался в воздухе, добавив к ужасу в глазах Фамеса – изумление. Он упал, захлебываясь кровью, Брита шагнула назад и услышала рядом тихое:

– Сегодня первый день весны, Брита. Скоро. Не отходи от помоста далеко. Ты поможешь мне. Ты поймешь. Нужно принять.

На башнях Бараггала зазвенели колокола. Из шатра вышли Момао, Фабоан и Рор. Русатос поклонился им, развернулся к толпе, которая облепила помост со всех сторон, и поднял руки над головой. Тишина наступила мгновенно. «Зелуса, Зелуса, Зелуса!» – застряло в глотках.

– Сейчас! – прогремел голос Русатоса. – Осталось чуть-чуть. Немного вашей любви. И наш избранник войдет в уготованный ему чертог. Сюда!


Брита задрожала. За ее спиной, у холма Бараггал, стояло войско, в рядах которого могли, должны были оказаться ее друзья. Справа клубилось ужасное, готовое пожрать не только Бриту, но и все – от горизонта до горизонта. Вокруг стояло бесчисленное войско, способное перемолоть Бараггал и всех его защитников не один раз, даже не обращаясь к магии и силе Зелуса. А перед нею, чуть накренившись, замер окровавленный эшафот с шатром, перед которым начиналось главное. Момао стоял чуть в стороне, как будто готовился взлететь. С другой стороны шатра замер Рор, косясь в сторону мглистого чертога, словно собирался войти в него первым. Перед входом в шатер переливался слизью Фабоан, намереваясь сожрать все, что он только способен успеть сожрать. А на помост один за другим с криками «Я люблю Зелуса!» лезли безумные и счастливые люди. И Мом, Русатос-Сиатрис, Ярри и витающий среди них черно-алой тенью Веп резали и рвали их на части, сбрасывая тела туда, откуда вырастал черный замок.

И вдруг Брита заметила что-то новое. Очередные жертвы, забирающиеся на помост, не кричали. Их было не так много. Двадцать или тридцать. Они терялись в толпе, но когда подошла их очередь пролить свою кровь, они оказались чуть проворнее своих предшественников. И двигались они иначе. Быстро и гибко. Замелькали ножи. Пали Русатос, Ярри, Мом. Заклубился в огненных кольцах Веп. И когда Рор бросился с рычанием рвать наглецов, а Фабоан – пожирать их, Момао одним движением снес с помоста шатер.

Под ним ничего не было, кроме сверкающего трона и чудовища на нем. Зверя, сотканного из тьмы и мерзости. Зверь бился в невидимых объятиях, и черная кровь блестела на его груди.

Почему она не убивает его, подумала Брита и в тот же миг вспомнила.

«Сегодня первый день весны, Брита. Скоро. Не отходи от помоста далеко. Ты поможешь мне. Ты поймешь. Нужно принять».

И она приняла. Взяла в себя льющуюся волной ненависть и злобу. Вспомнила истерзанное лицо Аменса и взяла. Съела. Проглотила. На краткий миг, потому что уже начинала разрываться на части. Но этого хватило. Откуда-то из-за ее спины полилась вдруг странная, удивительная магия, сворачивая чудовище, обращая его против самого себя.

– Кама, – прошептала Брита.

Вместо чудовища на помосте оказался маленький и испуганный Зелус. И мелькнувший в воздухе клинок оборвал его жизнь. И в тот же миг все или почти все кончилось. Исчез черный замок, обратившись наваленной в заснеженном поле огромной горой гнилых костей – останков людей и скота. Исчезли мурсы, Рор, Фабоан, отметившись в сознании Бриты собственными именами. Одного она только не поняла, исчез ли Момао? И откуда донеслось гаснущее «ао», из нижней бездны или верхней?

Брита упала на колени. Ее выворотило тут же. Когда, шатаясь от слабости, она поднялась, то увидела посреди помоста худенькую изможденную дакитку, которую обнимали уцелевшие пять или шесть тайных воинов.

