# Дом (др. перевод)

Бентли Литтл

Эти пятеро людей из разных городов Америки – четверо мужчин и одна женщина – не были знакомы раньше, и ничего похожего в них нет. За исключением одного. У всех пятерых было весьма необычное детство, прошедшее в пяти домах, как две капли воды похожих друг на друга. И каждого преследуют одинаковые кошмары, мучающие их всю жизнь. Но настал момент, когда все их страхи, подпитываемые некоей злой силой, стали являться на самом деле. И тогда им пришлось вернуться туда, где все это когда-то началось, – чтобы разобраться в том, что происходит. Пятеро людей приехали каждый в свой дом, зашли внутрь… и оказались вместе, в одном Доме. Потому что, оказывается, он у них общий. И Зло, с которым им придется сразиться, – тоже общее…

# Бентли Литтл. Дом

> Спасибо моим родителям Ларри и Розанне за дом, в котором я вырос, и спасибо моей жене Вай Сау за дом, в котором я живу.

> Также спасибо моему агенту Доминик Эйбел.

> Это десятилетие было долгим, странным… но мы по-прежнему здесь

## Пролог

Штат Калифорния


Тедди жил в аэропорту вот уже восемь лет.

Он понимал, что это плохо, понимал, что это серьезное психическое заболевание, но за все это время ни разу не смог заставить себя покинуть здание аэровокзала. Тедди не помнил точно, что именно вынудило его укрыться здесь, однако теперь это уже не имело значения. Здесь был его дом, здесь был его мир, и он был здесь счастлив. Деньги Тедди подбирал с пола – мелкие монетки, выданные на сдачу торговыми автоматами и телефонами; а если подпирало, занимался попрошайничеством. Еду покупал в дешевых кафе и закусочных, а их в аэропорту было изобилие. Шорты и футболки покупал или просто воровал в магазинах сувениров. Бесплатным чтивом ему служили газеты и журналы, оставленные другими людьми, – печатные издания, купленные, чтобы скоротать время в ожидании вылета.

Здание аэропорта, отапливаемое зимой и освежаемое кондиционерами летом, работало круглосуточно и всегда было заполнено народом, – поперечный разрез человеческого общества. Здесь Тедди никогда не было скучно. Он всегда находил себе собеседника, одинокого путешественника или человека, встречающего своего родственника, заводил с ним разговор, жадно впитывая события чужой жизни, сочиняя впечатляющие выдумки о своей собственной, а затем двигался дальше, обогащенный этой мимолетной встречей.

Как говорится, Тедди был человеком общительным, и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как знакомиться с новыми людьми, заводить новых друзей, говорить и слушать, ощущая жизнь, от которой он сам отказался.

Тедди тщательно следил за собой. Вещи свои он держал в камере хранения, белье менял ежедневно, стирая его по ночам в туалете, а затем высушивая феном. Тело регулярно протирал влажными салфетками, голову мыл шампунем из дорожного несессера, приобретенного в магазине сувениров. Если не считать тех редких случаев, когда ему приходилось заниматься попрошайничеством, никто бы не принял его за бездомного; он провел здесь уже столько времени, что знал график работы всех заведений, знал, когда сотрудники службы безопасности совершают обход и какими маршрутами движутся, и поэтому без труда избегал нежелательных встреч с обслуживающим персоналом. С другой стороны, продавцы, официанты, сторожа видели его так часто, что принимали за человека, который много летает, и относились к нему с необычайным уважением.

Однако в последнее время у Тедди появились подозрения, что он здесь не один.

Что-то жило в аэропорту рядом с ним.

От этой мысли его охватывала ледяная дрожь. Не было ничего определенного, никаких существенных доказательств, а только смутное ощущение того, что в его жизненное пространство вторгся какой-то другой обитатель, однако этого было достаточно, чтобы он постоянно был как на иголках.

Здесь обитало еще что-то.

Не кто-то.

А именно что-то.

Тедди сам не смог бы объяснить, почему он это решил, но дело обстояло так, и это приводило его в ужас. Он знал, что в случае чего сможет покинуть здание аэровокзала, покинуть аэропорт, затеряться в беспорядочной суете Лос-Анджелеса, однако даже не рассматривал такую возможность. Рассудок, здравый смысл подсказывали ему поступить именно таким образом, однако чувства говорили совершенно другое. Была ли загвоздка в суеверии или психозе, но Тедди понимал, что никогда не сможет покинуть аэропорт, и, следовательно, все подобные варианты были исключены.

А это означало, что он навсегда застрял здесь.

Вместе с тем неизвестным, что также обитало в аэропорту.

При свете дня эта мысль не особенно беспокоила Тедди. Но с наступлением ночи, как, например, сейчас, когда толпы редели, когда освещение наполовину приглушалось, когда мир снаружи исчезал во мраке…

Тедди поежился.

На прошлой неделе он как-то раз вернулся из туалета, после того как быстро вымыл голову, на свое кресло у окна во всю стену на восточной стороне крыла «Дельта», – и обнаружил, что его журналы передвинуты. И не просто передвинуты. С ними повозились. Страница в «Ньюсуике» с понравившейся ему статьей была вырвана, «Плейбой», спрятанный среди прочей периодики, оказался на самом верху, раскрытый на центральном развороте, а журнал «Пипл» сброшен на пол. В течение последнего часа в этом крыле здания аэропорта не было ни души, и по дороге в туалет и обратно Тедди никого не встретил, однако доказательства были налицо. Быстро собрав свои пожитки, он поспешил в более многолюдную часть аэровокзала.

В следующую ночь у Тедди с собой не было ни газет, ни журналов, и он уже приготовился немного вздремнуть, как вдруг увидел на креслах, которые присмотрел для устройства ночлега, разложенные журналы «Оружие и боеприпасы», «Охота», «Американский охотник», «Охотник и добыча». На полу перед креслами красовались нарисованные пролитым малиновым джемом контуры окровавленной лапы, а рядом с нею – хищный оскал.

Это что-то охотилось за ним.

Тедди понял, что это предостережение. Или же с ним вели игру. Так или иначе, ему это не понравилось, и он, вдруг заметив, что народ в этой части аэровокзала начинает редеть и снаружи уже опустилась ночь, спешно собрал свои пожитки. Тедди увидел свое отражение в огромном окне, выходящем на взлетно-посадочную полосу – призрак на фоне непроницаемого мрака, – и эта бесплотность собственного образа напугала его, наполнила ощущением того, что он уже умер.

Тедди быстро направился обратно к магазинам. После первого предостережения он старался держаться рядом с людьми, рядом со светом. Охранники уже несколько раз подозрительно поглядывали на него, и он понимал, что рискует выдать себя, но ничего не мог с собой поделать. Ему было страшно оставаться в одиночестве.

Тедди боялся того, что это может его найти.

Боялся, что оно сделает ему что-то плохое.

Торопливо идя к магазинам, Тедди обернулся. В дальнем конце погруженного в полумрак крыла, у пустых стоек регистрации, которые когда-то занимала компания «Пан Американ», он увидел иссиня-черную тень, передвигающийся бесформенный силуэт, скользнувший по пустынному коридору к креслу, в котором он сидел еще минуту назад.

Тедди перешел на бег. По его лицу градом струился пот, сердце бешено колотилось. Его охватило нелепое, но стойкое ощущение того, что эта тень, существо, чудовище, чем бы оно ни было, заметило его и теперь гонится за ним – и вот-вот настигнет и сожрет прямо перед закусочной.

Однако Тедди добрался до закусочной без проблем, увидел охранника, кассиршу, мужчину в костюме за столиком, читающего газету, молодую пару, пытающуюся успокоить плачущего ребенка, и, когда оглянулся, в тускло освещенном крыле не было ничего необычного.

Тяжело дыша, все еще трясясь, Тедди вошел в закусочную. Он сознавал, что выглядит не лучшим образом, поэтому, подойдя к стойке и попросив стакан воды, отер со лба пот и, перехватив взгляд, который бросила на охранника кассирша, тотчас же сунул руку в карман, вытащил оттуда несколько монеток и заказал кофе.

На самом деле кофе Тедди не хотел, но ему нужно было сесть, прийти в себя, нужно было побыть рядом с другими людьми, и он, поблагодарив кассиршу, уселся рядом со столиком с подносами в углу маленького зала.

Черт возьми, что происходит? Неужели он сходит с ума? Возможно. Тедди прекрасно понимал, что он, скажем прямо, и так не самый нормальный человек на свете. Однако сейчас он был уверен в том, что это не галлюцинации, что он не страдает от видений. Что-то определенно повозилось с его журналами, что-то определенно нарисовало зловещее изображение на полу.

И он определенно видел черную тень.

Тедди поднял взгляд. Охранник по-прежнему подозрительно поглядывал на него, и он подумал, что ему следует посмотреться в зеркало и привести себя в порядок. Нельзя разбить всю свою жизнь, разрушить создававшийся на протяжении почти целого десятилетия чистый, благопристойный уклад только потому, что ему страшно.

Потому что за ним что-то охотится.

Рядом с закусочной был туалет, и Тедди, оставив на столике газету, портфель и кофе, направился туда.

– Вы не могли бы присмотреть за моими вещами? – бросил он официантке, постаравшись изобразить тон Важного Путешественника.

– Конечно, – улыбнулась ему та.

– Благодарю вас.

У него на душе стало чуть легче. Его маскарад не раскрыт, он здесь в безопасности, в окружении других людей. Пройдя в туалет, Тедди посмотрел на себя в зеркало. Сегодня он еще не брился, и на щеках уже проступала неопрятная щетина, однако сейчас главной проблемой были слипшиеся от пота волосы, поэтому Тедди достал расческу, сполоснул ее под струей из крана и провел по голове.

Так гораздо лучше.

Внезапно поймав себя на том, что ему нужно отлить, Тедди подошел к ближайшему писсуару, расстегнул молнию на ширинке…

…и краем глаза увидел бесформенную черную тень.

Она лишь на какое-то мгновение задержалась в зеркале, но Тедди уже стремительно обернулся, застегивая ширинку. Во рту у него пересохло, сердце снова колотилось.

Ему на плечо легла холодная рука.

– Нет! – завопил он, отшатнувшись в сторону.

Но у него за спиной никого не было.

Тедди со всех ног выбежал из туалета.


Штат Вайоминг

Мне мать сказала бы, что это предзнаменование, и Пэтти в общем-то была склонна с нею согласиться. Если бы она рассказала все Хьюбу, тот бы высмеял ее саму, ее мать и вообще всю ее родню, посоветовал бы отправиться назад в Средневековье, однако Хьюб знал далеко не все. Наука могла объяснить многое, но еще много оставалось такого, что до сих пор не поддавалось объяснению, а Пэтти не настолько закостенела, чтобы автоматически отмахиваться от всего, что не вязалось с ее сложившимися убеждениями.

Она уставилась на ворону, усевшуюся на мусорный бак. Та выдержала ее взгляд, моргнула.

Ворона уже сидела здесь, когда Пэтти вышла из дома, чтобы развесить белье, – самая большая ворона из всех, каких она когда-либо видела, и птица не улетела, когда Пэтти проходила мимо нее, а осталась на месте и наблюдала за тем, как она развешивает на веревке нижнее белье, носки и полотенца. Пэтти прикрикнула на нее, топнула ногой, сделала угрожающее движение, но ворона нисколько не испугалась. Казалось, она понимала, что женщина ее не тронет, и спокойно занималась своими делами. Ворона не собиралась улетать до тех пор, пока не сделает то, ради чего сюда прилетела.

Пэтти не могла сказать, в чем тут дело, но ее не покидало ощущение, что ворона пытается о чем-то предупредить ее, что птицу прислали сюда с какой-то целью, чтобы что-то ей сообщить, и она, Пэтти, должна была сама догадаться, в чем дело.

Ей очень хотелось, чтобы рядом была ее мать.

Пэтти еще какое-то время таращилась на ворону, затем прошла мимо нее в дом. Надо будет позвонить матери. Вот что она сделает. Она опишет ворону, восстановит точную последовательность событий, и, может быть, мать определит, в чем тут дело.

Когда Пэтти входила в дом, ворона каркнула один раз. А затем – еще дважды в то самое мгновение, когда она взяла телефон на кухне и стала набирать номер.

Пэтти пожалела о том, что рядом нет Хьюба. У него наверняка нашлось бы какое-нибудь остроумное объяснение тому, почему воронье карканье так точно совпало по времени с действиями его жены, но Пэтти не сомневалась в том, что даже от него не укрылась бы эта странная взаимосвязь.

Линия оказалась занята, и Пэтти, кладя трубку на телефон, услышала еще одно резкое карканье. Открыв дверь на улицу, она взглянула на мусорный бак, но вороны там уже не было. Вернувшись в дом, Пэтти быстро прошла по комнатам, выглядывая в окна, но вороны нигде не было видно. Ни на крыше, ни на крыльце, ни на земле, ни на деревьях. Да и в небе не было ни одной птицы. Ворона словно бесследно растаяла.

Выйдя на крыльцо, Пэтти огляделась по сторонам. Вдалеке величественно возвышались Тетоны, увенчанные шапками вечного снега, сливающимися с ясным бело-голубым осенним небом. Прямо впереди за пастбищем начинались луга, заросшие бурой пожухлой травой, плавно поднимающиеся вверх по склону, и конец этих лугов переходил в подножие гор.

Пэтти посмотрела вправо, туда, где стоял гараж, но не увидела поднимающиеся над дорогой клубы пыли.

Она подумала о том, как было бы хорошо, если б Хьюб поскорее вернулся домой. Он уехал в город за кофе и мукой, но ей начинало казаться, что его нет уже слишком долго. Хотелось надеяться, у машины не возникли проблемы с двигателем. Меньше всего им сейчас нужен еще один счет из автосервиса. Хьюб до сих пор выплачивал кредит за купленный в июле водяной насос. Новых дополнительных расходов они позволить себе не могли. Особенно если учесть, что не за горами зима.

Возвращаясь в дом, Пэтти машинально постучала ногами о порог, хотя по земле сейчас не ходила. Пройдя в гостиную, она направилась к телефону на маленьком дубовом столике у дивана, чтобы еще раз позвонить матери, как вдруг краем глаза заметила за сеткой на входной двери какое-то движение. Застыв на месте, Пэтти медленно положила трубку на рычажки и вернулась к двери.

Они приближались со стороны гор. Огромная толпа. Это было похоже на маленькую армию, несущуюся вниз по пологому склону.

И действительно, это была маленькая армия.

Ибо все бегущие были ростом с ребенка. Это было видно даже на таком расстоянии. Но только это были не дети. Что-то в строении их тел, в характере движений указывало на то, что они старше.

Значительно старше.

Добежав до высокой травы, они нырнули в нее, и теперь Пэтти видела только колыхание стеблей, похожее на узкую полоску, оставленную дуновением ветерка на лугу.

Кто они? Эльфы? Гномы? Определенно, что-то сверхъестественное. Не карлики и не дети. Даже на таком удалении бросалось в глаза, что они какие-то странные, не от мира сего. Это были не человеческие существа.

Высокая трава колыхалась взад и вперед. Узкая движущаяся полоска направлялась прямо к ранчо. Пэтти стояла на месте, не шелохнувшись. Она поймала себя на том, что ей совсем не страшно.

Но вскоре все изменилось.

Трава перед пастбищем судорожно задергалась, и они выбежали на открытое место, потрясая оружием, сделанным из бейсбольных бит, звериных черепов, подков и костей. Они были разрисованы как клоуны: красные носы, белые лица, намалеванные губы, разноцветные волосы.

Но только Пэтти сразу же поняла, что это не грим.

Они выбежали на пастбище из высокой травы. Пятеро. Десятеро. Пятнадцать. Двадцать. Ничто не могло замедлить их продвижение. Их коротенькие ноги с силой отталкивались от земли, пронося тела мимо скопления валунов посреди пастбища, перебрасывая их через невысокую ограду, которую Хьюб соорудил для коров. Следом за ними неслось что-то, похожее на тучу насекомых. Вероятно, это были пчелы. Или жуки.

Пэтти поспешно закрыла входную дверь, заперла ее на замок. Однако, еще занимаясь этим, она уже чувствовала, что не будет в безопасности в своем доме. Единственной надеждой на спасение было бежать, покинуть дом в расчете на то, что неизвестные создания задержатся в нем на какое-то время, дав ей возможность скрыться. Пэтти понятия не имела, с чем ей предстоит иметь дело и что им нужно. Теперь она уже с трудом верила в то, что у нее хватило ума просто стоять на крыльце и наблюдать за приближением этих тварей, в то время как нужно было срочно уносить ноги.

Теперь Пэтти понимала, предвестником чего было появление вороны. Птица явилась предзнаменованием, предостережением, и она, Пэтти, вероятно, догадалась бы, в чем дело, если бы обращала чуть больше внимания на наставления матери, а не на парней.

Пэтти выбежала из дома через черный вход и заперла за собой дверь. У нее в сознании промелькнула вся ее жизнь. Критика собственных изъянов и недостатков, разбор задним числом ошибок и просчетов. Наверное, итогом всего этого должна была стать мысль о том, что, если бы в прошлом она вела себя по-другому, сейчас она не оказалась бы в этом безвыходном положении, но все же Пэтти на самом деле не верила, что это помогло бы.

Нельзя рассчитывать на то, что ей удастся убежать от этих созданий. Пэтти это понимала. Поэтому она побежала к сараю в надежде, что если спустится в погреб и запрется изнутри, то будет спасена. Дом отделял ее от преследователей, и Пэтти надеялась, что он скроет ее передвижения, спрячет ее – по крайней мере, до тех пор, пока она не спустится в погреб. Однако еще прежде чем она успела добежать до сарая, позади послышались стук костей, кряхтение и шумное дыхание. Пэтти оглянулась на бегу: твари настигали ее, двигаясь быстрее, чем это было в человеческих силах, обтекая дом с обеих сторон, пробегая по земле. Крошечные ручонки хватали ее за бедра, лезли между ног, чтобы схватить за промежность. Пэтти оказалась окружена со всех сторон, и когда ручонки тех, кто был сзади, повалили ее, она упала на тех, кто находился впереди. Один, судя по всему, предводитель, взобравшись на колоду справа от бельевой веревки, прыгал на ней, потрясая маракасом, сделанным из крысиного черепа.

Твари оказались еще меньше размером, чем казалось Пэтти сначала – не больше двух футов, – но они обладали могучим телосложением, все были вооружены, и их было слишком много. Они перевернули Пэтти на спину, и один зажал ей голову с обеих сторон. Двое схватили ее левую руку, двое – правую, и еще по двое схватили обе ноги, распластав ее на земле.

Одна тварь по-прежнему упорно цеплялась за ее промежность.

Пэтти истерично разрыдалась, но даже сквозь слезы она увидела, что ошиблась вначале. Вокруг созданий роились не пчелы или жуки, а несметные полчища букашек. И все они были какими-то странными, не такие, как нужно, в корне измененные и пугающе неправильные разновидности обыкновенных насекомых.

На лицо Пэтти опустилась бабочка с головой кричащего младенца. Плюнув ей на нос, она улетела.

Пэтти понимала, что умрет, и кричала изо всех сил в надежде на то, что кто-нибудь – возвратившийся Хьюб, проходящий мимо турист, заглянувший в гости сосед – услышит ее, однако похожим на клоунов чудовищам, судя по всему, не было до этого никакого дела, и они даже не пытались зажать ей рот. Они позволяли Пэтти вопить сколько душе угодно, и это безразличие, уверенность в том, что никто не придет на помощь, больше, чем что бы то ни было, убедило ее в полной безнадежности положения.

Создание, державшее ее за голову, посмотрело ей в лицо, раскрыло рот, и с его зеленых губ слетели звуки пианино.

Предводитель с маракасом из крысиного черепа, прыгающий на колоде, указал на Пэтти и что-то крикнул, и у него изо рта вырвались звуки струнного квартета.

Пэтти уже не кричала, а беззвучно плакала, всхлипывала, и смешанные с соплями слезы скапливались в углублениях у нее на лице.

Ей на грудь положили череп опоссума.

Словно во сне Пэтти услышала шум подъезжающей к дому машины Хьюба, услышала, как он захлопнул дверь и окликнул ее по имени. Какую-то кратчайшую долю секунды она обдумывала, не крикнуть ли ей что есть мочи, предупредить мужа, чтобы тот уносил отсюда ноги, спасая себя. Однако любовь ее была не настолько альтруистична, и Пэтти не хотела умирать здесь в одиночестве, среди чудовищ. Она хотела, чтобы муж спас ее, и поэтому громко позвала его по имени:

– Хьюб!

– Пэтти? – откликнулся он.

– Хьюб!

Ей хотелось сказать больше, добавить дополнительную информацию, попросить Хьюба прихватить из машины ружье, чтобы он разнес этих чудовищ ко всем чертям, однако ее сознание и голосовые органы больше не взаимодействовали друг с другом, и она продолжала выкрикивать одно лишь имя:

– Хьюб!

Ее приподняли, наклонили вперед, и она увидела, как ее муж выбежал из-за угла дома и наткнулся на стену клоуноподобных созданий. Они запрыгнули ему на голову, на грудь, схватили за руки, увлекая на землю. Вверх взметнулось оружие – кости и бейсбольные биты, черепа и подковы.

Предводитель прыгал на колоде, отдавая приказания убить Хьюба голосом струнного квартета.

Твари забили Хьюба до смерти под звуки симфонии.


Штат Мичиган

Это была настоящая жизнь.

Дженнингс шел следом за проводником по густым зарослям, держа наготове лук. В прошлом году он возил Глорию в Палм-Спрингс, а еще годом раньше – на Гавайи, но в этом году, видит бог, он настоял на своем, и они сняли домик на севере Мичигана. Дженнингс решил наконец заняться тем, что хотелось ему самому, и если это означало, что Глории придется или смотреть видео у себя в комнате, или слоняться по единственному универмагу этого забытом богом городка, пусть будет так.

Дженнингс договорился о том, чтобы за время двухнедельного пребывания здесь несколько раз сходить на охоту. Пострелять уток. Ночью поохотиться на медведя.

И еще вот это.

Трехдневная охота с луком.

Из всех трех видов охоты этот был лучшим, он доставлял Дженнингсу самое большое наслаждение. До сих пор ему еще никогда не доводилось пользоваться луком и стрелами, и потребовалось какое-то время, чтобы он освоился с техникой и особенностями этого вида стрельбы, но Том, проводник, похвалил его, сказав, что он прирожденный лучник. Дженнингс и сам это чувствовал; ему нравилось преодолевать трудности охоты с луком. Он чувствовал себя ближе к природе, словно был частью леса, а не просто посторонним чужаком – и, как следствие, получал от охоты еще больше удовольствия. Это давало новые эмоции, и хотя Дженнингсу до сих пор еще не удалось подстрелить крупную добычу, даже промахи получались более волнительными и захватывающими, чем некоторые победы, добытые с помощью ружья.

Всего их было четверо: Том, сам Дженнингс, Джад Вейсс, удалившийся на покой помощник шерифа из Аризоны, и Уэбб Дебойяр, авиадиспетчер из Орландо, штат Флорида. Но сегодня Джад и Уэбб остались в лагере, и Том взял с собой одного Дженнингса, выслеживать лося. В случае удачи можно будет повесить дома над камином рога.

Двое охотников шли по следу лося, крупного самца, с самого полудня, а часы Дженнингса уже показывали три часа. Однако время пролетело незаметно. Это было так здорово – находиться в лесу, чувствовать себя частью круга жизни природы, и Дженнингс не мог припомнить, когда в последний раз испытывал такой прилив жизненных сил.

Внезапно Том поднял руку, приказывая остановиться.

Застыв на месте, Дженнингс проследил за взглядом проводника.

Он увидел самца лося.

Огромный сохатый стоял неподвижно в кустах, окруживших засохшую ель. Наверное, Дженнингс не заметил бы его, двинулся бы вперед напролом, спугнул лося и не успел сделать выстрел, однако Том знал этот лес буквально как свои пять пальцев, и он тотчас же заметил животное.

По жилам Дженнингса разлилась кровь, накачанная адреналином. На взводе, он поднял лук, вложил стрелу и натянул тетиву. План был предельно прост: он выстрелит в лося, и если выстрел окажется несмертельным, если животное будет не убито, а только ранено, его прикончит Том.

Подробности этого показались Дженнингсу слишком жуткими, когда он слушал инструкцию проводника в фактории, откуда они начали свой путь; однако сейчас мысль о том, чтобы наброситься на животное со здоровенным ножом, одолеть его в рукопашной – или, точнее, копытопашной – схватке и вырвать ему сердце, казалась ему апофеозом охоты, и Дженнингс жалел о том, что Том не научил его, как это сделать.

Лось сделал шаг, поднял голову, посмотрел на людей.

– Стреляйте! – крикнул Том.

Прицелившись, Дженнингс выпустил стрелу.

Он завалил лося одним выстрелом.

Том тотчас же бросился вперед, в кусты, сжимая нож. Дженнингс неловко поспешил за проводником, увидел, как тот, прыгнув к упавшему животному, вспорол ему брюхо.

Покрытая шерстью шкура разделилась, вываливая содержимое внутренностей.

Из зияющей раны показалось тело отца Дженнингса.

Выронив лук, стрелок попятился назад, чувствуя, что у него пересохло во рту. Том также отпрянул от мертвого животного с выражением изумления и безотчетного ужаса на лице. Крепко зажав в руке окровавленный нож, он выставил его вперед.

Дженнингс почувствовал, как от промежности вниз по ноге разливается теплая влага: он наделал в штаны. Ему хотелось закричать, но он не мог. Ни он, ни Том не произнесли ни слова, не издали ни звука.

Отец Дженнингса поднялся на ноги. Он был в костюме, но и костюм, и его кожа были покрыты кровью и какой-то прозрачной липкой жижей. Отец уменьшился в росте, стал чуть ли не карликом, но он нисколько не постарел – или, по крайней мере, возраст никак не отразился у него на лице.

Первой глупой мыслью Дженнингса было то, что его отец не умер, что вместо него похоронили кого-то другого, но он вспомнил, что своими глазами видел мертвое тело отца, и понял, что его отец умер, а это какое-то… чудовище.

Отец Дженнингса двинулся от выпотрошенного лося на Тома. Проводник сделал несколько выпадов ножом, однако его движения были слишком медленными, и острое лезвие только вспарывало воздух.

Шея Тома хрустнула, ломаясь, после чего отец Дженнингса развернулся и двинулся через маленькую поляну к своему сыну, с безумной ухмылкой на лице.

У него на зубах блестела лосиная кровь.

Дженнингс попытался убежать, продраться сквозь кустарник, броситься через лес к лагерю, однако отец перехватил его, прежде чем он успел сделать несколько шагов. Его сбили на землю, и он ощутил на себе вес уменьшившегося в размерах отцовского тела. Сильные руки обхватили его шею, пальцы впились в плоть.

«Папа!» – попытался крикнуть он.

Однако воздух не мог покинуть его легкие, чтобы образовать слова. Окружающий мир померк, и перед глазами осталась только непроницаемая темнота.


Нью-Йорк

Выйдя из ванной, Шелли бросила взгляд на лежащего на кровати Сэма. Оторвавшись от журнала, тот одарил ее теплой улыбкой, и она отвернулась. С годами муж становился все более сентиментальным, и это начинало раздражать Шелли. Теперь Сэм плакал, смотря кино – плоские, примитивные слезливые мелодрамы, которые, даже на ее взгляд, были неестественными и натянутыми; и Шелли раздражало слышать, как Сэм рядом шмыгает носом, видеть, как он вытирает пальцем влагу в уголках глаз. Сэм не проронил ни слезинки, когда умер Дэвид, не плакал, когда ушли из жизни его родители, и вот теперь он заливался слезами, переживая за не очень хорошо выписанных вымышленных персонажей, искусственно ввергнутых в неправдоподобно запутанные перипетии.

Порой Шелли задумывалась, зачем она вышла за него замуж.

Тряхнув головой, она подошла к трюмо, взяла расческу и…

В зеркале было еще одно лицо.

Шелли заморгала, закрыла глаза. Отвела взгляд, снова посмотрела в зеркало. Но лицо по-прежнему было там – старая карга с невозможно сморщенной пергаментной кожей, черные глазки, прищуренные в злобные щелочки, рот практически без губ, скривленный в жесткой жестокой усмешке.

Мэри Уорт.

Шелли попятилась назад, во рту у нее пересохло, однако она не могла отвести взгляд. В зеркале ей было видно перевернутое отражение спальни, Сэм, сидящий на кровати, откинувшись на спинку, читающий журнал. А на переднем плане было лицо, у самого трюмо, смотрящее на нее со зловещей сосредоточенностью. Сначала Шелли показалось, что лицо лишено тела, но чем дольше она смотрела в зеркало, тем больше деталей замечала, и теперь она уже могла разглядеть согнутые плечи под черным платьем, хотя нельзя было сказать, существовало ли оно с самого начала или же материализовалось у нее на глазах.

Мэри Уорт.

Это было то самое лицо, которое Шелли ожидала увидеть тогда, много лет назад, когда она вместе с сестрами и подругами на вечеринках играла ночи напролет во все те игры, которыми увлекались все американские сверстницы. Самой любимой у них была «Мэри Уорт», и они прилежно по очереди стояли перед зеркалом, закрыв глаза, и повторяли: «Мэри Уорт, Мэри Уорт, Мэри Уорт, Мэри Уорт…» Считалось, что если повторить это имя сто раз подряд, появится сама старуха. Ни у кого из девочек ни разу не хватило духа дойти до ста; струсив, они с криками разбегались по своим кроватям и спальным мешкам, сломавшись на сорока – сорока пяти, и сама Шелли сознательно останавливалась, не доходя до пятидесяти, потому что и это число казалось магическим, и она боялась, что к этому моменту Мэри Уорт уже появится хотя бы частично, а ей совсем не хотелось ее видеть.

Шелли не могла сказать, кто научил ее этой игре, где это впервые произошло, и она даже не помнила, что когда-либо видела портрет Мэри Уорт или хотя бы слышала описание ее внешности. Ей было известно лишь то, что Мэри Уорт – древняя старуха и очень страшная.

Но теперь Шелли сознавала, что лицо в зеркале полностью соответствовало тому, как она представляла себе Мэри Уорт.

Посмотрев в зеркало, Шелли недоуменно заморгала.

А куда подевалось ее собственное отражение?

До этого самого мгновения она этого не замечала, но хотя вся обстановка спальни четко отражалась в зеркале, самой ее в отражении не было.

Ее место заняла Мэри Уорт.

Если до этого Шелли было страшно, то теперь ее обуял безотчетный ужас. Она в полном оцепенении смотрела на то, как старая карга достала из-под платья длинный серебряный нож, стиснула сморщенными костлявыми пальцами потемневшую от времени рукоятку. Быстро оглянувшись, Шелли убедилась в том, что никакой настоящей Мэри Уорт в комнате нет, затем перевела взгляд на собственное тело, проверяя, что не произошло никакого наложения, что на ней не надето черное платье и она не держит нож, о существовании которого не догадывалась.

Нет.

Однако в зеркале ее самой по-прежнему не было видно, а Мэри Уорт, криво усмехаясь, развернулась, крепче стиснула нож и направилась к кровати, на которой лежал и читал Сэм.

Уставившись в зеркало, Шелли увидела, как старая карга начала наносить удары. Услышав за спиной крики Сэма, она стремительно обернулась.

Никакой Мэри Уорт по-прежнему не было, однако Сэм корчился на кровати, со свежими ранами на груди и бедре, из глубоких разрезов медленно вытекала или хлестала фонтаном кровь, в зависимости от того, какие сосуды оказались рассечены. Кровью были забрызганы его грудь и выпавший у него из рук журнал, розовая простыня и наволочки, спинка кровати, тумбочка и индийский ковер на паркетном полу.

Не было слышно никаких звуков помимо истошных воплей Сэма, и, пожалуй, это было самым пугающим. В зеркале отражение Мэри Уорт смеялось, хохотало, однако соответствующие звуки отсутствовали. Ее голос, если таковой существовал, оставался за стеклом, слышимый лишь в том мире, и хотя ее действия проявлялись в реальной спальне, тела и голоса здесь не было.

Откуда появилась Мэри Уорт? Никто ее не призывал.

Тут чего-то недоставало. Шелли еще готова была принять концепцию вызова злобного духа, но она не могла поверить, что Мэри Уорт способна появляться по собственной воле, без того, чтобы ее вызвали. Все должно было быть не так, и хотя речь шла лишь о детской игре, во всех легендах есть зерно правды.

Крики Сэма оборвались. Он был мертв, но Мэри Уорт продолжала наносить удары, и безжизненное тело дергалось на кровати.

Шелли также не кричала. Она не была в панике, ей не было страшно, и хотя, возможно, все отчасти объяснялось шоком, смерть Сэма не стала для нее таким ужасающим поворотным событием, каким должна была бы быть. На самом деле Шелли как бы оставалась в стороне; происходящее в спальне было чем-то отдаленным, плоским, словно на экране телевизора, и отражение в зеркале казалось чуточку ближе только из-за присутствия пугающего лица Мэри Уорт.

Мэри Уорт.

И даже зловещая старуха была далеко не такой страшной, какой должна была бы быть. Шелли постепенно привыкала к ее сморщенному лицу, и у нее мелькнула мысль, что, возможно, она все-таки вызвала старую каргу, подсознательно желая, чтобы та сделала именно то, что она сделала…

Нет!

Пусть их с Сэмом пути разошлись. Наверное, Шелли его больше не любила. Но даже в самых безумных мечтах она не желала его смерти. Все это было делом Мэри Уорт; она тут ни при чем.

Но обвинят в убийстве мужа ее.

Эта внезапная догадка оглушила Шелли. Снова обернувшись на кровать, она увидела окровавленное тело Сэма, вскрытую грудную полость, в которой были видны внутренние органы.

Шелли посмотрела в зеркало.

Отражение Мэри Уорт снова стояло на ее месте перед трюмо, глядя на нее.

И оно улыбалось.

## Часть I. Снаружи

### Глава 1. Дэниел

– Просыпайся!

Дэниел слышал голос жены, чувствовал прикосновение ее рук, ласково трясущих его, однако ему уже давно не приходилось вставать так рано, и все его тело отчаянно сопротивлялось. Он застонал, перевернулся на другой бок, глубже зарываясь под одеяло.

– Собеседование назначено на десять часов, – сказала жена, и за внешней приятностью ее голоса прозвучала такая серьезная настойчивость, что Дэниел глубоко вздохнул, откинул одеяло и уселся в постели.

Марго уже оделась, готовая отправиться на работу. Она стояла рядом с кроватью и смотрела на мужа.

– Извини, – сказала она, – но я уже ухожу. Я отвезу Тони, и мне хотелось убедиться перед уходом, что ты уже встал. Иначе ты никогда не проснешься.

– Я уже встал, – заверил ее Дэниел, поднимаясь на ноги.

Он попытался было поцеловать жену, но та поморщила нос и отвернулась.

– Прополощи рот!

– Но это же так романтично!

– Лучше молчи. – Марго чмокнула его в щеку. – Позвонишь мне на работу после собеседования. Я хочу знать, как все пройдет.

Дэниел подобрал с пола брюки.

– Знаешь, я могу забрать Тони.

– Тебе это не по пути. К тому же у меня есть немного времени. – Марго направилась к двери. – Я серьезно говорю, прополощи рот. Проще простого потерять работу из-за того, что от тебя несет по́том или дурно пахнет изо рта.

Дэниел проводил жену в прихожую, где у двери уже ждал Тони с ранцем в руках. Все шторы были подняты, и на улице четверо-пятеро одинаково одетых подростков стояли, прислонившись к невысокой кирпичной стене, которая отделяла дворик от тротуара. Один бритый наголо парень загасил окурок о стену и швырнул его во дворик.

Должно быть, Марго увидела выражение лица мужа, поскольку нахмурилась и пригрозила пальцем.

– Не смей делать замечание этим парням! Нам здесь жить, а Тони учится с ними в одной школе. Все, что ты им сделаешь, они выместят на нем!

Тони промолчал, однако мольба во взгляде сына лучше всяких слов сказала Дэниелу, что он согласен с матерью на все сто.

– Хорошо, – кивнул Дэниел.

Он проводил взглядом, как жена и сын вышли на улицу, помахал им рукой, после чего закрыл и запер дверь и направился в ванную, чтобы принять душ.

Прикосновение горячей воды к коже оказалось приятным, и Дэниел задержался под душем дольше обыкновенного, наслаждаясь горячим паром, затянувшим комнату, и уютным ощущением пульсации воды по не отошедшей от сна спине.

Прошло уже больше года с тех пор, как сокращение штата вынудило его уйти с последнего места работы в компании «Томпсон», и хотя выпуски новостей каждый вечер бодро сообщали о том, что основные экономические показатели растут и фондовый рынок переживает небывалый подъем, у Дэниела не было надежды найти работу в ближайшей перспективе, и он не видел на горизонте изменений к лучшему. За последние тринадцать месяцев Дэниел побывал во всех агентствах по трудоустройству в Филадельфии и ближайших окрестностях, однако за все это время ему так и не подвернулось ничего подходящего, и рынок труда был перенасыщен такими же оставшимися без работы управляющими среднего звена, борющимися за одни и те же вакансии.

Дэниел уже не раз подумывал о том, чтобы переехать в другой город, но у Марго работа по-прежнему была, она исправно приносила домой зарплату, и, сказать по правде, дом был у них с женой единственным осязаемым имуществом. Это был их якорь, купленный и полностью оплаченный родителями Марго, которые оставили его с потрохами им в наследство. И пусть Дэниел не считал Пенсильванию лучшим местом для жизни; если дойдет до крайности, если Марго потеряет работу и им отрежут телефон, электричество и газ, они все равно смогут кое-как ютиться в гостиной в спальных мешках, питаясь крекерами, прихваченными из гостиничных холлов.

Выключая душ, Дэниел усмехнулся, развеселенный ходом собственных мыслей. Как не переставала повторять Марго, ему не нужно впадать в мелодраматизм.

Однако он не мог обойтись без мелодраматизма.

Так жизнь была интереснее.

Дэниел вытерся, побрился, почистил зубы, причесался и оделся. В костюме он выглядел консервативно, представительно, респектабельно. Поправив галстук, Дэниел посмотрелся в зеркало, отрабатывая улыбку. Он не питал особых надежд относительно сегодняшнего собеседования. Конечно, то, что его пригласили на встречу, а не отвергли с ходу, было хорошим знаком, но он уже прошел десятки собеседований с тех пор, как остался без работы, и ни разу это ни к чему не привело.

И все же уже достаточно долго его вообще не приглашали на собеседование, так что, по крайней мере, сегодня у него будет возможность попрактиковать подзабытые навыки.

Дэниел приехал в центральную часть Филадельфии и заплатил пять долларов за то, чтобы оставить машину на подземной стоянке под «Бронсон-билдинг». Компании «Каттинг эдж», занимающейся разработкой программного обеспечения, которая искала нового сотрудника, в здании принадлежали три последних этажа, и Дэниел поднялся на лифте наверх, быстро смазав пересохшие губы гигиенической помадой перед тем, как открылись стальные двери кабины.

Его тотчас же провели в кабинет, где молодая деловитая девица, только из колледжа, представилась начальником отдела кадров. Она предложила Дэниелу сесть в мягкое кресло напротив ее письменного стола, и они разговаривали где-то с полчаса. Это было собеседование, но вообще-то оно больше напоминало дружескую беседу, и Дэниел поймал себя на том, что такой неформальный подход позволил ему расслабиться. Конкретно о будущей работе речь не шла: они говорили в основном о Дэниеле, о его жизни, увлечениях, но он почувствовал, что по этому разговору девица составила о нем определенное мнение, и наградой ему явилось то, что она наконец встала и сказала:

– Полагаю, вы справитесь с работой у нас. У вас есть образование, желание работать, и, думаю, у вас все получится. Я хочу, чтобы вы познакомились с президентом нашей фирмы и поговорили с ним.

Дэниел прошел следом за ней по застеленному ковровой дорожкой коридору в другой, более просторный кабинет. Девица постучала в косяк открытой двери, затем жестом предложила Дэниелу пройти в кабинет.

Президент компании был из тех, кто из кожи вон лезет, стараясь произвести впечатление своего в доску парня. В документах компании он именовал себя «У.Л. Уильямс (Бад)». Дэниел терпеть не мог тех, кто предпочитал называться прозвищем. И еще больше он не мог терпеть тех, кто ограничивался одними инициалами. И то и другое вместе представляло собой смертельное сочетание. «Никогда не доверяй человеку, который не пользуется именем, полученным от родителей», – всегда говорил ему отец, и Дэниел отнесся к этому наставлению очень серьезно.

И все же работа была ему нужна и он не мог позволить себе выбирать и капризничать, поэтому сел напротив У. Л. Уильямса (Бада) и улыбнулся.

Президент фирмы пробежал взглядом резюме, которое держал в руках.

– Вижу, в прошлом вы работали над составлением технической документации.

– Да, – кивнул Дэниел. – В компании «Томпсон».

– Работа вам нравилась?

– Нет, – искренне признался Дэниел, осознав свою ошибку еще до того, как сказал это. – Я хочу сказать, сама работа мне нравилась, но мне не нравился… кое-кто из тех, с кем я работал.

– Именно поэтому вы уволились?

– Да, сэр.

– У нас в «Каттинг эдж» мы любим командный дух.

– С этим никаких проблем, – солгал Дэниел. – Я сам командный игрок. А это было лишь досадное недоразумение.

Президент улыбнулся.

– Да. – Он встал. – Что ж, спасибо за то, что заглянули ко мне.

Дэниел тоже встал и протянул руку.

– Спасибо за то, что приняли меня.

– Мы вам позвоним, – сказал У. Л. Уильямс (Бад), пожимая Дэниелу руку.

Но тот понимал, что никто ему не позвонит. Он совершил страшную глупость и провалил испытание. Из здания Дэниел выходил, чувствуя опустошение и раздражение, и его настроение еще больше ухудшилось, когда он спускался вниз на лифте, так как до него вдруг дошло, что он впустую потратил пять долларов на парковку.

«Назвался груздем, полезай в кузов», – решил Дэниел. Он приехал в центр города и уже потратил пятерку, так почему бы не спустить еще несколько долларов? Приехав в «Макдоналдс», Дэниел накупил себе нездоровой высококалорийной еды, стремясь загасить горечь разочарования.

Домой он возвратился к полудню и как раз успел застать по кабельному каналу старый вестерн Джона Форда[1]. Дэниел сидел в кресле перед телевизором, но не мог сосредоточить внимание на фильме и вместо этого размышлял о своих тщетных усилиях найти работу. На экране герой Джона Уэйна скакал на лошади по пустынным пескам перед величественными красными скалами, и Дэниел гадал, каково было бы жить в Аризоне. Сейчас рынок труда на Западе переживал бум, и Дэниел в который уже раз подумал о том, что, наверное, будет лучше сняться с места и последовать за солнцем, вместо того чтобы торчать в этом убогом доме и ждать у моря погоды.

По крайней мере, он не был шовинистом и не держал на Марго зла за то, что она приносила домой деньги. Дэниел был признателен жене, что у нее имелась постоянная работа, и у него не было никаких заскоков насчет того, что именно ему надлежит быть главным кормильцем семьи. Они с Марго не соперничали между собой, а были командой, один за всех и все за одного, и Дэниел гордился успехами жены. И все же он сам не мог жить без работы. Он не был творческой натурой, художником, писателем или музыкантом, и ему было нечем занять свободное время. Дело было даже не в деньгах: в первую очередь Дэниелу хотелось развеять чувство собственной бесполезности.

Зазвонил телефон. Это была Марго. Дэниел начисто забыл о том, что обещал ей позвонить. Быстро извинившись, он вкратце обрисовал жене то, как прошло утро.

– Значит, все выглядит неважно, да? – вздохнула та.

– Я не тешу себя напрасными надеждами.

– Не бери в голову, – сказала Марго. – Что-нибудь обязательно подвернется.

– Точно.

– Ты сегодня занят?

– Ага, – презрительно фыркнул Дэниел. – Дел по горло.

– Мне нужно, чтобы ты сходил в магазин и купил гамбургеров и говяжьего фарша. Я забыла дома кредитную карточку, а наличных у меня с собой нет.

– У меня тоже нет наличных.

– Моя карточка или на комоде, или в ванной на раковине.

– На раковине?

– Избавь меня от нравоучений.

– Извини.

– На обратном пути я заберу Тони.

– Я могу забрать его сам.

– Тебе это предстоит завтра. Мы поменяемся машинами.

Дэниел все понял.

– Тони стесняется «Бьюика»?

– Он ничего не сказал, но, думаю, стесняется. Ты же знаешь, какие подростки в этом возрасте. Они всего стесняются.

– Особенно своих родителей.

– Особенно своих родителей, – рассмеявшись, согласилась Марго. В трубке послышался какой-то шум, голоса. – Обожди секундочку, – сказала она. Последовала пауза, в течение которой жена вполголоса говорила с какой-то другой женщиной. – Мне нужно бежать, – наконец сказала Марго в трубку. – У нас тут чрезвычайная ситуация. Не забудь сходить в магазин.

– Не забуду. Я тебя люблю.

– И я тебя. Пока.

Положив трубку, Дэниел выключил телевизор и прошел через кухню в коридор. Без звуков телевизора в доме воцарилась тишина, неуютная тишина, и Дэниел тотчас же начал насвистывать какую-то глупую мелодию, чтобы создать хоть какой-нибудь шум.

Войдя в спальню, он ощутил смутное беспокойство; это чувство усилилось, когда он прошел мимо трюмо и приблизился к узкой двери, ведущей в ванную. Ощущение было странным, Дэниел узнал его не сразу, и ему потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что это страх. Не рациональный страх физической опасности, который он иногда испытывал в зрелом возрасте, а безосновательный, беспочвенный, сверхъестественный ужас, обыкновенно ассоциируемый с детством. Это был страх перед букой, страх перед привидением, чувство, с которым Дэниел не сталкивался уже десятилетиями, и, несмотря на то, что почувствовал себя глупо, он обернулся, ожидая увидеть за спиной какую-то фигуру или силуэт, не в силах стряхнуть ощущение, что за ним следят, хотя в комнате никого не было.

Черт побери, откуда все это взялось? Каких-нибудь пару минут назад он говорил по телефону с Марго – совершенно нормальный разговор, о том, чтобы сходить в магазин за продуктами, – и вот теперь его чуть не хватила кондрашка при мысли о том, что нужно пройти через свою собственную спальню!

Дэниел понимал, что это иррационально, глупо, но чувство не уходило, даже после того как он нашел кредитную карточку Марго на полочке рядом с раковиной, вместе со щеткой для волос, даже после того как он поспешно покинул спальню и вернулся в коридор.

И только когда Дэниел наконец выскочил из дома, оказался на крыльце и запер за собой дверь, паника прошла и он смог спокойно вздохнуть.

Стресс.

Наверное, он сам не отдавал себе отчет в том, как страстно желает получить это место в «Каттинг эдж».

Или это, или в течение последних пяти минут в доме завелись призраки.

Может быть, Марго умерла.

Или Тони.

Дэниел решительно прогнал из головы эти мысли. Вот прямой путь к мании преследования. Навязчивому неврозу. Никаких призраков не бывает, есть только чересчур активное воображение, которое, пробыв в коме последние двадцать лет, не решило внезапно объявить о своем существовании.

Стресс.

Несомненно, всему виною стресс.

Тем не менее Дэниел вздохнул спокойнее, когда оказался в машине, на пути к продовольственному магазину, а дом остался позади.


После ужина он сидел вместе с Тони за столом на кухне, помогая сыну делать уроки, а Марго мыла посуду.

Наконец сын расправился с домашним заданием и спросил, можно ли ему посмотреть телевизор.

– Только до половины девятого, – предупредил его Дэниел. – Затем нужно лечь спать. Завтра утром школа.

– Но, папа…

– Никаких но!

Тони выскользнул в гостиную.

– В следующем году мы будем разрешать ему не ложиться спать до девяти, – сказала Марго.