– Иди сюда! – махнула ей Эсокса.

– Нет, – сплюнула Брита. – Идите вы сюда. Не хочу стоять на мертвых.

И в этот миг задудели трубы, и огромное войско двинулось на Бараггал.

Из крохотной часовни, стоявшей между ним и холмом, вывалился худой, охваченный пламенем старик и забился в судорогах в талом снегу, чтобы сгореть без остатка.

– Магии нет, – прошептала Лава. – Совсем нет.

– Совсем? – удивился Литус, вглядываясь в сверкающие ряды войск, идущих к Бараггалу.

– Почти, – прошептала Ирис, ощупывая изгиб лука.

– Вот уж не думал, что мне не захочется сражаться, – пробормотал Джокус.

– Тем более что уже весна, – прошептал Игнис.

Где-то далеко, за горами Балтуту и Митуту, а может быть, и над ними, вдруг что-то ослепительно вспыхнуло. Так, что все, стоявшие у недостроенных башен угодников, на время ослепли.


– Один, два, три, – начала считать маленькая Ува.

– Ты что? – спросила Процелла.

– Син сказал, что когда вспыхнет, нужно досчитать до шести тысяч, – важно заявила Ува. – И тогда громыхнет.

– Брось, – вздохнула Процелла. – Это же считать почти полтора часа. Займись чем-нибудь другим.

И она вонзила деревянный меч в самый центр священного холма.

## Эпилог. Ува

– Ты больше его не слышишь? – спросила хрупкая девушка десятилетнюю девчонку Уву, которая сидела под раскидистым деревом.

Башни Бараггала были достроены, под деревом, покрытым ленточками и колокольчиками, что подрагивали на ветру, зеленела трава. Где-то в отдалении слышались голоса, пение. Мычала корова, и как будто стучали молотки. Но не топоры. Священный лес, поднявшийся вокруг Бараггала, лес, остановивший воинства Эрсет, развернувший их прочь, рубить было нельзя.

– Как же я могу его слышать, если его больше нет? – удивилась Ува.

– Он умер? – спросила девушка.

– Почему? – еще сильнее удивилась Ува. – Он же не человек. Его и не было.

– Был… – прошептала девушка.

– Подожди, – надула губы Ува. – Вот смотри. Игнис и Ирис были – они и есть. Литус и Лава были – тоже есть. И, кстати, и тех и других скоро станет больше, чем было. Или вот Иктус и Кама – тоже есть. Процелла, Джокус, Аментия, Серва, Касасам, Лаурус, Бибера, Холдо – все они есть. Даже Брита и Эсокса. И даже Фламма и Алиус. Их, правда, уже нет, но они были. А вот Сина – не было.

– А что же тогда это было? – спросила девушка. – С кем ты разговаривала в своих снах?

– С ним многие разговаривали, – пожала плечами Ува.

– А ты? – не унималась девушка. – Я хочу понять.

– Понимаешь, – Ува в очередной раз лизнула медовую тянучку и скорчила хитрую гримасу, – он – заклинание. Но очень хорошее заклинание. Ну, представь себе, что тут, в Анкиде, как было раньше, можно колдовать. Ну, всякие мороки выдумывать, еще что-то. Сейчас-то уже нельзя, и у меня почти ничего не получается. Даже у Аментии ничего не получается. Или почти ничего. И Кама ругается, раньше щелкнула пальцами, огонь в камине горит, а теперь нужно кресало, огниво или служанку. Морока! Но если бы я придумала очень хорошее заклинание, которое все равно работает. И долго. И вот оно работает. А оно очень сложное. Я там всякого напридумывала, что… И назвала его Бали. Или Сином.

– И это все? – удивилась девушка.

– Нет, – замотала головой Ува. – Самое главное, что это заклинание забыло, что оно заклинание. Ну, попало в беду, и забыло.

– А потом? – спросила девушка.

– А потом оно попало в плохие руки. И развалилось на части, один кусочек даже попал в меня, – задрала нос Ува. – И вообще наделало бед. Плохие руки – это ведь очень опасно. И вот, когда это заклинание пришло в себя, оно стало мучиться и думать, как же это все исправить?

– И что же оно сделало? – спросила девушка.

– Закончилось, – пожала плечами Ува. – Обратилось ко всем своим кусочкам и сказало, что надо закончиться. Хватит. Правда, до одного кусочка было трудно добраться, но удалось. И когда все согласились, то оно и закончилось.

– Но не умерло? – уточнила девушка.

– Как же оно могло умереть, если его не было? – рассмеялась Ува.

– То есть все закончилось хорошо? – спросила девушка.

– Нет, – загрустила Ува. – Все хорошо не бывает. Много человек погибло. Очень много. И Хубар пропал. Игнис сказал, что он совсем пропал. Больше не вернется. А куда пропал – неизвестно. Улыбнулся и пропал. Или пропал, а потом улыбнулся. Не помню. Но Син тоже говорил, что Хубар пропадет. Хубара жалко. Он был хороший. Но Аментия сказала, что если кто-то пропал, это необязательно, что он попал в плохое место. Ладно. Я тут что-то заболталась. Я побегу.

– Куда ты? – спросила девушка.

– Я тут с Баккой, – ответила Ува. – С сестрой. Она ходила к часовне, а сейчас мы поедем к Уманни. Мы были в Лаписе, в Фиденте, в Утисе, в Кируме, в Эбаббаре. Только в Самсуме не были, но еще будем. Я очень хочу посмотреть на море. И если приплывет Моллис, он нас обязательно возьмет.

– Море это хорошо, – согласилась девушка.

– А сейчас мы к Уманни, – повторила Ува. – Мы гостим там у Игниса.

– Передай ему привет, – улыбнулась девушка. – И Ирис.

– От кого? – обернулась вскочившая на ноги Ува.

– От Бетулы, – донеслось в ответ.

## Глоссарий

Аабба – озеро в долине Иккибу.

Абанаскуппату – горы на северо-западе Анкиды.

Аббуту – королевство и одноименный город в земле Эдин.

Абзу – древнее божество.

Абуллу – крепость на западном выходе из ущелья Истен-Баба.

Авункулус Этли – мастер оружейной башни крепости Баб.

Аггер Кертус – король Обстинара.

Адамас Валор – принц Тимора.

Азу – река, северный приток Му.

Аквуилус – один из угодников.

Аккада, Аккад – древнее царство в земле Саквиут.

Аккады, аккадцы – народы, населявшие землю Саквиут.

Аксилла – дочь Декрепитуса, второе имя Фламмы.

Аксы – полудемоны.

Алдон – предстоятель Храма Последнего Выбора.

Алиус Алитер – обедневший, безземельный лаэт, ученик угодника.

Алка – крепость у восточного выхода из ущелья Себет-Баби.

Аллидус – лекарь из Самсума.

Алу – город в долине Иккубу, бывшая столица государства Таламу.

Амгедфа – страж Храма Света.

Аменс – угодник из Тирены.

Аментия Адорири – принцесса Утиса.

Амма – столица королевства Северная Лаэта.

Амплус – глава ордена Земли, Великий Мастер, этлу.

Амурру – земли с запада от гор Балтуту.

Анкида – земля, ограниченная горами Абанаскуппату, Габри, Сахату, Хурсану и Митуту (Ранее – Балтуту).

Анты – народы, населяющие землю Эзеру и северо-восток Иштану.

Апсу – море, омывающее Анкиду с северо-запада.

Арамана – государство араманов в долине Иккибу.

Араманы – древний народ, происходящий из долины Иккибу.

Арденс – освобожденный пленник.

Ардуус – атерское королевство и одноименный город в предгорьях Балтуту.