– Если он будет хорошо учиться.

Марго улыбнулась:

– Наверное, ты даже представить себе не мог, что с годами превратишься в своего отца, ведь так?

Отодвинув стул, Дэниел подошел к раковине, положил руки жене на плечо и чмокнул ее в правое ушко.

– Я люблю тебя, миссис Андерсон.

– Знаю.

– Разве ты не должна была ответить: «И я тебя тоже люблю»?

– Действия говорят громче слов. – Она понизила голос. – Я собиралась продемонстрировать тебе это чуть позже.

– Вот за что я тебя люблю, – просиял Дэниел.

Снаружи донесся рев двигателя «Чарджера» без глушителя – громоподобный раскат, от которого содрогнулась земля, набравший крещендо и быстро затихнувший.

– Приехал твой брат. – Дэниел вернулся за стол.

– Будь с ним повежливее.

– Я всегда вежлив с ним.

– Брайан тебя уважает.

– Спорим, что он обязательно упомянет о том, что я до сих пор без работы?

Выглянув в окно, Марго снова занялась посудой, делая вид, будто не знает о том, что здесь кто-то есть.

– Замолчи!

Постучав в дверь, Брайан прошел на кухню и, кивнув сестре, сел за стол.

– Ну как, дружище, нашел работу?

– Нет.

– У меня есть одна наводка. Может, ничего и не выгорит, но у одного моего кореша брат диск-жокей. Знаешь, вечеринки, танцы и прочее дерьмо. Так вот, он ищет чувака, который помогал бы ему таскать аппаратуру. Оплата сдельная, вкалывать в основном по ночам, но это что-то. Если повезет, можно даже получать на чай.

– Я так не думаю, – покачал головой Дэниел.

– Ты что, парень? Потаскать колонки, поторчать, послушать музыку, получить за это «бабки»… Работенка непыльная.

– Танцевальная музыка действует на меня угнетающе.

– Если хочешь действительно угнетающей музыки, послушай «Бич бойз». Самая угнетающая музыка на свете, черт побери. Я от нее просто балдею!

Возможность устроиться на работу оказалась забыта, как только Брайан заговорил о музыке, перечисляя в хронологическом порядке все свои пристрастия за последние двадцать лет. Что и к лучшему. Брайан был парень неплохой, но с причудами, и разговоры о так называемых «вакансиях» он заводил только для того, чтобы вбить Дэниелу в голову, что он работает, а тот – нет. Брайан был на шесть лет старше Марго, на пять лет старше Дэниела, и хотя он по-своему любил и поддерживал сестру, втайне его раздражало то, что и у Марго, и у Дэниела более респектабельная, лучше оплачиваемая работа. Поэтому с тех самых пор как Дэниела выставили на улицу, Брайан был на седьмом небе от счастья.

Было уже одиннадцать, когда он наконец ушел, напоследок схватив сестру за талию и крутанув ее. Дэниел и Марго вышли на крыльцо проводить его, и Брайан, уезжая, разбудил своей машиной половину соседей.

Дэниел закрыл дверь, запер замок, и Марго его поцеловала.

– Спасибо.

– Ну, как-никак он родственник, – криво усмехнулся Дэниел.

– Ты был выше всяческих похвал. Готов получить вознаграждение?

– Жду не дождусь весь вечер.

– Только дай я сначала посмотрю, спит ли Тони.

Марго заглянула в комнату сына, а Дэниел, убедившись в том, что наружные двери заперты, погасил свет и направился в спальню. Марго уже стояла перед зеркалом и распускала волосы. Дэниел запер за собой дверь и прошел в комнату. Бросив взгляд на узкую дверь в ванную, он увидел темноту, тень. Его снова охватило смутное беспокойство, ощущение того, что что-то не так, и он, быстро пройдя к ванной, зажег свет и с удовлетворением отметил, что все в порядке.

Сегодня днем, вынося мусор, Дэниел увидел в переулке за домом какую-то тень. Определить эту тень он не смог, но она показалась ему смутно знакомой: маленькая фигура – можно сказать, карлик – в рваном плаще или платье, развевающемся на ветру. Времени было около двух часов дня – вероятно, часть суток, внушающая наименьший страх, однако прямоугольные тени, отбрасываемые развернутыми к востоку гаражами, полностью накрывали узкий переулок, и вкупе с затянутым низкими тучами небом это создавало непривычно угрюмое зрелище. Бросив пакет с мусором в бак, Дэниел повернулся к дому и краем глаза заметил какое-то движение. Оглянувшись, он увидел в глубине переулка на фоне белого забора маленькую тень с длинными волосами в потрепанном плаще до колен, трепещущем на ветру. Тень не шевелилась, стояла совершенно неподвижно, лишь ее волосы и рваное одеяние развевались на ветру, и это зрелище отозвалось в сознании Дэниела тревожными нотками. Он почувствовал, что уже видел этого карлика, но не смог вспомнить, где и когда. Дэниел обернулся по сторонам, ища взглядом человека, отбрасывающего эту тень, но никого не увидел.

Тень подняла руку и поманила его к себе.

Дэниела тотчас же захлестнула холодная волна. Ему стало страшно, он испугался на подсознательном уровне, хотя и не мог сказать почему; быстро покинув переулок, он пересек дворик, вошел в дом, запер дверь черного входа и задернул шторы, чтобы ничего не видеть.

Сняв тапочки и брюки, Дэниел тяжело опустился на кровать. Мысль о той тени не покидала его весь вечер, навязчивая, пугающая своей фамильярной близостью, и хотя ему хотелось рассказать обо всем Марго, он промолчал. Дэниел прекрасно сознавал, как все это глупо, и ему не хотелось, чтобы она решила, будто он сидит дома без дела целыми днями, выдумывает всяческие ужасы, чтобы себя напугать, дает волю своему воображению, потому что ему нечем заняться.

Расстегнув рубашку, Дэниел сбросил ее на пол и откинулся на кровать.

Закончив возиться с волосами, Марго разделась и направилась в ванную.

– Я быстро сполоснусь.

Дэниел приподнялся на локте.

– Не надо.

Остановившись, Марго обернулась и вопросительно подняла брови.

– Я хочу, чтобы все было грязно.

Улыбнувшись, она вернулась к кровати и забралась под одеяло.

– Мне нравится, что ты хочешь, чтобы все было грязно.

Потом они лежали в кровати, обессиленные и вспотевшие. Протянув руку, Дэниел взял пульт, включил телевизор и начал переключать каналы. Марго прильнула к нему.

– Ты обратил внимание, – помолчав, спросила она, – что Тони в последнее время ведет себя… несколько странно?

Дэниел вопросительно посмотрел на нее.

– В каком смысле странно?

– Не знаю. Он стал скрытным. Подозрительным. Подолгу остается один у себя в комнате.

– Мальчик? У себя в комнате? Один? Скрытный? Подозрительный? – Дэниел улыбнулся. – Гм. Интересно, чем он там занимается?

Марго ткнула его в плечо.

– Прекрати!

– Ты не находила пятна у него на постельном белье?

– Знаешь, порой ты бываешь невыносимым пошляком!

– Извини, но это совершенно нормально…

– Это ненормально. Вот что я хочу тебе сказать. Об этом я знаю. Ведь это я стираю его трусы. Но тут… это что-то другое.

– Что именно? Наркотики? Мелкое воровство из магазинов? Подростковые банды?

– Нет-нет, совсем не то.

– Тогда что же?

– Не знаю. Но это что-то… жуткое.

Жуткое.

Дэниел ничего не ответил, притворившись, что смотрит телевизор.

Марго отправилась в ванную, приняла душ, вернулась и забралась под одеяло, и вскоре Дэниел почувствовал, как ее тело расслабилось, отдаваясь сну; дыхание изменилось.

Выждав немного, он осторожно высвободился из объятий жены и передвинулся к краю кровати. Посмотрев на спящую Марго, ласково провел ладонью по ее волосам. Она такая красивая, и он так счастлив рядом с нею, однако в его сознание непрошено закралась леденящая мысль, что долго это не продлится, и избавиться от нее не удалось. Это было то самое чувство, которое он испытал утром, – тревожное, сводящее с ума предчувствие того, что с Марго и Тони случится какая-то беда, и он снова подумал о той странной тени.

Жуткой.

Перевернувшись на спину, Дэниел закрыл глаза, усилием воли заставляя себя ни о чем не думать, заставляя себя заснуть. Это произошло не сразу. Он слышал, как по телевизору ток-шоу сменилось выпуском новостей, слышал, как выпуск новостей закончился и начался фильм.

Лишь где-то к середине фильма Дэниел наконец забылся сном.

Ему снился сон, и в этом сне маленькая тень проникла в дом, а он сам сидел в кресле в гостиной, парализованный ужасом, и бессильно наблюдал за тем, как тень носится по коридору, ища Марго, ища Тони.

### Глава 2. Лори

Лори Митчелл обвела взглядом зал заседаний. Главы отделов прилежно делали записи в блокнотах.

Зал заседаний.

Гораздо лучше ему подошло бы название «зал засыпаний».

Лори украдкой взглянула на часы. Хоффман продолжал монотонно бубнить об увеличении доходов отделения, повторяя избитые истины, услышанные на последнем заседании совета директоров, и, судя по всему, заканчивать в ближайшее время не собирался.

Господи, как же Лори ненавидела эти совещания!

В окна было видно небо, чистое, безоблачное. Вид открывался до самого залива, и в промежуток между двумя зданиями можно было различить на голубой глади моря маленький темный силуэт острова Алькатрас. Лори вдруг поймала себя на мысли, что будет, если здесь произойдет сильное землетрясение. Выстоит здание или обрушится? А если обрушится, они провалятся вниз, сквозь этажи, или же строение повалится набок и их выбросит в пустоту? Скорее всего, разрушения будут иметь случайный характер: разные участки разных этажей останутся нетронутыми или развалятся на части, убивая всех тех, кому не посчастливится оказаться не в то время не в том месте.

Наверное, подобные фантазии были нездоровыми, но, по крайней мере, они помогали скоротать время.

Лори снова обвела взглядом зал, своих коллег и начальство, и уже не в первый раз подумала, что она здесь чужая. Компания «Автоматические интерфейсы» пригласила ее на работу сразу же после окончания колледжа, Лори поднималась по служебной лестнице и вот уже пять лет занимала свою нынешнюю должность, однако до сих пор считала себя самозванцем, переодетым ребенком, которому успешно удается убеждать взрослых в том, что он один из них.

Есть ли у нее хоть что-нибудь общее со всеми этими людьми?

Нет. Она жила в фальшивом пластмассовом мире преуспевающих амбициозных молодых людей, и по жестокой прихоти судьбы у нее были способности к бизнесу, она хорошо выполняла свою работу.

Сама Лори росла совершенно в другой обстановке, в маленьком провинциальном городке к югу от залива, в самые последние годы движения хиппи, и родители воспитали их с Джошем не так, как было принято: они учили своих детей почтительному отношению к природе, делали упор на индивидуальность. Одержимость внешним впечатлением, повышенное внимание к финансам и материальным сторонам, составлявшие значительную часть жизни ее коллег по работе, были для нее совершенно чужды. В то же время Лори сознавала необходимость не выделяться на общем фоне и без труда носила маску конформизма, покупала правильную одежду, заказывала правильную еду, всячески подкрепляя созданный образ успешной деловой женщины. Вот почему сейчас она находилась здесь.

Странно, как повернулась жизнь. Родители Лори нелепо погибли в автомобильной катастрофе, когда она оканчивала школу, и среди опустошающего горя и бездонного чувства утраты девушка с удивлением обнаружила, что родители составили завещание, позаботившись о том, чтобы выделить средства для высшего образования для них с Джошем. Лори ни за что не предположила бы, что отец или мать обратятся к ним с таким четким требованием, но вот оно было, написанное черным по белому, и поверенный объяснил, что эти деньги можно потратить только на книги и обучение. В противном случае они будут переданы в «Гринпис».

Таким образом, ее родители-хиппи были в каком-то смысле ответственны за то, что она стала главой отдела преуспевающей компании.

Где-то еще через полчаса Хоффман наконец закончил говорить, совещание завершилось, и главы отделов разошлись по своим кабинетам. Том Дженсон, координатор отдела развития, предложил Лори пойти после работы в кафе, но она отказалась, сославшись на то, что хочет отдохнуть.

– Я тебя не виню, – согласился Том. – Неделя выдалась ужасная.

– Увидимся в понедельник, – улыбнулась Лори.

Уйдя с работы на час раньше, она направилась пешком в центр города. Мимо проехал автобус с туристами-японцами, и она помахала одному из них, который ее сфотографировал.

Как она делала это каждую пятницу, Лори заглянула к своему брату. Вот уже три года как тот работал в книжном магазине, и было отрадно видеть, что он наконец нашел работу по душе, однако в последнее время Джош начал слишком глубоко копаться в восточных религиях и философских книгах.

Этот интерес он унаследовал от матери.

В частности, именно поэтому Лори любила заглядывать к брату.

Когда она вошла в магазин, Джош занимался покупателем. Помахав ему, Лори принялась разглядывать журналы, а брат продолжал оживленно обсуждать с покупателем работы Карлоса Кастанеды[2].

Наконец покупатель выбрал книгу и ушел, и Лори подошла к прилавку.

– Как у тебя дела? – спросила она.

Джош поднял взгляд.

– Я собирался задать тебе этот же самый вопрос.

– Так плохо, да?

Он молча кивнул.

Положив сумочку на прилавок, Лори вздохнула.

– Неделя выдалась долгой.

– И не говори!

Лори рассказала о мелочных склоках и подковерной борьбе, развернувшейся после недавней реструктуризации отделения, перешла к скучным совещаниям и бесконечным документам и закончила иском, предъявленным компании бывшим сотрудником, которого она в свое время принимала на работу.

– Веселенькая у тебя жизнь!

– Ты прав. Веселее не придумаешь.

– А как у тебя с Мэттом?

– Замечательно. Тут всё в порядке.

– Ты могла бы найти себе другую работу.

– Нет. Тут дело не в работе, а… а в положении. С тех самых пор как меня повысили в должности, мне приходится тратить все время на человеческие ресурсы, вместо того чтобы заниматься делом.

– «Человеческие ресурсы»? – усмехнулся Джош.

– Ты совершенно прав. Я вконец испортилась. Теперь я изъясняюсь на корпоративном жаргоне.

– Как я уже говорил, ты можешь найти другую работу.

Лори молча покачала головой.

– У тебя постоянный стресс. Вот в чем твоя главная проблема. Я тут прочитал одну книгу…

– Джош!

– Я совершенно серьезно. Она о духовном самосознании и управлении энергией. Тебе в жизни недостает духовности. Вот в чем корень всех твоих проблем. Вот в чем корень большинства мировых проблем.

– Честное слово, сегодня у меня нет настроения это слушать.

– Лори…

– Послушай, я рада, что у тебя есть хобби, это очень интересно и все такое, но просто я не верю, что могу зайти к тебе в магазин, купить за пять долларов книжонку, выпущенную на деньги автора, и найти в ней ответы на вопросы, разрешить которые не смогли величайшие человеческие умы.

– Напрасно ты настроена так враждебно…

– Нет, Джош, я права. Я поступаю так потому, что каждый раз, когда захожу к тебе, ты пытаешься запихнуть мне в глотку какую-нибудь новую религию. А мне нужно, чтобы ты оставался просто моим братом, чтобы я могла поплакать тебе в жилетку, без того чтобы ты пытался обратить меня в новую веру.

– Ты просто очень закоснелая.

– Если Альберт Эйнштейн не знал, в чем смысл жизни, ты тоже не можешь это знать.

Джош отвернулся, и Лори, схватив его за руку, вздохнула.

– Извини. Сегодняшний день выдался нудным, и вся неделя была тяжелой. Я не хотела вымещать все на тебе.

Повернувшись к ней, Джош криво усмехнулся.

– А для чего еще нужны братья?

Лори стиснула его в объятиях.

– Мне просто нужно прийти домой, полежать в горячей ванне, расслабиться вместе с Мэттом и посмотреть пустую комедию. – Она взяла с прилавка свою сумочку. – Я тебе еще позвоню, хорошо?

Джош кивнул.

– И в следующий раз мы обязательно обсудим твою дурацкую религию.

Он рассмеялся:

– Договорились.

Помахав брату рукой, Лори вышла на запруженную людьми улицу. Утром на работу она доехала на метро, но домой решила вернуться пешком. Идти было недалеко, и Лори хотела немного размяться. Также ей нужно было время, чтобы подумать.

Лори остановилась у перекрестка, дожидаясь сигнала светофора, и рядом затормозил кабриолет. Водитель произвольно переключал радиостанции, и в радиусе целого квартала грохотал оглушительный калейдоскоп: рэп, диско, хеви-метал, альтернативный рок. Зажегся зеленый свет, кабриолет рванул с места, и Лори пересекла улицу, слушая затихающую вдалеке музыку, теперь уже примитивную попсу.

Она скучала по музыке семидесятых. Для неискушенных людей это было десятилетие диско, однако Лори увлекалась прогрессив-роком, музыкальным течением, которое шло на риск, раздвигало границы, открывало простор артистическому честолюбию и способностям. В настоящее время все исполнители были прилизаны под посредственность, боялись поднимать голову, боялись отойти от общепринятой линии и выставить себя на посмешище, и, как следствие, музыкальная сцена была неизлечимо банальной.

Искусство.

Вот что уважала Лори.

И вот почему была так счастлива с Мэттом.

Они встречались уже целый год, последние четыре месяца жили вместе, и в то время как ситуация на работе менялась в ту и в другую сторону, дома Лори была счастлива как никогда. Она считала Мэтта настоящим художником. Он создавал свои работы не ради денег, не ради славы, не ради признания собратьев по искусству.

Он это делал, потому что не мог иначе.

В одежде и внешнем виде Мэтт также не придерживался установленных правил, и это еще сильнее убеждало Лори в его искренности. Художников Сан-Франциско условно можно было разделить на две группы: щеголи, разодетые по последней моде, с затейливыми прическами, и неряхи в одежде из магазинов распродаж с растрепанными волосами. Мэтт же больше походил на торгового специалиста или государственного служащего, и то обстоятельство, что он не считал нужным подстраиваться под созданный средствами массовой информации образ художника, заставляло Лори принимать его за чистую монету.

На самом деле Мэтт работал в компании. «Монтгомери уордс». Фотоаппараты, видеокамеры и аксессуары. Деньги, заработанные с девяти до пяти, Мэтт использовал для финансирования своего увлечения: он снимал фильмы в парке «Золотые ворота» и его окрестностях с участием «найденных» актеров – людей, которым он прямо на улицах давал прочитать свои сценарии. Закончив фильм, Мэтт переписывал его на видеокассеты, которые раздавал своим знакомым и коллегам по работе с просьбой размножить их и распространить еще дальше. Лори знала, что большинство из тех, кто смотрел его работы, и не догадывалось о том, что именно он автор этого фильма. Мэтт неизменно делал вид, будто ему просто попалась на глаза какая-то низкобюджетная киношка и он хочет ею поделиться.

Лори находила это очаровательным.

Когда она подошла к дому, «Мустанг» Мэтта стоял перед входом. В приподнятом настроении Лори пересекла маленький двор и поднялась на крыльцо. Входная дверь была не заперта – как обычно, – и Лори вошла в дом. Она уже собиралась крикнуть в духе Люси Рикардо[3] «Милый, я пришла!», но затем решила преподнести Мэтту сюрприз и беззвучно прошла в гостиную.

Из туалета доносились какие-то звуки, и Лори подошла к открытой двери и увидела…

…обнаженную блондинку, которая сидела на унитазе, раздвинув ноги.

А Мэтт, ее любимый художник, стоял перед унитазом на коленях, погрузив голову между ног блондинки.

Не было ни немого мгновения потрясения, ни вообще какой-либо заминки. Ворвавшись в туалет, Лори схватила Мэтта за волосы.

– Убирайся вон! – воскликнула она. – Убирайся ко всем чертям из моего дома!

Мэтт вскочил на ноги, комично тряся застывшим в эрекции членом, блондинка принялась лихорадочно собирать свои вещи. Но Лори не отставала от них. Вонзив пальцы Мэтту в плечо, она со всей силы толкнула его в коридор и, подобрав с пола его разбросанные вещи, швырнула их ему вслед. Блондинку Лори пальцем не тронула, но продолжала выкрикивать гневные эпитеты, относившиеся к обоим. Женщина, поспешно натянув трусики и футболку, выбежала из туалета, сжимая в охапке брюки, лифчик, колготки и туфли.

Лори расплакалась. Это было чертовски некстати; ей хотелось дождаться, чтобы они покинули дом, хотелось изобразить, что она в бешенстве и ей нисколько не больно, но она ничего не могла с собой поделать.

– Чтоб ты сдох, Мэтт! – всхлипывая, кричала Лори. – Чтоб ты сдох, Мэтт! Чтоб ты сдох, долбаный извращенец! Чтоб ты сдох!

Полуодетые, Мэтт и блондинка пробежали по коридору и выскочили на улицу. Они не потрудились закрыть за собой дверь, и Лори успела мельком увидеть, как Мэтт неуклюже забирается в машину и возится с ключами. Захлопнув дверь, она заперла ее на щеколду.

Наконец женщина обессиленно сползла на пол и прислонилась к твердому холодному дереву. Все произошло так быстро… Еще какую-то минуту назад она была счастливой, возбужденной, готовой расслабиться в обществе Мэтта и начать отдыхать; и вот уже вся ее жизнь перевернута вверх дном. Любимый мужчина предал ее, и Лори казалось, что ей выпотрошили внутренности. У нее не было времени подумать, осознать произошедшее; ее просто бросили в воду и заставили плыть.

Она сидела на полу и плакала. Через какое-то время слезы прекратились. Боль не утихла, но уже не рвала сердце, превратившись из незваного пришельца в частицу ее организма, и Лори могла с нею справляться. Встав, она вытерла глаза, вытерла лицо и прошла в гостиную. Подойдя к унитазу, поморщилась с отвращением, чувствуя, что ее вот-вот вырвет, и спустила воду.

Она тщательно вымыла руки, отскоблила их, затем прошла в спальню и обессиленно упала на кровать. Ее по-прежнему трясло от ярости, однако под яростью зияла пустота. Мысли лихорадочно носились, в памяти мелькали образы последних месяцев, проведенных вместе с Мэттом, и она старалась понять, могла ли предвидеть надвигающуюся катастрофу.

Временами Лори думала, как упростилась бы ее жизнь, если б она была лесбиянкой. По крайней мере, она понимает женский склад ума. И ей не придется подстраиваться к козлам-мужикам, которые учат ее, что думать и как себя вести, а потом предают.

Лори растянулась на кровати.

Лесбиянка.

Ей вспомнилось, что в детстве она обещала одной девочке, что выйдет за нее замуж, а жила эта девочка… где? В соседнем доме? На соседней улице? Лори не смогла вспомнить. Имя девочки она тоже не помнила, но зато помнила, как та выглядела – худенькая и грязная, хорошенькая в естественном, неиспорченном, наивном смысле. Даже сейчас воспоминание возбудило ее, и она, усевшись в кровати, покачала головой.

Что с нею не так?

Быть может, все дело в том, что ее влечет к женщинам? Быть может, все эти годы она подавляла свои истинные чувства, и именно поэтому ей на жизненном пути встречались одни неудачники и каждый раз ее отношения с мужчиной оканчивались катастрофой?

Нет. Лори мысленно представила себе белокурую кралю Мэтта, обнаженную, лихорадочно натягивающую одежду, и этот образ не пробудил в ней ничего, ни даже малейшего влечения, а только раскаленную добела ярость и жгучую ненависть. Она всегда считала себя человеком миролюбивым, чуждым насилия, но теперь понимала, как можно совершить убийство.

Если б в доме имелось оружие, она, вероятно, пристрелила бы обоих.

Вздохнув, Лори призадумалась, затем встала и стала разбирать шкаф и ящики комода, выбрасывая вещи Мэтта на пол. Собрав все в кучу, швырнула их на диван, после чего систематически осмотрела весь дом, выискивая все, что ему принадлежало.

Лори выбросила все во двор, абсолютно все, в том числе его искусство, изо всех сил швырнув кинокамеру на землю и растоптав драгоценные кассеты. В итоге двор, площадка перед домом, тротуар оказались засыпаны одеждой и вещами, электронным оборудованием и компакт-дисками. Малыши, игравшие на улице в бейсбол, с любопытством взирали на происходящее, но Лори было все равно. Она снова захлопнула дверь и заперла ее, теперь уже чувствуя себя значительно лучше.

Она оставит все до завтра, даст Мэтту возможность забрать свои вещи. Но если утром это дерьмо все еще будет здесь, она позвонит в детский приют или какую-нибудь другую благотворительную организацию и предложит все увезти.


Утро было без тумана, без облаков, и Лори стояла на крыльце, смотря на небо. Для Сан-Франциско большая редкость, чтобы солнце светило так рано, чтобы голубое небо проглядывало до полудня, и, несмотря на все недавние события, необычно хорошая погода прояснила настроение Лори. Впервые больше чем за неделю у нее шевельнулась надежда.

Тиа Гвитеррес, молодая женщина, живущая по соседству, приветливо помахала с крыльца своего дома.

– Прекрасный день, правда?

– В кои-то веки, – кивнула Лори.

– Вам нужно взять выходной, сказать на работе, что заболели.

– И вам тоже.

– А я так и сделала, – улыбнулась Тиа.

Лори тоже улыбнулась. Она уже давно не пропускала работу. И у нее уже накопилось много часов за сверхурочные. Но нет, она не может. Работы очень много. Надо разобраться со счетами Мигера: судя по всему, специальное программное обеспечение, разработанное по заказу производителя, оказалось неудовлетворительным, и вот теперь Мигер настаивал на том, чтобы все недостатки устранили бесплатно и в самое ближайшее время. А в три часа дня Лори должна будет председательствовать на совещании, посвященном гибкому увеличению прибыли.

Определенно, взять выходной сегодня она не может.

Однако никто не мешает ей дойти до работы пешком. Вернувшись в дом, Лори поправила перед зеркалом волосы, проглотила несколько драже витамина С, взяла сумочку и портфель. Выйдя из дома и заперев за собой дверь, она помахала Тиа, все еще стоявшей на крыльце, и направилась на работу. День действительно выдался превосходным, солнце ласкало кожу – теплое, свежее и бодрящее. Казалось, в такой погожий день люди должны были быть более дружелюбными, и за следующий час Лори столько раз поздоровалась с незнакомцами, сколько не здоровалась за предыдущие полгода.

Она опоздала на двадцать минут, однако никто этого не заметил и никому не было до этого дела. Попросив Мару в ближайший час ни с кем ее не соединять, Лори решила еще раз просмотреть дело Мигера.

Однако дело она так и не просмотрела. Ей было трудно сосредоточиться, и, прочитав четыре или пять раз один и тот же документ, Лори в конце концов оставила бесплодные попытки и подошла к окну, выходящему на залив.

Что она здесь делает?

Лори периодически задавала себе этот вопрос, но до сих пор не могла найти на него удовлетворительного ответа.

Наверное, наступает момент, когда то, что ты рассматривал как временное занятие, подминает тебя под себя. И маска, которую ты носил в ожидании того, пока не найдешь себя, становится твоей сутью.

Неужели именно это произошло с нею?

Да.

Лори всегда была человеком ответственным, и после гибели родителей она старалась заботиться о Джоше, обеспечить его всем, устроить ему стабильную жизнь, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Она с самого начала собиралась не стоять на месте, бросить эту работу, отказаться от такого образа жизни, как только брат встанет на ноги и остепенится, – но Джош так и не встал на ноги, так и не остепенился, а ее всё продвигали и продвигали на работе, и в какой-то момент уже стало глупо думать о том, чтобы уволиться и заняться чем-либо другим.

Вот она и торчит здесь.

В довершение ко всему теперь Лори осталась совсем одна. Здание стабильных любовных отношений, как оказалось, было выстроено на песке, и теперь ей предстояло начинать все заново, с чистого листа – хотя, даже по прошествии такого времени, она до сих пор точно не знала, как это сделать.

Вздохнув, Лори снова уставилась в окно, на улицу далеко внизу и на крошечные игрушечные машины. Месячные задерживались уже на два дня. Вот что беспокоило ее больше всего, вот чем были заняты ее мысли. И хотя появление ребенка, несомненно, заставит ее переменить жизнь, ей не хотелось родить ребенка от Мэтта. Она не хотела иметь никаких дел с этим извращенным неудачником, и хотя ее биологические часы неумолимо тикали, она до сих пор не могла точно сказать, хочет ли становиться матерью. У нее не было жгучего желания произвести потомство, не было глубоко укоренившейся потребности нянчиться с чем-то маленьким, несмышленым и трогательно беззащитным, не было склонности провести следующие восемнадцать лет жизни, обеспечивая материальное благосостояние другого человеческого существа и руководя его интеллектуальным и эмоциональным развитием.

Лори сомневалась в том, что готова взять на себя ответственность за воспитание котенка, не говоря уж о ребенке.

А что, если она все-таки беременна? Надо будет сделать аборт? Лори не знала ответ на этот вопрос. Ей не хотелось идти на крайние меры, и все же исключать такую возможность было нельзя. В настоящий момент у нее не было никаких чувств к тому, что, возможно, росло внутри нее, – никаких защитных материнских чувств, никаких уз. Но кто может сказать, что будет дальше? Может быть, она оставит ребенка, и это пойдет ей на пользу. Возможно, ребенок заставит ее совершить те самые перемены, которые помогут избавиться от болезни среднего возраста или того, что ее мучит.

А может быть, и не заставит.

Напоследок бросив еще раз взгляд в окно, на этот раз опять на залив, Лори вернулась за стол и снова попыталась заняться делом Мигера.


Прежде чем направиться домой, она заглянула в книжный магазин. Джош был занят: он обсуждал даосизм с покупателем, судя по всему, разделяющим его взгляды. Лори была не в том настроении, чтобы торчать здесь битый час или сколько потребуется, чтобы брат выдохся, поэтому, вежливо полистав книги и выждав десять подобающих минут, она улыбнулась Джошу, послала ему воздушный поцелуй и направилась к выходу.

– Подожди! – окликнул ее брат, поднимая руку.

Лори изобразила жестом, будто набирает номер телефона.

– Я тебе позвоню, – преувеличенно громким голосом произнесла она, словно обращалась к глухому, старающемуся прочитать по ее губам.

Кивнув, Джош соединил в колечко большой и указательный пальцы, показывая, что всё в порядке, и снова повернулся к покупателю.

День клонился к вечеру, солнце уже скрылось за двумя высокими зданиями, и в сгущающихся сумерках растворилось жизнерадостное тепло, царившее в городе утром. Небо над головой все еще оставалось голубым и безоблачным, однако спрятавшееся заходящее солнце украло у него всю привлекательность, и Лори, направляясь к себе по заваленному мусором тротуару, чувствовала холод, одиночество и странное беспокойство. На улице было много машин, но пешеходы встречались редко, и почему-то это обстоятельство показалось ей неправильным.

Быть может, она все-таки беременна. Быть может, разыгравшиеся гормоны влияют на ее чувства.

Двадцать минут спустя, когда Лори уже покинула деловой центр города и проходила через квартал старых зданий Викторианской эпохи, в которых сейчас размещались антикварные лавки и кафе, она вдруг увидела на стоянке перед «Старбакс» «Мустанг» Мэтта.

У нее бешено заколотилось сердце. А может быть, это вовсе не его машина. Быть может, это чья-то чужая машина, такого же цвета, с такой же наклейкой на заднем стекле… Пройдя несколько шагов вперед, Лори остановилась и посмотрела на номерной знак.

Нет, это все-таки была машина Мэтта.

Что он здесь делает? Он ведь даже не любит кофе.

Наверное, у него здесь свидание.

Но почему он остается совсем рядом с районом, где живет Лори? Она ждала, что Мэтт постарается держаться от нее как можно дальше, предположив, что из простого приличия он переберется в другой район города. Лори никак не думала, что он будет ошиваться здесь.

Быть может, его стерва живет где-то неподалеку…

Разумное предположение. Вероятно, Мэтт познакомился со своей шлюхой, когда смылся с работы и шатался по району, притворяясь, будто работает над своим шедевром, в то время как она, Лори, действительно занималась работой в «Автоматических интерфейсах».

Лори подумала было о том, чтобы дождаться Мэтта у машины, устроить сцену, напугать его, прилюдно объявив о том, что она беременна, однако поняла, что это лишь фантазия. Даже сейчас, когда Лори просто смотрела на его машину, сердце у нее колотилось так сильно, что мешало дышать. Не могло быть и речи о том, чтобы у нее хватило духа встретиться с Мэттом лицом к лицу. Только не сейчас. Может быть, как-нибудь потом.

Поэтому Лори собралась просто пройти мимо, притвориться, будто она ничего не заметила, а если Мэтт именно в этот момент выйдет к машине, даже не взглянуть на него, но в конце концов она решила перейти на противоположную сторону и переулком пройти к Юнион-стрит.

В переулке было темно, обступившие его с обеих сторон здания перекрывали тот немногий свет, что остался от вечерних сумерек. К Лори вернулось беспокойство. Тени вселили в нее неуютное чувство, и она ускорила шаг по выщербленному, раскрошившемуся асфальту, не переходя на бег, не собираясь делать уступку страху, и все же спеша поскорее дойти до противоположного конца. Ей хотелось надеяться, что внешне ее тревога никак не проявляется. Лори пыталась убедить себя в том, что ее пугают лишь обыкновенные реальные опасности города, что она боится хулиганов, бандитов, пьяниц и наркоманов, однако это было не так. Напрасно она старалась повернуть все так, подвести рациональное объяснение; ее беспокойство было основано на чем-то менее определенном, чем-то эфемерном, чего ей не удавалось ухватить, и независимо от того, объяснялось все стрессом, гормонами или какой-либо еще причиной, ей хотелось только поскорее покинуть переулок, оказаться на многолюдной улице и поспешить домой.

Девочка ждала ее в самом конце переулка.

Лори почти добралась до Юнион-стрит, уже собиралась шагнуть с растрескавшегося асфальта на тротуар, но тут увидела в тени справа какое-то движение, мелькнувшее белое пятно, которое напугало ее и заставило ахнуть.

Это была девочка лет десяти-одиннадцати, худенький ребенок с грязными волосами и грязным лицом и в еще более грязной одежде: белом нарядном платье, обтрепанном, покрытом пятнами и разводами. По внешнему виду девочки можно было предположить, что она подверглась побоям и насилию, но в то же время она не производила впечатления жертвы, в ней не было страха, робости и эмоциональной замкнутости, чего можно было бы ожидать после подобных злоключений. Больше того, девочка держалась совершенно спокойно. Шагнув к Лори, она посмотрела ей в лицо.

– Добрый вечер!

– Привет, – пробормотала Лори, и только когда произнесла это слово, до нее дошло, что в девочке было что-то старомодное, какой-то анахронизм, проявившийся в формальном «добрый вечер», в решительной походке и внешнем самообладании. Но если при других обстоятельствах все это, возможно, показалось бы милым и очаровательным, здесь, в полумраке пустынного переулка, это выглядело неестественно и сбивало с толку.

Также в девочке было что-то смутно эротическое, что-то чувственное, обусловленное тем, как длинные волосы ниспадали на левую половину лица, как она стояла, вызывающе раздвинув босые ноги.

Что это за мысли?

Посмотрев девочке в лицо, Лори увидела под слоем грязи естественную красоту, увидела на детских чертах понимающее, взрослое выражение и почувствовала, как у нее в груди шевельнулось что-то странное и незнакомое, что-то… сексуальное.

Сексуальное?

Черт побери, что с ней случилось?

Девочка хитро улыбнулась.

– Хочешь посмотреть на мои трусики?

Покачав головой, Лори попятилась, но девочка уже задрала подол грязного платья, открывая чистые белые трусики, и Лори помимо воли уставилась на них. Она не понимала, что здесь происходит, однако обтягивающая хлопчатобумажная ткань и отчетливо обрисованные интимные места подействовали на нее возбуждающе, и Лори не могла оторвать взгляд.

Девочка рассмеялась – писклявое детское хихиканье, на середине сменившееся грудным женским смехом. Не опуская подол, девочка развернулась, демонстрируя обтянутую трусиками попку.

Лори охватил страх. Она не понимала, что происходит, но ей почему-то казалось, что она должна все понимать, должна знать, кто эта девочка и почему она так себя ведет.

Снова повернувшись к ней лицом, девочка понимающе улыбнулась.

– Хочешь посмотреть на мою пипиську?

Развернувшись, Лори бросилась бежать.

Она уже почти дошла до Юнион-стрит, можно было бы просто шагнуть мимо девочки и оказаться на улице, но даже перспектива снова пробежать по погруженному в полумрак переулку и, возможно, столкнуться с Мэттом, была предпочтительнее того, что ей пришлось бы приблизиться к девочке, рискуя случайным соприкосновением.

Лори запыхалась, добежав до конца переулка, но она повернула влево и продолжала бежать, мимо не двинувшегося с места «Мустанга» Мэтта на противоположной стороне улицы, вверх в гору, не останавливаясь до самого своего дома.

Лори заперла двери и задернула шторы на окнах.

Ночью ей снилась та девочка, и во сне девочка лежала с нею в кровати, обнаженная. Она целовала девочку в губы, и ее губы были мягкими и ласковыми, а нежное детское тело – теплым и утонченно чувственным, а прикосновение набухающей груди – до боли эротическим. Лори еще никогда не испытывала подобное возбуждение, и хотя в какой-то момент она поняла, что в действительности ничего этого нет, что ей все снится, она не хотела, чтобы сон заканчивался, и усилием воли старалась его продолжить, подправить, чтобы досмотреть до конца. Она терлась о девочку, ощущая у нее между ног нежную женственность, и у нее начала выделяться смазка, так интенсивно, как до этого не бывало ни разу в жизни, и липкая влага стекала по бедрам, покрывая пленкой кожу. Несмотря на то что влагалище Лори оставалось нетронутым, она достигла оргазма и даже прикусила губу, чтобы не крикнуть. Наслаждение волна за волной накатывалось на нее, разливаясь от промежности во всех направлениях, и ее тело содрогалось в непроизвольных спазмах.

Когда Лори наконец проснулась, она обнаружила, что у нее начались месячные.

### Глава 3. Нортон

В этот год осень пришла рано. Был еще конец августа, только-только начались занятия в школе, но деревья за окном классной комнаты уже светились красной и желтой радугой на фоне тусклой серости неба Айовы.

Нортон Джонсон терпеть не мог в такой день находиться в помещении. Это противоречило всем позывам его тела, и именно в такие дни он всерьез подумывал о том, чтобы принять предложение совета попечителей и уйти на пенсию.

Однако о выходе на пенсию не могло быть и речи. Повернувшись к классу, Нортон обвел взглядом равнодушные скучающие лица подростков. Он нужен этим ребятам. Они сами этого не знают, но он им нужен. Пусть остальные учителя школы считают его динозавром, реликтом минувшей эпохи, но Нортон не сомневался в том, что эти ребята смогут чему-то научиться, смогут преодолеть расслабляющую родительскую опеку и настойчивое влияние средств массовой информации, составляющие их мир, только с помощью того, кто любит их настолько, что готов прижать носом к мельничному жернову. Доброе старое обучение. Вот что им нужно. Лекции, конспекты, чтение, домашние задания, контрольные работы. А не «кооперативная учеба», не новомодные штучки нынешних «специалистов» в области образования.

Все это Нортон уже проходил. В конце шестидесятых, в начале семидесятых. Когда учителя «доверительно беседовали» со своими учениками. Когда в классе английского языка вместо парт на полу лежали мягкие подушки. Когда ученикам разрешалось самостоятельно выбирать себе программу обучения и проверять свои работы, оценивая собственную успеваемость. Нортон в одиночку сопротивлялся этому безумству, настаивая на том, что нет ничего плохого в старых проверенных методах обучения, которые он сам успешно применял на протяжении многих лет.

И тогда над ним также смеялись. Но те дни пришли и ушли.

А он по-прежнему работал здесь.

Нынешнее заблуждение процесса обучения заключалось в том, что факты и даты не нужны, что ученикам вместо «информации» необходимо усваивать «концепции», и Нортон был полон решимости переждать и эту тенденцию, остаться в школе, продолжать работать в качестве председателя отделения до тех пор пока и это не пройдет.

И всё же…

Он с тоской посмотрел в окно. Наверное, в воздухе пахнет дымом из каминов. Легкий ветерок, налетающий на деревья, наверное, холодный и свежий.

Сделав над собой усилие, Нортон сосредоточился на уроке.

Как ни больно ему было в этом признаться, на самом деле в последнее время его мысли начинали блуждать гораздо чаще, чем прежде. Нельзя сказать, что он впал в старческий маразм и потерял способность концентрировать внимание. Нет, дело было в другом. Просто теперь у него изменились приоритеты. Умом Нортон по-прежнему считал, что на первом месте для него стоит работа, однако его эмоциональные потребности менялись. Он уже больше не получал прежнего удовлетворения от преподавания. Все чаще он ловил себя на том, что ему хочется удовлетворить более простые, более приземленные желания.

Реалии пожилого возраста.

Нортон бросил взгляд на часы над доской. Урок подходил к концу, поэтому учитель коротко рассказал о нацистских экспериментах и докторе Менгеле[4], что, как обычно, вызвало заметное повышение внимания со стороны учеников.

Как всегда, Нортон постарался изложить информацию в исторической перспективе, придать ей какой-то контекст, произвести на учеников впечатление, продемонстрировать им, почему эта тема так важна. Заставить их думать.

– Последствия этого мы продолжаем наблюдать и по сей день, – сказал Нортон. – Эксперименты, проводившиеся нацистами над людьми, какими бы чудовищными они ни были, дали ценную научную информацию, которая в настоящее время может использоваться для благих целей. И это дилемма. Являются ли эти знания запятнанными вследствие того, каким путем они были получены? Многие полагают, что из зла никогда не получится ничего хорошего, и признание научной ценности этой информации косвенно оправдывает деяния нацистов. Другие уверены, что знания являются знаниями, и сами по себе они не могут быть ни плохими, ни хорошими, а метод, каким они были получены, не имеет никакого отношения к их ценности. Есть и те, кто считает, что если зло принесло хоть какую-то пользу, значит, все эти жертвы погибли не напрасно. Это очень сложный вопрос, и на него нет простого ответа.

Прозвенел звонок.

– Подумайте над этим в выходные. Возможно, вам предстоит написать сочинение. – Нортон улыбнулся, увидев, как ученики, собиравшие книги и тетради, застонали, услышав его слова. – И желаю вам хорошо отдохнуть.

– Отдыхаем мы всегда хорошо! – крикнул Грег Васс, бросаясь к двери.


Когда Нортон вышел из школы, погода по-прежнему была прекрасная, и он направился напрямик через футбольное поле к Пятой улице. В конце поля на полосе травы вдоль забора, отделяющего территорию школы от улицы, увидел вереницу огромных рыжих муравьев, марширующих от отверстия в земле к брошенному пакету из-под бутербродов, и остановился понаблюдать за ними. Было что-то ироничное в том, что муравьи, эти нацисты царства насекомых, наиболее часто подвергались геноциду. Мухи и комары, пауки и жуки обыкновенно убивались поодиночке; но муравьев давили или травили ядом сотнями, тысячами за раз – одним ударом уничтожались целые колонии.

Нортон нахмурился, вспоминая один случай из детства. Как-то раз они с соседской девчонкой подожгли муравейник, облив его керосином и бросив спичку, а затем смотрели, как в языках пламени корчатся и обугливаются маленькие тельца. Они бросали в костер и других насекомых, жуков и пауков, всех, кого только могли поймать. Они едва не сожгли и котенка, вот только огонь погас до того, как им удалось поймать бедное животное.

Нортон закрыл глаза. Откуда пришло это воспоминание?

Внезапно ему стало не по себе, он ощутил легкое головокружение. Сделав глубокий вдох, Нортон вышел в распахнутую калитку на улицу. День больше не казался прекрасным, и вместо того чтобы неспешно прогуляться, наслаждаясь прохладой преждевременной осени, Нортон быстро направился по Пятой улице к дому.

Когда он пришел, Кэрол готовила на кухне ужин, но у него не было настроения говорить с нею, поэтому он лишь мимоходом бросил жене приветствие, швырнул портфель на полку рядом с вешалкой, схватил с журнального столика «Ньюсуик» и заперся в туалете. И просидел там целый час, пока Кэрол не постучала в дверь и не спросила, собирается он провести на унитазе всю ночь или же все-таки выйдет ужинать. Нортон крикнул, что выйдет через минуту, и когда он вошел в гостиную, стол уже был накрыт. Кэрол достала хороший сервиз. Посреди стола стояли полная салатница, миска с картофельным пюре и корзинка с рулетами.

«Ого», – подумал Нортон.

Из кухни появилась Кэрол с аппетитно пахнущим бифштексом на серебряном подносе.

– Что это? – спросил Нортон, когда жена поставила поднос на стол.

– Ты это о чем?

– Вот об этом. – Он обвел рукой стол. – Что случилось?

– Ничего, – ответила Кэрол. – Просто у меня хорошее настроение и я решила приготовить на ужин что-нибудь особенное. Разве это преступление?

– Нет, не преступление. Но обыкновенно ты предпринимаешь такие усилия только тогда, когда тебе что-нибудь нужно. Или… – Нортон пристально посмотрел на жену. – Ты попала в аварию? Разбила машину?

– Ты меня оскорбляешь! – сверкнула глазами Кэрол. – Я же сказала, что у меня просто хорошее настроение. – Она помолчала. – Было хорошее настроение.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, затем Кэрол отвернулась и ушла на кухню. Нортон сел за стол и принялся за ужин. Еда выглядела аппетитно, и он наложил себе щедрые порции всего. Вернувшаяся Кэрол поставила перед ним стакан молока.

Некоторое время они ели молча – такое положение дел устраивало Нортона как нельзя лучше; однако Кэрол, судя по всему, в отсутствии беседы чувствовала себя неуютно, поэтому в конце концов она нарушила молчание.

– Разве тебе не хочется узнать, почему у меня хорошее настроение? Почему я счастлива?

Нортон вздохнул:

– Почему ты счастлива?

– Потому что у нас состоялось первое в новом сезоне собрание.

– И что же вы собираетесь ставить в этом году? Снова «Энни»?[5] Мир просто не может обходиться без любительских постановок «Энни»!

Кэрол швырнула вилку на стол.

– Самодовольный осел!

– Что ты имеешь в виду?

– Ну почему ты вечно стремишься принизить все, чем я занимаюсь?

– Я не стремлюсь принизить все, чем ты занимаешься.

– Тогда как это называется?

– Я тебя не…

– Ты меня не критикуешь? Черта с два, именно этим ты и занимаешься! И, к твоему сведению, в этом году мы ставим «Компанию» Сондхейма[6]. – Посмотрев на мужа, Кэрол сверкнула глазами. – И не вздумай говорить, что нам эта постановка не по силам!

– У меня и в мыслях этого не было, – возразил Нортон.

Однако на самом деле он собирался сказать именно это. И спасло его только то, что жена говорила гораздо быстрее и не дала ему рот раскрыть.

«Почему я так себя веду? – подумал Нортон. – Что заставляет меня нападать на жену, принижать ее способности, издеваться над ее достижениями, порочить все то, что она делает?» Он вовсе не считал себя умнее и талантливее Кэрол, как она часто намекала. В то же время нельзя было сказать и то, будто он страдает комплексом неполноценности и стремится выместить это на окружающих. Нет, все было проще. Проще – и в то же время гораздо сложнее.

Нортону доставляло удовольствие делать людям больно.

Муравьи.

Шумно вздохнув, он уставился в тарелку с пюре. Ему было очень нелегко сделать это признание, дать себе четкую убийственную оценку, честно сказать, что у него есть качества, которыми он предпочел бы не обладать. Мало кто мог распознать в себе подобные низменные, предосудительные побуждения…

«Господи! – подумал Нортон. – Я ведь даже хвалюсь этим, поздравляю себя с тем, что разглядел в себе мерзавца!»