Армилла Валор (Кертус) – королева Тимора.

Арома Верти (Валор) – королева Фиденты.

Асаш – имя для Игниса.

Асбу – свейские острова.

Асер Фортитер – король Кирума.

Асперум Адорири – брат короля Утиса.

Астарта – город на юге земли Силлу.

Атеры – один из народов под общим названием – виры.

Аша – приемная дочь короля Тигнума.

Ашамшу – чекерский город на берегу моря Тамту.

Аштарак – араманское княжество и одноименная крепость южнее течения реки Утукагавы.

Ахарру – северо-запад.

Аэс Кертус – принц Обстинара.

Баб – даккитский город-крепость у восточного устья ущелья Истен-Баба.

Бабалон – перевал в горах Хургас, одноименный город и крепость.

Бабу – королевство и одноименный город-крепость у западного входа в ущелье Сана-Баба.

Бакка Валор — принцесса Тимора.

Балзарг – король Атеры.

Бали – первое имя Сина.

Балтуту – горный хребет, отделяющий Анкиду от долины Иккубу.

Бараггал – холм в Шеннааре, священные руины.

Бастард – внебрачный сын венценосной особы.

Бенефециум – угодник.

Бетула – освобожденная пленница, древнее божество.

Бибера – племянница короля Тигнума.

Бланс – королевство этлу в горных долинах восточных Хурсану.

Бледная Звезда – сущность, падение которой послужило причиной глобального катаклизма.

Блиар Чирлан – прадед Касасама.

Болус Арундо – принц Ардууса.

Бона Краниум – жена принца Бабу.

Бонум – внук Флавуса Белуа.

Брита – племянница короля Фиденты.

Бэдгалдингир – королевство в ущелье Себет-Баби, одноименная крепость и город.

Вала – королевство на севере земли Эдин и земли Карму.

Валпес Валор – принц Тимора.

Валы – земледельческие племена из земли Эдин.

Ванитас – брат короля Тигнума, отец Биберы.

Ваше Величество – обращение к королю, королеве.

Ваше Высочество – обращение к принцу, принцессе, герцогу королевской крови.

Ваша Милость – обращение к обычному вельможе.

Ваша Светлость – обращение к герцогу, князю, княгине (не королевской крови).

Ваше Сиятельство – обращение к вельможе-землевладельцу более низкого ранга.

Вененум – предстоятель Храма Света.

Вентер – второй мастер лаписской стражи.

Венты – народы, населяющие северо-запад Иштану.

Веп – мурс Светлой Пустоши, призрак с алым платком.

Вермис – мастер в войске Слагсмала.

Веррес – помощник предстоятеля Храма Последнего Выбора Алдона.

Веселый Свей – см. Джофал.

Вигил Валор – король Тимора.

Виз Винни – глава ордена Смерти.

Виры – самоназвание бледных народов из земли.

Вискера – воительница из вольных охотников.

Волуптас – лигурр, однорукий воин.

Врата Бездны – провал в земле в городе Алу, ставший причиной появления Сухоты.

Габри – горы, южная граница Анкиды.

Галата – королевство на севере земли Силлу.

Гарнаш – верхняя одежда с широкими рукавами и капюшоном.

Гахи – подземные жители.

Гиппофой — город на острове Хааки.

Глеба – хозяйка Эсоксы.

Гросб – королевство в Эрсет.

Дакит (дакитка) – метис даку и человека, даку и дакита.

Дакка – королевство даку в Эрсет.

Даккита – государство, расположенное в ущелье Истен-Баба.

Даку – люди с чертами и умениями зверей (волков).

Данаи – морской народ.

Деменс – мастер тайной стражи Ардууса.

Джокус Верти – принц Фиденты.

Джофал (Веселый Свей) – один из свейских вождей.

Диафанус – мурс.

Дивинус – сын Латуса Тотума и Пустулы Адорири.

Дина – королевство динов в предгорьях Сахату.