Черт возьми, что с ним происходит?

Все началось с этих проклятых муравьев.

Нортон поднял взгляд на сидящую напротив Кэрол.

– Извини, – пробормотал он. – Просто я… просто день выдался тяжелым.

– Я имею в виду не только сегодня, – сказала Кэрол.

– Понимаю, понимаю…

– Нет, ты ничего не понимаешь.

– Кэрол, что ты от меня хочешь? Я уже извинился перед тобой.

– Порой ты бываешь заносчивым эгоистом и не замечаешь никого вокруг.

– Я…

– Прямо сейчас я не хочу с тобой говорить, Норт. Просто заткнись и доедай ужин.

Они молча закончили ужин, после чего Нортон отправился в гостиную смотреть документальный фильм о Гражданской войне, а Кэрол удалилась на кухню.


Закончив проверять последнюю контрольную, Нортон, покачав головой, положил тетрадь в стопку. Конечно, он не ожидал высоких результатов, однако итоговые оценки оказались еще хуже, чем он предполагал.

Похоже, дети с каждым годом становились все тупее и тупее.

Вздохнув, Нортон взял чашку и допил последний глоток остывшего кофе. На самом деле его ученики не были глупыми, однако они были необразованными и не имели желания учиться. У них не имелось наставника, который указал бы им, что и почему они должны знать. Нортону приходилось слышать, как нынешних подростков называли «поколением после всеобщей грамотности», и эта характеристика точно описывала суть происходящего. Они не читали, не были знакомы с основополагающими фактами и мыслями, лежащими в основе западной культуры, и даже не следили за текущими событиями, но в то же время имели энциклопедические познания в телевизионных сериалах и низкопробной поп-музыке. Даже лучшие ученики обладали каким-то извращенным умом: воспитанные на средствах массовой информации дети, интересующиеся одной банальностью, интеллектуальной валютой своей эпохи.

Такое положение дел было крайне печальным.

Нортон протер воспаленные глаза и поднял взгляд на часы над книжным шкафом. Полночь. Кэрол легла спать несколько часов назад, и ему тоже давно пора, но сначала был фильм про Гражданскую войну, потом нужно было проверять контрольные, и вот теперь уже наступил четверг. Нортон встал из-за стола и потянулся. Конечно, можно было поступить так, как поступили бы на его месте большинство коллег-учителей: отложить проверку контрольных на завтра. Или можно было бы вместо контрольной устроить тест и поручить проверку работ автомату.

Однако Нортон не собирался отступать от своих принципов, менять сложившуюся годами концепцию преподавания. И хотя он смертельно устал и сможет урвать лишь несколько часов сна, по крайней мере, завтра он пойдет на работу с чистой совестью.

Пройдя на кухню, Нортон поставил чашку в посудомоечную машину, затем направился в ванную, чтобы снять зубной протез.

Когда он вошел в спальню, Кэрол спала мертвым сном и храпела. Она не проснулась даже тогда, когда он зажег свет. Нортон разделся, аккуратно сложил одежду и положил ее на деревянную тумбочку из кедра в ногах кровати, после чего снова погасил свет. Добравшись на ощупь до кровати, забрался под одеяло.

Кэрол застонала во сне, заерзала, перевернулась на другой бок.

Тело жены было теплым, чуть ли не горячим. Она частенько называла Нортона «трупом» за то, что его тело всегда было холодным, и ему приходилось улыбаться, поскольку это было недалеко от истины. Он преуспел в жизни, и долгие годы потворства своим слабостям превратили его в полную развалину. Он был старым и сознавал это. Его нисколько не удивило бы, если б у него отказало сердце, печень или какой-нибудь другой орган.

Кэрол значительно моложе его – сорок пять лет против его шестидесяти двух. Нортон находил определенное утешение в сознании того, что он умрет первым. Разумеется, это был чистой воды эгоизм, но он всегда был в какой-то степени эгоистом, и это его нисколько не беспокоило. Ему не придется продолжать жить без Кэрол, не придется переносить еще одну сейсмическую подвижку в своем образе жизни. Естественно, Кэрол будет нелегко, но она сильнее его и справится. Черт возьми, возможно, даже снова выйдет замуж…

Так почему же он так мерзко ведет себя по отношению к ней?

Дело обстояло так далеко не всегда. Даже Кэрол вынуждена была это признать. Когда они только поженились, Нортон был от нее без ума, и хотя страсть со временем несколько остыла, он по-прежнему любил жену. Вот только сейчас она не столько очаровывала, сколько раздражала его. Его выводило из себя ее поведение, ее слова, поступки. И сам Нортон не мог сказать, в чем тут дело. Вероятно, во всем был виноват он сам. Кажется, Кэрол с годами совсем не изменилась. А вот он сам изменился. Переменилось что-то в его жизни, с годами дал о себе знать народившийся ген холостяцкого одиночества, благодаря которому Нортон теперь предпочитал не находиться в обществе, а побыть один. У него сложился определенный образ жизни, выработались привычки, и хотя он по-прежнему любил Кэрол, она по-прежнему была ему дорога и он по-прежнему в ней нуждался, ему становилось все труднее быть рядом с нею.

Нортон бросил взгляд на лежащую рядом женщину. Кэрол сохранила внешнюю привлекательность. Даже во сне, с раскрытым ртом, всклокоченными волосами, размазанным по подбородку, щекам и лбу ночным кремом она оставалась необыкновенно симпатичной женщиной. И Нортон не мог представить себе, что рядом с ним в постели не будет этого тела. Он по-прежнему получал удовольствие и тогда, когда Кэрол бодрствовала, – ему становилось все труднее переносить ее разговоры. Когда они сидели вместе в комнате – он читал, а она шила, или оба смотрели телевизор, каждый занимался каким-то своим делом, – все было прекрасно. И только когда начинали разговаривать друг с другом, обнажались различия между ними; только разговор вызывал у Нортона раздражение и враждебность, заставляя задуматься, не лучше ли ему было остаться холостяком.

Если б они с Кэрол оба были глухонемыми, то жили бы счастливо. Нортон устроился рядом с женой, и та во сне перевернулась на бок. Он положил руку ей на плечо, накрыл ладонью грудь, а она прижалась ягодицами ему к паху, даже во сне автоматически принимая позу, которая, как они уже давно выяснили, была наиболее удобной.

Несмотря на усталость и поздний час, Нортон заснул не сразу: его сознание концентрировалось на всем и ни на чем, мысли переходили от Кэрол к школе, от старых друзей к поездке в Италию, совершенной в 1953 году, и недавней поездке президента в Японию, витая все расширяющимися кругами; его сознание выстраивало логические цепочки, которые сначала казались натянутыми, но затем становились совершенно естественными, по мере того как сон вступал в свои права.

Нортон проснулся от яростной тряски.

Он тотчас же уселся в постели, чувствуя, как объятое паникой сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди. Сначала ему показалось, что это землетрясение, но он быстро сообразил, что трясется одна только кровать, что раскидистый цветок рядом с зашторенным окном неподвижен, что остальная комната не трясется.

Нога лягнула его по ноге. Рука ударила наотмашь по животу.

Это была Кэрол.

У нее начались судороги.

Нортон растерялся, не зная, что делать. Сбросив одеяло, он соскочил с кровати и схватил одежду, кляня себя за то, что пропустил последний семинар по первой медицинской помощи, устроенный в школе для учителей. Тогда он думал, что ему это никогда не пригодится. Здоровье у Кэрол лучше, чем у него, а если у кого-нибудь постороннего возникнут проблемы, можно позвонить по 911, поэтому Нортон вместо того, чтобы идти на семинар, остался в классе готовить экзаменационные билеты.

И вот теперь он был перепуган, растерян, оглушен. Широко раскрытые глаза Кэрол безумно вращались, голова сотрясалась в частых спазмах. Из открытого рта вывалился язык, казалось, ставший вдвое длиннее нормального, и во все стороны летели брызги слюны. Влажные потеки протянулись на щеках и подбородке, отдельные капли падали на подушку, на простыню, Нортону на руку. Под его ладонью плечевые и грудные мышцы тела Кэрол напряглись, сжались в тугие канаты, удивительно сильные, и они не переставая дергались в пугающе неестественном ритме.

Нортон не знал, в чем дело. Он был уверен, что сердце тут ни при чем, но не мог даже предположить, что это – эпилептический припадок, инсульт или последствия опухоли головного мозга. Казалось, все происходит в кино: так вели себя на экране одержимые бесами, и Нортон понятия не имел, то ли ему нужно крепко держать жену, то ли лучше оставить ее в покое, то ли нужно дать ей какое-нибудь лекарство. Он где-то слышал, что, если у человека припадок, надо положить ему в рот бумажник, чтобы не дать проглотить собственный язык, однако язык Кэрол вывалился изо рта, и не было никакой опасности того, что она его проглотит.

Припадок не проходил.

Нортон не мог сказать, как давно начались судороги, как давно он проснулся, но даже если сделать поправку на его искаженное представление о времени, прошло уже по крайней мере несколько минут.

Кажется, припадок должен был бы уже закончиться?

Однако мышцы тела Кэрол только твердели еще больше, вибрирующие спазмы становились все сильнее и интенсивнее. Как долго человеческое тело сможет переносить нечто подобное без необратимых изменений? Не получит ли травму головной мозг, заключенный в бешено трясущейся голове? Что происходит с внутренними органами, находящимися в грудной клетке?

Изо рта Кэрол не вырывалось ни звука – был только неслышный, почти свистящий шум, издаваемый бьющимся в конвульсиях телом, тонущий в громком стуке спинки кровати, колотящейся о стену; но теперь где-то в глубине горла нарастал низкий гул, вибрирующий в такт неудержимо сотрясающейся голове.

Отпустив жену, Нортон соскочил с кровати. Все зашло слишком далеко. Судороги не проходили, не ослабевали, и было очевидно, что его попытки удержать ее тело, не дать ему трястись, усилием воли положить конец приступу оказались совершенно бесполезны.

Выбежав из спальни, Нортон бросился к телефону и, сорвав трубку, набрал 911, стараясь поднести ее к уху. Он объяснил ответившей ему женщине, бесстрастной словно робот, кто он такой, где находится и в чем дело, и хотя весь разговор продолжался, наверное, не больше одной минуты, ему показалось, что прошли все пятнадцать. Диспетчер пообещала тотчас же выслать карету «Скорой помощи». Нортон выронил трубку, не потрудившись положить ее на рычажки, и бегом вернулся в спальню.

К тому времени как он вернулся, приступ закончился. Кэрол больше не билась в судорогах.

Она была мертва.

### Глава 4. Сторми

Сторми Сэлинджер возвращался из Таоса по переходящим одна в другую проселочным дорогам, пересекающим горы Сангре-де-Кристо. Ехать по автостраде было бы быстрее, но Сторми предпочитал окольный путь; на пустынных участках между соседними поселками он выжимал газ, чтобы сократить время.

За лобовым стеклом простиралось бескрайнее голубое небо с уходящими до самого горизонта вездесущими белыми облаками, как на полотнах Джорджии О’Киф[7].

Сторми любил эту дорогу. Луга, реки, деревья, ранчо. Именно поэтому он перебрался сюда, именно поэтому покинул Лос-Анджелес. Выключив кондиционер, он опустил стекло, наслаждаясь ветром в лицо, вдыхая запах сосен и сена, пыли и воды.

В Лос-Анджелесе Сторми боялся опускать в машине стекло. Не только из-за опасения перед уличными грабителями, не только потому, что на всех перекрестках и светофорах машины осаждали бездомные ветераны, выпрашивающие деньги, но просто потому, что сам воздух был ядовитый. Самый грязный воздух в стране, круглый год. Проклятие, даже в те дни, когда в прогнозе погоды по Калифорнийскому телевидению говорилось о «хорошем качестве воздуха», рассмотреть горы Сан-Габриэль можно было только тогда, когда подъедешь к ним вплотную.

Так жить нельзя.

Сторми устал от Лос-Анджелеса: от самого города, от людей, от образа их жизни. Устал от своих друзей, от их самодовольства, эгоизма, снисходительного отношения ко всем, кто не входит в их узкий кружок, от принудительной элитарности, которая у этих людей считалась культурой. Сторми связался с группой снобов из мира кино – модных сценаристов, снимающих рекламные ролики, молодых выпускников престижных художественных училищ, начинающих режиссеров, мнящих себя гениями. У всех этих людей не было почти ничего общего, кроме интереса к кино. Как успешный менеджер по продаже видеофильмов, как страстный поклонник кино, заработавший миллионы, действуя на самой окраине киноиндустрии, Сторми был принят в этот кружок – свидетельство того, что непреодолимых стен не бывает; однако он прекрасно понимал, что его новые знакомые, притворяясь, будто поддерживают его, и без зазрения совести пользуясь его щедростью, в то же время демонстрировали неприкрытую зависть, и когда начинались серьезные обсуждения какого-либо фильма, к его мнению относились без всякого уважения, тем самым показывая ему, что на самом деле он в их среде чужой.

И это не переставало чертовски раздражать Сторми.

Он оказался единственным членом кружка, кто демонстрировал хоть какую-то независимость, кто не принимал автоматически господствующее мнение и не подстраивал свои вкусы под общепринятое единообразие. На самом деле все эти люди были полными ничтожествами, однако они неизменно вели себя так, словно имели право судить искусство кино от имени всего общества, и любой фильм, одобренный ими, провозглашался шедевром. Они начисто отвергали все современные комедии, но в то же время пели дифирамбы Лорелу и Харди, кидающим друг в друга торты[8]. И дело было не в том, что метание тортов по своей сути было лучше, чем, скажем, шутки с хлопушками в фильме с участием Джима Керри[9]; но просто они считали это «классикой», что автоматически устанавливало высокий стандарт качества.

С годами Сторми все больше и больше надоедало это интеллектуальное кровосмешение, однообразные интересы и точки зрения. Отчасти виноват в этом был он сам. Он считал этих людей своими друзьями, он сам их выбрал. Он застелил эту кровать – и теперь должен был в ней спать.

Поэтому однажды Сторми просто собрал пожитки, продал дом в Брентвуде и перебрался в Санта-Фе.

И теперь он управлял своими делами отсюда.

Сторми промчался через Трухас, маленькую деревушку, где Роберт Редфорд[10] снимал «Войну на бобовом поле Милагро».

Впервые он побывал в Нью-Мексико еще подростком, вместе со своими родителями, и с тех самых пор эти места навсегда запечатлелись у него в памяти. Семья совершила поездку по туристическому кольцу – гипсовые солончаки Уайт-Сэндс, Карлсбадские пещеры, колониальная архитектура Санта-Фе, пуэбло Таоса, – и это произвело на маленького Сторми неизгладимое впечатление. Он родился и вырос в Чикаго, и сухой зной бескрайних прерий, огромное небо над головой затронули в его душе такие струны, о существовании которых он прежде не подозревал. Еще тогда Сторми понял, что хочет жить именно здесь, когда вырастет, что именно здесь хочет провести свою жизнь.

Однако вся кино— и видеоиндустрия сосредоточены в южной части Калифорнии, и когда Сторми заработал достаточно денег, чтобы перебраться туда, лос-анджелесская жизнь засосала его так, что вырваться он смог только через несколько лет.

Он никогда не сожалел об этом решении.

Проезжая через Чимайо, Сторми не удержался и бросил взгляд на узкую проселочную дорогу, ведущую к Эль-Сантуарио. При взгляде на маленькую церквушку из кирпича-сырца у него неизменно бегали по коже мурашки. Все эти подпорки и раскосы в крохотном помещении, покрытом чудодейственной пылью. Согласно легенде, церквушка была построена с применением глины, обладающей целительными силами, и каждый год толпы верующих стекались сюда, чтобы вылечить свои недуги и болезни. Безногие инвалиды в надежде исцелиться оставляли свои костыли на улице. Сам Сторми не был человеком религиозным, он не верил в чудеса, но и не отрицал их; однако в этой разновидности христианства скрывалось что-то первобытное и языческое, что-то дохристианское. Возможно, все дело было просто в том, что он в свое время просмотрел слишком много фильмов, распространением которых занимался, однако от всего этого ему становилось не по себе.

Еще через десять минут Сторми выехал на автостраду и помчался в направлении Санта-Фе. Когда он вернулся в свой офис, не было еще и трех часов.

– Ну как все прошло? – спросила Джоан, когда он вошел в кабинет.

– Кто знает… Раскусить этого мерзавца невозможно.

Плюхнувшись в огромное кресло за письменным столом, Сторми открыл стоящую рядом с компьютером банку с конфетами и высыпал себе в рот горсть шоколадных драже. Он ездил в Таос на переговоры с организатором кинофестиваля, намереваясь включить в этом году в конкурсный показ один из принадлежащих ему фильмов. У него было то, что он считал своей законной находкой: пересказ «Макбета», перенесенного в индейскую резервацию, снятый двадцатипятилетним парнем-хопи[11], не имеющим специального образования, который, работая в службе охраны национального парка Бетатакин, на протяжении нескольких лет откладывал деньги на свой фильм.

Это была та самая история успеха, какие в последнее время полюбили средства массовой информации, пишущие про индустрию развлечений, и Сторми по праву рассчитывал, что ему воздадут по заслугам. Фильм был частью пакетного соглашения, заключенного с обанкротившейся местной компанией проката «Четыре угла», и хотя по большей части Сторми доставались второсортные боевики, это был самый настоящий фильм, и впервые в жизни Сторми получил возможность представить зрителям работу неизвестного таланта.

Может быть, ему нужно предложить фильм на кинофестиваль в Сандансе.

Определенно, это поднимет его статус в киноиндустрии.

К тому же парень это заслужил.

Сторми попробовал представить себе, какой будет реакция его бывших друзей из Лос-Анджелеса, когда они обнаружат, что он предлагает в прокат фильм, который был показан в конкурсной программе фестиваля в Сандансе, и эта картина вызвала у него улыбку.

– Хочешь, я завтра ему позвоню? – предложила Джоан. – Чуточку надавлю на него?

Сторми кивнул:

– Скажи, чтобы обязательно просмотрел видеокассету. И еще скажи, что у него есть сорок восемь часов. В Сандансе заинтересовались фильмом.

– Правда? – широко раскрыла глаза Джоан.

– Нет, – усмехнулся Сторми. Он сделал театральную паузу. – По крайней мере, пока что.

– Значит, у нас в руках будущий победитель, да?

– Очень на это надеюсь, – подтвердил Сторми.


Он засиделся допоздна, работая с контрактами. Джоан уже ушла домой, поэтому Сторми сам запер офис. К тому времени как он вернется домой, Роберта уже уйдет на занятия, поэтому по дороге Сторми завернул в «Макдоналдс» и купил гамбургер, пакетик жареной картошки и шоколадный коктейль. Роберта постоянно донимала его по поводу диеты, утверждая, что человек, который так питается, просто не может быть здоровым, как будто у него было моральное обязательство употреблять в пищу исключительно гастрономические изыски. Подобно большинству излишне полных людей, Роберта обращала слишком много внимания на еду, считая ее очень важной составляющей жизни. Если б она считала секс таким же важным, как и еду, и вкладывала бы столько же усилий в занятие любовью, сколько в выбор блюд на ужин, их брак был бы крепким.

Секс.

Когда это было в последний раз? Месяц назад? Два месяца? Сторми не мог сказать точно. Он знал только то, что у них с Робертой уже давно ничего не было.

Сторми попытался вспомнить свою первую девушку. Как ее звали? Доун? Донна? Как-то так. Странно, что он это забыл. Считается, что первую запоминаешь на всю жизнь, разве нет? Она была бедная и грязная. Это Сторми помнил. Именно этим отчасти и объяснялась ее притягательность. Она была совсем не похожа на идеально отскобленные образчики женственности, которых приглашали в дом; она была другой, дикой, и именно это понравилось Сторми. Девчонка заставила его проделать с ней такое, о чем он прежде даже не слышал, и за одно то лето он узнал о сексе все, что только нужно о нем знать.

И с тех пор было одно сплошное падение.

Сторми уже давно не думал о той девчонке; он попытался вспомнить, что произошло, почему они расстались. Наверное, это было после пожара, после того как они переехали, но сказать точно он не мог.

Сторми вздохнул. Все это не имело больше никакого значения. Подъехав к дому, он поставил машину рядом с огромным колючим кустом. Какое-то время Сторми сидел в машине и смотрел на темные окна дома и не в первый раз жалел о том, что женился, что вообще встретил Роберту.


В пятницу Сторми, как обычно, ушел с работы рано и отправился в «Хоган». Это был обыкновенный бар, а не артистическое кафе, и в нем отсутствовал фальшивый антураж Юго-Запада, якобы «создававший атмосферу» в модных заведениях Санта-Фе, чего Сторми терпеть не мог.

Сегодня работал Джимбо, и Сторми, попросив пива, остался у стойки, дожидаясь, когда бармен принесет его заказ. Чуть дальше у стойки стояли еще двое, увлеченные громким разговором, и Сторми помимо воли прислушался.

– Куда подевались диктаторы? – спрашивал тот, что стоял к нему ближе. – Помнишь, мы всегда называли тех лидеров стран, которые нам не нравились, «диктаторами»? Был панамский диктатор Мануэль Норьега, был ливийский диктатор Муаммар Каддафи. Мы никогда не называли их «генералами», «президентами» или какими-либо другими официальными титулами. Для нас они всегда были «диктаторами». Почему мы не говорим так теперь?

– Ты пьян, – заметил его приятель.

– Возможно. Но все же я имею право задать этот вопрос.

– Мы делаем так только тогда, когда хотим вызвать этих людей на конфронтацию, – вставил Сторми. – Мы делаем так, чтобы показать всем, что это плохие люди. Так общественное мнение готовится к войне.

– А ты кто такой? – с неприязнью посмотрел на него пьяный. – Не любишь Америку, сукин ты сын?

Его приятель положил ему руку на плечо. Сторми виновато улыбнулся.

– Простите. Я не хотел вам мешать.

– Я знаю твою мамашу, – ткнул в него пальцем пьяный. – Она дает всем направо и налево…

Джимбо принес пиво, и Сторми расплатился.

– Спасибо.

Он направился к столику в дальнем конце зала, рядом с музыкальным автоматом.

– Я с тобой говорю! – крикнул ему вслед пьяный.

– Заткнись! – попытался успокоить его приятель.

Не обращая на них внимания, Сторми хлебнул пива. День выдался удачный. Фестиваль в Таосе взял фильм парня-хопи и не только включил его в конкурсный показ, но и выделил лучшее время. В довершение ко всему «Толстушка», эротический фильм ужасов, который Сторми подобрал после того, как от него отказалась одна второстепенная фирма, только что удостоился восторженного отзыва в популярном журнале. А это означало, что объемы проката и продаж взметнутся до небес.

Порой жизнь бывает прекрасной.

Сторми взглянул на часы. Десять минут пятого. Они с Кеном договорились встретиться здесь в четверть пятого, однако Кен хронически опаздывал, и Сторми приготовился ждать до половины. Он отпил еще один глоток пива, совсем маленький, стараясь растянуть его подольше.

К его удивлению, Кен в кои-то веки пришел вовремя. Остановив Карлину, официантку, он заказал пиво и грузно плюхнулся на стул напротив друга.

– Как у тебя выдался день?

– Когда работаешь в судебно-медицинской экспертизе, каждый день похож на праздник. Я же тебе говорил, как только возникнет желание, приходи, и я устрою тебе ознакомительную экскурсию и покажу, на что это похоже.

– Нет уж, спасибо.

– Сегодня у нас была смерть от рака.

– Я так понимаю, смерть не совсем обычная?

– Смотреть на все это еще можно, но вот запах… – Кен покачал головой. – Когда вскрывают человека, который страдал раком толстой кишки, запах незабываемый.

– Все это очень аппетитно… Ты будешь заказывать закуски?

– А то как же! – усмехнулся Кен. – Печеночный паштет?

– Это просто отвратительно!

– Да ты у нас неженка!

– А ты – бесчувственный психопат, которого нисколько не трогают кровь и выпотрошенные внутренности.

– Ко всему привыкаешь, – пожал плечами Кен. – Я хочу сказать, до того как появился СПИД, мы покупали обед в «Макдоналдсе», ставили пакеты на вскрытый труп и спокойно ели. Иногда, когда к нам заглядывают гости, мы нарочно подшучиваем над ними и, скажем, начинаем перебрасываться селезенкой. Понимаешь, просто чтобы напугать. – Он рассмеялся. – Но теперь все стали осторожными. СПИД и вирусный гепатит, дружище. С этой заразой шутки плохи. Так что с тех пор в нашей работе не осталось ничего веселого.

Карлина принесла пиво Кену, и Сторми тоже попросил еще один бокал.

– Я тебе давно говорю, – продолжал Кен, – ты обязательно должен вставить это дерьмо в какой-нибудь фильм. Чтобы показать всем, что такое работа судебного патологоанатома. Зрителям это понравится.

– Я не снимаю фильмы, я только выпускаю их в прокат. И если не брать любителей «Лиц смерти», не думаю, что подобное творчество соберет большую аудиторию. В мире ненормальных далеко не так много, как ты думаешь.

– Кстати, о ненормальном. Вчера я говорил с Томом Утчакой о том, что происходит в резервации.

– А что происходит в резервации?

– Много странного и мерзкого.

Сторми подался вперед. Это уже становилось интересным.

– Ты ведь знаешь Тома, верно? Он ведь не дурак и не суеверный. – Кен понизил голос. – Том говорит, его отец вернулся в резервацию.

– Я полагал, его отец умер.

– Совершенно верно.

Растерянно заморгав, Сторми начал было что-то говорить, но закрыл рот.

– Том говорит, что видел отца у старого дома своих родителей. Кажется, сейчас этот дом пустует. Как-то раз он проезжал мимо и увидел своего отца, стоящего посреди поля. Том остановился, чтобы убедиться в том, действительно ли видит то, что видит, и отец улыбнулся ему и помахал рукой, а потом направился к нему. Том рванул с места… И он не единственный. Многие видели своих умерших родственников. Том не знает, что думать, но, по его словам, по резервации прошел слух, что потусторонний мир переполнен, там больше не осталось места для новых умерших, и кое-кто из мертвых удирает оттуда и возвращается в наш мир.

Помимо своей воли Сторми почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Это кто, призраки или воскресшие мертвецы?

– Мертвецы. Ожившие и воскресшие. Это не полуразложившиеся зомби – они вернулись назад, бодрые и свежие. Том говорит, его отец выглядел как в лучшие годы.

– Но ты-то не веришь в этот бред, ведь так?

– Я уже давно знаю Тома, и хоть сам я ничего такого не видел, но все же верю ему.

– Тебе ежедневно приходится возиться с мертвецами. Как ты можешь?..

– Могу что? – Кен помолчал. – Знаешь, чем больше я узнаю́, тем больше понимаю, как мало знаю. Это расхожий штамп, но когда я окончил школу, мне казалось, что я знаю всё, и когда я только начал работать на этом месте, я не поверил бы во все эти рассказы даже после того, как отец Тома заявился бы ко мне в спальню и схватил меня за яйца. Но с годами я усвоил, что нужно прислушиваться не только к зазубренным фактам из учебников. Усвоил, что нужно прислушиваться к людям и анализировать каждую конкретную ситуацию. И как бы безумно это ни казалось, я считаю такой подход оправданным. Я считаю его правильным.

Сторми хотел посмеяться над своим другом, хотел отругать его за то, что тот верит в бредовые предрассудки, однако Кен искренне верил в то, что говорил, и это смутило Сторми.

– На самом деле тут не одни только мертвецы. Судя по всему, жители этой резервации видели… оживших кукол. Своих качин[12], которых они мастерят для туристов. Я так понимаю, те, кто занимался этим ремеслом, теперь даже близко не подходят к своим мастерским. Они все закрылись.

– Все это тебе рассказал Том?

– О нет. Ты же его знаешь. Об отце я узнал только потому, что напрямую спросил его. До меня дошло из других источников о том, что происходят странные вещи, и я решил проверить, в чем дело.

Сторми уставился в дно своего пустого бокала. Во всем этом было что-то смутно знакомое, но он никак не мог за это ухватиться. Это было в каком-то кино? Вряд ли. Связь была более существенной, более личной, более прочной. Сторми еще не владел всеми деталями, но он уже видел в этих странных явлениях продолжение чего-то, что случилось прежде, – хотя он и не знал, о каком «чем-то» идет речь.

Он неуверенно кашлянул.

– Эти «ожившие» куклы… Они ходят? По ночам?

– В самую точку, – кивнул Кен.

Можно было бы и самому догадаться. Это совершенно логично. Чем еще могут заниматься ожившие куклы? Однако Сторми не высказывал свою догадку. Он знал наверняка. Или помнил. Сторми не мог сказать, в чем тут дело. У него перед глазами стоял образ примитивной обтрепанной куклы, медленно покачивающейся на негнущихся ногах, целеустремленно шагающей по длинному темному коридору.

По длинному темному коридору?

Сторми не хотел думать об этом, и он был очень признателен Карлине за то, что та именно в этот момент подошла к столику. Расплатившись, он оставил ей щедрые чаевые и завел разговор ни о чем, стараясь удержать ее, однако «Хоган» заполнялся людьми, закончившими работу, и официантка поспешила обслуживать новых посетителей.

Кен собирался рассказать еще что-то о резервации, описать какое-то другое сверхъестественное событие, произошедшее там, но Сторми не дал ему вымолвить ни слова и переменил тему, спросив у друга, успел ли тот просмотреть новые видеокассеты, которые он ему дал на прошлой неделе. Кен их уже просмотрел, и один фильм вызвал у него лютую ненависть, поэтому он прямо выложил Сторми, почему ненавидит этот фильм, а тот притворился, будто обиделся, сделал вид, будто защищает фильм, – однако внутри себя он облегченно вздохнул, радуясь тому, что тема резервации осталась позади.

Однако она по-прежнему была здесь, у него в сознании, и Сторми думал о ней на протяжении всего ужина, по дороге домой, и к тому времени как лег спать, забравшись в постель к уже спящей Роберте, он уже практически не сомневался в том, что у него самого когда-то была живая кукла.

### Глава 5. Марк

Кристина умерла.

Марк сидел один в большой угловой кабинке заведения Дэнни в Индио, когда пришло это известие, и ему потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить его. Он держал в руке чашку с остывшим кофе, делая вид, что пьет, чтобы официантка не пришла и не спросила, нужно ли ему что-нибудь, и смотрел в окно на ржавые вагоны, застывшие на железнодорожной ветке напротив. Небо прояснилось, стало прозрачно-голубым, и перистые облака, принесенные со стороны пустыни, окрасились в нежно-розовый цвет. Первые машины, транзитные грузовики с редким вкраплением легковушек, постепенно заполняли пустынное шоссе.

И вдруг до Марка дошло.

Кристина умерла.

Он едва не выронил чашку, но все же усилием воли ему удалось заставить трясущуюся руку опустить ее на блюдце. Марк понятия не имел, как и отчего умерла Кристина, – никаких подробностей пока что не было, но он со всей определенностью прочувствовал, что ее больше нет в живых.

Он остался один.

Марк не встречался со своей сестрой уже больше десяти лет. Когда он уходил из дома, она была шестнадцатилетней девочкой с брекетами на зубах, только что покинувшей стадию гадкого утенка; та красивая женщина, которой ей предстояло стать, уже просматривалась в чертах ее лица, но все же до этого оставалось еще года два. Марку было труднее расстаться с Кристиной, чем с родителями и друзьями, и именно из-за нее он едва не остался. Все лето Марк уговаривал сестру отправиться вместе с ним, убеждал ее, что она может спастись, только если вырвет себя с корнем и со всех ног убежит из Драй-Ривер, но Кристина отвечала, что не хочет никуда бежать, ей не нужно никуда бежать, она и так счастлива.

И вот теперь она умерла.

Подсознательно Марк чувствовал, что все кончится именно этим, и ему было стыдно, что он не приложил больше усилий, чтобы спасти сестру, что не вернулся к ней, чтобы еще раз поговорить. Конечно, он писал Кристине письма, но это было далеко не одно и то же, и все его письма были о нем самом, а не о ней, о том, где он находится, что делает, куда собирается направиться дальше.

Марк не очень переживал смерть отца. Он получил эту информацию, она зарегистрировалась у него в сознании, и он вернулся к прежнему образу жизни. Вот когда ему нужно было вернуться за Кристиной. Марк думал об этом. В то время он жил в Колорадо-Спрингс, работал в сетевом магазине, и у него как раз был обеденный перерыв; он сидел на ступеньках черного входа, курил и смотрел на облака, когда пришло известие о смерти отца. Марк понимал, что ему следует ощутить скорбь, и какая-то его часть хотела ощутить скорбь, однако за это время произошло много всего, и он ощутил лишь легкое сожаление по поводу того, что они с отцом так и не установили друг с другом более тесную связь.

Докурив, Марк растоптал каблуком окурок и вернулся в магазин, дорабатывать свою смену.

Вот когда он должен был вернуться домой. Вот когда он должен был вернуться за Кристиной.

Марк думал об этом, и вечером, придя домой, он даже набрал номер родителей. Странно, что за столько лет он так и не забыл этот номер. Однако после первого же гудка Марк положил трубку и остаток вечера просидел, уставившись на телефон. В глубине души он надеялся, что Кристина сама позвонит ему, но, разумеется, это было невозможно. Даже если бы сестра что-либо почувствовала, она не знала номер его телефона.

На следующий день Марк уволился с работы, получил причитающиеся ему деньги, отправил Кристине открытку и поехал в Юту.

Кристина.

Он подвел сестру. Больше всего на свете Марк хотел заботиться о сестре, оберегать ее от того, чтобы она не оказалась в плену обстоятельств, как это произошло со всеми остальными, однако ему это не удалось. Его не оказалось рядом с Кристиной, когда та в нем нуждалась, он боялся за себя и не мог думать о ней.

И вот теперь для него лучше всего было оставаться в движении, не оглядываться назад, горевать по сестре по-своему, в глубине души, и продолжать жить своей жизнью. За все это время он ни разу не побывал дома; и теперь не было никакого смысла возвращаться. После того как его не найдут в положенный срок, имущество будет распродано с аукциона, и на том все закончится.

Однако Марк не мог на это пойти. Только не теперь. Он в долгу перед Кристиной. Ему нужно вернуться и все уладить.

И узнать, как она умерла.

Рассвет уступал место утру, и за окном уже можно было различить финиковые пальмы там, где до того виднелись неясные силуэты. Взяв чашку, Марк допил последние капли остывшего кофе. Заведение Дэнни постепенно заполнялось народом. В двух кабинках справа устроились туристы, путешествующие семьями; у стойки заказывали завтрак строители в рабочей одежде.

Марк потянулся за своим рюкзаком. В зал вошла пожилая женщина со своей племянницей или внучкой лет пятнадцати-шестнадцати. Девушка была смуглая, с длинными волосами, и почему-то она напомнила Марку Кристину. Внезапно ему захотелось расплакаться.

Оставив в пепельнице доллар за кофе и на чай, Марк поспешно покинул кабинку и вышел на улицу.

Он остановился перед входом в заведение, учащенно дыша. Сухой и теплый воздух ласкал легкие, каждый вдох словно откачивал слезы, готовые брызнуть из глаз.

Марк вдруг подумал, какой была Кристина, когда стала взрослой? И вообще, стала ли она взрослой? Ей было двадцать шесть лет, однако возраст ничего не значил. Мысленно Марк по-прежнему видел сестру такой, какой она была, когда он покинул дом, – одержимую симпатичными мальчиками, поп-музыкой и школьными сплетнями. Он помнил, как она плакала, когда он уходил из дома, и как он обещал вернуться и навестить ее, помнил прикосновение ее рук, когда она на прощание стиснула его в объятиях…

Марк заплакал.

Он сердито отер слезы, глубоко вздохнул, надел рюкзак и пошел. Как ему было хорошо известно, на его месте большинство людей захотело бы кому-нибудь высказаться, поплакать в чью-то жилетку, однако Марк был рад тому, что рядом с ним никого нет. Он считал горе сугубо личным чувством, которым не нужно ни с кем делиться. В настоящий момент Марк не хотел забивать себе голову чужими заботами: не промочит ли он своими слезами новую рубашку, не отрывает ли человека от важной встречи, не опаздывают ли из-за него на обед, не ведет ли он себя чересчур эмоционально или, наоборот, чересчур спокойно. Сейчас ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы почувствовать то, что он должен был почувствовать, без того, чтобы кто-то посторонний влиял на его чувства.

Мимо пронеслась машина, и под ноги Марку шлепнулся наполовину полный бумажный стаканчик из «Макдоналдса», забрызгав ему штанины джинсов кофе. Он успел расслышать презрительный смешок водителя.

– Козел! – в сердцах пробормотал Марк.

И все же это происшествие вернуло его в реальный мир, и он был признателен этому.

Задумавшись на мгновение, Марк быстро перешел на противоположную сторону шоссе и, повернувшись лицом к потоку машин, поднял большой палец. До сегодняшнего утра он направлялся на юг Калифорнии, намереваясь найти работу на стройке в Лос-Анджелесе, но теперь собирался сделать то, что должен был сделать еще давным-давно.

Марк принял решение вернуться домой.


«Лендровер» ехал по шоссе номер 60. Водитель молчал, а Марк продолжал мысленно мусолить то, что его сестры нет в живых. Ночевал он в пустыне неподалеку от Куартзайта, и хотя он ожидал, что проведет без сна всю ночь, глядя на звезды, он заснул практически сразу же, как только забрался в спальный мешок, и проснулся только тогда, когда над горами появился краешек солнца.

Его Силы иссякали. До тех пор пока была жива Кристина, до тех пор пока существовала эта кровная связь, Марк мог подпитываться от нее, но теперь Силы иссякали с каждым часом. Сейчас от них оставалась только слабая пульсация, но скоро не станет и ее. Марку уже приходилось пользоваться собственной памятью, полагаться на свои мысли и догадки. Для него явилось большим разочарованием обнаружить, насколько он зависит от Сил, какую значительную его часть они составляют, и вот теперь, когда они таяли, он чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо в жизни, как будто у него отняли какое-то из чувств – зрение или слух.

До сих пор он даже не отдавал себе отчет, как часто пользовался Силами.

В этом было нечто пугающее.

Вероятно, Марк не сел бы в эту машину, но он вдруг обнаружил, что не может определить, что представляет собою водитель.

Похоже, дни его путешествий на попутных машинах закончились. Однако главной потерей была Кристина. Отсутствие Сил являлось не более чем неудобством. Смерть Кристины была трагедией.

«Лендровер» ехал в Финикс. Безликие умирающие городки сменяли друг друга: пустые здания из шлакоблоков стояли так редко, что трудно было определить, где заканчивается одно поселение и начинается следующее.

За окном промелькнул заброшенный магазин. Выцветшая розовая краска на грязном стекле витрины провозглашала: «Тотальная распродажа! Полная ликвидация товара!» Перед магазином стояли на блоках машины без колес, обнажив ржавую подвеску, корпуса были помяты до неузнаваемости.

Белый крест на краю выжженной пустыни обозначал место гибели какого-то водителя. Увидев его, Марк вдруг задумался, а кто взял на себя все хлопоты по организации похорон Кристины? Интересно, Биллингс еще там? Остался ли работник после смерти обоих родителей? Или же Кристина отпустила его на все четыре стороны? Были ли у сестры подруги? Быть может, именно они обо всем позаботились.

Марк очень надеялся на то, что не опоздает. Он хотел успеть на похороны. А если похорон не будет, если власти округа или управление социального обеспечения просто погребут тело, Марк намеревался исправить это и достойно проводить сестру в последний путь.

Кристина этого заслужила.

Марк закрыл глаза, убаюканный жарой, молчанием водителя и равномерным движением «Лендровера». Он мысленно представил себе образ Кристины, такой, какой он видел ее в последний раз: шорты и маечка, светлые волосы, длинные и прямые, брекеты на зубах, сверкающие в солнечных лучах, в глазах слезы, за спиной родительский дом…

Дом.

Марк редко вспоминал о доме, старался вообще о нем не вспоминать. В детстве он смотрел по телевизору фильм «Гигант», и его тогда жутко напугало, как та вилла в готическом стиле была похожа на дом, в котором жила их семья. Как и дом из кино, их жилище стояло в полном одиночестве на плоской пустынной равнине – темный островок в бескрайнем ржаво-буром море. Два этажа и мансарда, терраса вокруг всего строения, потемневшее от времени дерево и постоянно закрытые ставнями окна, высокие фронтоны и чугунные флюгера создавали впечатление возраста, солидности, старинной авторитарной власти. Здание выглядело устрашающе, и оно неизменно пугало школьных друзей Марка, которые в ужасе таращились на него широко раскрытыми глазами, приближались к нему осторожно, с трепетом и едва скрытым страхом, – в отличие от дома из кино, к которому, несмотря на его внешний вид, относились как к чему-то совершенно обычному.

Фильм тревожил Марка. Не то чтобы это был традиционный фильм ужасов – наоборот, легкая эпическая драма с комедийными оттенками, – но зловещий образ мрачного дома вселял страх. Где-то в середине фильма внутреннее убранство дома полностью переменилось, и это было совсем неплохо. Светлые стены и современная мебель выглядели фальшивыми, искусственными, что помогло Марку отделить дом из кино от своего собственного.

А его отцу фильм очень нравился.

Марк еще в глубоком детстве чувствовал, что его родители не такие, как все. Они не поддерживали тесных контактов с обитателями соседних ранчо, живущих в городке Драй-Ривер, общаясь только с Биллингсом, работником отца, да со старинными друзьями и родственниками, изредка приезжавшими с Востока. Даже когда Марк пошел в школу и у него появились свои друзья, его не покидало ощущение, что родители этого не одобряют, что, будь их воля, они не пускали бы в дом никого постороннего, – а друзья Марка не имели ничего против этого, поскольку дом внушал им ужас. В конце концов дело кончилось тем, что Марк почти все детство провел в домах чужих людей, выдумав себе несуществующую семью, о которой он рассказывал знакомым, частенько прибегая к откровенной лжи, чтобы представить своих родителей более нормальными. Со временем его личная мифология расширилась, включив в себя Кристину.

Пожалуй, именно четко установленный уклад жизни их семьи впервые заставил Марка задуматься о том, чтобы уйти из дома. Отец каждое утро заставлял детей завтракать ровно в шесть часов, каждый вечер они ужинали также ровно в шесть, за столом все неизменно сидели на строго определенных местах, спать дети ложились ровно в девять вечера, а перед сном по часу сидели каждый в своей комнате, читая молитвы. Марк знал, что другие родители так не делают. Конечно, и другие люди читали молитвы и ели вместе, и все же они не втискивали свою жизнь в такие строгие рамки.

И они не лупили своих детей, когда те из-за какой-либо мелкой оплошности или просчета опаздывали на секунду-другую на один из ритуалов.

Как лупили Марка и его сестру их родители.

И все же это была его семья. И он ни в коем случае не должен был покидать Кристину. Он был ей нужен. Он принимал на себя удары, которые в противном случае достались бы ей. И не позволял ей смиряться с безумием родителей, по возможности сохраняя ее связь с реальным миром.

И тут произошло это.

Даже по прошествии такого времени при воспоминании об этом у Марка мурашки пробежали по коже.

Это случилось в воскресенье, во второй половине дня. В самый разгар лета. В сезон муссонов. Кристина и родители уехали в город, и Марк остался дома один. Биллингс был в курятнике, кормил цыплят. Марк не любил находиться дома один, даже несмотря на то, что он прожил здесь всю свою жизнь, и до сих пор ему успешно удавалось увиливать от этой неприятной ситуации. Он не оставался дома один с тех пор, когда в пятилетнем возрасте заблудился в лабиринте коридоров и комнат. Отец тогда обнаружил его рыдающим в темном коридоре, казалось, не имевшем конца.

Теперь Марк был старше, он уже окончил среднюю школу, но по-прежнему ощущал себя маленьким мальчиком, по-прежнему испытывал тот самый гнетущий страх, сидя у себя в комнате и сознавая, что, кроме него, в доме нет никого. Марк подумал было выйти на улицу, найти какое-нибудь занятие в сарае, в поле или в курятнике и там дождаться возвращения родителей, однако комната его была наверху, и у него не было ни малейшего желания спускаться вниз, в гостиную. До входной двери было слишком далеко, и Марк в конце концов решил, что будет лучше, если он просто останется здесь и будет ждать за закрытой дверью возвращения родителей и сестры.

У него в комнате был стереокомплекс, и Марк, включив музыку, принялся листать автомобильный журнал, стараясь не думать о беззвучной пустоте дома, однако где-то через час началась гроза, как это часто бывало летом, и электричество вырубилось. Свет, поморгав, погас, музыка угасла до замедленного низкого гула, затем вообще смолкла.

Окно комнаты выходило на дорожку и крыльцо, однако сплошные тучи почти не пропускали света. Была не ночь, но и не день, и это промежуточное состояние еще больше усилило зловещую атмосферу, царящую в доме.

Марк схватил журнал, делая вид, будто ему нисколько не страшно, будто во всем этом нет ничего необычного. Он надеялся, что Биллингс вернулся через черную дверь и занимается чем-либо на кухне или в мастерской, однако тишина в доме была полной, и Марк понял, что работник по-прежнему где-то на улице и он дома совершенно один.

В коридоре было темно. Его освещало лишь маленькое окошко с матовым стеклом в противоположном конце, над лестницей. Двери всех выходящих в него комнат были закрыты. У Марка высыпали мурашки. Он бегом пересек коридор и слетел вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Лестница выходила в другой коридор, и Марк уже выбежал в него, как вдруг заметил впереди какое-то движение.

С бешено колотящимся сердцем он застыл на месте.

В полумраке в дальнем конце коридора стояла маленькая фигура – бледное пятно на фоне темных красных и коричневых красок стен, пола и потолка.

Дочь Биллингса.

Девочка была умственно отсталой. Она не жила дома вместе с отцом, а спала на койке возле инкубатора, потому что ей нравилось находиться рядом с цыплятами. Биллингс никогда не говорил о дочери, и родители строго-настрого предупредили Марка и Кристину никогда не заводить разговор о девочке в присутствии работника. Марк уже давно ее не видел – больше того, он вообще забыл о ее существовании, и сейчас не мог вспомнить, встречал ли ее когда-либо в доме, однако это была та самая девочка. Она была старше Кристины – сколько себя помнил Марк, девочка была всегда, – но выглядела значительно младше. Десять-одиннадцать лет, максимум.

Было в ней что-то такое, от чего Марку стало не по себе.

Он стоял на месте, глядя на девочку, и гадал, как она попала в дом.

– Марк…

Ему еще ни разу не приходилось слышать, как она говорит, и при звуках ее голоса его прошиб ледяной озноб. Говорила девочка совсем не так, как разговаривают умственно отсталые. Голос у нее был чистый, мягкий, женственный. Она говорила негромко, но голос ее отчетливо разнесся по погруженному в тишину коридору, и в нем было что-то неестественное. На девочке была надета длинная рубашка, и хотя света со спины не было, Марк сразу же понял, что под рубашкой ничего нет.

Девочка поманила его к себе, подозвала движением бледной руки, и охвативший его озноб усилился. По коридору гулял холодный сквозняк, хотя кондиционер не работал и все окна в доме были закрыты. Единственными звуками были легкий шелест ткани рубашки по голым ногам и оглушительный стук крови в висках Марка.

– Марк, – повторила девочка, улыбаясь, подзывая его, и он двинулся к ней, не желая показывать свой страх, не желая признавать беспокойство.

Марк мысленно взмолился в отчаянии, призывая своих родителей поскорее вернуться, призывая Биллингса войти в дом в поисках своей дочери. Он сам не знал почему, но у него не было желания оставаться наедине с этой девочкой, и хотя всего час назад он рассмеялся бы, если б кто-нибудь предположил, что при виде умственно отсталой дочери работника его охватит дрожь, теперь ему было совсем не до смеха.