Дины – некогда кочевой народ, пришедший с юга, теперь обитающий в предгорьях Сахату.

Долиум – старший мастер лаписской стражи.

Донасдогама – подземелье Лучезарного в горах Митуту.

Дуггае – земли за морем Хал.

Зелус – племянник короля Тигнума Ренисуса.

Зеру – город кочевников в земле Саквиут.

Зиккурат – многоступенчатое сооружение.

Змеиная башня – колдовская башня в городе Алу у врат бездны.

Зумви – озеро в Эрсет.

Иалпиргах – город, расположенный в центре Мерифри.

Игару – лигуррский город.

Игнис Тотум – принц Лаписа.

Иевус – столица королевства иури.

Иккибу – долина между горами Митуту, Хурсану, Балтуту и Сахату.

Импиус Хоспес – герцог Алки.

Ирис – ливка, лучница.

Истен-Баба – ущелье в горах Митуту.

Иури – народ из земли Карму.

Иштану – все, что севернее Анкиды, исключая Рукву и Маган.

Йор – дакит, проводник, друг Сина.

Каб – даку, помощник Телоха.

Кагал – крепость на западном выходе из ущелья Истен-Баба.

Кадус – предстоятель Храма Энки.

Каламы – черноголовые, исконные обитатели Шеннаара.

Калбы – вирские псы, особая порода собак, отличная от обычных собак и волков.

Камаена Тотум (Кама) – принцесса Лаписа.

Кария – чекерское королевство в стране Маган, одноименный город.

Карма – королевство в Эрсет.

Карму – земля на севере Анкиды.

Касаду – королевство и одноименный город в земле Сабтум.

Касасам – кузнец из Лулкиса, даку.

Кастор Арундо – брат короля Ардууса Пуруса Арундо.

Каутус Скутум – принц Араманы.

Кахак – город на берегу озера Аабба, бывшая столица Араманы.

Квач – крепкий спиртной напиток на зерновой основе.

Кема – государство, расположенное южнее гор Гарби.

Ки – вся земля.

Киккула – город в земле Этуту.

Кирум – королевство и одноименный город в земле Шеннаан.

Клавус Вадум – отец Лауруса Арундо.

Книла – столица Атеры.

Котто – верхняя шерстяная одежда с узкими рукавами, доходящая до середины икр.

Кракс – мастер тайной стражи Ардууса, личный вестник короля.

Кунук – королевство дахов в западных предгорьях Сахату и одноименный город.

Кура Арундо (Тотум) – младшая сестра короля Лаписа, жена младшего брата короля Ардууса.

Лава Арундо – дочь Кастора Арундо (младшего брата короля Пуруса) и Куры Тотум (младшей сестры короля Тотуса).

Лакрима – глава ордена Воздуха, Великий Мастер, дакитка.

Ламелла Скутум (Валор) – принцесса Тимора.

Лапис – королевство и одноименный город в предгорьях Балтуту.

Ларисса – данайский город в стране Маган.

Лас – королевство в Эрсет.

Латус Тотум – средний брат, старший советник и казначей короля Лаписа.

Лаус Тотум – принц Лаписа.

Лаурус Арундо (Вадум) – племянник короля Пуруса Арундо.

Лахму – древнее божество.

Лахаму – древнее божество.

Лаэта – королевство в Эрсет.

Лаэты – один из народов под общим названием – виры.

Ливы – народы, населяющие восток страны Рукву.

Лигурра – империя, которая зарождалась на юге земли Силлу и владела почти всей Анкидой.

Лигурры – народы, населяющие южную часть земли Силлу.

Лимлал – настоятельница ордена Слуг Святого Пепла.

Литус Тацит – бастард, сын Флавуса Белуа, короля Эбаббара, и Венефики Тацит.

Лорика Кертус (Хоспес) – королева Обстинара.

Лулкис – королевство в Эрсет.

Лупус Валор – принц Тимора.