У него вспотели руки, и он вытер их о штаны, остановившись шагах в десяти от девочки. Позади нее стоял стул, стул из красного дерева в тон обшивке стен, но Марк не мог припомнить, что когда-либо видел его.

Ветер дул ему в лицо, трепал волосы. Марк попытался сделать вид, будто всё в порядке.

– Привет, – сказал он. – Где твой отец?

– Марк, – снова произнесла девочка.

Ему вдруг подумалось, что она знает одно только это слово.

Однако по ее голосу нисколько нельзя было предположить, что у нее с головой не всё в порядке, и на этот раз в нем прозвучало что-то… чувственное.

Сместившись влево, девочка переставила стул и, улыбнувшись Марку, повернулась к нему задом и медленно склонилась над сиденьем так, что рубашка задралась, открывая молочную белизну голых ягодиц.

– Трахни меня, – тихо промолвила она. – Трахни меня в задницу!

Потрясенный Марк попятился назад.

– Нет… – затряс головой он.

– Я люблю, чтобы было пожестче. Трахни меня по полной!

Тут было что-то не так, что-то в корне неправильное, уходящее гораздо глубже, чем излишне искушенная девочка со своей пугающе неестественной нимфоманией. Марк чувствовал, ощущал это – буквально осязаемое присутствие, враждебная обстановка, которая включала в себя дочь Биллингса, но не ограничивалась ею. Все то, что внушало Марку страх в этом доме, все угрозы, которые он подсознательно чувствовал, – все это сейчас было здесь, и Марк понимал, что ему нужно как можно быстрее убираться отсюда, пока не произошло ничего страшного.

Он продолжал пятиться, не отрывая взгляда от девочки.

– Я этого хочу, – настаивала та. – Хочу этого прямо сейчас!

– Нет.

– Я хочу, чтобы ты трахнул меня в задницу.

– Нет! – решительно ответил Марк.

– Твой отец это делает. – Оглянувшись, девочка улыбнулась, и ее улыбка была полна пороком, растлением, выходящим далеко за рамки просто секса, аморальной извращенностью, для которой происходящее было лишь наиболее простым и самым очевидным проявлением. – Он причиняет мне боль.

Марк бросился бежать. Развернувшись, он взмыл вверх по лестнице к себе в комнату, а у него за спиной звучал презрительный смех девочки. Тихие звуки многократно усиливались, отражаясь от стен темного коридора.

Марк осмелился покинуть свою комнату только тогда, когда родители вернулись домой и Кристина, постучав в дверь, попросила его помочь разгрузить из машины сумки с продуктами.

После всего этого Марк смог подключиться к Силам. Наверное, они были рядом все время, и он объяснял их воздействие на низком уровне тому страху и ужасу, который вселял в него дом, однако встреча с дочерью Биллингса явилась своеобразным стартером, запустившим этот мощный двигатель. На самом деле для Марка Силы были все равно что шестым чувством, и ему даже не приходилось концентрировать свое внимание, чтобы воспользоваться ими. Подобно зрению, слуху, обонянию, осязанию и вкусу, это был физический отклик на людей, места и предметы, который он ощущал, естественная частица его, обеспечивающая ввод данных, а головной мозг их принимал и обрабатывал.

Теперь Марк отчетливо чувствовал порочность дома, своих родителей, и понимал, что рано или поздно ему придется отсюда бежать. Он здесь чужой, ему здесь не место, и или он отвергнет дом, или дом отвергнет его самого.

У Марка не было никакого желания оставаться здесь, чтобы узнать, чем все закончится, когда это произойдет.

От Биллингса никаких сигналов он не получал – работник оставался белым пятном, и Марка это пугало. Они с Биллингсом всегда великолепно ладили друг с другом, работник был для него все равно что родным дядей, однако отныне всякий раз, увидев его, Марк вспоминал его дочь, и те черты, которые прежде делали Биллингса таким добрым и заботливым, теперь казались лживыми и фальшивыми, и Марк старался держаться от него подальше.

Похоже, его родители что-то заподозрили, похоже, они почувствовали новообретенные Силы, и их отношение к сыну изменилось. Не кардинально, но в мелочах. От Марка по-прежнему требовали строго придерживаться установленных отцом правил, в определенное время находиться в определенном месте и совершать определенные действия, однако теперь появилась некоторая осторожность, эмоциональное дистанцирование, и хотя по отношению к Кристине их поведение не изменилось, у Марка крепло ощущение, что родители не станут возражать, если он уйдет из дома.

Марк стал проводить вне дома как можно больше времени, ночуя у друзей, в пустыне или хотя бы на крыльце, однако как-то раз ночью он снова увидел дочь Биллингса, в дверях курятника, белую в лунном свете, призывающую его, – и поспешил в дом, к себе в комнату, снова услышав позади ее легкий смех.

После этого случая Марк попробовал уговорить Кристину уйти из дома вместе с ним, убежать прочь, однако, хотя сестре здесь также было плохо, хотя, как ему казалось, она втайне от себя испытывала страх перед дочерью Биллингса, она никак не могла покинуть родителей. Тщетно Марк убеждал ее в том, что можно будет написать или позвонить, сообщить отцу и матери, где они находятся и почему ушли из дома, – Кристина твердо стояла на своем. Здесь был ее дом, и она не собиралась никуда из него уходить.

Марк обрабатывал сестру до конца лета, однако все его усилия приводили к обратному результату. Кристина еще больше укрепилась в своем решении остаться, не менять сложившийся образ жизни. Она понимала, почему брат хочет уйти из дома, и хотя из эгоистических соображений ей хотелось, чтобы он остался, она заверила его в том, что будет всегда его любить и поддерживать во всех начинаниях, какими бы они ни были.

А затем ненормальная девочка ночью пришла к Марку в спальню.

На этот раз было видно, что у нее не все дома, и она ничего не говорила, однако эротичность ее движений ничуть не ослабла, и сочетание умственной отсталости и откровенной чувственности получалось пугающим.

Марк был уверен в том, что он запер дверь и окно, и сейчас он быстро огляделся вокруг, проверяя, где произошла измена. Но и дверь, и окно оставались закрытыми и запертыми. Их никто не трогал.

Девочка хихикнула.

Стиснув одеяло, Марк натянул его до самого подбородка, сместился назад к спинке кровати и подобрал под себя ноги. Он был объят ужасом, ему хотелось кричать, однако его мозг полностью потерял контроль над телом, и изо рта вырвался лишь сухой выдох.

Девочка наклонилась, задирая рубашку, и схватила себя за лодыжки. Марк снова увидел ее белые ягодицы, а она выглянула на него между ног и улыбнулась.

В этот момент Марк окончательно убедился в том, что должен немедленно покинуть дом. Уйдет Кристина вместе с ним или нет, он больше не мог здесь оставаться.

Тут Марк закричал, и через считаные мгновения Кристина и родители были у двери его спальни. Оттолкнув согнувшуюся девочку, Марк отпер замок и распахнул дверь настежь, но, разумеется, когда все вошли в комнату, дочери Биллингса там уже не было. Родители заявили, что ему приснился кошмар и он ведет себя как ребенок, а Кристина сказала, что верит брату. Но Марк воспользовался Силами и понял, что родители как раз ему верят, а вот Кристина, добрая душа – нет.

Марк ушел из дома на следующий день, предупредив одну только Кристину. Остальным он сказал, что отправляется в город к друзьям. Уходя, Марк увидел в окне чердака девочку – белый силуэт на черном фоне; она махала ему, и хотя он не мог разглядеть ее лицо, у него не было сомнений в том, что она улыбалась…

– Эй! С вами все в порядке?

Открыв глаза, Марк поймал на себе встревоженный взгляд водителя «Лендровера». Он покачал головой.

– Что? Нет, все хорошо.

– Мне показалось, у вас начался приступ. Вы бились в судорогах, колотили ногой в дверь…

– Извините.

– Это был самый настоящий припадок.

Марк украдкой придавил свой напрягшийся в эрекции член.

– Мне приснился кошмарный сон, – тряхнув головой, сказал он. – Просто кошмарный сон.

### Глава 6. Дэниел

Кто-то забросил им во дворик дохлую кошку – вероятно, уличная шпана, – и Дэниел, осторожно поднимая лопатой с земли окоченевший трупик, мысленно дал себе слово надрать задницу малолетнему подонку, совершившему это. Скорее всего, эту гадость сделали просто так, и ничего личного тут не было, однако дело это не меняло, и Дэниел в который раз подумал, действительно ли они с женой владеют этим домом и не пришло ли время расстаться с ним. Квартал неудержимо скатывался вниз, и, возможно, лучше поскорее уехать отсюда, пока еще можно выручить за дом приличные деньги, пока улица еще не превратилась окончательно в трущобу.

Хотя Марго на это не согласится. Это ее малая родина, на этой улице она выросла, и в ее сознании квартал по-прежнему такой же, каким был в ее детстве. Она словно видит все вокруг в розовых очках, мысленно добавляя красоты и прелести, которых здесь давно уже нет. Оба соседних дома в запущенном состоянии, их дворики превратились в пустыри, заросшие сорняками, обитают в них сменяющие друг друга опустившиеся личности, однако в глазах Марго это все те же дома друзей ее детства, но только с новыми хозяевами.

Поморщившись, Дэниел вытянул лопату перед собой, пересек двор и вышел в переулок, где выбросил кошку в мусорный бак. Наверное, ему следовало позвонить городским властям и доложить о происшествии, чтобы сюда приехали сотрудники отдела защиты животных и забрали труп, но Дэниелу хотелось избавиться от кошки как можно быстрее и тише. Он не хотел привлекать внимание к случившемуся. Не хотел потворствовать тем, кто совершил эту мерзость.

Перед тем как пройти в калитку, Дэниел огляделся по сторонам и с удовлетворением отметил, что не увидел ничего необычного, никаких странных теней, ничего. Поставив лопату в гараж, он вернулся в дом, где Марго уже допивала апельсиновый сок и кричала Тони, чтобы тот поторопился и почистил зубы, так как им уже пора выходить. Дэниел сунул руку жене под юбку, но та поспешно отдернулась и недовольно посмотрела на него.

– Что это ты сегодня встал так рано? – подозрительно спросила она. – Тебе ведь не нужно идти на собеседование?

– Не нужно.

Дэниел подумал было о том, чтобы сказать ей правду, признаться, что ему приснился кошмар и он не смог больше заснуть, а когда вышел на улицу за газетами, нашел во дворе дохлую кошку, однако ему не хотелось расстраивать жену перед уходом на работу, поэтому он просто сказал:

– Я хочу сегодня прибрать в доме. Вот и решил начать пораньше.

Марго подозрительно смерила его взглядом.

– Честное слово!

Теперь Дэниел был в ловушке, он сам загнал себя в угол, поэтому после того, как Марго и Тони уехали, он подметал и мыл, протирал пыль и чистил пылесосом, и когда он наконец закончил, подошло время обеда. Почти всю вторую половину дня Дэниел проспал, задремав в самое жаркое время, и только случайный телефонный звонок разбудил его до того, как пришло время забирать Тони.

Дожидаясь сына на стоянке перед школой, Дэниел снова почувствовал необходимость переезда. Уроки еще не закончились, а перед административным зданием стояла группа крепко сбитых подростков, куривших в открытую. Они были в белых футболках и одинаковых мешковатых брюках. Вскоре к ним присоединились две разбитных девицы, одетых чересчур откровенно для своего возраста.

Наконец прозвенел звонок, и тут словно прорвало плотину. Из дверей хлынула толпа школьников, идущих, бегущих, разговаривающих, орущих. От потока отделялись отдельные фигуры, направляясь к машинам своих родителей. Значительная часть устремилась к двум желтым школьным автобусам. Остальные пошли домой пешком, разделившись на пары или небольшие группы.

Дэниел высматривал Тони, стараясь разглядеть лицо сына в море одинаковых лиц, и наконец увидел его, идущего в одиночестве к машине. Один бритоголовый юнец, стоящий перед административным зданием, швырнул пустую банку из-под кока-колы и вяло крикнул:

– Эй, слюнтяй! Поедешь домой с мамочкой и папочкой?

Но Дэниел ради сына сделал вид, будто ничего не услышал, и улыбнулся садящемуся в машину Тони.

– Ну, как прошел день?

– Лучше некуда, – язвительно ответил сын.

Дэниел рассмеялся.

– Что ж, по крайней мере, сегодня пятница.

– Точно, – согласился Тони. – По крайней мере, сегодня пятница.

По дороге домой они молчали. Настроив радио на старую песню Джо Джексона, Дэниел вслушивался в слова, подпевая про себя, вспоминая, когда вышел этот альбом, и только свернув к дому, вдруг сообразил, что они с сыном не сказали друг другу ни слова. Он посмотрел на Тони.

– У тебя всё в порядке?

Тот молча кивнул.

– Точно? Ни о чем не хочешь сказать?

– Ни о чем. – Схватив портфель, Тони вышел из машины.

Дэниел проследовал за сыном в дом. Марго еще не было, но она должна была вернуться меньше чем через час, и Дэниел решил заняться ужином. Сегодня у жены на работе состоялось несколько напряженных встреч, и хотя она обещала, что сварганит что-нибудь, когда вернется домой, Дэниел решил преподнести ей маленький сюрприз. Пусть Марго отдохнет; сегодня ужин приготовит он.

Дэниел полистал кулинарные книги жены, заглянул в холодильник и на полки, проверяя, что есть в наличии, и в конце концов остановил свой выбор на мясе в горшочках. В кулинарной книге утверждалось, что приготовить это блюдо «легко и быстро». Называлось ориентировочное время – пятнадцать минут, однако Дэниел по своему опыту знал, что будет очень хорошо, если он управится за час.

Бросив портфель на стол на кухне, Тони достал из холодильника банку кока-колы и направился к себе в спальню.

– А уроки? – окликнул сына Дэниел.

– Сегодня же пятница!

– Сделай все уроки сегодня, и в выходные будешь свободен.

– Я сделаю их в воскресенье.

Дэниел хотел было поспорить с сыном, но затем решил оставить его в покое. Взяв со стола портфель, он отнес его в гостиную и положил на журнальный столик рядом с кипой сегодняшних газет.

Ему потребовалось больше часа, чтобы приготовить ужин, и Марго возвратилась домой до того, как он закончил, но она была тронута предусмотрительностью мужа и крепко обняла его, когда он отправлял горшочек в духовку.

– Я тебя люблю, мой кулинар.

Обернувшись, Дэниел чмокнул ее в губы.

– И я тебя тоже люблю.

Мясо в горшочке получилось не ахти, но все же лучше, чем он ожидал, а Марго расхвалила еду до самых небес, расписывая ее вкус такими словами, что Тони закатил глаза и сказал:

– Успокойся, мама!

Рассмеявшись, Дэниел посмотрел на жену.

– Таким тонким намеком ты хочешь предложить мне готовить ужин почаще?

– Да нет же… – начала было та.

– Ни в коем случае! – подхватил Тони.

– Просто я тронута твоей заботой и хочу, чтобы ты это знал.

Отставив стул, Тони встал.

– Терпеть не могу подобные телячьи нежности! Я ухожу.

Родители с улыбкой проводили его взглядом.

– Все действительно просто прекрасно, – сказала Марго, когда они остались одни. – Я тобой горжусь.

– Спасибо.

Как всегда, Дэниел вызвался помыть посуду, и, как всегда, Марго ему отказала. Поэтому он отправился в гостиную и успел посмотреть заключительную часть выпуска местных новостей, а затем международные новости. После новостей не было ничего, кроме повторов, пустых телешоу и однообразных сериалов, поэтому Дэниел выключил телевизор и вернулся на кухню, где Марго доедала над раковиной апельсин.

– Где Тони? – спросила она.

– Не знаю, – пожал плечами Дэниел. – Полагаю, у себя в комнате.

– Прячется? – Марго многозначительно посмотрела на него. – Не хочешь сходить и посмотреть, чем он занимается?

– С ним всё в порядке.

– Но почему ты не хочешь в этом убедиться?

Дэниел понимал ее беспокойство. Он вспомнил, как его сын выходил из школы один в толпе учеников, как молча сидел в машине.

– Хорошо, – кивнув, согласился он.

Дверь в комнату сына была закрыта, и Дэниел, бесшумно пройдя по коридору, постоял перед ней, прислушиваясь. Ничего не услышав, он повернул ручку и толкнул дверь.

Тони поспешно метнулся к кровати, пряча что-то под покрывалом.

Дэниела обуял родительский ужас.

«Наркотики!» – было первой его мыслью.

Он подошел к кровати, отчаянно стараясь не думать о худшем. «Пусть это будет порнографический журнал! – мысленно взмолился он. – Пусть это будет порнографический журнал!»

Сделав над собой усилие, Дэниел улыбнулся сыну.

– Что там у тебя, приятель?

Схватив покрывало, он отдернул его.

Это были не наркотики, не порнографический журнал.

Это была фигурка, кукла, тело из пластмассового стаканчика из «Макдоналдса» – руки из соломинок с воткнутыми в них зубочистками, ноги из согнутых трубок из-под туалетной бумаги. Бумажное лицо венчала копна жесткой щетины из одежной щетки, и на Дэниела самое большое впечатление произвело именно лицо. Случайное на первый взгляд сочетание глаз, носа и рта, составленное из вырезанных из журналов фотографий, оно тем не менее обладало неким единством, естественным в своей противоестественности, и Дэниел вздрогнул, осознав, что это лицо ему знакомо.

Он его уже видел.

В Доме.

Когда он был еще совсем маленьким.

В Доме.

Но Дэниел не мог вспомнить, где именно.

– Что это? – повелительным тоном спросил он.

Съежившись, Тони покачал головой.

– Ничего.

– Что ты хочешь сказать – «ничего»? – Дэниел сознавал, что перешел на крик, но ничего не мог с собой поделать, и хотя обращался он к сыну, его взгляд не отрывался от странной фигурки, которая вызывала у него отвращение и в то же время страх. Было что-то отталкивающее, жуткое в ее форме и конструкции, а также в том, что в ее создании были использованы самые обыкновенные предметы.

– В чем дело? – раздался у него за спиной проникнутый паникой голос Марго, прибежавшей на крик. – Что случилось? Что происходит?

Тони по-прежнему стоял у кровати.

– Ничего! – ответил он матери. – Я работал над художественным проектом, а папа вышел из себя!

– Над художественным проектом? – спросил Дэниел. – Для школы?

– Нет, я делаю его для себя.

– Тогда почему ты пытался его спрятать?

– Я не хотел, чтобы ты это видел!

– В чем дело? – Отстранив сына, Марго подошла к кровати и посмотрела на куклу. – И вот из-за этого столько эмоций?

– Ага, – признался Тони.

Марго повернулась к мужу:

– Почему ты на него кричал? Из-за вот этого? Я решила, ты нашел у него наркотики или еще что там…

– Мама!

Дэниел растерянно стоял, не зная, что сказать в свое оправдание. Марго вела себя так, будто здесь не было ничего необычного, и это ставило его в тупик. Почему она не говорит, что с куклой что-то не так? Неужели она ничего не видит?

Судя по всему, Марго действительно ничего не видела.

Быть может, все дело в нем. Быть может, на самом деле с куклой всё в порядке. Быть может, он просто увидел то, чего нет на самом деле…

Еще раз бросив взгляд на куклу, Дэниел снова ощутил отвращение и страх.

Он постарался убедить себя в том, что у него просто нервный срыв, что это наконец дал о себе знать стресс, вызванный тем, что он так долго не может найти работу, – однако не принял такое объяснение.

Но не в этом ли суть психического заболевания? Если человек им страдает, сам он ничего не замечает?

Однако и такое объяснение Дэниела не устроило.

Так в чем же дело?

Дэниел считал, что от куклы Тони исходит зло. Считал, что его сын поступал плохо, мастеря ее, и сам это понимал, поэтому и пытался ее спрятать. И еще он считал, что по какой-то причине Марго ничего не понимает и ничего не замечает.

– Это не для школы? – снова спросил Дэниел.

Тони молча покачал головой.

– Тогда выбрось ее. Если тебе нужны принадлежности для занятий искусством, мы тебе их купим.

– Мы не можем себе позволить… – начала было Марго.

– Мне не нужны никакие принадлежности для занятий искусством! – взорвался Тони. – Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое!

Марго потянула мужа за рукав, увлекая его к двери.

– Пошли.

Но Дэниел стоял на своем.

– Чтобы в моем доме этой гадости не было!

– Что с тобой? – нахмурилась Марго.

– Я буду мастерить куклу в гараже, – упрямо произнес Тони.

Дэниел не знал, что сказать, не знал, что сделать. Он понимал, что его позиция со стороны выглядела ненормальной, но не мог выразить словами свою антипатию к кукле, не мог объяснить и передать свои чувства к этому омерзительному предмету. Все нити были на месте, но он не мог связать их воедино. Дэниел перевел взгляд с сына на жену. У него не было желания ссориться с ними из-за куклы. Он знал правду, чувствовал ее своим нутром, но при этом сознавал, что здесь его позиция эмоционально более слабая и в открытой схватке он потерпит поражение.

Сейчас лучше было отступить, чтобы выбросить эту дрянь позже, когда ни Марго, ни Тони не будет дома.

Дэниел не сопротивлялся, когда Марго увела его из комнаты Тони. Она подождала, когда сын закроет за ними дверь и они окажутся наедине на кухне, и лишь тогда обрушилась на мужа.

– Что там произошло? Что ты себе позволил?

Дэниел даже не попытался ей объяснить. Как только он вышел из комнаты, прочь от куклы, все показалось глупым и ему самому, и он не смог придумать хоть сколько-нибудь убедительных оправданий.

– Если эти так называемые «художественные проекты» – это все, чем занимается Тони, нам крайне повезло.

– Да, – пробормотал Дэниел, – ты права.

Однако на самом деле он так не думал.

Вернувшись в гостиную, Дэниел включил телевизор и, пощелкав каналами, нашел фильм.

Все дело было в том, что Тони, похоже, сам не понимал, что это за кукла. Очевидно, кое-что он все-таки знал и поэтому стремился спрятать ее от родителей, сознавая, что поступает плохо, – и все же в том, что он выгораживал свой «художественный проект», не было обмана и лжи. Тут Тони демонстрировал такую же наивность, как и его мать, искренний в своем прямолинейном подходе. Казалось, на каком-то одном определенном уровне мальчик признавал противоестественную и отталкивающую сущность творения своих рук, но в то же время на другом уровне видел во всем лишь совершенно обыкновенный продукт совершенно обыкновенного увлечения. Похоже, Тони не понимал, что и почему делает. Он был похож… на маленького ребенка, играющего с огнем.

Дэниел остановился. Почему ему в голову пришло именно это сравнение?

Он не мог этого сказать, но оно было точным. Тут есть какая-то угроза. Дэниел это чувствовал. И тревога не пройдет до тех пор, пока он не вышвырнет гнусную куклу из комнаты сына, из своего дома.

Домыв посуду, Марго присоединилась к мужу в гостиной. Подсев к нему на диван, она уютно прижалась к его плечу и взяла газету, однако между ними оставалась напряженность, и хотя оба предпринимали усилия, им так и не удалось вернуть расслабленную и счастливую атмосферу ужина.

Кукла.

Тень в переулке.

Происходит что-то неладное, но Дэниел никак не мог сообразить, в чем дело. Казалось, у него на кончике языка повисло слово, которое он не мог выговорить. Его не покидало ощущение, что подсознательно он понимает происходящее, что где-то у него внутри есть ключ, способный отомкнуть эту головоломку, но он никак не мог его найти.

Они с Марго отправились в спальню в одиннадцать, занялись любовью, буднично, без лишней страсти, после чего автоматически расползлись в противоположные концы кровати.

Дэниел не мог заснуть еще долго после того, как Марго заснула, как таймер отключил телевизор. Он лежал в безмолвной темноте, уставившись в потолок.

В безмолвной ли?

Нет, не совсем. Едва уловимый шелест движения донесся из коридора.

Из комнаты Тони.

В обычной обстановке Дэниел ничего не услышал бы – такими тихими были звуки, однако в полной тишине слабый свист прозвучал отчетливо. Незначительное увеличение и уменьшение громкости указывало на перемещения источника. Дэниел внимательно вслушался. Эти звуки он уже слышал, давным-давно…

В Доме.

…и какими бы тихими они ни были, его охватила дрожь. Дэниел не мог точно определить, что это такое, но он не сомневался, что в прошлом уже сталкивался с чем-то подобным, и это его пугало. Закрыв глаза, он сосредоточенно вслушался. Звуки затихли, удаляясь от двери в спальню, затем вернулись, снова становясь громче.

Это были… шаги куклы, которая расхаживала по коридору, выслеживая мальчиков, осмелившихся покинуть свои комнаты.

Во имя всего святого, откуда у него возникла такая мысль?

Дэниел не мог ответить, но у него в мыслях возник соответствующий образ, который прочно обосновался там, категорически отказываясь уходить. Первым его побуждением было немедленно вывести Тони и Марго из дома. Возможно, они в опасности. Однако Дэниел не мог действовать, повинуясь этому порыву. Как ни тревожился он за судьбу близких, он был просто парализован страхом, боялся встать с кровати, боялся разбудить Марго, боялся просто пошевелиться.

«Кукла не сделает Тони ничего плохого, – заверял он себя. – Ведь он сам ее смастерил».

Марго ее также не интересует.

Кукла пришла за ним.

Как это было…

В Доме.

Дэниел слышал, как маленькая фигурка расхаживала по коридору, шаркая ногами из свернутых трубок из-под туалетной бумаги.

Он слышал ее дыхание, мысленно моля о том, чтобы она не остановилась перед дверью спальни, моля о том, чтобы Марго заперла дверь на замок.


Дэниел дождался, когда Марго и Тони уйдут.

После чего обыскал комнату сына.

Он сам не мог сказать, что надеялся найти. Наверное, какой-то ключ. Который разбудил бы его память, подсказав, в чем дело.

Что-нибудь.

Но он нашел только саму куклу, в шкафу с одеждой, в полиэтиленовом пакете из магазина, лежащем в беспорядочной куче старых кроссовок. Не было ни каких-либо записок, ни дневника – ничего, что указывало бы на то, почему сын мастерил эту отталкивающую фигурку, вообще ничего, имеющего к ней хотя бы отдаленное отношение. Дэниел нашел только одежду Тони, его книги, игрушки и видеофильмы. Коллекцию камней, коллекцию насекомых и стопку старых тетрадей.

А также куклу.

Достав пакет из шкафа, Дэниел положил его на кровать и вынул из него практически полностью готовую фигурку. Он осторожно взял ее в руки.

Кукла вызвала у него такое же отвращение, как и прежде, и снова она показалась ему знакомой. Дэниел вспомнил звуки, доносившиеся ночью из коридора, вспомнил свою уверенность в том, что это кукла расхаживает по дому, подкарауливая его, Дэниела, и хотя сейчас был день и с улицы доносился шум, а в гостиной работал телевизор, он отчетливо почувствовал, что находится дома совсем один, вместе с этой зловещей фигуркой.

Ее лицо, составленное из журнальных фотографий, застыло неподвижно, но выражение его изменилось по сравнению со вчерашним днем, стало более жестоким, враждебным, глаза прищурились, зубы оскалились. Быть может, Дэниел плохо его запомнил, но все же он готов был поклясться, что вчера глаза были широко раскрыты, а губы сомкнуты.

Возможно, Тони после скандала подправил ей лицо.

Было глупо думать, что кукла способна передвигаться и уж тем более ожить – ее приклеенные изолентой и скрепками конечности безжизненно болтались, – однако у Дэниела сложилось впечатление, что кукла ведет с ним игру и только притворяется неживой.

Это было нелепо.

Ну конечно же. Все это просто нелепо. И в первую очередь нелепо то, что он тайком обыскивает комнату сына. Однако Дэниел не испытывал стыда, и как бы он ни старался умом прогнать эти чувства, они никуда не уходили.

Дэниел снова посмотрел на куклу, и внезапно ему стало страшно. Что будет, когда Тони закончит свой «проект», когда кукла будет полностью готова?

Он этого не знал и не собирался узнавать.

Зато знал, как ему нужно поступить.

Запихнув куклу обратно в пакет, Дэниел вынес ее на улицу. Бросив ее на землю перед крыльцом, сходил в гараж и выкатил оттуда мангал. Открыв крышку, поднял пакет с земли и бесцеремонно швырнул его в угли.

Вернувшись в гараж, Дэниел взял жидкость для розжига и спички. Он понимал, что идет на крайние меры, однако у него не было уверенности, что если он просто разорвет куклу и выбросит ее в мусорный бак, она не вернется, не притащит свои части через забор к нему в спальню. Рисковать этим было нельзя.

Дэниел видел «Сумеречную зону» Телли Саваласа[13]. Он знал, как все это работает.

Его чувства не подчинялись рациональному объяснению – об этом красноречиво свидетельствовал тот факт, что в качестве оправданий собственных действий он ссылается на телевизионный сериал, – но когда он обильно смочил куклу жидкостью для розжига и поднес к ней горящую спичку, то ощутил необычайный восторг. Он смотрел на то, как занялось пламенем лицо, как почернели и съежились трубки из-под туалетной бумаги, как вспыхнул и начал плавиться пластмассовый стаканчик, и впервые с тех пор, как увидел сына с куклой, облегченно вздохнул.

Когда Тони вернется домой, надо будет сказать ему, что он избавился от куклы, и запретить ему впредь мастерить новые. Это надо было сделать еще вчера вечером. Наверное, Марго сочтет это неправильным, но он по-прежнему отец Тони, и если тот собирается настоять на своем, добиваясь чего-то непонятного и якобы нелепого, он станет далеко не первым отцом, идущим на такое.

Все части куклы полностью сгорели, но Дэниел на всякий случай включил шланг и обильно полил их, после чего сходил в гараж и принес лопату. Достав пепел из мангала, ссыпал его в пакет, потом выбросил в мусорный бак в переулке. Примяв пакет ногой, Дэниел завалил его мусором из соседнего бака и снова закрыл крышку. И снова он поймал себя на том, что озирается по сторонам, ища в переулке маленькую тень, которую уже видел прежде.

Ничего.

Дэниел поспешил обратно во двор.

Связано ли это как-нибудь между собой? Кукла и тень? Необъяснимое чувство страха и беспокойства? Дэниела не покидало ощущение, что все это взаимосвязано, но он не мог себе представить, каким именно образом, и не понимал смысл всего этого.

Дэниел закатил мангал и отнес лопату обратно в гараж, затем вернулся в дом и тщательно вымыл руки, после чего достал из холодильника банку диетической кока-колы. Уходя из дома, он оставил включенным телевизор в гостиной, и, по случайному совпадению, сейчас как раз шла «Сумеречная зона». Тот самый эпизод, в котором девочка исчезает в стене собственного дома. Дэниел всегда считал, что именно он вдохновил создателей «Полтергейста». Когда Дэниел в пятнадцатый раз смотрел этот эпизод, у него в голове снова зазвонили тревожные колокольчики. Здесь явно была какая-то связь, которую он должен был заметить, но пока что никак не замечал.

Уставившись в экран телевизора, Дэниел смотрел, как мать и отец сидят на корточках перед стеной и зовут свою дочь, и внезапно его осенило.

Дом.

Вот оно. Дом. Дом, в котором он родился и прожил первые одиннадцать лет жизни. Дэниел почти ничего не помнил об этом Доме – лишь обрывочные образы, отдельные события, но ничего такого, что говорило бы о девочке, потерявшейся в стенах.

В Доме было что-то зловещее.

Дэниела беспокоило то, что он почти ничего не помнит о доме, в котором прошло его детство. Конечно, он понимал, в чем тут дело, и хотя ничего удивительного на самом деле тут не было, было неприятно сознавать, как легко он попал в эту нишу, в стереотип, который так часто эксплуатировался врачами, героями сенсационных статей и средствами массовой информации во время «сезонных замеров»[14].

Дэниел ничего не помнил потому, что именно там умерла его мама.

Он злился на себя за то, что оказался таким типичным, таким предсказуемым. Ему пришла мысль, что все остальное, якобы происходящее с ним – не покидающее его беспокойство, тень в переулке, кукла, – является частью какой-то психологической проблемы, которую можно проследить от того самого события.

Но это же невозможно. Все эти годы он жил совершенно нормальной жизнью. Жизнью человека, нашедшего свое место, жизнью мужа, отца. И Дом нисколько на него не влиял.

Возможно, затянувшийся период отсутствия работы вызвал стресс и давление, и он не смог этого признать, не смог с этим справиться.

Нужно попробовать выяснить, в этом ли дело. Пожалуй, лучший вариант – обратиться к психиатру, рассудил Дэниел, однако у него не было ни малейшего желания идти этим путем. Несмотря на всю положительную пропаганду, которая на протяжении последних десяти лет активно тиражировалась средствами массовой информации, в сознании Дэниела на психиатрии по-прежнему оставалось пятно позора, и он не мог себе представить, как он лежит на койке, изливая свою душу какому-то постороннему человеку, который затем даст ему советы, как себя вести, что чувствовать и как дальше жить свою жизнь.

К тому же у них в семье все равно нет на это денег.

И, сказать по правде, Дэниел на самом деле не верил в то, что его восприятие действительности искажено, что все то, что он думает, чувствует и ощущает, является следствием какого-то психического расстройства или глубоко погребенной эмоциональной проблемы.

Он действительно видел тень в переулке.

Кукла Тони действительно была плохой.

У него есть причины для беспокойства.

Однако психиатр мог бы помочь ему разобраться со своей памятью. Помочь восстановить воспоминания о Доме.

У Дэниела мелькнула мысль, а почему он думает о нем именно как о «Доме»? С прописной буквы «Д»? Он не смог ответить на этот вопрос. У него в памяти даже не сохранилось отчетливых образов внутреннего убранства Дома. Его собственной комнаты. Или каких-либо других помещений. У него перед глазами был только длинный коридор. И стул в темном углу. И еще картина переполненной водой ванны.

Имелась ли в Доме кукла? Такая, какую смастерил Тони?

Дэниел пожалел о том, что его отца нет в живых. Отец помог бы ему.

«Сумеречная зона» закончилась и началась реклама, а Дэниел продолжал смотреть на экран телевизора. Нет ничего нормального в том, что он вычеркнул из памяти такую значительную часть своей жизни. Вычеркнул полностью. Дэниел признавал, что это беспокойство обосновано, однако гораздо больше его тревожило то, что подавляемые детские воспоминания могли иметь какое-то отношение к тому, что происходило в его жизни сейчас.

И то, что в это оказался втянут Тони.

Что бы это ни было, Дэниел вознамерился положить всему конец. Он не хотел видеть странные фигурки и непонятные явления, и, самое главное, не хотел, чтобы с его женой и сыном случились какие-либо неприятности.

Дэниел уже давно не бывал в церкви. Несколько лет. Но сейчас, сидя на диване, он закрыл глаза, сложил руки и впервые, сколько себя помнил, начал молиться.

– Господи, – тихо произнес он, – пожалуйста, обереги Марго и Тони. Пусть с ними не случится ничего плохого. Пусть они будут здоровы и счастливы и проживут до ста лет. Аминь.


Марго забрала Тони из школы, и на обратном пути они заехали в продовольственный магазин. Дэниел помог жене отнести сумки с покупками в дом, а Тони направился прямиком к себе в комнату.

Он сразу же заметил исчезновение куклы.

– Мама! – Мальчик выбежал на кухню, когда Дэниел ставил сумки на стол, а Марго убирала молоко в холодильник. – Мама!

Нахмурившись, Марго закрыла дверь холодильника и посмотрела на сына.

– Что у тебя стряслось?

– Папа забрал мой проект! Он украл мой проект!

Марго сверкнула глазами на мужа.

– Неужели ты?..

– Я выбросил эту дрянь, – пожав плечами, ответил Дэниел.

– Зачем ты это сделал? – взорвалась Марго. – Ты не имел права!

«Имел», – хотел возразить Дэниел, но промолчал.

– Мама! – взмолился Тони, призывая мать взглядом любым способом вернуть куклу.

– Где кукла? – спросила Марго. – Куда ты ее дел?

– Ее больше нет. – Дэниел посмотрел сыну в лицо. – И на этом вопрос закрыт.

– Мама!

– Почему для тебя это так важно? – спросил Дэниел. – Что в этой кукле такого?

– Это не кукла! – покраснев, крикнул Тони.

– Это просто кукла. И почему она для тебя так много значит?

– Дэниел! – предостерегающе произнесла Марго.

– Это мой проект!

– Ты делал куклу не для школы. Зачем ты ее делал?

– Тони, ты сделаешь другую… – начала было Марго.

– Нет! – крикнул Дэниел, и жена и сын подскочили от испуга. Он ткнул пальцем в Тони. – Ты не будешь делать другую куклу! Ты меня слышишь?

Ничего не ответив, мальчик посмотрел на мать. Марго молчала.

– Я запрещаю тебе заниматься подобными вещами! А если я узнаю, что ты меня ослушался, ты месяц не будешь выходить из дома. Это понятно?

Сердито развернувшись, Тони прошел к себе в комнату и захлопнул за собой дверь.

– Я не шучу! – крикнул ему вслед Дэниел.

– В чем дело? – спросила Марго, когда они остались одни. – Черт побери, что с тобой случилось?

– Ты не поймешь, – покачал головой он.

– А ты попробуй.

– Мне просто не нравится эта кукла.

– Почему? Она приносит зло?

Дэниел стремительно развернулся, возбужденный тем, что жена наконец тоже увидела это, но, встретившись с ней взглядом, он увидел у нее в глазах одну только ярость. Марго просто съязвила.

– Тебе нужна помощь, – уже тихо произнесла она. – Не знаю, что с тобой происходит, но мне это не нравится. Тебе нужно обратиться к психиатру.

Обратиться к психиатру.

Это был шанс, возможность.

Но Дэниел ею не воспользовался.

– Я не стану обращаться к мозговеду! – отрезал он.

Марго смерила его долгим взглядом.

– Тебе нужно что-то сделать.

– Я просто не хочу, чтобы у нас дома было что-то вроде этой куклы!

Не взглянув на жену, Дэниел развернулся и удалился в гостиную. Он включил телевизор, нашел выпуск местных новостей, а через какое-то время послышалось, как Марго сердито хлопает дверцами шкафов и полок, убирая продукты.

### Глава 7. Лори

Лори сидела напротив брата за маленьким чугунным столиком в глубине книжного магазина. Всю неделю она спала плохо, и когда Джош потребовал выложить все начистоту, Лори рассказала ему о своих кошмарных снах.

В каком-то смысле она была рада, что все так произошло. Четкой осознанной мысли не было, но, несомненно, на подсознательном уровне Лори чувствовала необходимость поговорить о том, что с ней происходило, и когда брат в третий раз высказался насчет того, как она в последнее время осунулась, и, усадив ее, потребовал, чтобы она выложила все начистоту, Лори подчинилась. Она рассказала Джошу все, начиная с того, как встретила девочку в переулке, подробно описала все до одного сны, объяснив, что по ночам старается как можно дольше лежать в постели без сна. Лори нисколько не стеснялась, обсуждая с братом сексуальную суть своих снов, но все же она несколько умерила описание своей реакции, стыдясь того, какое огромное наслаждение доставляли ей встречи с девочкой.

С течением времени характер ее снов несколько изменился. Это происходило медленно на протяжении последних двух недель, и сначала Лори даже ничего не замечала. Девочка привязала ее к себе сексом, воспользовалась интимной близостью, чтобы завоевать доверие, но постепенно сны становились все менее эротичными и в то же время все более гротескными и хаотичными, и теперь они уже достигли той стадии, что Лори считала их кошмарами.

Вчера ночью девочка, все в той же грязной рубашке, которая была на ней в переулке, взяла Лори за руку и повела по убогому городскому району, мимо груд битого кирпича на месте разрушенных зданий, мимо бездомных, роющихся в помойках и греющихся вокруг костров, к лачуге, обитой рубероидом, где разместилась мясная лавка. Внутри мускулистый мужчина в заляпанном кровью фартуке, покрытый татуировками, распиливал цепной пилой огромную крысу. На полу валялись куски жира и мышечных тканей, зубы и детские ноги. При появлении Лори мясник оторвался от работы и улыбнулся.

– Рад, что ты вернулась домой, дорогая. Раздевайся и садись на колоду.

И вот Лори была уже в темном лесу, она сидела на поваленном дереве, широко расставив ноги, а девочка, присев перед нею на корточки, втыкала веточки ей в кровоточащее влагалище, причиняя страшную боль.

– Еще чуть-чуть, – повторяла она. – Осталось еще чуть-чуть.

Этот сон не имел никакого рационального объяснения, однако было в нем нечто такое, что затрагивало у Лори в душе потаенные струны, внушало ей страх и в то же время взывало к ней, и хотя она не могла сказать точно, произошло это или должно было произойти, она чувствовала, что это могло произойти, что беспокоило ее больше всего.

Выслушав сестру, Джош озабоченно нахмурился.

– Сны являются не просто проявлением подсознания, – сказал он. – Иногда они служат средством общения с нами, каналом, связывающим наш мир, наше пространство, с другими, соседними.

Это был расхожий штамп, дешевое клише нынешней эпохи, над которым Лори столько лет смеялась, однако это было именно то, что она сейчас чувствовала, выраженное словами.

Вот только, высказанное вслух, это звучало так страшно, поскольку тут подразумевались самые ужасные последствия.

– Повторяющиеся сны пугают уже сами по себе, но тот факт, что во всех твоих снах появляется один и тот же персонаж, человек, которого ты видела в действительности при, я бы сказал, очень странных обстоятельствах… – Джош умолк. – Жутко все это, Лор.

– Это ты мне говоришь? – криво усмехнулась она.

– И ты понятия не имеешь, кто эта девочка? Ты ее никогда прежде не видела? В прошлом она тебе никогда не снилась?

– В том-то все дело. Она мне кажется знакомой. – Лори помолчала. – В каком-то смысле. – Она подняла взгляд на сидящего напротив брата. – Я хочу сказать, мне кажется, что я ее откуда-то знаю, но хоть убей, не скажу, где и когда ее видела. Не могу сказать – то ли мы с ней встречались, то ли я видела ее в кино, то ли она просто плод моего воображения… У нас на улице не было такой девочки, ведь так? В нашем детстве?

– Только не тогда, когда ты уже жила с нами. Но, может быть, до того.

– До того? – нахмурилась Лори.

– Ну да. Если бы можно было спросить у твоей родной матери…

Сердце замерло у Лори в груди. Внезапно ей стало трудно дышать.

– У моей родной матери?

– Ну да.

У Лори пересохло во рту. Голова закружилась.

– Я полагал… – Джош тряхнул головой. – Разве ты не помнишь?

– Я ничего не знаю.

– Ты не знаешь, что тебя удочерили?

Лори тупо уставилась на него.

– Я считала тебя настоящим братом.

– Я и есть для тебя настоящий брат.

– Я хотела сказать…

– Пусть мы не состоим в биологическом родстве, но я твой брат, а мама и папа были твоими родителями. Мы – семья.

– Давно ты это знаешь?

– С самого начала. – Похоже, Джош чувствовал себя неловко. – Я полагал, ты тоже знаешь. Иначе я бы ни за что не завел разговор…

– Ты уже был на свете, когда меня удочерили?

– Ну да. Я был еще совсем маленьким. А тебе было… не могу сказать точно, лет восемь или девять, наверное, когда мама и папа привели тебя домой. То есть мне тогда было года четыре-пять, но я все равно кое-что смутно помню.

Лори встала. Впервые в жизни она поняла, что имеют в виду писатели, говоря, что у их героев «голова пошла кру́гом».

– Это все слишком… Мне нужно время. Чтобы подумать. Впитать в себя.

– Лор, я, несмотря ни на что, тебя очень люблю, – встревоженно промолвил Джош. – Я не смог бы любить тебя сильнее, даже если б ты была моим сиамским близнецом!

Лори положила руку брату на плечо.

– Знаю. Я тоже тебя люблю.

– Вот и отлично. Тогда давай обсудим все. Очевидно, нам нужно решить этот вопрос. Я полагал, ты все знаешь. Я просто представить себе не мог, что ты…

– Я не хочу об этом говорить. – Лори попробовала улыбнуться, но без особого успеха. – Только не сейчас. Наверное… наверное, я сейчас пойду прогуляюсь. Мне нужно время подумать.

Джош кивнул.

– Извини, – сказал он, когда сестра направилась к двери.

Обернувшись, Лори мягко улыбнулась:

– Тебе не в чем себя винить.

Она вышла из магазина на улицу. У нее в глазах стояли слезы. Лори сердито вытерла их. Ей не на что жаловаться. В семье ее любили, поддерживали. Именно благодаря заботе семьи она стала тем, кем стала.

И все же Лори казалось, что ее жизнь внезапно перевернулась вверх ногами, словно у нее из-под ног выдернули ковер. Она только что обнаружила, что брат ей не родной, а родители не были ее родителями. Ее настоящие родители – какие-то чужие люди, которых она даже не знает, а с теми, кого она знала и любила, у нее не было никаких родственных связей.

Однако эта проблема имела низший приоритет. Она не юная наркоманка, терпящая домогательства отчима. Она не женщина без образования и перспектив, вынужденная сносить побои мужа. Подобно анорексии и булимии[15], эта проблема была не такой уж серьезной.

И все же она в корне перевернула ее жизнь.

Кто ее настоящие родители?

Это был очень серьезный вопрос. Лори постаралась вспомнить хоть что-нибудь из того, что было с нею до того, как ее удочерили, какой-нибудь обрывок воспоминаний из предыдущий жизни, – но, как ни старалась она воскресить прошлое, ее сознание упрямо оставалось в настоящем.

Только сейчас Лори поймала себя на том, что никогда особенно не задумывалась о своем раннем детстве, а когда это все-таки происходило, ее мысли ограничивались определенными темами, определенными событиями, определенными образами. До сих пор она никогда не пробовала это анализировать, однако теперь было очевидно: причина этого в том, что все ее ранние годы – по сути дела, одно большое белое пятно.

Лори нахмурилась. Она не замечала, что никогда не вспоминает свое детство, не задумывается над прошлым, и это было не менее странно, чем собственно провал памяти.

Это было очень странно, и Лори так и подмывало приписать все каким-то умышленным внешним факторам, увидеть за всем некое сверхъестественное воздействие, но она понимала, что это будет глупо. Вероятно, в такое эмоциональное состояние ее ввели кошмарные сны, подтолкнувшие увидеть во всем этом что-то необычное. На самом деле, пожалуй, налицо была совершенно естественная реакция ребенка, подавившего воспоминания о родителях, которые умерли, когда он был еще совсем маленьким.

Умерли?

Да. Ее настоящие родители умерли. Это Лори знала точно. Она не могла вспомнить, как и почему, не могла восстановить какие-либо подробности, однако определенность была, такая твердая, что, хотя у Лори не было никаких воспоминаний и конкретных доказательств, она не сомневалась.

Остановившись на углу, Лори подумала было о том, чтобы перейти улицу, затем решила повернуть вправо. В каком-то тумане она остановилась перед торговым автоматом, купила стаканчик кофе и продолжила путь.

Как умерли ее родители? У нее почему-то было такое ощущение, что они оба умерли внезапно, так что это не могло произойти от старости или болезни. Значит, родители погибли в катастрофе. При пожаре? В авиакатастрофе? Их убили? Это было что-то простое или же произошло что-то запутанное, сложное? Быть может, отец застал мать вместе с другой женщиной и присоединился к их веселью, но ревнивый дружок той женщины прикончил всех троих? А может быть, родители были начинающими актерами, их обманом заманили сняться в фильме с настоящим убийством, их смерть была запечатлена на кинопленку, и теперь ее можно посмотреть на видео?

Вероятно, она никогда этого не узнает.

Замедлив шаг, Лори, потягивая кофе, обратила внимание на газетные стенды. Ее всегда притягивали невероятные истории, описанные в бульварной прессе, – чем громче заголовок, тем лучше. Она пыталась убедить себя в том, что все это напускной китч, постмодернистская ирония, что она читает эти статьи, так как они смешны в своей нелепости, однако на самом деле ее искренне интересовали все эти надуманные истории. Она испытывала какую-то родственную близость с действующими лицами подобных публикаций, и сейчас у нее мелькнула мысль, не связано ли это каким-либо образом с ее первой семьей.

Взгляд Лори привлек заголовок за витриной из помутневшего плексигласа.

«Семья священника бежит из дома с привидениями».

В детстве она сама жила в доме с привидениями.

Эта мысль пришла не как откровение, не как внезапный выброс памяти, а мягко, совершенно буднично, словно Лори всегда это знала и сейчас газетный заголовок просто направил ее мысли в нужное русло. Перечитав заголовок, она посмотрела на несомненно поддельный снимок священника, его жены и дочери, в ужасе взирающих на запущенный особняк, над которым маячит огромный рогатый демон.

Теперь, когда Лори активно искала воспоминания о своем раннем детстве, они постепенно начинали возвращаться к ней. Вот только уже не могла сказать, хочет ли по-прежнему узнать правду о своей жизни до прихода в приемную семью. Конечно, ей было любопытно, однако это уравновешивалось нарастающим ощущением опасности, предчувствием того, что в ее прошлом было нечто такое, о чем ей лучше не знать.

В своих мыслях Лори видела дом: угрюмый особняк в викторианском стиле, стоящий на поляне в лесу. Вокруг возвышались древние гигантские сосны, так что это, вероятно, было в Вашингтоне, Орегоне или в северной части Калифорнии. Что касается того, почему в доме водились привидения, ничего определенного Лори сказать не могла. Она знала только, что дом навевал страх, и даже она, тогда еще совсем маленький ребенок, чувствовала этот страх.

Лори не могла вспомнить, были ли у нее братья или сестры, однако определенно в доме жил еще один мужчина, ведь так? Дядя? Один из папиных приятелей по службе в армии? Лори не помнила, кем он приходился ее родителям, не помнила его имя, но в памяти у нее сохранился отчетливый образ одетого с иголочки мужчины с тонкими усиками. Вряд ли он был англичанином, но почему-то этот мужчина напоминал Лори элегантного британского актера, чьего имени она не знала.

Еще один ребенок был, но эта девочка не жила вместе с ними, а только приходила поиграть.

Доун.

Девочка из прошлого.

Которой Лори обещала, что выйдет за нее замуж.

Теперь Лори ее вспомнила, вспомнила ее имя, однако ее лицо путалось с лицом девочки из переулка, с лицом девочки из кошмарных снов. Доун была тем единственным из прошлой жизни Лори, что не ушло на дно, не оказалось погребено, что она не стерла полностью в своей памяти, но только в ее воспоминаниях девочка жила недалеко от их дома и Джош также был с ней знаком. Однако теперь Лори понимала, что память перенесла эту девочку из одного времени, из одного места, в совершенно другое. Доун была из «до того». Из того далекого прошлого до того, как родители Лори умерли, а ее саму удочерили.

В своих мыслях Лори видела Доун, стоящую между двух сосен, улыбающуюся, манящую ее в лес.

По мере того как Лори восстанавливала детали воспоминаний, границы картины расширялись. Ей запрещалось уходить в заросли вокруг дома. Родители внушили ей страх перед лесом, и Лори знала о таящихся в нем опасностях еще до того, как ей разрешили играть на улице перед домом. Доун было прекрасно известно, что ее подруге нельзя уходить в лес, но она все равно стремилась заманить Лори туда, упрашивая ее, называя ее трусихой, обещая ей удовольствие, веселье и дружбу на всю жизнь.

Лори не поддалась – в этот раз, – но Доун не оставила своих попыток, и она пребывала в постоянной борьбе, разрываясь между родительскими запретами и уговорами подруги.

Была ли Доун причастна к смерти родителей Лори?

Почему-то Лори думала именно так. Она не совсем понимала, какое отношение мог иметь ребенок к убийству двух взрослых, однако уверенность оставалась.

Убийство двух взрослых?

Да.

От этой мысли у Лори по спине пробежали мурашки.

Допив кофе, она выбросила бумажный стаканчик в урну перед входом в маленькое кафе и попыталась сосредоточиться на настоящем, на улице, на магазинах, на прохожих, стараясь не думать о своих новообретенных воспоминаниях.

Всего полчаса назад у Лори даже в мыслях не было, что ее удочерили. Такое ей даже в голову не могло прийти. И вот теперь она восстанавливала в памяти свое другое прошлое, предысторию, о существовании которой и не подозревала, однако отголоски этого ощущались даже по прошествии стольких лет.

Тут навалилось столько всего, что сразу не разберешь. Думать об этом прямо сейчас Лори не могла. Ей необходимо время, чтобы во всем разобраться.

Вернувшись назад в торговый центр, она толкнула дверь и вошла в книжный магазин. Джош обслуживал покупателя, мужчину, чем-то похожего на Дуга Хеннинга[16], но, увидев сестру, он тотчас же извинился и с встревоженным лицом поспешил к ней.

– У тебя всё в порядке?

– У меня всё замечательно, – слабо улыбнулась Лори. – Возвращайся к своему покупателю.

– Он подождет.

Лори почувствовала, что у нее наворачиваются слезы. Хоть биологическое родство между ними и отсутствовало, Джош был ее братом, единственным близким человеком, и пусть во многих отношениях он неудачник и растяпа, ей несказанно повезло, что он у нее есть, и о более любящем и заботливом родственнике нечего и мечтать.

Лори стиснула брата в объятиях.

– Я тебя люблю, – прошептала она, не обращая внимания на катящиеся по щекам слезы. – Я тебя очень люблю, Джош!

– И я тебя очень люблю, – ответил он, крепко прижимая ее к себе.


Когда Лори приехала домой, Мэтт ждал на крыльце.

Первым ее побуждением было не останавливаться, проехать мимо, ехать и ехать, и вернуться домой только тогда, когда он уйдет, но хотя руки у нее дрожали, а внутренности превратились в желе, она заставила себя поставить машину на стоянку, выйти и твердым шагом направиться к дому. На лицо она натянула самое сердитое и решительное выражение.

Мэтт спустился с крыльца ей навстречу.

– Лори…

– Я не хочу с тобой разговаривать, – твердо отрезала она.

– Я пришел, чтобы попросить прощения.

– Ты для меня больше не существуешь, нас ничего не связывает, и у тебя нет оснований просить у меня прощения.

– Нет, есть, потому что…

– Пожалуйста, уходи, – остановила его Лори.

Достав ключ, она отперла замок и открыла дверь.

– Лори!

Она обернулась.

– Очевидно, ты совсем меня не знаешь. Даже проведя со мною столько времени… Что ж, позволь разъяснить: я ничего не прощаю и ничего не забываю. Мы с тобой не останемся друзьями, мы не будем даже просто знакомыми. В настоящий момент между нами нет ничего. Все кончено. У тебя был свой шанс, и ты его бесславно упустил. Второго я тебе не дам.

Мэтт молча смотрел на нее. Лори сверкнула глазами.

– В таком случае, полагаю, я должен вернуть тебе ключ.

Мэтт уныло посмотрел на нее, с тем самым обиженным, раненым выражением, которое неизменно вызывало у Лори жалость, желание окружить его материнской заботой, однако на этот раз она не сдалась, не уступила.

Лори протянула руку, принимая ключ, и, не оборачиваясь, вошла в дом.

Когда она закрывала за собой дверь, руки у нее все еще дрожали. Повернув замок, она задвинула засов и прислонилась к косяку, не желая, чтобы Мэтт увидел, как она проходит мимо окна. И стала ждать. Минуту. Две минуты. Три. Лори не слышала, как Мэтт уехал, она вообще не слышала ни звука, но, по ее прикидкам, Мэтт уже должен был уехать, и она осмелилась выглянуть из-за занавески.

Мэтта не было.

Лори вынуждена была признать, что какая-то ее часть испытала удовлетворение, увидев, как Мэтт приполз к ней на коленях, но у нее не было даже отдаленного желания снова начинать с ним общение. Все, что между ними было, умерло и не подлежало оживлению. Мэтт все убил. И все же, как бы болезненно и неуютно это ни было, Лори была рада тому, что он заехал. Теперь она чувствовала себя сильнее, увереннее в своих силах, – и впервые была рада тому, что их отношения закончились.

За ужином зазвонил телефон, и Лори не стала снимать трубку, дождавшись, когда включится автоответчик. Это был Джош, но у нее по-прежнему не было настроения говорить с ним, и она выслушала то, что хотел сказать ей брат, расправляясь со спаржей.

Лори попыталась расставить в хронологическом порядке то немногое, что сохранилось у нее в памяти о первых годах своей жизни, до удочерения, но не смогла. Ее воспоминания оставались отдельными несвязными образами, вырванными из контекста, и объединяло их вместе лишь смутное чувство страха. Лори не понимала, в чем дело, что с нею происходит, но ее не покидало ощущение, что в глубине что-то скрывается – связь между прошлым и настоящим, которую она не видела и не хотела знать.

Спать она легла рано, усталая.

И ей снова приснилась эта девочка.

### Глава 8. Нортон

Призрак Кэрол никуда не уходил.

Нортон никогда не верил в призраков, всегда считая тех, кто в них верит, наивными, доверчивыми и суеверными – у таких проще простого отнять деньги. Однако теперь он вынужден был переменить свою точку зрения.

Призрак Кэрол никуда не уходил.

Нортон помнил, как много лет назад повез группу старшеклассников в Калифорнию. Ребята побывали в «Диснейленде», в парке развлечений «Нотт-Берри фарм», океанариуме, а в Сан-Диего они посетили Уэли-хаус, первое двухэтажное кирпичное здание в Калифорнии. Считалось, что в доме обитают привидения, и уже несколько поколений очевидцев утверждали, что видели и слышали их, однако Нортон ничего не почувствовал. Кое-кто из девочек перетрусил, один мальчик наотрез отказался подниматься наверх, и все школьники впоследствии утверждали, что чувствовали «эманации» этого места, но Нортон отмахнулся от этого, приписав все силе самовнушения. Никаких привидений и призраков не бывает, сказал он своим ученикам.

Однако призраки существуют.

Теперь Нортон это знал.

Призрак Кэрол впервые появился на следующий день после ее похорон. Отпевание состоялось в пресвитерианской церкви рядом с кладбищем, и все скамьи были заполнены людьми. Пришли друзья семьи, друзья Кэрол, друзья Нортона, а также всевозможные знакомые, соседи и сослуживцы, и народу собралось чересчур много. Нортон по своему характеру не был человеком общительным – эту часть супружеской жизни взяла на себя Кэрол, – а сейчас ему меньше всего хотелось кого-либо видеть, он предпочел бы побыть один; однако ему была навязана роль хозяина, он вынужден был встречать и здороваться, принимать соболезнования и предложения поддержки, бесконечно повторять, что с ним все в порядке, у него все нормально, он справится.

Во время похорон шел проливной дождь, но над могилой натянули тент, и хотя скорбящим пришлось потесниться, они остались сухими, несмотря на ливень. Затем все последовали за Нортоном к нему домой, снова выразили соболезнования, оставили цветы и визитные карточки. Разошлись только в восемь вечера, и Нортон сразу же лег спать – не потому, что устал, а потому, что не хотел оставаться один, не хотел иметь время размышлять о случившемся.

Утром призрак Кэрол встретил его в ванной.

Вначале Нортон вообразил, что ему это мерещится. Обнаженная Кэрол стояла перед раковиной, разглядывая себя в зеркало. Внешний ее вид полностью соответствовал классическому явлению: тело видимое, но прозрачное, форма твердой материи, пропускающая световые лучи. Нортон вошел в ванную…

…и призрак исчез.

Помимо воли Нортон ощутил леденящий холодок в груди. Его неверие во все, что выходило за рамки физического, материального мира, было сильным, но встреча с Кэрол на следующий день после ее похорон вывела Нортона из себя.

Он осмотрел ванную, заглянул за занавеску душа и, удовлетворившись, что там никого нет, подошел к унитазу, чтобы справить малую нужду.

Вероятно, воображение сыграло с ним шутку. Он настолько привык постоянно видеть Кэрол, что его рассудок заполнил пробел, поместив ее туда, где он ожидал ее увидеть.

Но жена никогда не стояла голая перед раковиной. Ни разу за все годы, что они прожили вместе.

Нортон попытался убедить себя в том, что это стресс, шок. Он видит то, чего нет.

Десять минут спустя Кэрол ждала его на кухне.

По-прежнему обнаженная.

На этот раз Нортона прошиб холодный озноб. Почему-то именно нагота Кэрол придала убедительности мысли о том, что это ее призрак. Вот что всегда вызывало недоверие Нортона в рассказах о ду́хах. Люди, утверждавшие, что видели призраков, неизменно говорили, что те были одетыми. Иногда призраки даже были в головных уборах. Но с точки зрения логики это не имело смысла. Разве одежда умирает вместе с человеком, который ее носил? Или в потустороннем мире призраков-людей сопровождают призраки их вещей? А может быть, призраки каким-то образом изображают видимость одежды, чтобы не смущать тех, кто остался на бренной земле? Нортон всегда считал разумным предположить, что, если такая вещь, как призраки, существует, они должны представлять собою лишь бесформенные источники энергии, не имеющие определенного вида. Мысль о том, что человеческая душа сохраняет внешний облик тела, вмещавшего ее, казалась Нортону нелепой и абсурдной.

Однако призрак Кэрол выглядел в точности так же, как она сама.

И снова призрак стоял перед раковиной, на этот раз на кухне. Он был повернут лицом к двери и при появлении Нортона улыбнулся. Нортон все еще цеплялся за мысль, что это игра воображения, и все же когда он вошел на кухню, произошло ощутимое понижение температуры, и это ему не померещилось. За спиной послышалось знакомое урчащее мяуканье Херми, выпрашивающего утреннюю порцию «Вискаса». Проскользнув между ног хозяина, кот устремился к пластмассовой миске у плиты.

Посреди кухни Херми вдруг застыл как вкопанный. Уставившись на призрака, он выгнул спину дугой, зашипел и убежал прочь.

Нортон медленно попятился назад.

Херми тоже увидел Кэрол!

Значит, это не плод его воображения, не результат стресса, не галлюцинация. Это самое что ни на есть настоящее явление. Теперь Нортон в это верил, и ему было страшно. За окном пролетела птичка. Нортон увидел ее сквозь голову Кэрол, чье прозрачное тело позволяло рассмотреть мельчайшие детали происходящего на улице. В книгах внушают страх только плохие ду́хи. А призраки родных и близких якобы приносят утешение людям, становясь для них чем-то вроде ангелов-хранителей.

Ничего подобного Нортон не испытывал.

Конечно, они с Кэрол, вероятно, не были так близки и любили друг друга не так сильно, как должны были бы, но даже лютая ненависть не смогла бы объяснить то чувство, которое Нортон ощущал по отношению к фигуре напротив. Ничего подобного он до сих пор не испытывал; эмоциональное сознание того, что он находился в присутствии чего-то в корне неестественного, чего-то вопиюще неправильного, концентрированного и мощного, пропитывающего помещение и все в нем, породило в нем чувство всеобъемлющего страха. Обнаженный улыбающийся призрак напоминал тень человеческого существа, слабое отражение того человека, кем он был при жизни, однако его аура была гораздо более глубокой, гораздо более необъяснимой.

И все-таки это была Кэрол.

Нортон это знал. Он это чувствовал.

И именно это пугало его больше всего.

Не переставая улыбаться, фигура шагнула ему навстречу… и растаяла, превратившись в ничто.

Нортон взял на работе неделю отпуска, использовав два положенных дня по случаю кончины близкого человека и добавив еще три «по личным обстоятельствам», но не был уверен, правильно ли поступает. В течение всего дня он не находил себе покоя – внезапно опустевший дом казался слишком большим, и он все чаще подумывал о том, чтобы выйти на работу и занять себя, спасаясь от мыслей о Кэрол.

И о ее призраке.

На следующий день она появилась снова, только уже ночью. Нортон лежал в кровати, тщетно пытаясь заснуть, стараясь не сосредоточивать внимание на необычных звуках, раздававшихся по всему дому, стараясь не думать о смерти Кэрол и ее загробной жизни – не думать ни о чем из того, что он видел и чувствовал, и вдруг по какой-то причине он открыл глаза.

В комнате была Кэрол.

По-прежнему полностью обнаженный, призрак стоял на кровати с той стороны, где обычно спала Кэрол, и смотрел на Нортона. Матрас не проминался под ним; не было никаких признаков того, что на него давит какой-то вес, несмотря на то, что ноги призрака опирались на простыню. В такой близости подробности были просто поразительными. Нортон различил на просвечивающей насквозь коже родинку в форме сердечка прямо под правой грудью Кэрол. За прозрачными лобковыми волосами проглядывали бледно-розовые половые губы.

Нортон уселся в кровати, однако на этот раз Кэрол не исчезла.

Сердце у него гулко заколотило от страха.

– Убирайся вон! – крикнул он. – Ты умерла! Убирайся вон и больше не возвращайся!

В каком-то псевдодокументальном фильме психолог, занимающийся аномальными явлениями, высказал предположение, что призраки – это люди, которые слоняются по задворкам земной жизни, так как не знают, что они умерли, и еще не готовы двигаться дальше. Нортон рассудил, что имеет смысл попробовать.

– Ты умерла! Оставь меня в покое!

Но призрак только улыбнулся, глядя на него сверху вниз, поднял ногу, наступил Нортону на лицо…

…и исчез.

С тех пор Нортон встречал свою умершую жену по несколько раз на дню. Она появлялась повсюду, по всему дому, и он пробовал не обращать на нее внимания, пробовал разговаривать с ней, пробовал кричать, пробовал умолять. Чтобы избавиться от призрака, Нортон перепробовал все, что только приходило ему в голову, но Кэрол не исчезала.

Его охватило отчаяние. Он начал подумывать о том, чтобы обратиться к священнику, заклинателю ду́хов или ведущему какой-нибудь глупой телепрограммы о привидениях. Надо было что-то делать.

Этой ночью Кэрол явилась ему во сне.

Теперь призрак был добрее, ласковее. Того подавляющего чувства чего-то неправильного, которое Нортон испытывал, встречаясь с ним наяву, не было. На самом деле это была та же самая Кэрол – но только мертвая. Она стояла в поле рядом со стогом сена – таким, какие больше не складывают, – и указывала на виднеющийся далеко во мраке огонек.

– Возвращайся! – прошептала Кэрол.

Нортон понял, чего она от него хочет, и у него по коже пробежали мурашки. Кэрол призывала его вернуться домой, в дом в Окдейле, где он родился. Он не мог объяснить, как он это понял, однако никаких сомнений у него не было. И все же, принимая логику сновидения, Нортон тем не менее воспротивился.

– Нет! – решительно ответил он призраку.

– Возвращайся, – повторила Кэрол.

Его охватила паника. И виной тому был не призрак Кэрол, а перспектива вернуться в тот дом в Окдейле.

– Возвращайся!

Нортон проснулся, учащенно дыша, обливаясь по́том. Усевшись в кровати, он взял стакан с водой, который всегда держал на тумбочке, и залпом его осушил. О доме в Окдейле Нортон не вспоминал… проклятие, десятки лет. И не то чтобы он сознательно избегал мыслей о доме – по крайней мере, он так считал прежде, однако теперь ему стало ясно, что, скорее всего, именно так и обстояло дело.

Нортон не был в Окдейле с тех пор, как уехал оттуда сорок лет назад.

Закрыв глаза, мужчина тяжело вздохнул. Если он твердо стоял на земле, был таким убежденным реалистом, признавал только здравый смысл, если он не верил в привидения, почему ни разу не побывал там?

Почему он так боялся вернуться?

У него не было ответов на эти вопросы.

Встав с кровати, Нортон подошел к окну.

Кэрол была там.

Теперь она ему уже не снилась. Она стояла за окном, на траве рядом с деревом, и ее призрачная кожа не столько отражала, сколько поглощала лунный свет.

– Возвращайся, – прошептала Кэрол, и ее слова прозвучали у Нортона в голове гораздо громче, чем это должно было быть. – Возвращайся!

Объятый ужасом, он поежился и отвернулся.


На следующий день была суббота, и Нортон решил пройти пешком через весь город к Хэлу Хиксу. Хэл на протяжении тридцати лет преподавал в средней школе биологию и алгебру и вышел на пенсию несколько лет назад, когда директором стал Ральф Стрингер. Хороший человек, он был лучшим другом Нортона, и если кто и мог разобраться во всем этом безумии, так это Хэл.

Однако чем дальше Нортон отходил от своего дома, тем глупее ему все казалось, и не прошел он еще и половины пути, как уже решил не говорить другу ни слова о призраке Кэрол. Вокруг мужчины подстригали газоны, женщины пропалывали клумбы, дети катались вдоль дороги на велосипедах и роликовых коньках. Впереди на Главной улице молодые пары и женщины средних лет ходили по магазинам.

Здесь, в реальном мире, в окружении других людей Нортон снова укрепился в мысли, что все это является плодом его воображения. Никаких призраков не бывает.

Однако Херми также его видел…

Нортон прогнал из головы эту мысль.

Хэл был во дворе своего дома, поливал фруктовые деревья.

– Лето уже закончилось, – сказал Нортон, подходя к нему.

– Вода растениям все равно нужна, – усмехнулся Хэл. – Во всем, что касается биологии, ты со мною не спорь.

Нортон поднял руки, признавая свое поражение.

– Как ты, держишься? – переходя на серьезный тон, спросил Хэл.

Нортон пожал плечами. Сейчас, когда он находился здесь, у своего друга, события последних нескольких дней уже не казались ему такими глупыми. Он снова подумал о том, чтобы рассказать Хэлу о своих видениях.

– Плохо спишь?

– А то как, – подтвердил Нортон.

– Вид у тебя уставший. – Положив шланг на землю, Хэл закрутил кран. – Идем, я сварю кофе.

Нортон прошел следом за другом в дом. Как всегда, на диване валялся ворох газет, на столе стояла грязная посуда. Повсюду были разбросаны книги.

У Нортона мелькнула мысль, будет ли так же в точности выглядеть через несколько лет и его дом, когда выветрится женское влияние.

Вероятно.

Друзья прошли на кухню. Нортон сел за стол у стены, а Хэл выбросил из кофеварки спитой мусор и засыпал свежий кофе.

– Ты веришь в привидения? – без обиняков спросил Нортон.

Он удивил себя самого, заговорив об этом, но отступать уже было поздно. Не желая видеть выражение лица своего друга, он уставился на его руки, отмеривающие порцию кофе.

Залив кофеварку водой, Хэл включил ее, затем подошел к столу, вытирая руки о штанины. Усевшись, он пристально посмотрел на Нортона.

– Ты ощущаешь присутствие Кэрол?

Нортон кивнул. Ему очень хотелось забрать свои слова назад, превратить все в шутку, сменить тему, но он не мог.

– Да.

Хэл вздохнул.

– Знаешь, после смерти Мариэтты мне тоже казалось, что я ощущаю ее присутствие в доме. Я никому это не говорил, никому не признавался, но я знал, что она здесь. Чувствовал это. Видеть я ее не видел, но мне постоянно казалось, что мы с ней вот-вот разминулись. Я заходил в гостиную, и у меня было такое ощущение, будто Мариэтта секунду назад ушла на кухню. Или я заходил в спальню и чувствовал, что она только что вошла в ванную. Не могу объяснить, но ты, наверное, сам знаешь, как чувствуется, что дом обитаем, что в нем еще кто-то есть, пусть в другом конце, и ты его не видишь? Вот что это было. Я ни разу не видел Мариэтту, но я знал, что она здесь.

– Почему ты ничего не говорил?

– А ты бы мне поверил?

Нортон промолчал.

– Я рассудил, что все сочтут меня сумасшедшим и отправят в дурдом. Старику-вдовцу мерещится, что к нему является призрак его жены… – Он покачал головой.

Помолчав, Нортон кашлянул.

– Я не просто чувствую Кэрол, я ее видел.

Хэл поднял брови.

– Это не просто «присутствие». Это полноценное явление, обнаженное тело; оно появляется по всему дому, в самое разное время суток, в различных местах и различных позах.

– Обнаженное, да? – усмехнулся Хэл. – Может быть, тебе просто нужно немного порнухи?

Нортон сверкнул глазами.

– Извини, – поспешно сказал хозяин дома. – Извини. Понимаю, это было бестактно и не к месту. Я не хотел тебя обидеть…

– Хэл, старина, ты меня хорошо знаешь, – махнул рукой Нортон.

– Тогда в чем же дело?

Нортон замялся.

– Кэрол просила меня об одной вещи. Она хочет, чтобы я кое-что сделал.

– То есть ты не только видел ее, но и слышал?

Нортон кивнул.

– И что она сказала?

– Ну, понимаешь, всего одно слово – «возвращайся», – но я понял, что она хочет, чтобы я вернулся в Окдейл, в дом своих родителей.

– Почему ты так решил?

– Не могу сказать.

– Ты веришь в это? Считаешь, что все это правда?

Нортон колебался всего одно мгновение.

– Да.

Хэл задумался.

– Возможно, тебе действительно лучше отправиться туда.

Нортон уже качал головой.

– Я не могу туда вернуться.

– Почему?

– Просто не могу, и всё.

– Когда ты в последний раз…

– Я не был там с тех пор, как ушел из дома.

– И давно это произошло?

– Когда я вступил в армию. Мне тогда было восемнадцать.

– Насколько я понимаю, у тебя не очень-то приятные воспоминания об этом месте.

– Я туда не вернусь.

Хэл кивнул.

Какое-то время оба молчали.

– С годами становишься все более суеверным, – наконец промолвил Хэл. – Не знаю, то ли с приближением смерти возрастает страх, то ли ты просто становишься мудрее, но только начинаешь задумываться о духовных вещах, о том, зачем мы здесь, какой во всем этом смысл, будет ли что-нибудь дальше. На твоем месте я бы, наверное, съездил туда. Сделал бы то, о чем просит призрак. Тут должна быть какая-то причина, хотя мы ее и не понимаем, и, полагаю, нужно просто довериться.

Нортон ничего не сказал.

– Мы чувствуем это присутствие и видим призраков, потому что должны видеть и чувствовать. Мы сами не очень-то далеко от них, наше время уже почти подошло, и кто знает, может быть, именно так все и должно быть. Может быть, каждый видит призраков перед тем, как ему приходит пора уходить, но только многие, как и я, молчат, боятся об этом говорить…

Нортон молчал.

– Возможно, это предупреждение. О грядущей смерти. О загробной жизни. Не знаю, можно ли не обращать на это внимание.

– Я не могу туда вернуться, – повторил Нортон.

– Почему?

– Из-за того, что там произошло.

– В Окдейле?

Нортон посмотрел ему в лицо.

– В доме.

– А что там произошло? – тихо спросил Хэл.

– Не знаю, – сказал он, и у него в груди разлилась волна холода. – Я не помню. Но это было что-то плохое. – Поежившись, он потер руки. – Я знаю, что это было что-то плохое.


Как обычно, Нортон остался в школе единственным, если не считать охранников. В последнее время он довольно часто задерживался допоздна, но в ту пору, когда ему являлся призрак Кэрол, это стало происходить ежедневно. А теперь, когда призрак исчез, Нортон остался в школе по привычке.

Ну, по привычке, а также потому, что он не был полностью уверен в том, что Кэрол исчезла навсегда.

Призрак исчез после того, как в последний раз появился под деревом, после того, как сказал Нортону возвращаться домой в Окдейл. Казалось, Кэрол сделала то, ради чего приходила, выполнила свою миссию – и двинулась дальше.

Как это ни странно, теперь, когда она ушла, находиться в доме стало еще страшнее. Внезапное появление призрака жены пугало Нортона; он постоянно находился на взводе, зная, что она может в любой момент показаться где угодно, без предупреждения. И все же это было продолжением ее реального присутствия, и хотя они уже давно не ладили между собой, утешительно было сознавать, что Кэрол по-прежнему в доме.

Но теперь дом стал… каким?

Нортон не мог этого объяснить.

С одной стороны, дом стал пустым, полностью лишенным какой-либо деятельности, если не считать самого Нортона. С другой стороны, такое положение дел казалось лишь временным. Нортона не покидало ощущение, что призрак Кэрол может вернуться в любой момент.

И привести с собою других.

Это чувство нельзя было передать словами – возможно, речь шла просто о бредовых мыслях выжившего из ума старика, травмированного утратой близкого человека; однако теперь Нортону было находиться дома страшнее, чем раньше, когда призрак Кэрол появлялся тут и сям. Ему на нервы действовал постоянный стресс, отголоски которого затрагивали все стороны его жизни. Это даже начинало сказываться на его работе в школе.

Нортон подумал было о том, чтобы продать дом и переселиться в дешевую гостиницу или в съемную комнату до тех пор, пока он не найдет себе новое жилище, но затем рассудил, что это вряд ли положит конец его мучениям.

И еще у него из мыслей не выходил Окдейл.

«Возвращайся!»

В последнее время он много думал об Окдейле, о своем родном доме, но хотя у него было отчетливое ощущение того, что там произошло что-то ужасное, что-то такое, что навсегда отвратило его от этих мест, единственное воспоминание было хорошим – муравьи…

…а все плохое оставалось погребено под толстым слоем прожитых лет. Хотя Нортон не сомневался в том, что сможет рано или поздно открыть эту глубоко запрятанную истину, он далеко не был уверен в том, что хочет этого. Большую часть жизни он прожил вдали от Окдейла, не вспоминая о нем, и сейчас не видел проблем в том, чтобы так же в точности прожить то немногое, что ему осталось.

Вот только окажется ли это ему по силам? Ставки слишком высоки, черт возьми, раз отрядили призрака, чтобы тот его терзал…

Но кто отрядил призрака?

На самом деле именно в этом заключался главный вопрос. Хотя Нортон на протяжении всей своей жизни достаточно регулярно ходил в церковь, он считал себя атеистом. Ну, может быть, не совсем атеистом. Скорее деистом, как Томас Джефферсон, сторонником теории часового мастера. Он верил в то, что Бог сотворил все, привел в движение, но теперь он занят другими делами и другими планетами, считая, что творение его рук работает так, как он хотел, и не опускается до того, чтобы вмешиваться в людские дела.

Однако появление призрака Кэрол пошатнуло его веру, и впервые в жизни Нортон задумался, а не правы ли все-таки фундаменталисты? Быть может, общепринятые рай и ад существуют; быть может, Бог принимает личное участие в повседневных мелочах человечества. Быть может, это старик с длинной седой бородой, занятый только тем, чтобы наблюдать за происходящим на Земле…

Быть может, Бог пытается связаться с ним, Нортоном.

«Возвращайся!»

Нортон снова и снова приходил к этой мысли, которая, вынужден был признать он, пугала его. Хэл прав: даже если не лично Господь призывает его вернуться в Окдейл, это какая-то высшая сила, нечто такое, в чьей власти призвать сверхъестественное. И кто он такой, чтобы возражать? Кто он такой, чтобы идти вопреки воле этой силы? Может быть, речь идет о судьбах всего мира, и он своим колебанием и промедлением обрекает на гибель человеческую расу? Что произошло бы, если б Ной не выполнил предначертанное свыше? Что если б Моисей не захотел вывести свой народ из Египта?..

Нортон сознавал, что подобные мысли являются эгоцентричными. Граничащими с манией величия. Его случай совсем другой. Мир не кончится только потому, что он откажется вернуться в Окдейл.

Но можно ли идти на подобный риск?

Хэл предложил отправиться в Окдейл вместе с ним, и каким бы простым ни был этот жест, Нортон оказался глубоко тронут. Он понимал, как переживает за него друг, и был признателен за поддержку. Одно только это чуть не подтолкнуло его поехать домой.

Но все-таки не подтолкнуло.

На самом деле Нортону было страшно. Он боялся того, что может с ним произойти, боялся того, что он узнает, что вспомнит. Если его действительно призывает сам Господь, то пусть он впрыснет в это старое, немощное тело немного мужества или же подаст еще какой-нибудь знак, показывая, насколько и почему это так важно.

В противном случае он останется дома.

Нортон вздохнул. В глубине души он все-таки не верил в то, что это сам Господь стремится заручиться его помощью. Конечно, это весьма любопытное предположение, и Нортон использовал его как аргумент в споре с самим собой: но все же, если Бог действительно попытался бы с ним связаться, он выбрал бы для этого более приятного посредника. Послал бы ангела или яркий белый свет, но никак не обнаженный призрак его умершей жены. Такой подход был бы более правильным.

Так что, если это действительно призыв, он исходит не от Бога, а от… того, другого.

От дьявола.

От сатаны.

Раздался стук в дверь, и в комнату заглянул Джо Рейнольдс, старший охранник.

– Мистер Джонсон, вы закончили? Нам нужно вымыть полы.

Нортон поспешно сунул в портфель стопку тетрадей и учебник.

– Уже ухожу, Джо. Извините, что заставил вас ждать.

– Ничего страшного, мистер Джонсон. На мой взгляд, нашим ребятам было бы во сто крат лучше, если б все учителя были такие же добросовестные, как вы.

– Думаю, вы правы, – печально улыбнулся Нортон.

Он отправился домой пешком той же дорогой, которой утром пришел на работу, через поле к Пятой улице, однако все было не совсем так, и ему никак не удавалось сообразить, в чем дело.

Опять пришли холода, проезжая часть и тротуары были засыпаны желтыми и красными листьями. Солнце еще не зашло, но уже опустилось к самому горизонту, и вокруг сгустились сумерки. Поставив портфель на землю, Нортон застегнул пальто, спасаясь от холода. Наступила осень, не календарная, а самая настоящая, и это немного его взбодрило. Что бы там ни происходило, какой бы жуткой ни стала его жизнь, в мире по-прежнему есть то, к чему стремиться, от чего получать удовольствие.

Самые простые мелочи могут приносить радость.

На следующем перекрестке Нортон повернул направо, на Кловер-стрит. Впереди на тротуаре были рассыпаны подгорелые тосты, и Нортон застыл как вкопанный, глядя на цепочку почерневших квадратиков.

И тут он вспомнил. Не мысли, но чувства. Не образы, но ощущения.

Холодный ветер скользнул по его щеке.

Сплошная линия сожженных тостов уходила до самого конца квартала, покуда хватало глаз, и хотя их, конечно, могли рассыпать разбаловавшиеся дети, Нортон чувствовал, что на самом деле все гораздо серьезнее. Для того чтобы нажарить такое количество тостов, даже в самом большом тостере, потребовалось бы несколько часов, и это было бы совершенно бессмысленно. Слишком много усилий, слишком много труда ради такого глупого и бессмысленного результата.

Нортон вдруг осознал, что именно так обстояло дело в Окдейле. Именно такие вещи происходили дома. То был мир внезапных странностей, несовместимых сочетаний, мир, в котором иррациональное составляло повседневную реальность.

Нортон стоял, уставившись на тротуар.

Это не детская проделка.

След из горелых тостов был выложен специально для него.

«Возвращайся!»

Ему в лицо дул пронизывающий ветер, однако холод, захлестнувший его, не имел никакого отношения к погоде. Этот холод исходил изнутри, и хотя Нортон по-прежнему не мог вспомнить подробности своей жизни в Окдейле, у него возникло более отчетливое ощущение общей картины, и это пугало его гораздо сильнее, чем прежде.

Что-то пыталось установить с ним контакт, и, несмотря на охватившую его дрожь, Нортон двинулся вперед, следуя за тостами.

Черная линия привела его к пустующему дому на Стерлинг-авеню, в двух кварталах от Кловер-стрит. На крыльце дома напротив женщина звала на ужин своих дочерей, играющих с подругами в классики. Вдоль обсаженной деревьями улицы прогуливались местные жители с собаками, обмениваясь друг с другом приветствиями.

Казалось, никто не замечал ровную линию сожженных кусков хлеба. Собравшись с духом, Нортон поднялся по ступеням и шагнул в распахнутую дверь.

Обстановки в доме уже не было. Цепочка тостов обрывалась на крыльце, однако на полу в прихожей, в коридоре, на кухне были разложены красные кучки, похожие на клубничное варенье. Нортон предположил, что такая же картина продолжается в спальне и ванной.

Переступив порог, он огляделся по сторонам. Никакого движения, никаких признаков людей, призраков или каких-либо иных существ, но атмосфера была насыщена напряжением, и у Нортона возникло такое ощущение, будто на него вот-вот внезапно набросятся. Лучше всего было бы развернуться, уйти, покинуть дом, но ему нужно было узнать, зачем его привели сюда, поэтому он двинулся дальше.

Девочка ждала его в пустой спальне.

Ей было лет десять-одиннадцать, не больше; грязная белая рубашка болталась на ее худеньком тельце, угрожая при каждом движении сползти с плеч. Спутанные волосы ниспадали на лоб чувственным локоном: не пародия, не желание изобразить взрослую девушку, а небрежная свободная естественность, сексуальная, несмотря на юный возраст.

Девочка стояла перед окном, освещенная со спины светом из дома напротив, и Нортон поймал себя на том, что видит сквозь тонкую ткань рубашки ее ноги, и его взгляд неудержимо тянет к месту встречи бедер.

Черт побери, что с ним творится? Эта девочка годится ему во внучки…

Во внучки?

В правнучки!

Девочка улыбнулась, и было в ее улыбке что-то такое плохое, такое неестественное и развращенное, что Нортон без раздумья развернулся и бросился бежать. Это была инстинктивная животная реакция. Объятый бесконечным ужасом, Нортон выскочил из комнаты и побежал по коридору так быстро, как не бегал никогда в жизни.

Перепрыгивая на бегу через кучки клубничного варенья, разбросанные в коридоре, прихожей, у входа, он видел копошащихся в них жучков – сотни копошащихся черных насекомых, стремящихся выбраться из липкого месива.

Слетев вниз по ступеням крыльца, Нортон оказался на бетонной дорожке среди рассыпанных квадратиков сожженных тостов. Сердце у него колотилось так яростно, что он испугался, как бы его не хватил удар, и все же он бежал и бежал до тех пор, пока не остановился в двух домах от заброшенного дома, совершенно запыхавшийся.

У него в мыслях по-прежнему стоял образ грязной сексуальной девочки, с порочной улыбкой на лице. Он никак не мог от него избавиться, и это заставило его бежать дальше, чтобы как можно быстрее убраться отсюда, однако тут взбунтовались легкие и ноги, и каким бы сильным ни был обуявший его страх, Нортон понял, что ему необходимо хоть немного передохнуть, иначе он вообще отсюда не выберется.

Супружеская пара, выгуливающая собаку на противоположной стороне улицы, остановилась, уставившись на него, несомненно, гадая, почему этот старик убегает сломя голову из заброшенного дома, в котором ему нечего делать. Посмотрев на нее, Нортон состроил гримасу и помахал рукой. Пара смущенно отвернулась и двинулась дальше.

Наклонившись, Нортон уперся руками в колени, стараясь отдышаться. Солнце к этому времени уже почти зашло, и сумерки сменились темнотой. Он не хотел оставаться на улице, однако у него не было сил идти дальше. Глубоко выдохнув, он сделал такой же глубокий вдох, пытаясь упорядочить и успокоить дыхание.

Господи, в какой же он плохой форме!

Наконец Нортон выпрямился. Сердце по-прежнему гулко колотилось, однако дыхание несколько успокоилось, и он решил рискнуть. Перейдя через улицу, Нортон направился к Окроуд и Главной улице. Он шел медленно, но не останавливаясь, и через пять минут оказался на своей улице, перед своим домом.

У него перед глазами все еще стоял образ грязной девочки, и Нортон задумался, где мог видеть ее раньше. Сначала он не обратил на это внимание, однако теперь, оглядываясь назад, вспоминал свою первую реакцию и явственно видел, что в девочке было что-то смутно знакомое.

Определенно он ее уже видел.

Подойдя к своему дому, Нортон достал из кармана ключи, отпер дверь и, войдя внутрь, зажег свет. Он буквально ожидал снова увидеть призрак Кэрол или какое-либо другое явление, однако дом оставался пуст, чему он был признателен.

Оставив портфель в прихожей, Нортон прошел на кухню.

Донна.

Вот кого напомнила ему девочка.

Муравьи.

Ну почему он сразу же не заметил сходство? Теперь, задним числом, это было так очевидно… Сходство просто пугало.

Подойдя к буфету, Нортон достал стакан и бутылку виски.

Донна.

Воспоминания нахлынули неудержимым потоком. Они с Донной дружили. По крайней мере с этого все началось. Вместе играли в игрушки, выдумывали игры, сочиняли приключения. Но затем где-то что-то изменилось. Нортон вспомнил, как они вместе с Донной избивали других детей, и те плакали. Они закопали в землю живого хомячка. Освежевали собаку.

Муравьи.

Это было весело, Нортон получил огромное удовольствие, но затем все изменилось.

Они с Донной дошли до секса.

Это ему также понравилось. Ничего подобного Нортон не знал, и ему было известно, что у его друзей этого еще нет. Секс не только доставлял физическое наслаждение; свою роль играл также ореол запретного плода, и еще то, что Нортон чувствовал свою исключительность.

Но затем…

Затем все зашло чересчур далеко.

Хоть и младше его, Донна была гораздо искушеннее, и со временем она попробовала уговорить Нортона перейти к извращениям. Предложенные ею формы секса были противоестественными; ему и в голову не могло прийти, что такое возможно. Напуганный, он пошел на попятную, но что произошло дальше, не помнил. Его воспоминания оставались туманными. Донна переехала в другое место? Или их отношения просто закончились?

Нортон не мог это вспомнить.

Но даже сейчас, только думая об этом, он испытал эрекцию, и впервые за много лет, с тех давних пор он позволил себе вспомнить, чем занимались они с Донной.

Поставив стакан и бутылку, Нортон вышел из кухни и поспешил в ванную.

Он думал не только о том, чем они занимались, но и о том, чем предлагала заняться Донна, о тех извращениях, которые она от него хотела. Ему вспомнилась девочка в заброшенном доме, на фоне освещенного окна, то, как сквозь тонкий материал грязной рубашки проглядывала ее промежность.

Нортон представил себе, как девочка выглядела без рубашки. Учащенно дыша, он спустил штаны и опустился на колени перед унитазом.

И начал мастурбировать.

### Глава 9. Сторми

Когда он вернулся домой, Роберта уже ждала его.

Вместе с адвокатом.

Они сидели на стульях за кофейным столиком, друг напротив друга, и Сторми не оставалось ничего другого, кроме как сесть на диван. Стулья были выше дивана, поэтому Роберта и адвокат смотрели на Сторми сверху вниз, а ему приходилось смотреть на них снизу вверх. Он усмехнулся. Старый прием из кино. Зрительная метафора. Положительных героев нужно располагать чуть выше, чтобы от них исходило ощущение силы и власти, и тогда зритель подсознательно почувствует, что их дело правое и победа будет за ними.

Вероятно, именно из этих соображений исходил адвокат.

Все это было совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, однако Сторми сделал вид, будто предвидел все заранее. Поставив портфель на палас перед диваном, он улыбнулся Роберте.

– Неужели нам с тобой уже нужно общаться через адвокатов?

– О чем это ты, черт возьми? – нахмурилась Роберта.

– Вот о нем. – Сторми кивнул на адвоката. Внезапно его охватило сомнение.

– Ты имеешь в виду мистера Рейнольдса? Он здесь, – терпеливо объяснила Роберта, – потому что братья Финниганы объявили себя банкротами, а ты входишь в число их кредиторов.

– Я пришел не вовремя? – спросил адвокат, переводя взгляд с Роберты на Сторми.

– Нет, всё в порядке, – устало покачал головой тот.

Странно, он был разочарован тем, что Роберта не собирается с ним разводиться. Сторми постарался вслушаться в разъяснения Рейнольдса насчет того, в каком плачевном состоянии находится здание бывшего театра в центральной части Альбукерка, которое он вместе с братьями Финнеганами купил в надежде устроить там арт-центр, однако мысли его блуждали в другом месте. Сторми просматривал справки и отчеты, выслушивал варианты, предлагаемые адвокатом, но для себя он уже решил, что вникнет в детали потом, оставшись один.

Оставалось под вопросом, имеет ли он право как прокатчик также владеть арт-центром; к тому же в союзе с Финнеганами он был младшим партнером, поскольку ему принадлежали лишь сорок девять процентов против пятидесяти одного братьев. Эта проблема грозила вылиться в длительные судебные процессы в различных инстанциях, чего Сторми совсем не хотелось. Но, похоже, все сводилось к тому, что, если ему не удастся привлечь крупного партнера, он должен будет или напрячься и полностью выкупить весь бизнес, или обратиться в суд по делам банкротств и довольствоваться тем, что можно будет выручить за театр на торгах.

Однако все мысли Сторми были о разводе. Почему-то эта ложная тревога придала уверенность, которой ему недоставало до сих пор. Он впервые со всей отчетливостью осознал, что конец семейной жизни является чем-то вполне реальным. До сих пор такой исход оставался абстракцией, можно даже сказать, фантазией, и по какой-то глупой причине Сторми полагал, что инициатором развода будет только Роберта.

Но почему?

Он сам может начать процедуру развода. Взять на себя активную роль. Вместо того чтобы ждать, когда с ним что-то случится, может взять инициативу на себя и сделать все сам.

Встав, Рейнольдс протянул ему визитную карточку.

– Полагаю, на этом можно закончить. Если в ближайшие дни у вас возникнут какие-то вопросы – не стесняйтесь, звоните.

– Я переговорю со своим адвокатом, – сказал Сторми, – и он с вами свяжется.

Рейнольдс кивнул.

– Мой телефон и факс есть на карточке.

Проводив гостя до двери, Сторми проследил, как тот сел в свой черный «Бронко», и помахал рукой на прощание. Закрыв дверь, оглянулся на Роберту, стоявшую рядом с кофейным столиком.

Та пристально посмотрела на него.

– Ты действительно решил, что я хочу развода?

– Да, – кивнул Сторми.

Ничего не сказав, она лишь кивнула и с непроницаемым лицом прошла на кухню.

На следующий день Сторми отправился на машине в Альбукерк.

За ночь он практически отказался от своей мечты иметь арт-центр. К тому же эта старая мечта родилась еще тогда, когда он учился в Лос-Анджелесе, где такие заведения были излюбленным местом «золотой» молодежи.

Однако времена изменились, и кабельное телевидение вкупе с видеопрокатом по сути дела прикончили независимые кинотеатры. Сегодня зрителю просто лень выйти из дома и отправиться куда-то смотреть какой-то неизвестный фильм, поскольку он знает, что через шесть месяцев сможет посмотреть этот же фильм по кабельному телевидению.

Проклятие, сейчас люди смотрят фильмы по телевизору гораздо чаще, чем ходят в кинотеатр!

И все же это было грустно.

Остановившись перед зданием, Сторми вышел из машины и в последний раз окинул его взглядом. Теперь, расставшись с проектом, разлученный со связанными с ним надеждами и мечтами, он увидел, что план с самого начала был очень шатким. Район, в котором находился театр, был не торговый, а промышленный: эта перемена произошла лет двадцать назад, когда большинство магазинов переместились из старого центра ближе к окраинам. Не лучшее место даже при свете дня, ну а уж ночью всем, живущим выше черты бедности, появляться здесь просто страшно.

Сторми окинул взглядом порванные маркизы и облупившийся от непогоды фасад. Они с Финнеганами купили здание, но так и не приступили к реставрационным работам. Впрочем, ничего особенно сложного делать бы не пришлось. Посетителям арт-центров нравится убогая, грязная атмосфера. Это отличает их от остальных любителей кино, придавая ощущение исключительности, позволяет им считать себя интеллектуалами, поскольку ради любви к искусству они готовы терпеть лишения.

И все же здание недотягивало до стандартов, а его состояние было слишком запущенным даже для почитателей искусства.

Подойдя к входным дверям, Сторми отпер их и вошел. Вообще-то он должен был оставить ключи в агентстве недвижимости, но ему захотелось взглянуть на своего ребенка в последний раз перед тем, как отдать его в детский дом.