Лусидус – см. Лучезарный.

Лучезарный (Одиум, Лусидус, Экзимиус) – древний правитель аксов, этлу, даку и виров.

Малиту – река, приток Му.

Маллеус – силач, аккадец, вольный охотник.

Малум Тотум – младший брат и мастер дружины короля Лаписа.

Манны (манн, маннка) – народ, образовавшийся в Южной Анкиде прежде всего из аккадов, а также из лигурров, нахоритов, атеров, дахов, динов, дзоргаев и прочих. Скуластый, быстрый, основной язык – каламский.

Манус – крепость на дороге на Аббуту.

Махру – королевство и город на северо-востоке земли Сабтум.

Мелухха – государство, расположенное южнее гор Алме.

Мемория – сестра короля Тигнума, мать Аши.

Мерифри – место падения Бледной Звезды, каньон, провал вокруг города Иалпиргах – размер более 250 лиг.

Миам – равнина в Эрсет, примыкающая к руинам Донасдогама.

Милитум Валор – брат короля Тимора.

Мина – город в земле Этуту.

Миноа – крепость-порт на острове Сепу.

Миту – долина между горами Габри и горами Сахату.

Митуту – горный хребет, отделяющий долину Иккибу (Сухоту) от земли Эрсетлатари (Эрсет).

Миртия – кустарник.

Могилец – см. мурс.

Моллис – капитан пиратского судна.

Мом – рабовладельческий город в устье реки Нану.

Монедула Арундо – сестра короля Пуруса Арундо.

Монтанус – прайдское королевство в горах Абанаскуппату.

Монс – супруга герцога Эксилиса Хоспеса.

Му – великая река Анкиды.

Мум – божественная сила, энергия, магическая субстанция.

Мурс (могилец) – призванный дух, нечисть, нападающая на жилища людей.

Мурус – мастер стражи Ардууса.

Намтар – первое имя Софуса.

Нанба – королевство в Эрсет.

Нану – река в стране антов.

Нахориты – земледельческие племена из земли Шуруппак.

Неф – парусный корабль.

Нигелла Тотум – принцесса Лаписа.

Никс Праина – глава ордена Воды, Великий Мастер.

Нилотта – государство в стране Рукву.

Нилоты – чернокожий народ из страны Рукву.

Нитенс Кертус – принц Обстинара.

Ниху – река в Галате.

Нуам – равнина в Эрсет, расположенная между цитаделью Соболн и провалом Мерифри с севера и озером Зумви с юга.

Нукс Тотум – принц Лаписа.

Обстинар – атерское королевство в земле Эдин близ гор Хурсану, одноименный город-крепость.

Одиум – см. Лучезарный.

Окка Тотум – королева-мать Лаписа.

Окулус – королевский маг Лаписа.

Орден Воды – один из магических орденов.

Орден Воздуха – один из магических орденов.

Орден Воинов Света – орден убийц.

Орден Земли – один из магических орденов.

Орден Луны – один из магических орденов.

Орден Огня – один из магических орденов.

Орден Слуг Святого Пепла – орден убийц.

Орден Смерти – орден убийц.

Орден Солнца – один из магических орденов.

Орден Тьмы – один из магических орденов.

Орс – угодник из Сухоты.

Ос – крепость в устье Холодного ущелья.

Очил – даку, помощник Телоха.

Павус – предстоятель Храма Праха Божественного.

Паллор Верти – король Фиденты.

Палус Тотум – сын Малума Тотума и Телы Нимис.

Пасба – имя, под которым скрывалась Камаена Тотум.

Патина Тотум – старшая сестра короля Лаписа.

Пеллис – предстоятель Храма Святого Пламени.

Пилей – данайский город.

Пир – место провала Лучезарного.

Планта – дочь архивариуса Хортуса.

Прайды – племена, проживающие в горах Абанаскуппату.

Процелла Тотум – дочь Латуса Тотума и Пустулы Адорири.