Сторми прошел в фойе, и тотчас же волосы у него на затылке встали дыбом. Это была чисто физическая реакция, биологический импульс, а вовсе не что-то, порожденное сознанием. Какая-то его животная часть инстинктивно почувствовала здесь опасность, и хотя в обыкновенной обстановке Сторми списал бы все на стресс или другие психологические факторы и отмахнулся бы от этого, сейчас он не был до конца готов обойти вниманием такой отклик.

Он вспомнил то, что Кен рассказал про Тома Утчаку и его отца, про то, что происходило в резервации. И снова у него в памяти мелькнул образ ожившей куклы, но он не смог определить, какое именно событие из прошлого породило подобную ассоциацию.

Быть может, где-то в здании есть кукла. Дрожь удвоилась, утроилась, и Сторми неудержимо захотелось развернуться и уйти, поехать прямиком в агентство недвижимости и поскорее отдать ключи. Даже несмотря на то что входная дверь была открыта, в фойе царил полумрак, в углах притаились тени, а лестница на балкон и распахнутая дверь в зрительный зал были наполнены непроницаемым мраком.

Подойдя к билетным кассам, Сторми щелкнул рубильниками, включая свет. Вспыхнули желтоватые лампы, однако им не удалось рассеять мрак.

Мысль о том, что где-то здесь есть кукла-качина – живая кукла-качина, – была абсурдной, и тем не менее отделаться от этого выразительного образа никак не получалось. У Сторми перед глазами стояла эта странная фигура, притаившаяся под прожекторами, крадущаяся за креслами зрительного зала, пробирающаяся за сценой к реквизиторской.

Однако Сторми не был из тех, кто дает волю страху. Если у него только возникало подозрение, что ему страшно, он решительно шел навстречу опасности и вступал в бой. Когда-то давно Сторми испытывал страх перед полетами на самолете. Теперь у него была лицензия летчика-любителя. Когда-то давно он боялся океана. Он совершил морской круиз от Калифорнии к берегам Аляски. Нынешний страх был более узким, более специфическим, однако от этого он не становился более терпимым, и Сторми не собирался уступать страхам, сомнениям и предрассудкам и среди бела дня убегать из своего собственного здания.

Он двинулся вперед, через двустворчатые двери слева от торгового автомата. Перед ним полого уходили вниз ряды красных кресел. И в проходах, и на маленькой сцене под разорванным занавесом все было совершенно неподвижно, однако у него в груди по-прежнему оставался ледяной холодок, и он остановился, обводя взглядом зал.

Ничего.

В здании театра царила полная тишина, звуки проникали только снаружи, и это несколько успокоило Сторми. Не было слышно ни скрипа когтей по бетонному полу, ни тихого шуршания – никаких звуков, которые издавала бы кукла, если бы искала его, охотилась за ним.

Если бы искала его? Охотилась за ним?

Откуда это все?

Сторми не знал.

Однако звуки эти были ему известны.

Он уже слышал их раньше.

Тишина перестала быть такой уж обнадеживающей. Пятясь назад, Сторми вышел в фойе. Ему незачем здесь находиться. Он запрет театр, сдаст ключи, подпишет бумаги и поспешит обратно в Санта-Фе, пока не начался обещанный на вторую половину дня дождь.

Однако это будет похоже на бегство, чего Сторми не хотелось.

Он постоял, разглядывая покрытый толстым слоем пыли автомат по продаже попкорна, затем повернулся и стал подниматься по лестнице на балкон.

По всем правилам здесь должно было бы быть страшнее. Темный, тесный ярус вселял клаустрофобию, однако то напряжение, которое Сторми ощущал внизу, здесь прошло, и он, посмотрев на сцену, не почувствовал ровным счетом ничего. Это всего-навсего старое заброшенное здание, и только. Здесь нет ничего странного, ничего необычного.

С чего он решил, что ему известно, какие звуки издавала бы кукла, если б она ожила и охотилась за ним?

С чего он решил, что уже слышал эти звуки?

Сторми не хотел даже думать об этом.

Он медленно спустился вниз, собираясь запереть здание и уйти. И тут, в тот момент, когда он проходил поворот лестницы и смотрел себе под ноги, его внимание привлекло какое-то движение. Сторми поднял взгляд…

…и увидел, как закрывается дверь в мужской туалет.

Десять минут назад он струсил бы и убежал прочь. Однако теперь страх покинул его, и Сторми предположил, что оставил входную дверь открытой и сюда забрел какой-то бездомный. Теперь придется ломать голову, как выдворить его отсюда.

«Только этого еще не хватало», – подумал Сторми.

Быстро спустившись до конца лестницы, он толкнул дверь в туалет и громко произнес:

– Так, а теперь…

И осекся.

Там никого не было.

Как и остальное здание, туалет пришел в запустение: не осталось ни кабинок, ни писсуаров, только раковина и один унитаз среди груды мусора и водопроводных труб.

Унитазом пользовались совсем недавно. Сиденье было мокрое, а пол вокруг залит водой. Сторми шагнул ближе. Туалет не смыли, но то, что лежало в унитазе, нисколько не напоминало человеческие экскременты. Это было похоже на фруктовый салат, и абсурдность нахождения фруктового салата в таком месте натянула до предела и без того напряженные нервы Сторми.

Посмотрев на раковину, он увидел торчащую из сливной трубы розу на длинном стебле, вставленную в кусок сыра чеддер.

Это было уже чересчур. Сторми охватила паника. Он понятия не имел, что здесь происходит и что это означает; он только знал, что не желает в этом участвовать. Ему больше не принадлежала никакая часть этого здания, и в данный момент он не стал бы возражать, если б театр снесли до основания и на его месте построили атомную электростанцию. Ему только хотелось побыстрее убраться отсюда ко всем чертям.

Сторми не мог оторвать взгляд от розы.

Ожившие куклы внушают ужас, но, по крайней мере, это что-то понятное. Они находятся в границах общепризнанных сверхъестественных явлений, подобно привидениям, ведьмам и демонам. Но это было нечто совершенно другое. Это было…

Сторми не знал, что это было.

Он только знал, что ему жутко страшно.

Выбежав из пустынного фойе, Сторми дрожащими пальцами запер двери театра и поспешил к своей машине.

Быть может, это какой-то изолированный случай? Не имеющий никакого отношения к тому, что происходит в резервации.

Быть может…

Однако Сторми так не думал.

Приехав в агентство недвижимости, он сдал ключи, подписал документы и поспешил как можно быстрее унести ноги из Альбукерка.

Однако страх преследовал его всю дорогу до Санта-Фе.

И этот страх нисколько не утих ночью и на следующий день.

### Глава 10. Марк

Драй-Ривер.

Штабеля газовых баллонов во дворах, покосившиеся ржавые столбы с веревками для белья, пластмассовые игрушки в пыли. Злющие доберманы за проволочными оградами. Винный магазин, универмаг без названия, заправка. Знакомые краски и оттенки окружающей местности: яркий солнечный свет и тени неправильной формы, отбрасываемые облаками, плывущими над невысокими голыми горами.

Марк кивком поблагодарил водителя, высадившего его перед отделением почты, проводил взглядом, как тот двинулся дальше, после чего развернулся и окинул взглядом маленький поселок. За столько лет Драй-Ривер почти не изменился, и это произвело удручающее впечатление. За мостом через речку Драй-Ривер, которая и дала городку название, вдоль дороги возвышались огромные тополя, в тени которых прятались дома. Перед маленьким кирпичным зданием библиотеки стояли несколько велосипедов, а перед баром выстроились машины. Двое босоногих мальчишек шли с полотенцами к стоянке дальнобойщиков. Единственными звуками в неподвижном воздухе были соперничающий механический шум кондиционеров и увлажнителей воздуха да редкие крики кружащегося высоко в небе ястреба.

Слева от шоссе вырос новый квартал – шесть одинаковых зданий на нескольких акрах расчищенной пустыни, – но все остальное, похоже, оставалось таким же, как и прежде. Марк прошел мимо придорожного ресторана, продуктового магазина и пустыря, заваленного огромными мотками телефонных проводов, и ему открылся вид на разбросанные к востоку ранчо.

Ну естественно – черная махина их дома по-прежнему возвышалась над окружающей равниной, подавляя все вокруг.

Кристина.

Взгляд Марка тотчас же метнулся к кладбищу в противоположном конце поселка. Как ему быть, пойти сразу туда? Или сначала заглянуть в морг?

Нет. Первым делом Марк хотел навестить свой дом. Увидеть собственными глазами, что там изменилось – если там вообще что-то изменилось. Подхватив рюкзак, он сунул руки в лямки и направился к Ранчо-роуд.

По пути Марк, проходя мимо школы, увидел на футбольном поле мальчишек в зеленой с золотом форме. Утренняя субботняя тренировка. Все это было ему прекрасно знакомо. Он принимал участие в работе всех мыслимых кружков и секций, только чтобы реже бывать дома, и хотя спортсмен он был никудышный, его брали во все школьные команды, поскольку больше брать все равно было некого.

Марк направился по немощеной дороге к громоздкому исполину, когда-то бывшему ему домом. Даже по прошествии стольких лет дом произвел на него мощное воздействие, и хотя до черного строения оставалось еще несколько миль, оно было отчетливо видно посреди плоской пустыни. Марк поймал себя на том, что непроизвольно замедлил шаг, не желая идти слишком быстро, не желая подойти к дому до того, как он успеет внутренне приготовиться.

Как жаль, что у него больше не было Сил!

Позади раздался рев, громыхание, лязг, и Марк, обернувшись, увидел, что по ухабистой дороге трясется старый красный пикап, оставляя за собой облако пыли. Водитель бросал машину из стороны в сторону, объезжая рытвины и ухабы, и Марк сместился к обочине, уступая дорогу.

Взвизгнув тормозами, пикап пошел юзом и остановился рядом с ним. Смахнув с лица клубящуюся пыль, Марк закашлял и сквозь бурое облако разглядел, что водитель опускает стекло в двери. Шагнув вперед, Марк прищурился.

Водитель был в заляпанной майке. Его морщинистое лицо раскраснелось, редкие сальные волосы были зачесаны назад. Классический аризонский алкаш.

Знает ли он этого человека? Сказать было трудно. Пустыня старит людей раньше времени, солнце и тяжелый физический труд добавляют молодому лицу еще не прожитые годы, но все же водитель показался Марку знакомым.

– Куда ты идешь? – спросил водитель.

– На ранчо Маккинни.

– К Кристине? Там никого нет. Она умерла несколько дней назад.

– Знаю. Я ее брат.

Алкаш прищурился.

– Марк? Это ты? – Тряхнув головой, он рассмеялся. – Я тебя не узнал, старина!

Теперь Марк понял, кто перед ним. Рой, старший брат Дейва Брэдшо.

– Залезай, я тебя подброшу!

Открыв помятую дверь, Марк забрался в пикап и втиснул рюкзак на сиденье рядом с собой.

– Спасибо, Рой, – кивнул он водителю. – Ты меня здорово выручил.

– Не ждал когда-либо тебя увидеть. Я слышал, ты ушел из дома и решил больше не возвращаться.

– Да, ну…

Рой включил передачу, и пикап дернулся вперед.

– Жалко Кристину. Чертовски жалко!

Сглотнув комок в горле, Марк глубоко вздохнул.

– Когда будут похороны?

– Они уже были. Пришли почти все. В наших краях Кристину любили. В отличие от ваших родителей. – Рой бросил взгляд на Марка. – Только не обижайся.

– Я и не обижаюсь.

Какое-то время они ехали молча. Марк вслушивался в громыханье и стук пикапа на ухабистой дороге.

– Рой, кто ее нашел? Кто… обнаружил, что Кристина умерла?

– Тип, который развозит бутылки с водой. Он позвонил в дверь, никто не ответил, он заподозрил что-то неладное и позвонил по девять один один. Конечно, к тому времени, как приехала «Скорая», Кристины уже не было в живых.

– Это был…

– Инфаркт. У таких молодых он бывает редко, но… – Недоговорив, Рой покачал головой. – Жалко, черт побери! – Протянув руку над коленями Марка, он открыл бардачок и достал бутылку виски. – Хочешь немного выпить?

Марк молча покачал головой.

Некоторое время Рой рулил одними коленями. Затем, умело откупорив бутылку, взял рулевое левой рукой, а правой поднес бутылку ко рту.

– Аа-ах! – выдохнув, просиял он.

– Дейв все еще живет здесь? – спросил Марк.

– Какое там! После смерти мамы перебрался в Финикс. Теперь здесь остались только я да мой старик.

– Как тут у вас дела?

– Да так, движутся помаленьку.

На самом деле Марк хотел расспросить о Кристине, о похоронах, об обстоятельствах ее смерти, но, судя по всему, нелюдимость родителей перешла и к нему, поскольку он чувствовал себя не слишком уютно, обсуждая личные, семейные дела на людях. Особенно с таким человеком, как Рой.

Справа впереди за грязным лобовым стеклом угрюмый массивный дом становился все ближе, все больше.

Исполин.

Рой сделал еще один глоток из бутылки.

– Знаешь, – сказал он, – мне ваш дом никогда не нравился. Я никак не мог взять в толк, почему Кристина осталась там после смерти родителей. Она могла бы продать его, перебраться куда-нибудь в другое, более приятное место…

Марк тоже этого не понимал, и у него по спине пробежала дрожь. Он облизнул пересохшие губы.

– Мистер Биллингс по-прежнему живет там?

– Биллингс? – нахмурился Рой. – Никогда о таком не слышал.

– Ну как же, наемный работник! Работал у моего отца. У него еще дочка была умственно отсталая… – Марк пытался расшевелить память Роя, но тот только качал головой.

– Что-то ничего не припоминаю.

На самом деле в этом не было ничего странного. Как верно заметил Рой, их родители не очень-то общались с соседями, да и времени с тех пор прошло много. Возможно, отец в конце концов прогнал Биллингса. Или сам Биллингс ушел от него.

Забрав с собой свою умственно отсталую дочь.

«Трахни меня в задницу!»

Марк попытался представить себе маленькую девочку девушкой, взрослой женщиной – но не смог. Сейчас ей, должно быть, лет под тридцать, но он видел ее только той девочкой, которая сохранилась у него в памяти.

«Твой отец так делает!»

– Но Кристина ведь жила не одна? У нее была прислуга…

– Нет, насколько я знаю, она жила одна.

– На похоронах больше никого не было? Я имею в виду, тех, кого ты не знал? Никакой… прислуги?

– Никого, кроме друзей Кристины из Драй-Ривер. – Рой посмотрел на Марка. – Как им удалось с тобой связаться? Я слышал, Фрэнк Нисон искал тебя где только мог, но никто не знал, куда ты подевался. Даже в записной книжке Кристины твоего телефона не было. Но, получается, в конце концов Фрэнк все же тебя выследил, да?

– Да, – сказал Марк, не желая ничего объяснять.

– Но он тебе ничего не сказал, так?

– Нет, – покачал головой Марк.

Они подъехали к воротам ранчо, и пикап резко затормозил.

– Здесь я тебя высажу, – сказал Рой, глянув в открытое окно на черное здание с остроконечной крышей. – Я этот дом до сих пор терпеть не могу.

Открыв дверь, Марк вытащил за лямку рюкзак. Спрыгнув на землю, отер рукавом пот со лба.

– Спасибо за то, что подбросил. Я тебе очень признателен.

– Где-нибудь через час я поеду обратно. Хочешь, остановлюсь, подвезу тебя?

Подняв взгляд на раскаленное голубое небо, Марк кивнул.

– Неплохая мысль.

– Тогда жди меня у ворот. Я посигналю три раза. Если тебя не будет, я тронусь дальше.

– Договорились.

Марк помахал вслед уезжающему пикапу, но даже если Рой и оглянулся, он все равно ничего не увидел бы сквозь сплошную пыль. Кашляя, Марк свернул с дороги. Перед ним были закрытые ворота, а за ними – дорожка, ведущая к дому.

Откинув запор, Марк распахнул ворота, закрыл их за собой и постоял немного.

Ему было страшно. Разумеется, все это он уже понимал умом, но только сейчас реальность проникла ему в душу. Марк смотрел на темное здание, и хотя фасад был обращен к солнцу, его лучи не блестели в окнах. Весь фасад оставался таким же плоским и черным, отдельные детали выделялись лишь небольшими вариациями оттенков. Казалось, здание поглощало солнечный свет, впитывало его в себя, и Марк обратил внимание на то, что деревья и кусты, росшие в пределах тени, которую оно отбрасывало, стояли высохшие и мертвые.

На самом деле он излишне драматизирует ситуацию. Деревья засохли потому, что их никто не поливал. В пустыне без ежедневного ухода погибает все, кроме кактусов и верблюжьих колючек, а Кристины, заботившейся о ранчо, больше нет в живых.

Это означало, что и Биллингса здесь нет.

У Марка словно камень с души упал. Из того, что говорил Рой, следовало, что работника здесь давно уже нет, но Рой, очевидно, был не самым надежным свидетелем, а Марк привык надеяться на лучшее, но быть готовым к худшему. Однако Биллингс ни за что не допустил бы гибели растений от недостатка полива, и для Марка это явилось убедительным доказательством, что работника больше нет.

А это означало, что и дочери его здесь также нет.

«Трахни меня в задницу!»

Марк непроизвольно перевел взгляд на окно, в котором в последний раз видел девочку, но оно было таким же серым и безжизненным, как и весь дом, и он в нем ничего не увидел.

Марк медленно двинулся вперед. Волны горячего воздуха образовывали на дорожке призрачную лужицу; цоколь здания просматривался будто сквозь матовое стекло. За домом находился курятник, но даже на таком расстоянии, даже сквозь клубящийся жар Марк увидел, что он пришел в запустение и давно не используется. Еще одно доказательство того, что Биллингса здесь нет.

Почему его так беспокоит работник?

Потому что Биллингс внушал ему страх. Марк сам не мог сказать почему, и когда он был здесь, такого не было, однако сейчас его приводила в ужас мысль снова столкнуться с ним. Мысленно Марк видел его таким же, каким тот был много лет назад, и это больше, чем что бы то ни было, усиливало чувство страха. Теперь ему казалось, что под добротой и покорным послушанием работника скрывались неестественная выдержка и непостижимые намерения. Он представлял себе, как Биллингс выжидал, тянул время, расправляясь по очереди с членами семьи, пока не остался один он, Марк, и работник заманил его обратно в дом…

Господи, как же Марк жалел о том, что Силы оставили его!

Еще более пугающей была перспектива наткнуться на дочь Биллингса, снова встретиться с этой девочкой. Марк вспомнил, что в прошлом она совсем не взрослела, и без труда представил ее совершенно не изменившейся: девочка стояла в темном бесконечном коридоре, склонившись над стулом и задрав рубашку.

«Я люблю, чтобы было пожестче. Трахни меня по полной!»

Нужно было сначала отправиться в морг, на кладбище, в канцелярию шерифа. Он совершил ошибку, придя сюда неподготовленным, совершенно один. Черт возьми, о чем он только думал?

И тем не менее Марк шел дальше, по дорожке с двумя глубокими колеями, покрытой бесконечными призрачными лужицами, глыб песчаника вокруг неглубокой ямы неправильной формы, которую его отец хотел превратить в пруд. По лицу струился пот, ему приходилось отирать рукавом лоб, однако внутри у него царил леденящий холод, и от этого руки были покрыты мурашками.

Подойдя к дому, Марк поднялся на крыльцо. Только сейчас до него внезапно дошло, как же здесь тихо. Не было ни гула, ни жужжания, никаких других механических звуков, присущих цивилизации. Впрочем, этого следовало ожидать. Ранчо находилось далеко от поселка, дом пустовал, все в нем было отключено. Но даже сама природа притихла, и это показалось Марку странным. В такой жаре должны были быть слышны стрекот цикад, шелест гремучих змей, крик ястребов в небе…

Однако ничего этого не было.

Только скрип половиц крыльца под его собственными ногами и тяжелое сиплое дыхание.

Ключа от входной двери у Марка больше не было – несколько лет назад он зашвырнул его с берега далеко в воды Рио-Гранде, совершая личный ритуал очищения, – но он помнил, где прятали запасный ключ его родители; и, как и следовало ожидать, Кристина продолжила эту традицию. Покрытый толстым слоем пыли ключ лежал сверху на лампе, освещающей крыльцо, у самого края, и пальцы Марка быстро его нащупали.

И снова он подумал было о том, чтобы развернуться и уйти, но затем напомнил себе, что делает все это не ради собственного душевного спокойствия, а ради Кристины. Он ее подвел, и если в настоящий момент ему несколько неуютно – что ж, придется потерпеть. Черт возьми, Кристине пришлось претерпеть гораздо больше, и это меньшее, что он может сейчас сделать.

Когда Марк открыл входную дверь и прошел в дом, холод у него в груди усилился еще больше. Все оставалось в точности так же, как он помнил. Кристина не стала даже перевешивать картины на стенах. Все оставалось нетронутым: мебель на своем месте, на полу ковры. От этого внезапного погружения в прошлое у Марка перехватило дыхание, и он застыл на месте, оглушенный. Массивное дерево, темные стены, пол и потолок – все это показалось ему жутким, угнетающим напоминанием о детстве, и он подумал, как все это могла терпеть его сестра. Могла ли она находить царящую в доме атмосферу приятной? Утешающей?

При мысли о том, что Кристина жила в этом нисколько не изменившемся доме совершенно одна, у Марка защемило сердце, и страх несколько отступил, сменившись болезненным чувством утраты.

Ну почему он не вернулся сюда раньше?

Почему не забрал Кристину отсюда?

Марк медленно двинулся дальше. Краем глаза он заметил слева от себя в гостиной что-то чужеродное и повернулся в ту сторону. Кровь застыла у него в жилах еще до того, как он осознал, что видит.

Биллингс.

Сидящий в отцовском кресле с высокой спинкой.

Как и опасался Марк, как он и предполагал, работник нисколько не изменился.

– Добро пожаловать домой, – усмехнулся Биллингс. – А я тебя ждал.

### Глава 11. Дэниел

Шел дождь, нескончаемый осенний пенсильванский ливень, который словно набросил на город покрывало, так что даже дома напротив превратились в размытые неясные тени. Скоро должен был выпасть снег, и Дэниел понимал, что если в хорошую погоду искать работу трудно, зимой это превращается просто в адское мучение. С таким же успехом можно просто списать пять следующих месяцев со счетов и залечь в спячку.

Из коридора донесся смех Марго и Тони. Оба они относились к нему холодно с тех самых пор, как он избавился от куклы, и Дэниелу это уже начинало надоедать. Они с Марго уже больше недели не занимались любовью, и жена, похоже, была решительно настроена показать его психиатру. Дэниел попытался объяснить ей, что видел, что чувствовал, почему поступил именно так, однако его тревога не имела никаких веских обоснований; не было осязаемых мостов, соединяющих разрозненные обрывки его воспоминаний, и он вынужден был признать, что даже ему самому собственные слова кажутся бредом.

Тони, похоже, стал бояться отца.

Дэниел вздохнул. Быть может, ему действительно следует обратиться к психиатру. Быть может, все это порождение его рассудка, и на самом деле ничего необычного не происходит. Мир подчиняется прямолинейной рациональной логике, а тем мыслям, которые приходят ему в голову, место только в низкопробном чтиве и второсортных фильмах.

На кухню вошла Марго. Она посмотрела на мужа, и впервые за эту неделю его вид не погасил улыбку у нее на лице. Наконец она начала оттаивать. Дэниел изобразил робкую улыбку и был вознагражден тем, что Марго, проходя мимо, тронула его за плечо.

– Мы снова друзья? – спросил он.

– А мы всегда друзья.

Взяв руку жены, Дэниел с признательностью ее пожал. Ему хотелось многое рассказать, о многом спросить, о многом поговорить, однако он опасался злоупотреблять тем, что вернул расположение Марго, поскольку один-единственный неверный шаг мог отбросить его назад. В течение следующих нескольких дней нужно будет действовать медленно, тонко, осторожно.

Открыв холодильник, Марго достала из ящика с овощами полиэтиленовый пакет с помидорами.

– Брайан заглянет сегодня на ужин, – сказала она.

Меньше всего на свете Дэниелу в настоящий момент хотелось проводить вечер в обществе шурина, но он улыбнулся и сказал:

– Замечательно!

На самом деле вечер оказался не таким уж и плохим. Ни разу не упомянув о трудоустройстве Дэниела, Брайан ушел рано, в половине десятого. Он весело шутил с сестрой, играл с Тони, а когда после ужина они с Дэниелом остались вдвоем – Тони скрылся у себя в комнате, а Марго занялась мытьем посуды, – даже Дэниел вынужден был признать, что Брайан компанейский парень. Пусть лучшими друзьями они никогда не станут, но, подумал Дэниел, возможно, он относился к своему шурину слишком сурово. И дал себе слово впредь вести себя с Брайаном более обходительно.

На улице по-прежнему лило как из ведра, поэтому Дэниел хотел лечь пораньше и заняться любовью, но Марго ответила, что совсем не устала и не хочет спать. По телевизору ничего интересного не было, поэтому Дэниел пробежался по видеотеке. Ни один фильм им не приглянулся, поэтому в конце концов они остановились на нескольких сериях британской комедии «Отель “Фолти тауэрс”», самого любимого телесериала Марго.

Жена ушла в ванную, а Дэниел тем временем перемотал кассету до серии, которую они уже давно не смотрели. Затем, повинуясь внезапному порыву, решил заглянуть в комнату Тони. Дверь была закрыта. Дэниел прижался к ней ухом, но ничего не услышал. Марго все еще была в ванной, поэтому он, постояв, толкнул дверь в комнату сына.

На кровати Тони лежала недоделанная кукла.

Эта была еще отвратительнее предыдущей, если такое возможно. Как и ее предшественница, она была сделана из пластиковых стаканчиков и соломинок, трубок из-под туалетной бумаги и зубочисток. Но вырезанные из журналов фотографии, из которых было склеено ее составное лицо, все до одной были злые и безумные: широко раскрытые глаза, растопыренные ноздри, кричащие рты. Результатом были расстройство и диссонанс. Дэниел перевел взгляд с куклы на застигнутого врасплох сына, который запоздало попытался закрыть ее собой.

Дэниел смотрел на Тони, чувствуя, как у него в груди вскипает ярость.

– Я же тебя предупреждал, разве не так?

– Тут нет ничего плохого! – с вызовом ответил мальчик. – Это мой проект!

В два шага подойдя к сыну, Дэниел одной рукой отстранил его, а другой схватил куклу.

Знала ли об этом Марго? Если знала, она за это дорого заплатит. Одно дело вступиться в споре за сына, и совсем другое – сознательно помогать мальчику обманывать отца, мастеря новую куклу.

Когда поделка оказалась у Дэниела в руке, она показалась ему какой-то странной. Слишком тяжелой. Слишком прочной. Он сжал руку, стараясь ее смять, но ему удалось лишь образовать на теле-стаканчике две маленьких морщинки.

– Я же запретил тебе заниматься этим, так? – воскликнул Дэниел, потрясая куклой.

– Напрасно ты так заводишься, – съежился от испуга Тони.

Почувствовав, что он теряет над собой контроль, становится чересчур непреклонным, Дэниел постарался взять себя в руки.

– Я же ясно тебе сказал…

– Мама!

Обернувшись, Дэниел увидел в дверях Марго.

Она не знала про куклу. Когда ее взгляд упал на фигурку, у нее на лице мелькнуло удивление, затем нечто похожее на страх. Марго переглянулась с мужем, и оба без слов поняли друг друга.

Марго с решительным видом шагнула в комнату.

– Отец категорически запретил тебе мастерить такие куклы!

– Это не кукла!

– Ты сознательно нарушил его волю.

– Но, мама…

– Никаких «но»! – отрезал Дэниел.

Он по-прежнему держал куклу в руке, но ему хотелось поскорее избавиться от нее, выбросить ее. Ему почудилось, что кукла вот-вот оживет и набросится на него, вцепится ему в лицо своим вырезанным из журналов ртом, и этот иррациональный страх накрепко засел у него в сознании. Однако ни в коем случае нельзя было показать сыну, что он боится этой фигурки, поэтому Дэниел снова потряс ею, грозя Тони.

– Неделю ты не выходишь из дома. А если я еще раз застану тебя за этим, у тебя будут очень-очень большие неприятности.

Снова бросив на мужа встревоженный взгляд, Марго повернулась к Тони.

– Почему это тебе так важно? Почему ты этим занимаешься?

– Ничего, – пробурчал мальчик, уставившись в пол.

– На вопрос «почему» нельзя ответить «ничего».

– Я не знаю.

– Молодой человек, смотри мне в глаза. – Дэниел бросил взгляд на жену. – Тут происходит что-то такое, о чем ты нам не говоришь.

– Простите, я больше так не буду.

– Что такого важного в этой кукле?

– Это не…

– Это кукла, – отрезала Марго.

– Откуда ты узнал, как ее сделать? – спросил Дэниел.

– Донин, – неохотно признался Тони. – Это Донин научила меня, как сделать эту куклу.

Донин?

Марго недоуменно смотрела на сына. Очевидно, ни о какой Донин она никогда не слышала.

Но Дэниел это имя уже слышал.

В Доме.

– Кто такая эта Донин? – спросил он.

– Новенькая. Она живет на Эджком.

– Когда ты с нею познакомился? – спросила Марго. – И почему ничего не сказал нам о ней?

Тони неуютно пожал плечами.

– Она учится в вашем классе?

– Не совсем.

У Дэниела в груди все похолодело.

– Ты не должен с ней встречаться, – сказал он. – Это понятно?

– Почему мне нельзя с ней встречаться?

– Я так хочу!

– Она хорошая девочка…

– Мне все равно.

– Ее папа сказал, что хочет поговорить с тобой.

– Ее папа?

– Мистер Биллингсли.

Холод в груди усилился.

Биллингсли.

Эту фамилию Дэниел также уже слышал.

Он бросил куклу в мусорную корзину, не желая держать ее больше ни секунды. Потом надо будет ее забрать и уничтожить. Сев на кровать, Дэниел обнял сына за плечо.

– Послушай, – начал он, – хочешь – верь, хочешь – не верь, но мы с матерью делаем все это ради твоего собственного блага.

– Но…

Дэниел поднял руку, останавливая сына.

– Дай мне закончить. Завтра я поговорю с этим мистером Биллингсли, но до тех пор, пока мы с матерью тебе не разрешим, ты не должен встречаться с Донин и делать новых кукол.

Тони молча уставился на него. В его глазах не было ни намека на лживость, не было никаких признаков того, что он сознательно пытается обмануть родителей. Дэниел решил, что мальчик действительно не понимает, почему эта кукла имеет для него такое значение и почему он должен ее смастерить.

И в этом было что-то страшное.

Ярость, захлестнувшая Дэниела, несколько утихла, и впервые он увидел себя и Тони в качестве пешек, мелких фигур в крупной игре. Он понятия не имел, что это за игра, кто ее ведет и с какой целью, но у него возникла твердая решимость выяснить правду до того, как с его родными случится беда.

Подняв взгляд на Марго, Дэниел увидел у нее в глазах тревогу и смятение.

– Простите меня, – пробормотал Тони.

– На этот раз ты легко отделался, – строго промолвил Дэниел. – Но чтобы впредь такого больше не было!


Они лежали в постели и читали каждый свой журнал. Точнее, делали вид, что читали. Фоном было тихое бормотание телевизора.

Отложив «Тайм», Марго перевернулась лицом к мужу.

– Мне страшно, – сказала она.

Тот обнял ее за плечо, успокаивая.

– Сначала я думала, что ты придаешь слишком большое значение этому… «проекту» Тони. Извини. Я тебя не поддержала. Не поняла, что он просто одержим этой навязчивой идеей.

– По крайней мере, это не наркотики.

– Да я уже чуть ли не жалею об этом, – тихо призналась Марго. – Тут мы хотя бы знали, как нам быть.

– Надеюсь, ты это не серьезно, – сказал Дэниел.

– Наверное, – вздохнула Марго. – Но это ненормально – маниакальное желание сделать куклу. Тони как будто должен ее смастерить, его заставляют это делать. – Она посмотрела мужу в глаза. – И при чем тут эта девочка и ее отец?

– Не знаю.

– Отец девочки, научившей Тони делать куклу, хочет с тобой встретиться? В чем дело?

Дэниел молча покачал головой, надеясь на то, что его лицо не выдаст охватившее его беспокойство.

– Быть может, Тони втянули в какой-то культ, – вяло произнесла Марго. – Быть может, он связался с подростками, которые поклоняются дьяволу.

– Я так не думаю.

– Тогда что это? – спросила Марго.

Это был шанс выложить все начистоту, рассказать жене о тени, о своих воспоминаниях о Доме, поделиться своими мыслями и подозрениями. Но Дэниел не хотел ее ни во что втягивать.

– Не знаю, – пробормотал он.


Донин и Биллингсли.

Дэниел завел двигатель, включил щетки стеклоочистителя. У него в сознании эти имена были связаны с Домом, но он не мог вспомнить их происхождение, не мог связать с ними конкретные лица. Однако он уже определенно слышал эти имена. В этом Дэниел был уверен. Выехав со двора, он повернул направо и направился в сторону Эджком-авеню.

Ночью дождь немного утих, однако полчаса назад возобновился с новой силой. Проезжая лужу на перекрестке, Дэниел сбросил скорость, чтобы не забрызгать двух стоящих на тротуаре подростков в дождевиках.

Тони упорно держался своих слов насчет девочки и ее отца, настаивая на том, что мистер Биллингсли хочет встретиться с Дэниелом, однако не вызывало сомнений, что сам сын не хотел, чтобы его отец встречался с кем-либо из его новых знакомых. Он умышленно напустил туману относительно дома, в котором жили Биллингсли, и продолжал утверждать, что все кончено, что урок усвоен, что никакой другой куклы больше не будет.

Тут явно что-то было не так.

Дэниел дал себе клятву, что разыщет дом Биллингсли, даже если ему придется стучаться во все двери и расспрашивать жителей всех домов на Эджком.

Поставив машину в конце улицы, он вышел и раскрыл зонтик. Дождь снова перешел в мелкую морось, чему он был рад. Перепрыгнув через бегущий по улице поток воды, Дэниел оказался на тротуаре. Он почувствовал себя неловко, даже глупо, подходя к двери первого дома, однако когда он стучал уже в пятую дверь, оцепенение прошло и смущение уступило место беспокойству.

Еще до того как он обошел дома по одну сторону улицы, Дэниел понял правду.

Никакие Биллингсли на Эджком-авеню не жили.

Никто никогда не слышал ни о какой девочке по имени Донин.

На всякий случай Дэниел обошел и противоположную сторону, но с тем же результатом. Ни взрослые, ни дети ничего не знали о таинственных знакомых Тони.

Вернувшись к своей машине, Дэниел сидел какое-то время за рулевым колесом, уставившись на залитую дождем улицу.

Больше всего его тревожило то, что сын его не лжет – он был в этом уверен. Донин была не просто выдуманной личностью, плодом воображения Тони. И она, и ее отец существовали в действительности. Точнее, Тони действительно с ними встречался.

Откуда Дэниелу было известно это? Почему он был так уверен?

Потому что сам в детстве встречался с ними.

И вот оно, снова, на самой границе сознания, по эту сторону воспоминаний. Дэниел твердо знал, что встречался с этими людьми, но не мог вспомнить никаких подробностей. Он постарался не отвлекаться на посторонние мысли, сосредоточиться на этом воспоминании, однако ему мешали другие, ненужные реминисценции, рассеивающие внимание, и прошлое выскользнуло из мимолетной непрочной хватки, похоронив все надежды восстановить память. Оставалась только одна определенность, не подкрепленная никакими деталями: когда-то он сам встретил Донин и мистера Биллингсли, как и Тони.

Дэниел завел двигатель и тронулся. Вместо того чтобы сдать задом или развернуться на узкой улице под проливным дождем, доехал до конца Эджком и повернул налево, намереваясь объехать вокруг квартала и вернуться на свою улицу.

Он доехал уже до середины Эджком, как вдруг увидел ее.

Там, под дождем, посреди улицы, – маленькая тень, та самая, которую он уже видел в переулке.

Донин?

Резко затормозив, Дэниел выскочил из машины, но тень уже исчезла. Улица была пустынной, на тротуарах ни души, никого и ничего необычного. Дождь выбрал именно этот момент, чтобы прекратиться, и сквозь тонкую белую пелену среди черных туч проглянул луч солнца, озаривший все вокруг.

Ничего.

Это явилось последней соломинкой. Всё, хватит! Он должен знать. С него достаточно всех этих половинчатых воспоминаний, обрывочных видений и туманных знамений.

Он должен узнать о Доме. Должен узнать о том, что произошло с ним там и какое это имеет отношение к Марго и Тони. Должен узнать, почему не может вспомнить прошлое. Должен узнать, что происходит, черт побери!

Надо будет переговорить с Марго, а завтра обратиться к психиатру, специалисту по гипнозу и регрессионной терапии. Страховка Марго должна покрыть лечение психических расстройств. Можно будет заявить, что в детстве он подвергся насилию. Проклятие, можно будет просто сказать правду, объяснить, что он видит, слышит и думает, – и тогда он без труда найдет какого-нибудь мозговеда, готового раскрыть мрачные тайны его прошлого.

И вдруг Дэниел понял, что ему не придется обращаться к психиатру.

Воспоминания вернулись сами собой.

Все, полностью.

### Глава 12. Лори

Лори рылась в коробке с родительскими фотографиями, ища какую-нибудь зацепку, стараясь найти какое-либо документальное подтверждение своей предыдущей жизни, намек на раннее детство до того момента, как ее удочерили. Джош сидел рядом на полу, разбирая кипы фотографий, помогая сестре восстановить прошлое, о котором им обоим ничего не было известно.

Лори уставилась на снимок: они с Джошем в «Диснейленде», улыбаются и машут руками.

Она жила у приемных родителей.

И что с того? Но что-то у нее внутри переменилось, и Лори чувствовала, что отдаляется от Джоша, что они уже не так близки, как прежде. Она была готова отдать все на свете за то, чтобы вернуть свои прежние чувства, но сознание того, что они с Джошем не являются кровными родственниками, необратимо изменило эмоциональную окраску их взаимоотношений. Лори казалось, что с ее плеч свалилась огромная тяжесть, но в то же время теперь, когда связь оборвалась, ее уносило в бесконечную пустоту.

Нужно не забывать о том, что изменились только ее чувства. Джош знал правду с самого начала, поэтому его отношение к сестре осталось в точности таким же, каким было.

Он всегда любил ее как родную сестру.

Лори стало стыдно за то, что она позволила точным наукам биологии и генетике воздействовать на хрупкую природу своих собственных чувств и эмоций.

– Эй, – восторженно воскликнул Джош, – кажется, у нас здесь кое-что есть! Взгляни-ка вот на это!

Подсев к Лори, он протянул ей старую черно-белую фотографию.

Приемные родители Лори стояли рядом с ее настоящими родителями.

Перед домом.

Вот они, все вместе, на одной фотографии, и Лори тупо уставилась на снимок, стараясь впитать все целиком. Позади дома лес: старые сосны, хранящие тень. Здание в викторианском стиле – черные фронтоны, окна со ставнями, просторная веранда, даже на фотографии сохранившая тот зловещий вид, который так хорошо запомнила Лори.

Перед домом на засыпанной гравием дорожке стояли ее родители.

Все четверо.

Те, которые ее вырастили, единственные, которых она помнила, родители Джоша улыбались в объектив фотоаппарата. Их яркие одежды выделялись даже на черно-белом снимке, слева от них на земле стоял чемодан. По другую сторону от чемодана, суровые, в строгой одежде и с такими же строгими лицами, стояли настоящие родители Лори, ее биологические родители.

Она пристально всмотрелась сначала в лицо матери, затем в лицо отца, потом снова в лицо матери. Теперь Лори узнала эти лица, но они не породили у нее в душе никаких чувств, не нашли никакого отклика. Она сама не могла сказать, чего ожидала – наверное, какого-нибудь очистительного потока долго сдерживаемых эмоций, – но к этой отрешенной, объективной реакции она оказалась не готова. Глядя на фотографию, Лори испытывала чувства только по отношению к другим, приемным родителям, и впервые с тех пор, как она узнала о том, что с нею произошло, она порадовалась тому, что родители Джоша ее удочерили, порадовалась тому, что выросла не у этой угрюмой, суровой, лишенной веселья пары.

Лори посмотрела на Джоша, и он снова показался ей родным братом.

Она снова сосредоточила свое внимание на фотографии. Все на снимке было ей знакомо, и, несмотря на отсутствие чувств к мужчине и женщине, давшим ей жизнь, ненасытное любопытство узнать прошлое, неуемная жажда познать саму себя, двигавшая ею на протяжении последних дней, с тех самых пор как она узнала о том, что ее удочерили, нисколько не ослабли. Больше того, эти чувства только усилились, и желание узнать, что с ней произошло, почему ее взяли к себе приемные родители…

…почему ее родители были убиты…

…превратилось в буквально осязаемое на ощупь чувство голода, в физиологическую потребность. Лори поняла, что катаклизм, случившийся в том доме, уничтоживший ее семью, неразрывно связан с ее настоящими видениями, с этой девочкой.

Доун.

– Тебе знакомо это место? – спросила Лори, указывая на фотографию. – Ты знаешь, где это?

– Этот дом я помню, – кивнул Джош. Он задумался на мгновение. – А ты?

– Как такое можно забыть? – поежилась Лори.

– Дом находился в эпицентре, – сказал Джош.

Лори захотелось сказать ему, чтобы он отбросил жаргон, но что-то ее сдержало.

– Конечно, тогда мы не знали, что это такое. В первую очередь это относится ко мне. Сколько мне было в то время? Четыре? Но даже я чувствовал, что в этом доме есть что-то… мощное.

– Ты хочешь сказать, в нем водились привидения?

– Ты это помнишь?

Лори кивнула.

Джош забрал у нее фотографию.

– Я тоже помню этот дом таким.

– Ты знаешь, где он находится? – повторила Лори.

Джош уставился на снимок.

– Я был тогда еще совсем маленьким, но знаю, что мы где-то с месяц путешествовали по северной части Калифорнии. Не могу сказать, то ли у родителей был отпуск, то ли мы просто шатались – ты помнишь, какими были папа и мама, – но мы остановились в каком-то маленьком поселке, возникшем во времена «золотой лихорадки» в горах Сьерра-Невада. Название я не помню, но, наверное, смогу узнать, если посмотрю карту.

Улыбнувшись, Лори шутливо ущипнула его за руку.

– И тебе тогда было всего четыре года? Очень впечатляет!

– Ну, повзрослев, я так и не реализовал свои способности.

– Так что же произошло?

– Мы пробыли в поселке день-два, после чего отправились в гости к этим людям. Наверное, это были знакомые папы и мамы, а может быть, родителям рассказали о них в поселке. Не помню. Я знаю только, что вскоре мы отправились по петляющей дороге через лес искать этих людей, которые изготавливали и продавали одеяла из овечьей шерсти. Когда мы проезжали через поляну, где в придорожных ларьках продавали сок и фрукты, папа купил мне черничного соку. До этих пор все ясно. Следующее, что я помню, – это большой, просто огромный дом, стоящий в полной глуши. – Джош постучал пальцем по фотографии. – Вот этот самый дом. – Он нахмурился. – Если хорошенько задуматься, наверное, мои родители и эти люди были друзьями. Судя по всему, они были уже давно знакомы, потому что приветствовали друг друга, как хорошие приятели.

– Вы остановились там?

– Да, мы провели там несколько дней.

Лори недоуменно покачала головой.

– Почему я ничего этого не помню?

– Да, странно. Я тебя тоже не помню. Я хочу сказать, ты должна была быть там, но я помню только эту странную пожилую пару… – Джош осекся и посмотрел на нее. – Извини, я не хотел тебя обидеть. И этот… гнетущий дом. Я хочу сказать, теперь я знаю, что дом стоял в эпицентре силовых линий, но тогда он просто показался мне жутким.

– Значит, меня ты совсем не помнишь?

Джош молча покачал головой.

«А как насчет того человека, который жил вместе с ними? – подумала Лори. – Друга отца?» Она задумалась, вспоминая его фамилию. У нее перед глазами стояло его лицо, она слышала его голос, но не могла…

Биллингтон.

Точно.

– Больше ты никого не запомнил? – спросила Лори.

Джош наморщил лоб.

– Нет… – наконец медленно промолвил он. – Не запомнил.

– Кто сделал эту фотографию?

Брат снова взглянул на снимок.

– Не помню. Кажется, какой-то мужчина.

– Его звали Биллингтон или что-то в таком роде?

– Не помню.

– Когда вы жили там, ты больше никого не видел? – Лори облизнула губы. – Может быть, какую-то девочку?

Джош сразу же понял, кого она имела в виду.

– Девочку из твоих видений? – спросил он, пристально глядя на Лори.

Та неохотно кивнула.

– По-моему, ее звали Доун.

– И это та самая девочка, которую ты видела в переулке?

У Лори руки уже покрылись мурашками.

– Думаю, да.

– Почему ты не рассказала мне все это раньше?

– Я сама ничего не знала. Просто я… Все это вернулось не сразу. И я не помню и половины того, что помнишь ты. А ты был младше меня. – Лори помолчала. – Возможно, всему виной психическая травма.

– Психическая травма?

– Мне кажется, мои родители были убиты.

Пауза.

– Я так и думал, что тут не все чисто.

– Ты не помнишь никого, кроме моих родителей?

– Извини. – Джош покачал головой. – Но я хочу узнать больше об этой девочке. Доун. Когда ты увидела ее в переулке, когда она явилась тебе во сне, она выглядела такой же, как и… тогда?

– В точности такой же.

– Ты полагаешь, ее тоже убили?

– Не знаю. Я так не думаю.

– Ты полагаешь, что видела призрака?

– Нет.

– Это была галлюцинация?

– Нет.

Какое-то время оба молчали.

– Так что же произошло, пока вы были там? – наконец спросила Лори. – Что еще ты помнишь?

Джош задумчиво пожевал нижнюю губу – эта привычка осталась у него с детства.

– Я помню, что мне было страшно. Помню длинный коридор. Отделанный темным деревом и красным бархатом. Похожий на коридор в борделе Викторианской эпохи. Помню, что не мог спать, так как постоянно слышал какие-то странные звуки. Легкое постукивание. Как будто кто-то стучал мне в дверь, пытаясь войти. Помню, что, как мне тогда казалось, твои родители были не особо рады видеть нас. Будто мы приехали не вовремя. Будто они ссорились между собою, но теперь, при посторонних, вынуждены были притворяться. – Он посмотрел Лори в глаза. – И еще я помню, что твой отец очень разозлился на меня, так как я опоздал на завтрак. Я устал, мама и папа дали мне поспать подольше, а твой отец пришел в ярость. Мои и твои родители чуть не переругались, и мне было очень стыдно. Я уже проснулся и спустился вниз на завтрак, и тут я услышал, как они кричат друг на друга, и расплакался. Мама и папа пытались меня успокоить, но твой отец сказал что-то вроде: «Он это заслужил». – Джош понизил голос до шепота. – Твой отец внушал мне ужас. Я его невзлюбил.

Лори стиснула брата в крепких объятиях.

– Думаю, я бы его тоже невзлюбила. – Она улыбнулась. – Я рада, что мама и папа меня удочерили.

– И я тоже.

Лори отпустила Джоша.

– Что еще?

– Честное слово, это все. Кажется, мы купили у этих людей несколько одеял, хотя я не думаю, что на самом деле мы приехали ради этого.

– Тогда ради чего?

Джош пожал плечами.

– Мы уехали. Продолжили наш отпуск, путешествие или что там еще. В конце концов мы остановились в Триппс-Кроссинг, и через пару месяцев появилась ты.

– Просто появилась?

– Ну, не совсем. Мама и папа уехали. Я остался с миссис Кайли. А когда они вернулись, с ними была ты.

– Родители не объяснили тебе, в чем дело? Не сказали, почему у тебя вдруг появилась сестра?

– Нет.

Лори вздохнула:

– Ничего этого я не помню. Мне очень хотелось бы вспомнить, но у меня в памяти один большой пробел.