Пурус Арундо – король Ардууса.

Пусиллус – один из угодников.

Пустула Тотум (Адорири) – жена брата короля Лаписа – сестра короля Утиса.

Раппу – королевство и одноименный город-крепость у восточного входа в ущелье Сана-Баба.

Рапес – прайдское королевство на северо-западе гор Абанаскуппату.

Регина Нимис – прицесса Раппу.

Рест – сын кузнеца Касасама.

Рестел – сын кузнеца Касасама.

Рефа – королевство рефаимов на севере Анкиды.

Рефаимы – народ великанов с северных отрогов гор Абанаскуппату.

Рима Нимис (Радере) – королева Раппу.

Рубидус Фортитер – принц Кирума.

Руфа – королевство в Эрсет.

Руфы – один из народов под общим названием – виры.

Сабтум – северо-западная часть Анкиды.

Сагкал – рудные горы в Эрсет.

Саквиут – южная часть Анкиды.

Салму – холодное море на северо-западе.

Салубер Адорири – король Утиса.

Самарра – королевство в земле Сабтум.

Самарры – скотоводческие племена из земли Сабтум.

Самсум – город в устье реки Му.

Саму – столица королевства Дина.

Санду – столица степных народов в верхнем течении реки Брату в земле Саквиут.

Свеи – северный народ, промышляющий рыбной ловлей, боем морского зверя, наемничеством и грабежом.

Светлая Пустошь – обширная часть земли Шеннаар, отравленная после битвы при Бараггале.

Себет-Баби – ущелье в горах.

Северная Лаэта – королевство в Эрсет.

Семь Звезд – явление, предшествующее падению Бледной Звезды.

Серва Адорири – племянница короля Утиса.

Сепу – остров в море Тамту.

Сигнум Белуа – сын Грависа Белуа (брата короля Эбаббара) и Лакуны Магнус.

Силентиум – крестьянин-нахорит.

Силлу – западная часть Анкиды.

Син – угодник.

Ситара Адорири (Кортекст) – королева Утиса.

Ситту – королевство дзоргаев в юго-западных отрогах гор Сахату и одноименный город.

Ситула Ренисус (Керусса) – королева Бэдгалдингира.

Скурра Сойга – младшая сестра Сора Сойга.

Слагсмал – вожак свеев, вентов и антов.

Сланец – слоистая горная порода.

Сманад – ханей, вольный охотник.

Соболн – древняя лаэтская цитадель в горах Митуту.

Сол Нубилум – Великий Мастер, глава ордена Солнца.

Соллерс Кертус – брат короля Обстинара.

Сор Сойга – мастер меча, наставник детей короля Лаписа – дакит.

Софус – королевский маг Ардууса.

Стор Стормур – великан-свей.

Стултус – громила охотник.

Сухота – бывшая долина Иккибу, ее часть между горами Митуту, Хурсану, Балтуту и Сахату.

Сэнмурв – летающий пес.

Табгес – магистр ордена Луны.

Таллуту – город в Галате.

Талхо – королевство в Эрсет.

Тамту – внутреннее анкидское море.

Тела Тотум (Нимис) – младшая сестра покойного короля Раппу.

Телох – великий ордынский тан.

Тенакс Кертус – средний принц Обстинара.

Тиамат – древнее божество.

Тиамату – западный океан.

Тигнум Ренисус – король Бэдгалдингира.

Тимор – атерское королевство в земле Эдин близ гор Хурсану, одноименный город-крепость.

Тир – тиренский город.

Тирена – государство, находящееся в земле Бэдтибира.

Тирсены – народы, проживающие в земле Бэдтибира (междуречье Му и Утукагавы).

Тотус Тотум – король Лаписа.

Тричилла Арундо (Кертус) – королева Ардууса.

Туррис – угодница из Араманы.

Турша – тиренский город.

Тутус Ренисус – принц Бэдгалдингира.