Джош вернул ей фотографию.

– До сих пор я не мог соединить все вместе. Мне и в голову не приходило, что эти люди были твои настоящие родители. Я их помнил, помнил поездку, но тебя там не помнил, поэтому не связывал одно с другим. Но когда я увидел эту фотографию… у меня в голове что-то щелкнуло.

– И у меня тоже. – Лори достала из коробки новую стопку фотографий. – Давай посмотрим, может быть, мы найдем и другие.

– Тут есть еще одно, – медленно произнес Джош.

Подняв на него взгляд, Лори поймала себя на том, что уже задержала дыхание.

– Я раньше никому это не рассказывал, и не знаю, то ли это произошло в действительности, то ли просто приснилось… – Он умолк.

– Что?

– Возможно, я все придумал.

– Что?

– Мне кажется, я видел, как твоя мать убила ягненка.

Лори недоуменно тряхнула головой.

– Не понимаю… ничего не понимаю. Ты видел, как она зарезала ягненка?

– Нет. Ягненок находился в моей комнате. Как он туда попал – не знаю. Это было не ночью, а днем, однако в доме всегда царил полумрак, так что особой разницы не было. Я только что зашел с улицы и собирался… не знаю, достать из сумки книжку комиксов или еще что. Я быстро взбежал вверх по лестнице, потому что хотел как можно скорее вернуться вниз к маме и папе, а на моей кровати был ягненок. Просто стоял на матрасе. Покрывало было отброшено, и ягненок… просто блеял. Он не мог никуда уйти, потому что матрас под его тяжестью проминался, поэтому он смотрел на меня и жалобно блеял.

Тут из чулана вышла твоя мать. Она извинилась и сказала, что ягненок не должен был заходить ко мне в комнату, после чего подняла его с кровати и… со всей силы швырнула на пол.

Лори показалось, она ослышалась.

– Что?

– Она подняла ягненка над головой, словно штангу, и со всей силы бросила его на пол… и убила. Он лежал неподвижно, не издавая ни звука, и твоя мать подняла его, улыбнулась мне, еще раз извинилась и вышла вместе с ним из комнаты. Изо рта ягненка вытекла кровь, однако на полу лежал темно-красный ковер, поэтому пятен видно не было. Как уже говорил, я не знаю, то ли это был кошмарный сон и мне все померещилось, то ли это произошло на самом деле, но я ничего не сказал маме и папе и вообще никому не говорил ни слова до сегодняшнего дня.

Снова взяв фотографию, Лори всмотрелась в угрюмое лицо женщины, которая была ее родной матерью.

Она без труда представила себе, как эта женщина с силой бросает ягненка на пол и убивает его.

– Мне снились Доун и мясник. Ты видел, как моя мать убила ягненка. Это не может быть случайным совпадением.

– Согласен, – кивнул Джош.

– Я хочу увидеть этот дом, – решительно заявила Лори. – Мне нужно отправиться туда. Ты говорил, что узнаешь название поселка, если увидишь его?

– Мне просто нужно чем-нибудь растормошить свою память.

– Тогда будем искать карту.

– Отлично. – Джош поднял взгляд на сестру. – Займемся этим прямо сейчас.


Они тронулись в путь еще до рассвета и к полудню добрались до поселка Пайн-Крик.

Вокруг простиралась живописная местность. Лесистые холмы, сосновые рощи, на востоке вдалеке заснеженные вершины Сьерра-Невады. Двухполосная дорога петляла по долинам и ущельям, обрамленная по обеим сторонам сочно-зелеными папоротниками, низкие серые тучи потолком нависали над лесом, легкая дымка окутывала тенистые участки между деревьями.

Но Лори почти не замечала мелькающий за окном пейзаж. Она пыталась вспомнить, как именно были убиты ее родители. Они определенно были убиты – в этом Лори была уверена, – однако подробности оставались туманными, неясными, и сколько она ни старалась, ей не удавалось восстановить в памяти события, которые привели к ее удочерению. У нее было лишь смутное чувство, что Доун, та девочка, была каким-то образом замешана в это, и что угрюмая пара с фотографии – ее настоящие родители – умерла страшной, жуткой насильственной смертью.

Воспоминания вернулись, как только Лори увидела дом.

Покинув Пайн-Крик, они двинулись дальше по узкой извилистой дороге. По словам Джоша, здесь переменилось практически все с тех пор, как он тут бывал. Тогда в поселке не было ни «Макдоналдса», ни «Уолмарта», ни «Холидей-Инн», да и однотипные коттеджи, облепившие оба берега речки, также явно появились относительно недавно.

Но когда они выехали из поселка, Джош умолк. Он сказал, что узнал дорогу. Узнал эти места. И по его интонациям Лори почувствовала, что он, как и она сама, испытывает то же самое гнетущее напряжение.

Машина неслась под нависающими ветвями деревьев. Джош сворачивал на проселочные дороги, отходящие в разные стороны, возвращался назад, и где-то через час методом проб и ошибок они наконец нашли его.

Дом.

Он по-прежнему выглядел в точности так же, каким оба его помнили. Его не перестраивали, не перекрашивали. Он не пришел в запустение, не разрушился. Дом остался таким же, как и много лет назад.

И Лори сразу же все вспомнила.

Казалось, у нее в сознании открылась какая-то совершенно новая дверь. Внезапно нахлынули воспоминания: чувства, события, ощущения, факты. Все это было начисто забыто, и Лори даже не догадывалась, что когда-то обладала этими знаниями, они не оставили у нее в памяти ни малейшего следа.

И вот теперь она вспомнила ритуалы трапезы, то, как все, взяв друг друга за руки, бормотали что-то перед тем, как приступить к завтраку, неизменно приходившемуся на восход солнца, и к ужину, всегда начинавшемуся с закатом.

Лори вспомнила мистера Биллингтона, человека, который жил вместе с ними, который считался другом ее отца, однако отец его боялся, а Биллингтон, похоже, не собирался никуда уходить.

Она вспомнила животных. Вспомнила, как ее мать вплетала их непредсказуемое исчезновение и редкое, но жуткое возвращение в детские сказки, призванные показать, что все это нормально и бояться тут нечего.

Лори вспомнила смерть своих родителей.

Она играла с Доун – не в лесу, где хотела играть ее подруга, а в сарае, что также считалось запретной зоной. Они разыгрывали свадебную церемонию; Доун, как обычно, взяла на себя роли и священника, и жениха. Вместо обручальных колец девочки использовали крышки от банок кока-колы. На обеих были венки, сплетенные из полевых цветов. Лори делала вид, будто игра ей нравится, однако было что-то тревожное в строгой торжественности Доун, в ее прямо-таки яростном стремлении точно придерживаться всех правил церемонии бракосочетания.

Доун только что объявила их мужем и женой и разрешила себе поцеловать невесту, и тут со двора послышалось приглушенное восклицание: «Черт!»

– Прячься! – приказала Доун.

Лори поспешно юркнула в каморку с инструментом и закрыла за собой дверь. Это был ее отец, и она знала, что, если он застанет ее в сарае, после того как категорически запретил ей к нему приближаться, он ее выпорет.

Лори ждала, что Доун присоединится к ней или найдет какое-нибудь другое укрытие, однако подруга как ни в чем не бывало осталась стоять посреди сарая. Распахнулась дверь, и вошел отец Лори.

– Привет, Ральф! – сказала Доун.

Ральф? Она осмеливается обращаться к взрослому мужчине по имени?

Как это ни странно, отец, похоже, ничего не имел против. Больше того, он ничего не заметил. К изумлению и ужасу Лори, ее отец усмехнулся и нежным тоном, каким никогда не обращался к ней и к ее матери, сказал:

– Здравствуй, Доун!

Затем они о чем-то пошептались, после чего звякнула расстегнутая пряжка отцовского ремня.

Неужели Доун сейчас выпорют?

Лори сознавала, что это опасно, сознавала, что ей следует затаиться и вести себя тихо, но она не могла удержаться, ей нужно было узнать, что происходит, поэтому она чуть приоткрыла дверь каморки и выглянула в щелку.

Она сама не могла сказать, что ожидала увидеть, но определенно совсем не это.

Она увидела то, что не причудилось бы ей в самых бредовых фантазиях.

Отец стоял посреди сарая со спущенными брюками. Доун опустилась перед ним на колени, он положил ей руки на голову, а его член был у нее во рту.

Поморщившись от отвращения, Лори не расплакалась только потому, что к этому времени ее полностью захлестнул страх. Она не знала, что происходит, не понимала, что происходит, но ей стало тошно, и она испугалась, что ее вот-вот вывернет наизнанку. Придерживая пальцами дверь, она осторожно ее закрыла.

Внезапно она прониклась уверенностью, что Доун все предвидела, знала, что отец Лори зайдет в сарай.

И хотела, чтобы она, Лори, все видела.

В каморке с противоположной стороны имелась еще одна дверь, выходившая во двор, и Лори стала продвигаться к ней, медленно, осторожно, бесшумно, стараясь не задеть висящие на стенах серпы и косы, грабли и садовые ножницы. Отец что-то говорил, тихим, вкрадчивым голосом, и она не хотела это слышать, не хотела знать, о чем идет речь.

На грубой деревянной двери не было ни замка, ни защелки, однако петли скрипели, и Лори открыла дверь медленно, очень медленно, стараясь не издать ни звука. Как только щель между дверью и косяком оказалась достаточно широкой, она выскользнула и так же медленно, осторожно закрыла дверь за собой.

Лори быстро пересекла открытый двор и уже почти добралась до дома, когда увидела выходящую из гаража мать с канистрой солярки в руках, которой отец заправлял трактор. Лори собиралась окликнуть ее, но передумала, увидев у нее на лице мрачную решимость.

Шок и отвращение в сердце Лори уступили место страху, ощущению того, что мать знает о происходящем в сарае и намеревается что-то предпринять по этому поводу.

Лори захотелось спрятаться, убежать наверх к себе в комнату и притвориться, что ничего этого на самом деле нет, играть в куклы до тех пор, пока мать не позовет ее на обед, но она поняла, что этим ничего не изменит, ничего не добьется; к тому же у нее мелькнула мысль, что мать, пожалуй, сегодня готовить обед не будет.

Она вдруг подумала, что мать и отец не доживут до того времени, когда придет пора обедать.

Лори не могла сказать, откуда пришла эта мысль, но опасение переросло в уверенность, когда она увидела, как ее мать решительно подошла к сараю и распахнула дверь.

Лори бросилась назад по примятой траве. Вбежав в сарай, мать открыла канистру и яростно поливала теперь обнаженные тела Доун и мужа, лежащие на земляном полу. Отец сердито отплевывался, выкрикивал какие-то звуки, которые должны были быть словами, но Доун просто смеялась, и именно этот звонкий музыкальный смех напугал Лори больше всего.

– Нет! – закричала она. – Остановитесь!

Но никто ее не слушал. Отшвырнув в сторону пустую канистру, мать достала коробок, зажгла спичку и с безумным криком бросила ее на облитые соляркой тела.

– Ублюдок! Она моя! Моя!

Вспыхнуло пламя, втягивая воздух и в то же время распространяя невыносимый жар.

– Мама! – закричала Лори.

Оттолкнув ее в сторону, мать с каменным лицом вышла из сарая и направилась к дому.

Лори увидела, как у Доун вспыхнули волосы, как почернела и съежилась кожа у нее на лице. У отца спина покрылась волдырями, которые лопнули, извергая пенящуюся кровь. Мужчина и девочка корчились и извивались, катались по полу, пытаясь бежать, но огонь был не вокруг них, а на них, и бежать от него было нельзя.

Обежав вокруг сарая, Лори схватила шланг, включила воду на полный напор и направила струю на огонь, однако от этого не было никакого толку. Пламя нисколько не утихло. Всхлипывая, Лори бросилась в дом, попросить мистера Биллингтона вызвать пожарных, хотя она и сознавала, что те все равно не успеют прибыть вовремя, чтобы спасти отца, Доун и сарай.

– Мистер Биллингтон! – крикнула она. – Мистер Биллингтон!

Друга отца нигде не было видно, но мать Лори лежала на спине на полу в кухне, задрав подол юбки.

Вместе с Доун.

Девочка была совершенно голая, но не обгоревшая, не мертвая, и шок увидеть ее живой и невредимой через считаные мгновения после того, как она на глазах у Лори горела в сарае, на миг вытеснил потрясение от происходящего.

Затем Лори все-таки увидела, что происходит на кухне.

– Да… – простонала ее мать, а Доун погрузила голову ей между ног, медленно водя ею из стороны в сторону.

Лори истошно закричала, отчаянно призывая на помощь хоть кого-нибудь, все равно кого.

Вдруг, пока мать продолжала стонать от наслаждения, девочка превратилась в козу, ее руки стали копытами, кожа покрылась серой шерстью, и она начала бодаться, с животным упрямством выбрасывая вперед голову, вспарывая рогами обнаженный живот матери. Выражение счастья и блаженства у матери на лице мгновенно сменилось на ужас и боль.

– Мама! – закричала Лори.

Впервые с тех пор, как она увидела мать во дворе с канистрой солярки, та услышала ее, узнала, заметила ее присутствие. Она кричала от боли, стараясь оттолкнуть бодающуюся козу, но в глазах у нее была безнадежность, горечь и отчаяние, смешанные с мучительным сожалением, и их взгляд метался от Лори к двери. Поняв намек, Лори выбежала из дома.

Она не знала, куда идти. Пожар в сарае не разгорелся, как ожидала Лори, а утих сам собой, и это почему-то показалось ей зловещим. Не раздумывая, Лори бросилась бежать, прочь от сарая, прочь от дома. Ей хотелось найти мистера Биллингтона, но в то же время в глубине души она сознавала, что он каким-то образом замешан во всем этом, поэтому она не звала его по имени, вообще ничего не говорила, а просто бежала.

Уйти в лес было нельзя – Лори это понимала, – но оставаться рядом с домом ей было страшно, поэтому она пошла через заросли, растущие вдоль дорожки, по направлению к дороге. Мистер Биллингтон окликал ее по имени, где-то вдалеке, но она не останавливалась.

Ночь Лори провела в придорожной канаве, а на следующий день добралась до Пайн-Крик. Обессиленная, она кое-как дошла до полицейского участка и сбивчиво рассказала все, что произошло.

Разумеется, ей не поверили. Точнее, не поверили в ее рассказ целиком, но полиция обнаружила тела ее родителей – обгорелый труп отца, выпотрошенный труп матери, – после чего Лори несколько недель провела в детском приюте, до тех пор пока ее не забрали к себе родители Джоша.

Украдкой взглянув на брата, Лори уже в который раз порадовалась тому, что ее удочерили. То, что произошло с ее настоящими родителями, было ужасно, страшно, но несмотря на то, что это оставило глубокий эмоциональный шрам, Лори сознавала, что без них ей было лучше, ей было лучше вдали от того дома, вместе с Джошем и его родителями.

Вместе с их родителями.

Да. Это были ее родители. Не важно, кто дал ей жизнь, но вырастили, воспитали ее именно эти люди, и их любовь, их влияние, их жизненные ценности сформировали ее тем человеком, каким она сейчас была.

– С тобою все в порядке? – спросил Джош, озабоченно взглянув на нее.

Не доверяя своему голосу, Лори молча кивнула.

Брат поставил машину перед гаражом. Не сказав ни слова, она вышла, посмотрела направо на сарай, налево на дом. За столько лет здесь ничего не изменилось. Казалось, все застыло во времени, дожидаясь ее возвращения.

Лори подумала про Доун. Зябко поежилась.

– С чего начнем? – спросил Джош, щурясь на ярком солнце. Он посмотрел на дом. – Проклятье! Это место по-прежнему такое же жуткое, каким я его запомнил.

– Можешь не говорить, – криво усмехнулась Лори.

Приблизившись к дому, она увидела в нужном ракурсе то, что было снято на фотографии.

– От этого дома исходит мощная энергия, – пробормотал Джош.

Лори его не слушала. У нее не было настроения предаваться метафизической болтовне, и хотя она не могла сказать точно, что надеялась здесь найти, что надеялась совершить, не вызывало сомнений одно: со всем этим нужно было покончить сегодня же.

У Лори не было никакого желания с наступлением темноты находиться рядом с этим домом.

Собравшись с духом, она направилась вперед, по хрустящему под ногами гравию. Словно на автопилоте, подошла к крыльцу. Взявшись за перила, оперлась на них, затем, скользя пальцами по деревянному поручню, поднялась на четыре ступеньки. Именно так она поднималась по этим ступеням в детстве, и хотя сейчас все ее движения были инстинктивными, Лори остро их чувствовала, встревоженная тем, что, хотя ее сознание на долгие годы забыло это место, тело ее, судя по всему, его помнило.

Джош не отставал от нее. Они постояли на крыльце, глядя на двор, на дорожку, на растущие неподалеку деревья. Все было ухоженным, в прекрасном состоянии, словно все эти годы о доме продолжали заботиться.

Мистер Биллингтон.

Нет. Это невозможно.

И все же при этой мысли у Лори по спине пробежал холодок, и какой бы храброй современной деловой женщиной она ни была, она порадовалась тому, что рядом Джош, который ее защитит. Мало ли что может случиться…

Повернувшись, Лори посмотрела на входную дверь. Темно-бурое дерево, маленькое зарешеченное окошко вверху. А что, если дверь заперта? Ни у Лори, ни у Джоша ключей не было.

Нет, дверь не заперта. Лори была в этом уверена.

Какое-то мгновение она колебалась. Ей хотелось войти в дом, но что она надеется там увидеть, найти, обнаружить? Неужели она действительно полагает, что ответы на вопросы, которые не дают ей покоя, можно будет найти в пустых помещениях этого дома? На самом деле заходить внутрь бессмысленно. Пожалуй, гораздо больше можно узнать, переговорив с соседями, встретившись с членами местного исторического общества.

В голове у Лори прозвенел тревожный звонок. Чутье, интуиция подсказывали ей не заходить в дом, однако именно это и подталкивало ее. Внутри что-то есть. Лори не знала, что это такое, не могла сказать, откуда ей известно о его существовании, но она чувствовала, что сможет узнать то, что должна узнать, только если войдет в свой старый дом.

Лори повернула ручку. Дверь действительно была не заперта.

– Заходим внутрь, – сказала Лори, обернувшись к Джошу.

Она шагнула в темную прихожую.

И дверь тотчас же захлопнулась у нее за спиной.

– Джош! – воскликнула Лори.

Судя по всему, брата зацепило закрывающейся дверью, когда он пытался войти в дом. На темном дереве на высоте головы появились тонкая полоска крови и клок волос. Лори услышала раздавшийся за дверью крик брата, и у нее бешено заколотилось сердце.

– Джош! – воскликнула она, дергая за ручку, но теперь дверь была заперта.

Удары сердца, пульсация крови в висках были почти такими же громкими, как яростный стук в дверь.

– Джош! – крикнула Лори. – Как ты?

– Всё в порядке…

Его голос донесся словно издалека, будто их разделяла не одна только запертая дверь. Ощущение было странным и пугающим, и Лори продолжала говорить с братом, предлагая ему толкать дверь, в то время как она будет ее тянуть, но его голос становился все слабее и слабее и наконец полностью затих.

Напоследок дернув еще раз дверную ручку, Лори лихорадочно огляделась вокруг. Окон в прихожей не было, если не считать окошка высоко над дверью, поэтому она не могла выглянуть на улицу и посмотреть, что с ее братом. Поспешив в гостиную, Лори бросилась к окну, но, раздернув тюлевые занавески и подняв шторы, она увидела не дорожку, не двор, не деревья, не крыльцо, не Джоша – а густой белый туман, облепивший стекло и скрывший весь мир.

Лори снова ощутила себя маленьким ребенком, испуганной девочкой, объятой ужасом и оставшейся в полном одиночестве, и она пожалела о том, что они с Джошем сюда приехали – и черт с ними, с видениями, черт с ними, со странными ощущениями!

Послышались какие-то звуки, приглушенное шарканье ботинок по деревянному полу. Лори ощутила в груди ледяной холод, но не обернулась.

Тихий кашель.

Мужской голос.

Лори узнала этот голос, и хотя ей этого нисколько не хотелось, она поняла, что должна оглянуться.

Она повернулась к нему лицом.

Это был именно тот человек, которого она ожидала увидеть.

– Лори, – тихо промолвил он, – я так рад снова тебя видеть!

### Глава 13. Нортон

Проснувшись, Нортон обнаружил, что вся его кровать усыпана горелыми тостами.

Он пошевелился, уселся в кровати, и обугленные прямоугольники посыпались на пол, но он понял, что кто-то – что-то…

…ночью что-то выложило горелыми тостами каждый квадратный дюйм кровати: одеяло, которым он укрывался, пустую подушку рядом, матрас.

Донна.

Почему-то Нортон не заподозрил в случившемся призрака Кэрол. Это было делом рук той злобной девочки – именно она усыпала кровать. След из горелых тостов вел к ней, он был выложен для того, чтобы Нортон пошел по нему, и он заключил, что горелые тосты упорно используются с какой-то определенной целью, чтобы передать ему сообщение.

Давление усилилось. То нечто, которое развернуло эту кампанию, отчаянно стремилось поторопить его, Нортона, заставить его отправиться в Окдейл.

Вернуть назад.

Взяв один тост, Нортон понюхал его, осторожно попробовал на язык. Тост был настоящий – просто кусок горелого хлеба, а не какое-то чужеродное вещество или сверхъестественное проявление.

Каков смысл всего этого? Что это означает? Что это символизирует?

Встав с постели, Нортон обошел весь дом, ища что-либо необычное, постороннее, но все было в порядке, в точности так, как и должно было быть. Вернувшись в спальню, чтобы одеться, он увидел на полу и на кровати почерневшие квадратики хлеба, мысленно представил себе того злобного ребенка, который рассыпал их, в легкой рубашке, развевающейся на холодном ночном сквозняке из вечно открытого окна, и ощутил возбуждение.

Пройдя в ванную, Нортон посмотрел в зеркало на свое небритое лицо, на мешки под глазами, на беспорядочно спутанные седые волосы. Эрекция не проходила, и он подумал было о том, чтобы заняться мастурбацией в душе, но удержался от этого искушения.

Так продолжаться не может. Давление будет только усиливаться, и рано или поздно ему придется вернуться в Окдейл. Нортон не знал зачем, не знал, что произойдет, но хоть эта перспектива внушала ему страх и ужас, она также обещала избавление, предлагала единственный выход из тупиковой ситуации, в которой он оказался.

Нортон побрился, причесался, оделся, после чего позвонил в окружную управу. Там еще никого не было, поэтому он оставил сообщение на автоответчике, сказав, что заболел, и попросил, чтобы его заменила Гейл Дуинг. Гейл была бывшей его ученицей; в прошлом году она замещала Нортона в тот единственный день, когда тот болел, и со своей задачей справилась блестяще.

Было еще очень рано, всего половина седьмого, поэтому Нортон приготовил себе завтрак – никаких тостов, – съел его, просматривая утреннюю газету, и только затем позвонил Хэлу.

Как оказалось, его друг встал уже несколько часов назад. Вчера Нортон не говорил Хэлу о встрече с девочкой, но сейчас он все ему рассказал, описав, как проснулся в постели, усыпанной горелыми тостами.

– Я должен ехать, – собравшись с духом, сказал он. – Вернуться в Окдейл. Ты поедешь со мной?

– Я же сказал, что поеду, разве не так? – обиженно ответил Хэл.

– Это далеко. Туда пилить на машине почти целый день, и я не знаю, что будет, когда я туда доберусь и сколько времени там пробуду…

– Ты что, глухой? Я же сказал, что еду с тобой.

– А у тебя-то что за заскок?

В трубке наступила тишина.

– Хэл?

Нортон услышал, как на том конце его друг вздохнул.

– Я чувствую в доме присутствие Мариэтты.

– Ты ее видел?

– Нет. Всё как прежде. Я просто чувствую, что она здесь.

– Ты полагаешь, это как-то связано с тем, что происходит со мною?

– Не знаю, – устало промолвил Хэл. – Может быть, все объясняется тем, что мы оба с тобою скоро умрем. Проклятье, не знаю. Но… – Он умолк.

– Но? – подтолкнул его Нортон.

– Но только сейчас присутствие Мариэтты не успокаивает меня, как раньше. А… вселяет ужас.

– Какое это имеет отношение ко мне?

– Никакого, осел! Я просто хочу убраться куда подальше из дома, прочь отсюда! Теперь понял?

– Господи, ну не кипятись ты так!

– Так ты хочешь, чтобы я поехал с тобой, или не хочешь?

– Конечно, хочу. Поэтому и позвонил.

– В таком случае, когда мы трогаемся в путь?

Нортон взглянул на часы. Десять минут восьмого.

– Я заеду за тобой через час. На всякий случай захвати чемодан и смену белья на пару дней.

– Буду тебя ждать.

На том конце раздался щелчок, и Нортон осторожно положил трубку на рычажки. Судя по голосу, Хэл был чем-то сильно взволнован, и Нортон нашел это тревожным. Также ему не понравилось, что, по убеждению друга, призрак его жены вернулся. Это вряд ли могло быть случайным совпадением, и Нортону было совсем не по душе то, что сверхъестественные силы, донимавшие его, теперь также сосредоточились и на Хэле. Тот явно был испуган, а Нортон не помнил, чтобы когда-либо видел своего друга испуганным.

Впереди угрюмо маячил Окдейл. И дом.

Нортон понимал, что там произошло что-то плохое, и порожденный этим ужас оказался таким сильным и всепоглощающим, что стер в сознании все следы о случившемся, полностью очистив память. В течение последних недель жизненные взгляды, убеждения, рациональные основы мышления, которые поддерживали интеллектуальную жизнь Нортона на протяжении полувека, перевернулись вверх ногами, и теперь он видел привидения, встречал злобных детей, наблюдал необъяснимые события, однако у него было предчувствие, что все эти перемены ничто по сравнению с тем, что ждало впереди.

Мысль о возвращении в Окдейл приводила Нортона в ужас, и только то, что Хэл отправится вместе с ним, будет рядом и окажет моральную, интеллектуальную, духовную и, каким бы слабым он ни был, физическую поддержку, не давала ему полностью сломаться перед лицом страха.

Однако сам Хэл также оказался под прицелом. Поведав другу о случившемся, втянув его в это, Нортон, возможно, навлек на него опасность. Опасность, природу которой оба они пока не понимали.

Быть может, нужно отменить поездку, выждать какое-то время, посмотреть за развитием событий? На самом деле никаких причин возвращаться в Окдейл, в дом, не было…

Нет, причины были.

Нортон не мог сказать, что это за причины, но они были, и нельзя было уступать трусости, отказываясь делать то, что нужно было сделать. Всю свою жизнь он преподавал историю, разбирал со своими учениками прошлое, давал моральную оценку принимавшимся решениям и говорил ученикам и себе самому, что они в данной ситуации поступили бы по-другому.

Что ж, вот теперь ему представилась возможность проявить себя в деле. Он должен принять решение, и он знает, каким оно должно быть. Хватит ли у него мужества?

Да.

Но втягивать в это Хэла нельзя. Как ни признателен был Нортон своему другу за совет и поддержку, за готовность разделить ношу, в глубине души он сознавал, что ответственность лежит на нем одном. Он должен сделать все сам. К тому же нельзя было навлекать опасность еще и на Хэла.

Пройдя в комнату, Нортон сбросил одеяло вместе с рассыпанными по нему тостами на пол и, достав из шкафа чемодан, швырнул его на кровать. И начал собирать вещи: белье, носки, рубашки и брюки.

Нет, Хэла он с собой не возьмет. Своего друга он оставит в стороне.

Он вернется в дом один.

Всю дорогу его сопровождали знамения.

Поразительно, как быстро переменились его образ мыслей, жизненные взгляды, склад ума! Всю жизнь Нортон был таким точным, таким логичным и четким – он даже не рассматривал возможность того, что существует что-либо помимо материального мира; и вот теперь он находил смысл в том, что происходило вдоль дороги, видел приметы в мелькающих за окном машины явлениях. Такое мышление, такая вера в то, что сверхъестественные силы исключительно ради него создавали из ландшафта и естественных предметов некие символы, было сугубо эгоцентричным.

Однако Нортон не сомневался в том, что именно это и происходит.

Над городком Магрудер он увидел черную радугу. Не было ни туч, ни дождя, а только дуга из черных и серых полос, протянувшаяся через чистое голубое небо.

Начиналась радуга на пастбище неподалеку от Магрудера.

А заканчивалась, судя по всему, где-то в окрестностях Окдейла.

Были и другие знаки. В Шоу: тушки мертвых белок, уложенные в пирамиду на площадке перед заброшенной бензозаправкой. В Эдисоне: исполинский кедр, чем-то напоминающий девочку, худенькую и вытянувшуюся Донну. В Хейтауне: бородатый растрепанный мужчина, голосующий на обочине с написанной от руки табличкой: «Возвращаюсь».

Нортона едва не хватила кондрашка. Въезжая в Окдейл с востока, он увидел на фронтоне дома флюгер, поднявшийся даже выше здания банка. Проехав через поселок, который за прошедшие годы разросся с двух кварталов до пяти и теперь был насыщен закусочными быстрого питания и заправочными станциями, Нортон углубился в бескрайние поля. Впереди в стороне от дороги возвышался дом, резко контрастируя своей черной массой с приземистыми белыми зданиями других ферм.

Черная радуга заканчивалась у начала ведущей к нему дорожки.

Практически сразу же она исчезла, и первым непроизвольным порывом Нортона было развернуться и поехать обратно в Финли.

Но затем он вспомнил призрак Кэрол, рассыпанные горелые тосты и грязную девочку в пустом доме и понял, что ему нужно довести все до конца.

Возвращайся.

Свернув на дорожку, Нортон подъехал к дому.

Там его ждала ощипанная курица.

Она была нанизана на шест, воткнутый посреди двора, и хотя к ней не было прикреплено никакой записки, Нортон понял, что она выставлена в знак приветствия. Судя по всему, курица была убита совсем недавно; она, очевидно, не просидела много времени на палящем солнце, и раскрытый оранжевый клюв на ощипанной голове придавал ей такой вид, будто она улыбается.

Одно крыло без перьев указывало на дом.

Проследив взглядом в ту сторону, Нортон принялся изучать веранду и темные окна – и вдруг поймал себя на том, что затаил дыхание.

Он приготовился увидеть Донну.

Донна.

Внезапно все вернулось в живейших подробностях – все то, что произошло с его семьей. Сидя в машине, Нортон глядел на курицу, чувствуя, как его охватила дрожь.

Донна.

Он отчетливо представил ее лицо, чересчур яркие глаза, хитрую усмешку и грязную загорелую кожу. У него в памяти не сохранилось, когда он познакомился с этой девочкой; казалось, она была рядом всегда. Они играли вместе в детстве. Дом стоял особняком, соседей рядом не было, а брат и обе сестры Нортона были значительно старше его, поэтому других товарищей по играм у него не было до тех пор, пока он не пошел в школу. Но и тогда Донна оставалась его лучшей подругой.

Сначала они занимались всем тем, чем обыкновенно занимаются дети: строили крепости, копали подземные ходы, играли в разные игры. Но постепенно все изменилось. Даже сейчас Нортон не мог сказать, как это произошло и почему он подчинился переменам. Уже тогда он понимал, что поступает плохо, и его мучили стыд и чувство вины. У него хватило ума скрывать все от своих родных, хватило ума ни о чем не рассказывать родителям, брату и сестрам, – но в то же время не хватило ума, чтобы отказаться от всего этого.

Все началось с муравьев. Донна нашла за домом муравейник, недалеко от силосной ямы. Пригласив Нортона, она наступила на муравейник, и оба со смехом наблюдали суетящихся муравьев. Затем Донна попросила своего приятеля подождать немного, а сама убежала в дом. Вскоре она вернулась с керосиновой лампой и спичками. Нортон догадался о том, что она собирается сделать, и это ему совсем не понравилось – он знал, что им за это влетит, – но Донна только улыбнулась и попросила его набрать сухой травы и тонких веток. Нортон подчинился. Он положил траву и ветки на примятый муравейник, Донна облила все керосином, отставила лампу в сторону и зажгла спичку.

Это было похоже на маленький взрыв. Трава и ветки тотчас же вспыхнули, муравьи стали корчиться, съеживаясь в крошечные черные комочки. Сев на корточки, Донна смотрела на костер, смеясь и тыча пальцем, и хотя Нортон сознавал, что это плохо, он тоже нашел все забавным и стал помогать своей подруге ловить муравьев, которым удалось бежать, и бросать их в огонь. Горящие муравьи лопались с треском. Дети разошлись в разные стороны в поисках других насекомых. Донна нашла жука и бросила его в костер. Нортон пнул ногой кузнечика, также отправляя его в огонь. Они сожгли несколько пауков и сверчков. Донна поймала котенка и уже собралась бросить его в пламя, но костер к этому времени почти погас, и животному удалось спастись.

Нортон был этому рад.

Однако дальше все продолжалось в том же духе, где-то в течение года, и становилось только хуже и хуже. Они с Донной сожгли живого хомяка. Освежевали собаку. Нортон вспомнил, как держал соседскую девочку, а Донна тем временем… насиловала ее с помощью палки.

Истязания, насилие, смерть доставляли ей наслаждение. Возбуждали ее. Как сказали бы нынешние подростки, она от этого «торчала».

Затем Донна стала домогаться секса.

Нортон подчинился, и ему это понравилось, но даже здесь все изменилось, стало более грубым, более жестоким. Секс, которого требовала Донна, был необычным, экзотическим.

Противоестественным.

Конечно, Нортона подмывало попробовать то, что предлагала Донна, но его останавливал страх. Донна пугала его, и именно это в конце концов привело его в чувство и заставило понять, что они занимаются чем-то плохим. Никто их не поймал, у них не возникло никаких неприятностей, никто никому ничего не рассказывал. Но Нортон чувствовал, что это плохо. Он нашел в себе силы положить всему конец, поставить точку и просто… отступить.

Он прекратил отношения с Донной. Перестал с ней встречаться. Она приглашала его поиграть, а он отвечал, что занят; она пыталась тайком проникнуть к нему в спальню, а он следил за тем, чтобы окна и двери были заперты. В конце концов Донна просто… уехала. На самом деле Нортон не мог точно сказать, что произошло. Не было ни прощального скандала, ни выяснения отношений – они просто перестали видеться друг с другом; а затем Нортон однажды заметил, что ему больше не нужно предпринимать усилий, чтобы избежать встречи с Донной. Она исчезла.

В следующий раз он встретил ее уже тогда, когда ему было восемнадцать. Его призвали в армию, и прямо перед тем, как ему предстояло отправиться в учебный лагерь, он отправился в город, чтобы купить открытку в духе «Не забывай меня» для Дарси Уоллас, своей тогдашней подруги. Нортон вернулся домой и в то самое мгновение, как вошел в дверь, почувствовал запах горелого. Он окликнул, кто есть дома, но никто не ответил. Нортон решил, что мать поставила что-то в духовку и забыла. Такое уже бывало. Брат, которого уже забрали в армию, и сестры, снимавшие вдвоем квартиру в Толедо, где они учились в колледже, должны были приехать домой на его проводы, и Нортон предположил, что мать собралась приготовить что-нибудь особенное, ростбиф или индейку.

Он бросился на кухню. Все помещение было заполнено дымом. Черным дымом, который пах…

…горелыми тостами.

Нортон не сразу понял, что происходит. Выключив духовку, он распахнул настежь окна и двери. Донна стояла во дворе, в грязной рубашке, совершенно неподвижно, и смотрела на него, однако у Нортона не было на нее времени, и он поспешил к плите.

Она убила их, отрезала им головы и положила их в духовку.

Убила всех.

Родителей, брата и сестер.

Нортон пытался разогнать дым, когда увидел обгоревшую голову отца на средней решетке. Вместо глаз зияли пустые впадины, губы съежились, мягкие ткани словно растаяли, однако Нортон сразу же узнал отца. Рядом лежала упавшая голова матери, прилипшая к решетке. В дальней части духовки дымились головы брата и сестер, сваленные вместе.

Они напомнили Нортону сгоревших муравьев.

Больше он Донну не видел. Только этот последний взгляд в окно, сквозь дым. И когда он впоследствии размышлял об этом, до него дошло, что она выглядела в точности так же, как и прежде. Нисколько не повзрослев. Ей по-прежнему было двенадцать лет.

И вот теперь Нортон сделал глубокий вдох и поднял взгляд на дом, затем обернулся к ощипанной курице и вытянутому крылу. Это шутка или предостережение? Сказать наверняка нельзя; за всем стоит совершенно чуждый человеческому разум. Тем не менее Нортон вышел из машины и решительно направился к дому, к крыльцу. Ему показалось, что он услышал детский смех.

Смеялась девочка.

Донна.

Нортон придавил затвердевший в эрекции член.

Не успел он постучать в дверь, как она отворилась перед ним. На пороге, в темной прихожей стоял их старый работник, улыбающийся, внешне совершенно такой же, каким был много лет назад.

– Привет, Биллингсон, – сказал Нортон, стараясь унять дрожь в голосе. – Я могу войти?

### Глава 14. Сторми

Роберта ушла.

Не было ни намека, ни предупреждения, ни указания на то, что она собирается оставить его. После недоразумения с адвокатом, ведущим дело о банкротстве братьев Финниганов, Роберта вела себя по отношению к мужу еще более холодно и отчужденно, чем обычно, и все же разительной перемены в ее поведении не произошло, и это почти никак не зафиксировалось эмоциональным локатором Сторми.

Однако когда он в понедельник вернулся после работы, Роберты дома не было, и теперь она отсутствовала уже три дня. Не было никакой записки, никаких звонков, но поскольку Роберта собрала несколько чемоданов и захватила «Сааб», Сторми заключил, что она от него ушла.

И поймал себя на том, что ему все равно.

Разумеется, его волновали недосказанные моменты. Непрорисованные детали. Сторми терпеть не мог неразрешенных проблем, ненавидел, когда у него над головой висит камень. Но он предположил, что Роберта переговорит со своим адвокатом, тот рано или поздно с ним свяжется и они выработают какое-нибудь соглашение.

После чего он будет свободен.

Это было странное чувство, и Сторми еще не успел к нему привыкнуть. Все говорили ему, что так оно лучше. Даже Джоан. А Рэнс и Кен предложили ввести его обратно в холостяцкую жизнь, показать, что к чему, однако на самом деле Сторми еще не был готов снова начинать любовные отношения. Пока что не был готов. Конечно, рассказы друзей о кратких встречах с молоденькими девушками, готовыми делать всё, даже очень шокирующие вещи, звучали весьма соблазнительно, и у Сторми, вращающегося в кинобизнесе, хоть и на самой периферии, имелись соответствующие возможности, но у него просто не было желания сразу же броситься в водоворот социальной жизни, начать формировать новые эмоциональные отношения. Он чувствовал себя уставшим, истощенным, и ему хотелось прийти в себя, немного подзарядить аккумуляторы перед тем, как начинать все сначала.

Фруктовый салат в унитазе.

Роза и сыр в сливе раковины.

Эти образы не выходили у него из головы, и Сторми полагал, что именно поэтому, в частности, он не желал ввязываться во что-то новое. Его преследовали воспоминания о том, что случилось в пустом театре. С того самого дня его ежедневно терзали кошмарные сны, сны, в которых присутствовал старый родительский дом в Чикаго. Эти кошмары были заполнены одними и теми же сменяющими друг друга жуткими образами: ожившие куклы, умершие отцы, разгуливающие как ни в чем не бывало, и грязные девочки-подростки, помешанные на сексе.

И все же больше всего Сторми пугало то, что произошло в театре. Призраки, зомби и прочие общепризнанные атрибуты фильмов ужасов действительно внушали страх – особенно в реальной жизни, вне вымышленного контекста сценария, – однако тут его в первую очередь поразили иррациональность и непостижимость увиденного в разоренном туалете. Ибо эти вещи нельзя было объяснить и разложить по полочкам; они не являлись плодом художественного вымысла и фольклора, и, столкнувшись с ними, Сторми осознал, какой же он в действительности несведущий и алогичный.

В том, что он увидел, был какой-то смысл – тут не было никаких сомнений, – и его потрясло до глубины души то, что он до сих пор не мог понять, о чем идет речь.

Определенно, происходило что-то, происходило у самой границы реальности, что-то грандиозное и всеобъемлющее, что прорывалось в действительность в самых неожиданных местах, самым непредсказуемым образом.

И снова Сторми подумал о событиях в резервации. Вполне возможно, эти сверхъестественные события, порожденные одной и той же причиной, расходились во все стороны подобно кругам на воде.

Это вселяло в Сторми ужас, однако какой-то недремлющий практичный уголок его сознания подсказывал, что тут можно было бы снять неплохой фильм.

Раздался стук в дверь, и в кабинет просунул голову Расс Мадсен, студент, проходивший в этом семестре практику у Сторми.

– Мистер Сэлинджер, можно поговорить с вами минутку?

Кивнув, Сторми махнул рукой, приглашая Расса в кабинет. Подобно большинству студентов, с кем Сторми общался в последние два года, Расс неизлечимо страдал избытком рвения и чрезмерным раболепством. Впрочем, парень он был неплохой. Сторми заключил соглашение с университетом Альбукерке, исходя из предположения, что он получит задарма работников, университет оставит себе деньги, избавившись от необходимости кого-то чему-то учить, а ребята приобретут практический опыт. Однако ему программа сотрудничества принесла одну только головную боль. Студенты, приходившие к нему на практику, все, как один, мнили себя будущими кинознаменитостями и вместо того, чтобы выполнять порученную работу, старались произвести на Сторми впечатление своими познаниями и способностями.

Расс был чуть лучше остальных. Ничуть не менее подобострастный и такой же нацеленный на то, чтобы произвести впечатление, он все же выполнял порученную работу, доводя ее до конца.

– В чем дело, Расс? – приветливо улыбнулся Сторми.

– У меня есть одна лента, которая может вам понравиться. – Парень положил на стол видеокассету. – Это невыпущенный фильм одного местного продюсера, и, на мой взгляд, он просто потрясающий. В каком-то смысле это фильм ужасов, но только… другой. Право, я даже не знаю, как это объяснить. Но я подумал, что вы захотите его посмотреть.

– Это твой фильм?

– Нет. – Расс улыбнулся. – Это было бы злоупотреблением служебным положением.

– Замечательный ответ.

Протянув руку, Сторми взял кассету. На ней было написано название фильма: «Бойня».

– Неплохое название, – заметил он.

– И сам фильм хороший. Понимаю, я только студент, но, по-моему, у него есть потенциал. Я посмотрел его вчера вечером и был просто оглушен, поэтому решил, что вы должны непременно его посмотреть. Я солгал тому парню, который дал мне кассету, – сказал, что еще не смотрел ее, и попросил оставить еще на день, чтобы дать вам.

Сторми смерил парня взглядом. До сих пор они с Рассом практически не разговаривали, и сейчас на него произвела впечатление искренняя любовь этого парня к кино. Прочие студенты были по темпераменту ближе к прежним приятелям Сторми в Лос-Анджелесе – снобы от киноискусства, которые, скорее всего, в конце концов свяжут свою жизнь с чем-то, не имеющим никакого отношения к кино, и тем не менее смотрели свысока на индустрию кинопроката и считали свою практику у Сторми пустой тратой времени. Расс Мадсен был ближе к нему, и, пожалуй, именно поэтому Сторми принял поспешное суждение.

– Но ведь у тебя есть свой фильм, так?

– Есть, – смущенно подтвердил студент.

– И ты полагаешь, нашу фирму он может заинтересовать?

– Думаю, да. Это остросюжетный фильм. Я снял его на нищенский бюджет, но получилось очень неплохо; ну а актриса в главной роли – просто находка. Вообще актерский состав впечатляет.

– Я бы с удовольствием посмотрел твой фильм.

– Это будет замечательно! Сейчас мы занимаемся монтажом, но как только все будет закончено, я вам обязательно его дам. И любые ваши советы и помощь… я буду вам очень признателен.

– Ну хорошо, – улыбнулся Сторми и взял видеокассету. – Спасибо за то, что занес этот фильм. Я обязательно посмотрю его сегодня.

Правильно поняв, что разговор окончен, Расс неловко извинился и поспешно ушел.

«Бойня».

Сторми покрутил кассету в руках. На фоне всего того, что происходило с ним сейчас, возможно, ему не помешает посмотреть на кровь на экране. Это отвлечет его от реальности, которая его окружает. Сторми предстоял большой объем бумажной работы: нужно было составить соглашения, которые откроют лучшим его фильмам дорогу на экраны Канады, однако сегодня утром ему не удавалось сосредоточиться на работе, и он, попросив Джоан взять на себя все звонки, закрыл дверь, вставил кассету в видеомагнитофон и устроился в кресле, приготовившись смотреть фильм.

Название не соответствовало сюжету. Никакой бойни в фильме не было. Не было даже никакой крови. Вместо этого был особняк в готическом стиле с хитроумным, коварным дворецким и мальчиком, живущим вместе с сумасшедшей бабкой и родителями, которым нет до него никакого дела.

Смотря фильм, Сторми чувствовал разливающийся в груди холод, к которому примешивалось нарастающее чувство ужаса.

Он знал этот дом.

Он знал эту историю.

Это был дом его родителей в Чикаго, а безымянный мальчик… это он сам в детстве бороздил опасные воды своей жизни в том угрюмом доме, стремясь оставаться самим собой, несмотря на непрекращающиеся неясные угрозы со стороны этого странного замкнутого мирка. Многое Сторми уже успел забыть – он забыл дворецкого, забыл страшный дом, забыл чувство постоянного отсутствия опоры под ногами, забыл, что ему приходилось постоянно барахтаться, чтобы не пойти ко дну. Но теперь, когда он смотрел фильм, воспоминания вернулись, и когда мальчика совратила коварная дочь дворецкого, Сторми беззвучно произнес губами ее имя:

– Дониэлла…

Если бы его попросили отнести фильм к какому-либо конкретному жанру, он бы назвал его психологическим фильмом ужасов, однако это узкое определение не передавало всех масштабов работы. Расс прав. Фильм был потрясающе снят. Он ничем не уступал работе парня-хопи. В «Бойне» была создана своя собственная тревожная вселенная, и, несмотря на довольно неспешный темп повествования, он приковывал к себе внимание зрителя, заставляя сопереживать главному герою.

Однако Сторми захватили не художественные заслуги фильма, а личные воспоминания, связь со своей жизнью, со своим собственным детством. После того как фильм закончился, он еще несколько минут тупо смотрел на покрытый «снегом» экран.

Это что-то означало, но Сторми опять не мог понять, что именно.

Он вспомнил то, что видел в театре, и установилось недостающее звено.

Театр.

Фильм.

Эта ниточка связывала его детство в том жутком, страшном доме с исчезающей фигурой, с фруктовым салатом в унитазе, с розой в сыре в сливе раковины. Связующая ткань была тонкой, практически неосязаемой, но она была, она существовала, и Сторми внезапно ощутил непреодолимое желание встретиться с человеком, снявшим этот фильм.

От всего этого исходило ощущение неотложности, как будто в любой момент все могло рассыпаться подобно карточному домику, уничтожив тонкие связующие нити.

Сторми вихрем выскочил из кабинета. Сидевшая за столом Джоан подскочила от неожиданности.

– Где Расс? – выпалил Сторми.

– В монтажной студии.

Пройдя по коридору, Сторми распахнул дверь в монтажную студию и поднял в руке видеокассету.

– Откуда у тебя этот фильм? – спросил он.

Расс изумленно оторвался от оборудования.

– Э… ну… мне его дал один приятель. А он получил его от П. П. Родмана, того типа, который его снял.

– Где этот Родман?

– Вы хотите купить права на прокат?

– Я хочу встретиться с человеком, который снял этот фильм.

– Он живет в резервации.

В резервации.