Угодник – странствующий воин, колдун, целитель, который помогает людям и живет от их щедрости.

Ультимус – город на севере Галаты.

Уманни – город в Шеннааре.

Униглаг – королевство и рудные горы в земле Эрсет.

Ути – сестра Слагсмала.

Утис – королевство и крепость-город в междуречье Му и Утукагавы.

Утукагава – левый приток Му.

Фалко Верти – принц Фиденты.

Фальшион – меч с расширяющимся к острию клинком с односторонней заточкой.

Фамес Гиббер – принц Даккиты.

Фаонтс – прежнее именование Даккиты.

Фелис Адорири – принц Утиса.

Фера – глава ордена Огня, Великий Мастер, даку.

Фестинус Адорири – племянник короля Утиса.

Фидента – королевство и одноименная крепость-город в земле Амурру (междуречье Му и Малиту).

Фидеса Хоспес – мать Эксилиса Хоспеса.

Фидусия – жена кузнеца Касасама.

Фискелла Этли – королева Лаписа.

Флавус Белуа – король Эбаббара.

Флагрум Краниум – король Бабу.

Фламма – принцесса Ардууса.

Флустра Фортитер (Албенс) – королева Кирума.

Фосса Арундо – принцесса Ардууса.

Фуртим – брат короля Фиденты.

Хааки – остров в океане Тиамату.

Хабу – город в Галате.

Хал – северное море.

Халибс Гиббер – король Даккиты.

Халку – большой остров в море Хал.

Ханеи – морской торговый народ.

Хапирру – кочевые племена с севера земли Силлу.

Хаста – данаец, копейщик, вольный охотник.

Хатусс – прежняя столица валов в земле Эдин, одноименный город и крепость в королевстве Этуту.

Хаустус – угодник из Даккиты.

Холодное ущелье – ущелье близ Лаписа.

Хонор – королевство и крепость-город в междуречье Му и Утукагавы.

Храм Последнего Выбора – один из культов Энки сгорающего.

Храм Праха Божественного – один из культов Энки сгорающего.

Храм Света – культ Лучезарного.

Храм Святого Пламени – один из культов Энки сгорающего.

Храм Энки – один из культов Энки сгорающего.

Хургас – горы на юге Эрсет.

Хурсану – горы на северо-востоке Анкиды.

Церритус Ренисус – принц Бэдгалдингира.

Чаккаль – государство чекеров на южном берегу моря Тамту.

Чекеры – морской народ.

Чилдао – дакский город-крепость в горах Сагкал.

Шадаллу – столица чекерского королевства Чаккаль на южном берегу моря Тамту.

Шиару – моряк Моллиса.

Шкиана – город на северном берегу моря Апсу.

Шуманза – столица королевства Вала.

Шупа – мальчишка, парусный мастер.

Шуту – земли южнее Анкиды.

Эбаббар – королевство и одноименный город-крепость, бывшая столица древнего каламского царства.

Эдин – земля севернее Азу.

Эдин-на-зу – пустыня южнее гор Габри.

Эдуку – самая высокая вершина Хурсану.

Экзимиус – см. Лучезарный.

Эксилис Хоспес – бастард, сын Стробилуса Нимиса, короля Раппу, и Фидесы Хоспес.

Экрон – королевство и одноименный город, образовавшиеся после распада империи Лигурры на ее месте.

Элену – река в стране Рукву.

Энимал – мастер верховной инквизиции Единого Храма.

Энки – верховное божество.

Эрсетлатари, Эрсет – крайний восток, земля за горами Митуту.

Эсокса Гиббер – принцесса Даккиты.

Эссуту – город на берегу озера Аабба.

Этеллиш – лигурский город.

Этлу – воины-великаны.

Эту Этемму – старик вал.

Этуту – северное валское королевство и одноименный полуостров.

Эшмун – ханейский город-крепость на южном берегу моря Тамту.

Эшшу – аккадский город в устье реки Барту.