Все было связано между собою: дом и куклы, театр и покойный отец Тома Утчаки, и отчаянное стремление Сторми встретиться с создателем фильма мгновенно усилилось. Речь шла о чем-то огромном, истинные масштабы чего трудно было представить, однако Сторми захлестнула беспочвенная, нелепая, но непоколебимая уверенность в том, что, если сможет установить первопричину всего этого безумия, он успеет положить всему конец до того, как произойдет непоправимая катастрофа.

Катастрофа?

С чего он это взял?

– У тебя есть телефон этого Родмана? – спросил Сторми растерявшегося Расса.

Тот покачал головой.

– У него нет телефона.

– Ты знаешь, как с ним связаться?

– Мой приятель ездит с ним вместе на учебу. Я могу ему позвонить.

– Звони.

Спешно вернувшись к себе в кабинет, Сторми позвонил Кену. Тот гораздо лучше него был знаком с резервацией, знал там многих, и Сторми, вкратце обрисовав, куда и почему отправляется, спросил у своего друга, не присоединится ли он к нему.

– Я на работе. Захватишь меня по пути.

В дверь постучал Расс.

– Дуг говорит, у П.П. сегодня занятий нет. Так что он должен быть у себя дома.

– Адрес у тебя есть?

– Я знаю, где это находится.

– Тогда ты едешь со мной. Идем!

Полчаса спустя Сторми, Расс и Кен тряслись по пыльной проселочной дороге, ведущей по плато к пуэбло, выполняющему роль административного центра племени.

Рассказы Кена о сверхъестественных событиях оказались непреувеличенными. Наоборот, они не передавали в полной степени масштабы чуждого проникновения. Сторми остановился перед зданием. Куклы-качины действительно разгуливали повсюду, причем в открытую. На пустыре перед пуэбло их было несколько десятков, ковыляющих, ползающих, бредущих в разные стороны. Несколько кукол стояли подобно часовым на площадке над дверью. На противоположном берегу ручья, пересекающего пустырь, стояла кружком группа мертвецов, беседующих между собой.

Какое-то время Сторми сидел в машине. Масштабы происходящего поразили его, и он с изумлением отметил, что редкие люди, которых он увидел, не обращали никакого внимания на кукол и мертвецов. Наверное, человек ко всему может привыкнуть.

Но, вероятно, то, что стояло за всем этим, прекрасно это понимало. Быть может, все началось именно здесь, поскольку культура индейцев более открыта в отношении сверхъестественного и с большей готовностью принимает нематериальный мир. Быть может, это только первая волна полномасштабного вторжения призраков, духов, демонов и монстров. Быть может, они просачиваются постепенно, дают людям привыкнуть к ним, прежде чем… Прежде чем что? Прежде чем они захватят весь мир?

Сторми подумал, что он просто насмотрелся фильмов ужасов.

Но кино оставалось единственным реальным аналогом происходящего. В действительном мире не существовало никаких параллелей, никакой исторической привязки к фактам.

Кен выскочил из машины.

– Я сию минуту! – воскликнул он, устремляясь в здание администрации племени. – Я только предупрежу о том, что мы здесь.

Сторми обернулся к сидящему сзади Рассу. Лицо студента было мертвенно-бледным.

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Не знаю, – покачал головой Сторми.

Куклы оказались далеко не такими страшными, как он предполагал. Наверное, это объяснялось тем, что они находились на открытом месте, при свете дня, в окружении людей. В индустрии фильмов ужасов давно бытует мнение, что призраки и чудовища внушают больший ужас, если их поместить в обычную повседневную жизнь, однако Сторми никогда его не разделял. Призрак в многолюдном супермаркете совсем не так страшен, как призрак в старинном мрачном особняке, и сейчас это наглядно проявлялось здесь. Не вызывало сомнений, что качины живые, их деревянные тела и покрытые перьями лица двигались с пугающей неестественностью, так, как не должно было быть, однако Сторми не испытывал того страха, который охватил его при мысли об одинокой кукле, крадущейся по дому…

…по заброшенному театру.

Кен бегом вернулся назад.

– Всё в порядке. Пошли.

– Две улицы вперед, – сказал сидящий сзади Расс. – Белый дом.

– Жутковато здесь, твою мать, – пробормотал Сторми, включая передачу.

– Согласен, – кивнул Кен и бросил взгляд на собравшихся в кружок мертвецов. – Мне бы очень хотелось посмотреть на одного из них вблизи.

– Не надо! – поежился Сторми.

– Что здесь происходит? – снова спросил Расс.

Ему никто не ответил.

У Сторми мелькнула мысль, что он находится в какой-то чужой стране. Или вообще на другой планете. Нет, тут все было еще более сюрреалистичным. Казалось, он попал в мир Феллини, в мир Дэвида Линча[17] или… Нет. Здесь обрывались даже аналогии с кино.

На обочине из ниоткуда появилась женщина. Мгновение назад ее здесь не было, но вот она уже стояла, улыбаясь и махая рукой.

– Поверните здесь, – указал Расс. – Вот его дом.

Сторми затормозил на грунтовой дорожке, ведущей к маленькому убогому дому. П. П. Родман уже вышел на крыльцо и направился к машине, еще прежде чем Сторми заглушил двигатель. Создатель фильма оказался тощим жилистым индейцем-полукровкой. На вид ему было лет шестнадцать. Расс говорил, что Родман еще учится в средней школе, но если б Сторми этого не знал, он предположил бы, что парень уже перешел в выпускной класс.

Выйдя из машины, Сторми с протянутой рукой направился к создателю фильма.

– Привет, – сказал он. – Я Сторми Сэлинджер…

– Президент кинопрокатной компании «Монстр», – кивнул Родман. – Знаю.

– Вот Расс дал мне кассету с «Бойней», и, должен сказать, фильм произвел на меня большое впечатление.

Родман прищурился, спасаясь от яркого солнца.

– Спасибо.

– Сценарий написал ты? – спросил Сторми.

– Я написал сценарий, я был режиссером, – с гордостью промолвил Родман.

– Кто предложил тебе идею фильма?

Парень нахмурился.

– Она пришла ко мне во сне.

Во сне.

Сторми постарался сохранить лицо бесстрастным.

– Я подумал, на фильм тебя вдохновило… – он обвел рукой вокруг, – …все, что здесь происходит.

– Вы шутите? Первоначальный вариант сценария я набросал еще два года назад. Мне потребовался целый год, чтобы снять фильм.

Два года. Это было еще более тревожно. Сторми не мог избавиться от мысли, что фильм был снят специально для него, что какая-то неведомая сила вдохновила этого парня, зная наперед, что тот снимет этот фильм, его друг передаст кассету своему другу, а этот человек будет работать в фирме Сторми и покажет ему видео. Это был необычайно сложный план, спрятанный под чередой якобы случайных совпадений, и Сторми поймал себя на том, что уже один только масштаб всего этого, запутанные, тесно переплетенные связи вселяют в него страх.

Он не знал, то ли его запугивают, то ли просто предостерегают, однако мысль о том, что этот парень – лишь посланник, его фильм – сообщение, и все это предназначается для него и лишь для него одного, прочно засела у него в сознании.

Сторми облизнул пересохшие губы.

– Где находится этот дом? – спросил он.

– Спецэффекты, – ответил создатель фильма. – Это модель. Я сделал ее на основе дома из своего сна.

– Насколько близко фильм соответствует твоему сну? – обливаясь потом, спросил Сторми.

– Я полагал, вы хотите заняться прокатом моего фильма.

– Уважь меня, – не отставал от него Сторми. – Насколько близко?

– Они практически одинаковые.

– А было ли в твоем сне нечто такое, что ты не вставил в фильм? Какие-либо дополнительные образы, которые ты вырезал, чтобы они не мешали развитию сюжета?

– Какому развитию сюжета?

– Ты ничего не вырезал?

– Ничего.

Сторми продолжал расспрашивать Родмана, но тот ничего не мог ответить, и Сторми понял, что смысл послания он должен получить из фильма, и только из фильма.

– Ты видел мертвецов? – спросил он напоследок.

– А кто их не видел? – презрительно фыркнул Родман.

– Что это означает?

– Понятия не имею.

На том они расстались. Сторми по-прежнему пребывал в полном тумане, как и до приезда сюда. Его переполняли страх и отчаяние. Он намеревался просмотреть еще раз видеокассету, однако у него возникло ощущение, что ему надлежит сделать что-то другое. Быть может, он должен вернуться в театр? Взять ключи в агентстве недвижимости и снова заглянуть в туалет?

Что это даст? Он уже видел гуляющих качин, видел беседующих друг с другом мертвецов и появляющуюся из ниоткуда женщину, однако это ничего ему не дало. Сможет ли он узнать что-нибудь новое в театре?

Ему нужно вернуться домой.

Сторми почувствовал себя персонажем комиксов, у которого над головой внезапно взорвалась перегоревшая лампочка. Вот что он должен сделать. Ну почему он не понял это раньше? Все, что он чувствовал, слышал и ощущал, указывало в том направлении. А он был слишком туп и ничего не видел. Ему нужно вернуться в Чикаго, в тот дом. Ответ ждет его там.

Ответ на что?

Сторми этого не знал.

Высадив Кена перед зданием окружного правления, Сторми вернулся к себе в офис. Расс отправился в монтажную студию работать с кассетами, а Сторми попросил Джоан заказать ему на завтра билет на самолет до Чикаго.

Запершись в своем кабинете, он еще раз пересмотрел «Бойню».

Джоан забронировала место в самолете, вылетающем в полдень, и взяла обратный билет с открытой датой вылета. Сторми задержался на работе допоздна, инструктируя своих сотрудников относительно того, что им предстоит делать, если он задержится в Чикаго на несколько дней, и разбирая соглашения и контракты, требовавшие неотложного решения. Когда он наконец вернулся домой, было уже девять вечера. Сторми зажег в доме весь свет и, обессиленный, рухнул в кресло.

Даже в собственном доме ему было не по себе.

Сторми не мог сказать, стоит ли до сих пор его дом в Чикаго, но предполагал, что стоит. Рассеянно перебирая почту, он гадал, в каком состоянии сейчас дом. В его воспоминаниях дом был в точности таким же, как дом из «Бойни» – угрюмый, мрачный особняк, – но, возможно, со времен его детства дом перекрасили и перестроили.

По крайней мере, Сторми очень на это надеялся.

Внезапно его руки перестали перекладывать конверты; он затаил дыхание, уверенный в том, что услышал какой-то звук, какой-то стук, донесшийся из противоположного конца дома. Однако звук этот больше не повторился, и Сторми, осторожно пройдясь по комнатам, не обнаружил ничего необычного.

Почта состояла в основном из счетов и рекламных проспектов, но на одном конверте стоял штемпель Брентвуда, штат Калифорния, а отправителем значился Филипп Эммонс. Сторми был знаком с Эммонсом, пожилым писателем, еще по тому времени, когда жил в Лос-Анджелесе. Он с любопытством вскрыл конверт. Внутри была загадочная, но в то же время соблазнительная записка, в которой сообщалось, что Филипп по заказу Государственной службы телевещания работал над сценарием документального фильма о Бенджамине Франклине и в своих исследованиях наткнулся на нечто такое, что, на его взгляд, могло заинтересовать Сторми.

«Это запись из дневника Томаса Джефферсона, – написал Филипп, – относящаяся к какой-то заколдованной кукле. Я подумал, тебе будет интересно взглянуть».

Заколдованная кукла?

Вот что было странным в Филиппе. Казалось, он постоянно держал руку на пульсе жизни всех своих друзей и знакомых, готовый в любой момент предоставить ту информацию или предмет, в которых возникала необходимость. Филипп был из тех, кто, случайно или сознательно, всегда оказывался в нужный момент в нужном месте. Писал он крутые детективы про серийных убийц и триллеры, замешанные на сексе и крови, и, на взгляд Сторми, его настоящая жизнь слишком уж часто совпадала с сюжетами его произведений.

Филипп ему всегда нравился, но, положа руку на сердце, он его немного побаивался.

Достав из конверта вложенную ксерокопию, Сторми углубился в чтение.

Выдержка из дневника Томаса Джефферсона:

15 апреля

Я снова Проснулся задолго до Рассвета вследствие этого Дьявольского Сна, порожденного Фигурой, которую Мне Показал Франклин. Этот Сон мне Снится уже в Пятый Раз. Если бы я не был так хорошо Знаком с Франклином, я бы Предположил, что Он занимается Колдовством и Черной Магией.

Кукла, если это Действительно Кукла, Судя по всему, Сделана из Веток, Соломы и Частей Человеческих Волос и Ногтей на ногах. Отдельные Части Склеены вместе неким Неприятным Веществом, которое, по нашему с Франклином Заключению, является Высушенным Мужским Семенем.

Франклин Утверждает, что Он Видел Похожую Фигуру в своих Путешествиях, но не Может Вспомнить, Где именно. Со Своей Стороны, Я бы Никогда не Забыл подобный Предмет и то, Где я впервые Его Обнаружил, как Я Не Забуду Это Сейчас.

Вопреки Моим Пожеланиям и Совету, Франклин Забрал Куклу к себе в Дом. Он Намеревается Держать Ее в своем Кабинете, чтобы иметь возможность Проводить над Нею какие-то Эксперименты. Я Умолял Его Оставить ее в Доме Духов, где Он Ее Обнаружил, но Франклин не из Тех, кто Внемлет Совету.

Я Боюсь за Франклина и, если честно, за Всех Нас.


Внизу странички из дневника был рисунок, выполненный рукой самого Джефферсона. Подробный рисунок, который Сторми тотчас же узнал.

Это был дом.


Самолет совершил посадку в аэропорту О’Хейр вскоре после полудня, и Сторми, взяв машину напрокат, поехал прямиком домой.

Он не помнил, когда в последний раз бывал в этих краях и видел старый дом, но, очевидно, с тех пор прошло немало времени. Улица изменилась до неузнаваемости. Квартал был полностью перестроен, на месте старых зданий появились новые. Крутых ребят из польских банд, торчавших напротив винных магазинов, сменили крутые ребята из чернокожих банд, торчащие напротив винных магазинов. Многие здания, которые помнил Сторми, или пришли в запустение, или вовсе исчезли.

Однако дом остался в точности таким же, каким был прежде. Казалось, он был окружен силовым полем или прозрачным защитным колпаком. Выплеснувшееся на улицу разорение до него не докатилось. На стенах не было надписей и рисунков, во дворе не валялся мусор. Немногие особняки, уцелевшие вокруг него, пришли в упадок и теперь выглядели такими же убогими, как и многоквартирные дома, но он остался без изменений.

В этом было что-то зловещее.

Бойня.

Сторми поймал себя на том, что так и не спросил у парня, почему тот назвал свой фильм «Бойней». И вот теперь, когда он сидел во взятой напрокат машине посреди трущоб и видел перед собой свой неизменившийся дом, это вдруг показалось ему важным.

Клонящееся к горизонту солнце скрылось за высокими зданиями, однако его свет проникал сквозь выбитые окна заброшенного строения напротив, выпотрошенного пожаром. Солнечные лучи отбрасывали причудливые тени на фасад дома – тени слишком абстрактные, чтобы отражать что-либо реальное, но тем не менее в глубине памяти Сторми что-то шевельнулось.

Он вышел из машины, чувствуя себя блохой, стоящей перед накатывающейся волной. Если происходящее как-то связано с домом в Чикаго, заброшенным театром в Альбукерке, резервацией и Бог знает чем еще, он перед лицом этого – лишь пылинка. Ему не было смысла приезжать сюда. Смешно думать, что он сможет что-либо сделать, как-то повлиять на происходящее. Его заманили сюда, призвали, завлекли, но теперь он понимал, что бессмысленно пытаться что-либо изменить.

Тем не менее Сторми открыл калитку и направился через ухоженный дворик к крыльцу.

Вечер стоял теплый, однако в тени дома воздух был холодным, и Сторми вспомнил, что точно так было и прежде. Он снова почувствовал себя ребенком, бессильным, полностью во власти того, что он не понимал. Сторми знал, что его родителей и бабушки давно уже нет в живых, понимал это умом, однако на уровне эмоций ему казалось, что они здесь, внутри, ждут его, хотят его отругать, наказать, и он вытер о джинсы вспотевшие руки.

Ключа у него не было, но входная дверь оказалась не заперта, и Сторми, распахнув ее, вошел в дом. Он ошибался: дом изменился. Не само строение, не стены, полы, потолки или обстановка. Все это оставалось в точности таким же, каким было тридцать лет назад. Что вселяло ужас. Однако настроение дома, похоже, изменилось: атмосфера царственного официоза, безраздельно господствовавшего прежде, которой пропитались все закутки здания, исчезла, сменившись гнетущим предчувствием какой-то беды. Пройдя в прихожую, Сторми повернул направо. Длинный коридор, где он играл в детстве, теперь выглядел угрюмым и зловещим – противоположный его конец терялся в полумраке, который почему-то внушил Сторми страх.

Он никак не мог найти в себе мужество хотя бы для того, чтобы попытаться подняться наверх.

Развернувшись, Сторми направился обратно в прихожую, но заметил в гостиной какое-то движение. На улице был еще день, однако свет почти не проникал в дом, и Сторми дрожащей рукой стал искать выключатель. Нащупав его, он нажал клавишу.

Прямо в дверях стоял дворецкий.

– Здравствуйте, Биллингхэм, – не очень-то удивившись, сказал Сторми.

Улыбнувшись, дворецкий учтиво склонил голову:

– Здравствуй, Сторми.

### Глава 15. Дэниел

Перед ними простиралось лето, только что наступившее, насыщенное обещанием приключений. Его неизбежный конец находился так далеко в будущем, что можно было о нем не думать. Дни стояли длинные и жаркие, и Дэниел со своими друзьями проводил время, строя планы. Изготавливать свечи в песке: плавить готовые свечи, украденные Джимом из дома, выливая жидкий воск вдоль шнурков в отверстия, вырытые в плотной песчаной почве во дворе. Продавать газированную воду: в ход пошел папин складной карточный столик, сестра Джима написала вывеску, и они часами сидели на палящем солнце, добавляя в газировку все новые и новые кубики льда, пока она не становилась настолько разбавленной, что даже они не могли ее пить. Забрасывать яйцами почтовые ящики: стащить из холодильника два яйца – каждый по одному, а затем сыграть в «камень-ножницы-бумага», чтобы выяснить, кому бежать к соседскому почтовому ящику и выливать туда разбитые яйца.

Это была идеальная жизнь. Ни о чем не нужно было думать заранее, ничего не нужно было доводить до конца; они занимались тем, что хотели, тогда, когда хотели, заполняя бесконечные свободные дни своими прихотями.

Однако дома что-то было не так. Дэниел это чувствовал. Родители ничего не говорили, однако он замечал в их отношениях едва различимую перемену, чувствовал отсутствие чего-то такого, о существовании чего даже не догадывался. Вечером за столом под напускной любезностью отца просматривалась ярость, веселье матери не могло скрыть ее печаль, и Дэниел радовался тому, что на дворе лето и ему не нужно проводить с родителями столько времени, сколько обычно.

Однако по мере того как проходили дни, воспоминания о школе отступали на задний план, и летние ритмы становились менее спонтанными и более предсказуемыми; и у Дэниела крепло подозрение – нет, он все больше убеждался в том, что ни мать, ни отец не виноваты в ухудшении своих взаимоотношений. Они были жертвами. Как и он, они видели происходящее, но ничего не могли поделать, вынужденные бессильно наблюдать за всем со стороны.

Виноват в этом был Биллингсли, слуга.

И его грязная дочь.

Дэниел не мог сказать, почему он так решил, но знал, что его догадка верна, и хотя прежде он не слишком об этом задумывался, теперь он вдруг осознал, что эти двое, отец и дочь, вселяют в него ужас. Дэниел не мог сказать точно – почему. Биллингсли неизменно вел себя по отношению к нему вежливо и почтительно – слишком вежливо и почтительно, – в то время как Донин стеснялась и избегала его, словно была в него влюблена. Но он поймал себя на том, что боится их, и стал сознательно прилагать усилия, чтобы не встречаться с ними, избегать их, по возможности никак не контактировать.

Его родители, заметил он, делали то же самое.

В чем дело? Почему отец просто не прогонит Биллингсли?

Потому что дело было не только в слуге и его дочери. Дело было также в самом доме. От него исходила угроза, он был каким-то неестественным, словно…

Словно в нем обитали призраки.

Вот оно. Словно дом был живой и контролировал все, что происходило в его пределах: где его обитатели спят, когда завтракают и ужинают, куда они ходят и что делают, а те были лишь пешками в его руках. Дэниел сознавал, что это очень странная мысль, однако ему казалось, что все обстоит именно так, и это объясняло, почему его отец, всегда бывший полновластным хозяином в доме, феодалом в своем замке, теперь имел побитый вид, словно стал гостем в своем собственном доме.

Нет, не гостем.

Пленником.

Если б Дэниел был постарше, если б у него было больше мужества, он поговорил бы с родителями, спросил, в чем дело и могут ли они как-либо повлиять на ситуацию. Однако у них в семье дела обстояли не так. Никто не говорил о проблемах напрямую; все предпочитали выражаться иносказательно, стремясь выразить свою точку зрения туманными намеками и косвенными замечаниями в надежде на то, что остальные члены поймут и так, и им не придется выкладывать все начистоту.

Поэтому Дэниел как можно больше времени проводил вне дома, играл с друзьями, полностью отдавшись лету и веселью, стараясь не думать о переменах дома. Вместе с Джимом, Полом и Мэдсоном они построили конуру в лесу за домом Пола. Смастерили коляску и по очереди носились в ней вниз по Стейт-стрит. Намывали золото в ручье. Смотрели боевики по цветному телевизору дома у Джима. Устраивали индейский лагерь в парке.

Вне стен дома лето было замечательным.

Но внутри…

Все началось как-то вечером, после того как Дэниел с друзьями провели весь день в кинотеатре в поселке, дважды просмотрев два полнометражных диснеевских мультфильма. Вышли они усталые, обожравшиеся конфет и направились каждый к себе домой. Родители ждали Дэниела – они всегда ужинали вместе, у них в семье это было твердое правило, – и он, поев, поднялся наверх, чтобы принять ванну.

Ему уже несколько недель удавалось успешно избегать Биллингсли и его дочь – слугу он встречал только за ужином, а Донин вообще не видел, – но тем не менее он решил не рисковать и убедился в том, что слуга по-прежнему на кухне, затем заглянул в коридоры, нет ли там его дочери, и лишь после этого схватил в своей комнате пижаму и заперся в ванной.

Донин вошла, когда он сидел в ванне.

– Эй! – воскликнул Дэниел.

Он был уверен в том, что запер дверь, и то обстоятельство, что девочка все равно смогла войти, напугало его.

Скинув с себя грязную пижаму, она забралась в ванну.

Дэниел выскочил из ванны, разбрызгивая воду на пол, и, отчаянно призывая на помощь маму и папу, схватил полотенце и попятился назад, стараясь не поскользнуться на мокром полу.

Донин хихикнула.

– Убирайся отсюда! – крикнул ей Дэниел.

– На самом деле ты не хочешь, чтобы я уходила.

Продолжая хихикать, девочка указала на его член, и Дэниел, смутившись, поспешно прикрылся полотенцем. Он ничего не мог с собой поделать: у него произошла эрекция. Вид обнаженной девочки подействовал на него возбуждающе, что еще больше напугало его; он попятился к двери, нащупал ручку и попытался ее нажать.

Дверь была заперта.

Дэниел не хотел поворачиваться спиной к Донин, не знал, что она может сделать, однако у него не было выбора, и он отвернулся.

– Твоя мать не сможет жить, – произнесла у него за спиной девочка.

Дэниел стремительно развернулся.

– Почему?

– Она должна умереть.

Ее тон был таким будничным, что Дэниел перепугался до смерти. Выскочив из ванной, он побежал по длинному коридору. Он хотел забежать к себе в комнату, взять вещи, одеться, но ему было страшно – он боялся, что Донин проникнет туда так же легко, как проникла в ванную, – поэтому Дэниел сбежал вниз по лестнице, все еще прикрываясь полотенцем. Родители оставались за столом, и когда мать удивленно подняла на него взгляд, Дэниел увидел у нее в глазах смесь беспокойства, тревоги и страха. Он залился слезами. Дэниел уже давно не плакал – плачет только малышня, – но сейчас он заплакал, и мать встала и прижала его к себе, а он всхлипывал и повторял:

– Я не хочу, чтобы ты умерла!

– Я не собираюсь умирать, – заверила его мать.

Однако голос ее прозвучал далеко не так твердо, как должен был прозвучать, и Дэниел только расплакался еще сильнее.

Потом ему стало стыдно. Он не понимал, в чем дело – речь шла о гораздо более важных вещах, и тут было не до стыда, – однако испытал именно это чувство, и хотя рассказал родителям, что испугался наверху, в ванной, он не объяснил им, что произошло на самом деле. И все же Дэниел упросил родителей подняться наверх вместе с ним, в надежде на то, что Донин по-прежнему там, и заставил отца обыскать все шкафы у него в спальне и остальные комнаты, выходящие в коридор, и только после этого надел пижаму и, заверив родителей, что с ним все в порядке, отпустил их вниз.

Больше всего Дэниелу было стыдно своих слез, и он подумал, что если б не разревелся подобно маленькой девочке, возможно, ему удалось бы завести разговор о дочери слуги и о том, что она сказала. Но он был голый и рыдал, уткнувшись матери в грудь, и поэтому не смог еще больше усугубить свое унижение признанием в страхах, которые показались бы родителям нелепыми и вздорными, – какими бы серьезными ни были последствия.

Надо будет просто все время быть начеку, присматривать за матерью, следить за тем, чтобы с нею ничего не произошло.

Дэниел перестал играть на улице, перестал гулять с друзьями. Он объявил им, что наказан и что родители не выпускают его из дома. А матери он сказал, что Джим и Пол уехали отдыхать вместе со своими родителями, а Мэдсон наказан и сидит дома.

И он оставался в доме.

Оставался рядом с матерью.

Дэниел по-прежнему, как мог, избегал Биллингсли, однако ему не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы держаться подальше от Донин. Или ее отец, или его родители поговорили с нею, а может быть, она сама решила не подходить к нему, и он лишь изредка мельком видел ее в коридоре или во дворе, чему был очень рад.

Как-то вечером несколько дней спустя отец подстриг его, и ему пришла в голову мысль оставить состриженные волосы. Дэниел не знал зачем, не мог сказать, что на него нашло, но как только эта мысль мелькнула у него в сознании, она тотчас же окрепла, превратилась в необходимость, стала важной, и после того как отец закончил его стричь и выбросил газеты, которые были расстелены на полу под стулом, Дэниел тайком прошел на кухню, достал из мусорного ведра смятую бумагу с завернутыми в нее волосами и принес все к себе в комнату.

На протяжении следующей недели он собирал другие вещи: использованные ватные прокладки, выброшенные зубочистки, персиковые косточки, куриные кости, кожуру от яблок. Это стало какой-то манией – поиски определенных предметов, и хотя Дэниел никогда не мог точно сказать, что ищет, он сразу же узнавал это, когда находил.

Дэниел понимал, что ему нужно собрать все отдельные части и соединить их вместе, образовать единое целое, соорудить фигурку, которая будет служить талисманом, защищающим от… От чего?

Он не знал, но продолжал работать над фигуркой каждый вечер перед сном, добавляя новые приобретения, подправляя работу утром. Дэниел уничтожил фигурку сразу же, как только закончил ее. Он до самого конца, до тех пор, пока не добавил самые последние детали, не замечал, что именно делает, но когда увидел выражение лица фигурки, увидел ее зловещую позу, угрожающую структуру, он тотчас же сообразил, что создал не талисман, оберегающий от чего-то, а фигурку, призванную что-то притягивать.

Притягивать что-то плохое.

Именно этого хотели от него Донин, ее отец и дом, и он тотчас же разорвал и разломал фигурку, выбросил детали в бумажный мешок, вынес его во двор и сжег.

Ночью Дэниел услышал приглушенные голоса. К нему в комнату зашел отец и встревоженно сказал, чтобы он не вставал с кровати, даже если захочет в туалет, до тех пор, пока завтра утром не взойдет солнце.

Дэниел описался впервые после детского сада, но ему не было стыдно и никто его за это не ругал. Когда он вошел в обеденный зал на завтрак, то услышал обрывок разговора, который закончился, как только он появился в дверях.

– И что мы будем делать? – Это сказала мать.

– Мы ничего не сможем сделать. Они вернулись. – Это сказал отец.

Ночью родители снова сказали Дэниелу не вставать с кровати, однако что-то заставило его ослушаться; он бесшумно подкрался к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул в коридор.

Она появилась из теней, маленькая коренастая фигурка из пыли и волос, газетных вырезок и изоленты, хлебных крошек и ворса. Всего того, что можно собрать на полу под шкафом. Это был живой двойник той неживой фигурки, которую смастерил и тотчас же уничтожил сам Дэниел.

Дэниел застыл в дверях своей комнаты, не в силах даже сделать вдох, наблюдая за тем, как отвратительное создание движется по коридору в противоположную сторону.

В спальню родителей.

Дверь их комнаты открылась. Закрылась.

– Нет! – крикнул Дэниел.

– Дэниел? – послышался снизу голос отца.

Значит, родители еще не поднялись наверх! И эта тварь, чем бы она ни была, им не угрожает.

Его захлестнуло, затопило настолько сильное облегчение, что у него обмякли мышцы. Он направился налево, к лестнице, но тут из родительской спальни послышался грохот. Что-то упало.

Раздался сдавленный крик.

– Мама! – воскликнул Дэниел, бросаясь к спальне.

– Дэниел! – взревел находящийся внизу отец.

С первого этажа донеслись его тяжелые слоновьи шаги, но Дэниел не мог, не хотел ждать. Бросившись по коридору к спальне родителей, он распахнул дверь.

Создание находилось на кровати.

Мать, раздетая, билась и брыкалась, спасаясь от твари, которая силилась забраться ей в раскрытый рот. Дэниел завопил, призывая на помощь отца, завопил во всю мощь своих легких, но он не мог оторвать взгляд от кровати, где мать сначала пыталась выдернуть фигурку изо рта, затем начала яростно колотить себя по лицу, стараясь ее выгнать. Дэниел понимал, что должен что-то предпринять, но не знал, что именно, не имел понятия, чем помочь матери, и тут, прежде чем он смог стряхнуть с себя оцепенение и начать действовать, его отец, с громким топотом пробежав по коридору, ворвался в комнату и бросился к кровати.

Ноги фигурки уже исчезли у матери во рту.

– Помоги мне! – распорядился отец. Подняв мать, он стал хлопать ее по спине. – Помоги мне!

Дэниел не знал, что ему делать, не знал, чем помочь, но он поспешил к отцу. Тот заставил его держать мать за руки, а сам попытался засунуть пальцы ей в рот и вытащить тварь.

Лицо матери уже стало синим, а слабое свистящее дыхание, вырывавшееся изо рта, затихло. Широко раскрытые глаза смотрели невидящим взором прямо перед собой, и лишь движение губ, открывающихся и закрывающихся, открывающихся и закрывающихся, как у рыбы, указывало на то, что она еще жива.

Издав безумный крик, первобытный рев, наполненный яростью и болью, отец схватил мать за талию, перевернул ее вниз головой и, удерживая за лодыжки, принялся бить коленом по спине, пытаясь прогнать сделанную из мусора тварь.

Все было тщетно. Мать умерла у них на глазах, не попрощавшись, не выразив последним словом свою любовь, но беззвучно раскрывая рот, будто вынутая из воды рыба, корчась и судорожно дергаясь.

Следующая неделя прошла как в тумане. Сплошным потоком приходили и уходили врачи, полицейские, сотрудники похоронного бюро и другие люди в форменных мундирах и штатском. Было осуществлено вскрытие тела матери, и Дэниелу хотелось спросить, обнаружили ли у нее внутри чудовище из мусора, но ему сказали, что причиной смерти явилась сердечная недостаточность, и он рассудил, что тварь или выбралась изо рта, или просто рассыпалась внутри организма.

Однако Дэниел знал правду. И его отец знал правду. И они начали собирать вещи, намереваясь переехать в другое место.

– Куда мы поедем? – спросил Дэниел.

– Все равно куда, – ответил отец удрученным плоским голосом, каким теперь разговаривал всегда.

Однако их сборы были еще на самой ранней стадии, когда вмешался Биллингсли. Слуга, как всегда, постучал в косяк открытой двери и почтительно застыл на пороге, но Дэниела при виде его тотчас же захлестнул леденящий страх. Взглянув на отца, он увидел, что и тот также испугался. Положив коробку с драгоценностями, которую он держал в руках, отец посмотрел на слугу.

– Вы не можете уехать, – тихо промолвил Биллингсли.

Отец Дэниела ничего не сказал.

– Вы должны выполнить одно обязательство.

Впервые после смерти матери Дэниел увидел в отцовских глазах слезы. Ему стало неуютно и страшно, но хотя он хотел отвернуться, он не смог.

– Я не могу, – сказал отец.

– Вы должны, – стоял на своем Биллингсли. Он перевел взгляд на Дэниела. – Вы оба должны остаться.

И они остались. Еще на несколько лет. До тех пор, пока Дэниел не поступил в университет. Они оставались в доме, терзаемые теми же самыми невидимыми силами, которые погубили мать. Каждый отвел себе по три спальни, не зная наперед, когда одна из кроватей подвергнется нашествию разноцветных червей или окажется залита черной водой, когда мебель решит изменить форму или комната вообще просто исчезнет. Они никогда не говорили между собой об этом – ни слова; просто они так жили, и оба по невысказанному вслух соглашению не обсуждали смерть матери и даже не упоминали о ней – это воспоминание стало частью истории их жизни, которая никак не согласовывалась с той ложью, в которой они жили.

А затем настал день, когда они уехали. Они не собрали никаких вещей, ничего с собой не взяли. В первый день учебы в университете Дэниела предупредили, что к нему пришли. Спустившись вниз, он увидел, что его ждет отец.

Они сели в машину и уехали.

В Пенсильванию.

Они сняли квартиру, отец нашел работу, и хотя Дэниелу очень хотелось спросить у отца, что произошло, как им удалось бежать, он боялся это сделать.

Отец умер через несколько лет, когда Дэниел заканчивал университет. Они ни разу не говорили и даже не упоминали о доме после того, как покинули его, и к этому времени воспоминания Дэниела о той, прежней жизни были погребены и заглушены. Как это ни поразительно, он начисто забыл о Биллингсли и Донин, о том, что произошло с его матерью, и когда вспоминал мать, что происходило нечасто, его сознание старательно обходило стороной ее смерть. Если б у него спросили прямо, Дэниел вынужден был бы признаться, что не помнит точно обстоятельств ее смерти.


Это казалось странным ему самому, и хотя большая часть детских воспоминаний на протяжении многих лет оставалась погребена в памяти, забыто было не все. Например, где-то в подсознании Дэниел помнил, что у них в доме был слуга. Однако ему в голову не приходило задуматься над тем, каким образом его родители могли позволить себе держать слугу, и даже сейчас он не мог понять характер этого соглашения.

Быть может, все объяснялось так же, как и то, почему семейка Брэди[18] могла позволить себе горничную.

Нет, все было далеко не так чисто.

И Биллингсли был не просто слуга.

Дэниел стоял перед своей женой, непреклонный, но испытывающий стыд, решительно настроенный на избранную линию поведения, но смущенный лежащей в ее основе мелодрамой, ее ненормальной природой.

– Я должен ехать, – сказал он.

Марго молча смотрела на него.

– Понимаю, это выглядит странно. Понимаю, это выглядит безумно, но поверь мне, произошло именно это, и… что бы это ни было, все начинается сначала. И оно пытается втянуть Тони.

Какое-то время жена молчала.

– Я тебе верю, – наконец сказала она. – И это самое страшное.

Дэниел изумленно посмотрел на нее.

– Веришь?

– Ну, может быть, не до конца. Но достаточно того, что я доверяю твоей интуиции. – Марго помолчала. – Не забывай, я тоже видела эту куклу. Я чувствую, что происходит что-то жуткое. И если ты каким-либо образом сможешь… изгнать эти силы, оградить от них Тони, ну, тогда я полностью и целиком тебя поддерживаю.

Потрясенный Дэниел уставился на жену. Все не должно было произойти вот так, настолько просто. Так бывает в книгах и кино, однако в реальной жизни все должно было быть гораздо сложнее. Никто не верит в призраки, демонов и в сверхъестественное, и в таких вопросах люди не полагаются просто на чье-то слово. Дэниел пытался представить себе, как поступил бы он сам, если бы Марго заявила ему, что видела НЛО, или еще что-нибудь в подобном духе. Он сомневался в том, что поверил бы ей или хотя бы автоматически ее поддержал. Наверное, он на словах согласился бы с ней, но затем придумал бы какой-нибудь способ ее испытать – или постарался бы ей помочь. Дэниел не был уверен в том, что только на основании чьих-то слов полностью переменил бы свои жизненные взгляды и внезапно поверил в то, во что никогда прежде не верил.

Даже если бы этим человеком была Марго.

Впервые Дэниел осознал в полной степени, как же ему повезло, что эта женщина его жена.

– Это в штате Мэн, – сказал он. – Городок называется Мэтти-Гровс, и я даже не могу точно сказать, где он находится, но, полагаю, туда можно доехать за один день. Понимаю, мне не следовало бы…

Накрыв его руку своей, Марго посмотрела ему в глаза.

– Поезжай, – сказала она.


Действительно, до Мэтти-Гровс был день пути на машине, и Дэниел добрался туда, когда солнце уже садилось. Ему надо было бы выехать пораньше – он поставил будильник на пять утра, – но он не хотел расставаться с Марго и Тони, так что в конце концов остался завтракать вместе с ними.

Его не покидало абсурдное предчувствие, будто он видит их в последний раз.

Хотя, может быть, подумал Дэниел, подъезжая к дому, эта мысль не такая уж и абсурдная.

На фоне жизнерадостного лесистого холма трехэтажное здание выглядело еще более мрачным и зловещим – стереотип дома с привидениями. Его филенчатые стены были темно-серыми, наличники, двери и ставни – черными. Даже стекла в окнах казались мутными, хотя, быть может, это была просто игра вечернего света. От внушительного строения исходила обескураживающая атмосфера неприступности средневекового замка или собора, и Дэниел, остановившись перед ним, почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Он не видел дом с тех самых пор, как они с отцом бежали из него, и до настоящего времени ему удавалось полностью подавлять все воспоминания, но вот он снова очутился здесь, а дом словно ждал его возвращения.

Чтобы его наказать.

Но это же какой-то вздор!

Вздор ли? Что бы это ни было, что бы ни жило здесь, что бы ни превратило это здание в свою обитель, оно разыскало его, Дэниела, через пространство, через время, добралось до его сына, до Тони, свело мальчика с Биллингсли и Донин, научило его, как сделать куклу.

Это чистейшей воды безумие. Всё, от начала до конца!

Однако у Дэниела не было никаких сомнений.

Выйдя из машины, он поднял взгляд на темное здание, всматриваясь в мелочи. Трубы-близнецы. Высокие фронтоны. Окно в угловой комнате, где была спальня его матери. Терраса вокруг всего дома, где Дэниел так часто играл со своими друзьями. Но они неизменно оставались со стороны фасада, поскольку задняя и боковые стены дома внушали им страх.

Дэниелу захотелось узнать, что сталось с его друзьями. Где они сейчас? Что помнят?

Что-то привлекло его взгляд. Движение в одном из окон первого этажа. Темный силуэт?

Кукла из мусора?

Дэниела охватило страстное желание уйти отсюда, поджать хвост и бежать, и если бы речь не шла о Марго и Тони, он так бы и поступил. Однако он приехал сюда не ради себя одного. Он здесь, чтобы выяснить, что пытается проникнуть в его жизнь, и остановить, перехватить это и положить конец сверхъестественному вмешательству в дела его семьи.

Сверхъестественное вмешательство.

До сих пор Дэниел не думал обо всем в таких понятиях, однако происходило именно это.

Он предположил, что где-то в глубинах подсознания всегда смутно чувствовал, что его уютное, нормальное существование – это лишь внешняя сторона. Вселенная – это не только материальный, физический мир, и хоть он и выстроил для себя такую жизнь, на самом деле… что-то влияет на него, руководит его действиями. Ему удалось подавить все детские воспоминания, он никогда позже не видел никаких открытых проявлений и свидетельств сверхъестественного, и все же все эти годы бывали мгновения прозрения, случайные мелочи, не имевшие никакого логического смысла, но тем не менее гласящие Истину. Он словно был маленьким колесиком в огромной машине, и время от времени ему предоставлялась возможность оглянуться по сторонам и увидеть другие, практически идентичные колесики, выполняющие почти такие же функции. Существовали какие-то недоступные его пониманию связи, и только теперь он понял, что все это было привязано к тому, что существовало внутри дома.

Еще одно маленькое темное личико в другом окне первого этажа.

Дэниелу показалось, все его тело покрылось мурашками, а сердце заколотилось так сильно, как, наверное, и не могло колотиться, но он, сделав усилие, совладал с собой и двинулся дальше. Ночь наступала гораздо быстрее, чем обычно, закат и сумерки ускорились, и если б Дэниел узнал, что это природное явление происходит только здесь, что силы, обитающие в доме, каким-то образом обладают способностью влиять на солнце, он нисколько не удивился бы.

Поднявшись на крыльцо, Дэниел постучал в массивную дубовую дверь.

Дверь тотчас же открылась.

Ее открыл Биллингсли.

При виде этого человека Дэниел шумно вздохнул. Он уже давно не был ребенком, для которого Биллингсли, хоть и слуга, являлся взрослым – теперь оба они были взрослыми мужчинами приблизительно одинакового телосложения, – однако за все эти годы баланс сил нисколько не изменился, и Дэниел непроизвольно отпрянул назад. Биллингсли по-прежнему пугал, подавлял его одним своим видом, отчужденный и непроницаемый в своем аккуратном костюме. Поклонившись, слуга загадочно усмехнулся:

– Вы последний.

– Что? – спросил Дэниел.

– Надеюсь, поездка прошла нормально? – Отступив в сторону, Биллингсли жестом пригласил Дэниела в дом.

Тот переступил порог, остро чувствуя символичность этого действия.

Дверь тотчас же закрылась за ним.

## Часть II. Внутри

### Глава 1. Марк

От страха он едва не наложил в штаны, однако постарался это скрыть. Ужас вселили в него не только обстоятельства его появления здесь и атмосфера опасности, нависшая над домом, но и то, что он сам не был гостем, не был пленником, – что-то среднее, и он не имел понятия, как к этому относиться.

Марк нервно обвел взглядом гостиную. Было так странно вернуться назад, увидеть высокие сводчатые потолки и узорчатый паркет, знакомую мебель на привычных местах – вехи его детства, навечно впечатавшиеся в его в память. Однако самое сильное впечатление на Марка произвел запах дома, знакомый запах старых цветов, дыма из камина и пыли; эти запахи из его прошлого задержались, остались в доме после его ухода, подобно призракам: их присутствие ощущалось, но увидеть их было нельзя.

Марк уставился на Биллингса. А он что такое? Призрак? Демон? Чудовище? Ни одно из этих определений не попало точно в цель, но все легли близко к «яблочку».

Изобразив храбрость, которой на самом деле не было и в помине, Марк повернулся к работнику спиной, прошел в гостиную и приподнял шторы, закрывавшие окно. Он выглянул во двор, но уже наступила ночь, и там царил непроницаемый мрак.

– Я должен был бы увидеть огни Драй-Ривер, – заметил Марк.

– Странно, не так ли?

Марк отпустил шторы.

– Что здесь происходит? – решительно спросил он.

Биллингс только фыркнул.

– Кто вы такой?

– Ты прекрасно знаешь, кто я такой, мой милый маленький Марик.

Марка прошиб холодный озноб.

– Ну хорошо. Что ты такое?

– Я работник.

– Что тебе от меня нужно?

– Мне? Ничего. Это Дом позвал тебя.

– Позвал меня?

– Ты должен снова жить здесь.

Марк покачал головой:

– Понятия не имею, мать твою, о чем ты говоришь, но я вернулся сюда, потому что Кристина умерла, и я хотел выяснить, что с нею произошло. И, к твоему сведению, я вернулся только за этим и не собираюсь здесь оставаться.

– Но ты останешься. Дому нужно, чтобы в нем жили.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы поддерживать границу.

Марку это совсем не понравилось, и он постарался не выказать охвативший его страх.

– Дом, – продолжал Биллингс, – был построен как заслон, чтобы поддерживать границу между этим миром – материальным – и другим миром, Потусторонним.

У Марка пересохло во рту.

– «Потусторонним Миром»?

Взгляд Биллингса оставался равнодушным, непроницаемым.

– Потусторонним миром, миром мертвых, миром магии и сверхъестественного, миром ду́хов. Это противоположность вашего мира – жуткое место, мир таких мерзостей и ужаса, какие не снились тебе в самых страшных кошмарах. Дом был построен, чтобы разделять эти два мира, и это единственная причина, почему вы, люди, и ваш мир до сих пор существуете. В противном случае вы уже давно были бы поглощены.

Марк молчал.

– Дом похож на ограду под электрическим током или, точнее, аккумуляторную батарею, которая снабжает энергией эту ограду. И батарея эта заряжается людьми, которые в ней живут. Вот почему тебя призвали обратно. Впервые Дом остался пуст. В нем никто не живет, и заслоны стали рушиться. По обе стороны. – Биллингс пристально посмотрел на Марка. – С тех самых пор, как скончалась Кристина.

Ничего не ответив, Марк отвернулся. Сердце у него бешено колотилось, все тело покрылось пленкой пота, порожденного страхом.

– Граница представляет собой полупроницаемую мембрану. Это не сплошная стена, и без прочного заслона, разделяющего два мира, эти миры неизбежно столкнутся. Что, – закончил Биллингс, – обернется катастрофой.

– Значит, я здесь, чтобы подзарядить аккумулятор?

– Если ты сможешь это сделать.

– А что произойдет, если я откажусь?

– Ты не отказался. Ты вернулся.

– А что, если я уйду?

– Ты не сможешь уйти.

– И кто же меня остановит, если я разобью окно, выпрыгну на улицу и убегу?

– Дом, – сказал Биллингс, глядя ему прямо в глаза.

После этих слов наступило молчание.

– Откуда появился этот дом? – наконец спросил Марк. – Кто его построил?

– Те, Кто Ушли Раньше.

Это определение, обладавшее неопределенностью и иносказательностью древних веков, испугало Марка, и он молча выслушал рассказ мистера Биллингса о первых днях, когда заслон был только воздвигнут, о времени чудес, когда боги и чудовища разгуливали по земле, когда моря расступались, когда пророки предсказывали будущее, когда волшебные существа и воскресшие мертвые свободно общались с обыкновенными людьми. Работник объяснил, что после того как Дом был заселен, после того как он набрался сил и стал более действенным, более приспособленным для выполнения своих задач, все места «протечек» были закрыты, и доступ в Потусторонний Мир оказался заблокирован.

– Но нет ничего совершенного, – продолжал Биллингс. – И в прошлом отдельным духам удавалось проникнуть сквозь заслон. Однако Дом был построен, чтобы поддерживать законы рационального, и эти редкие исключения никак не сказывались на его задачах. Со временем Потусторонний Мир был забыт, перешел в разряд мифов и легенд, и если кто-то случайно натыкался на чудовище, оказывался в доме с привидениями, видел призрака, это воспринималось как увлекательная выдумка, в которую никто не верил.

Но вот теперь Дом не справляется со своими обязанностями. Обитатели другого мира все чаще проникают в этот мир, материальный, а обитатели вашего мира, наоборот, попадают на другую сторону.

Марк поймал себя на том, что ему отчаянно хотелось выпить.

– И давно ты здесь? – спросил он. – В Доме?

– Я был здесь всегда.

Этот ответ Марку не понравился.

– Ну а твоя дочь?

Работник нахмурился:

– Что?

– Она по-прежнему здесь?

Перед глазами Марка стояло хитрое детское лицо, и он поежился, чувствуя, как внутри шевелится возбуждение.

Биллингс недоуменно заморгал, и на его лице появилось выражение, очень напоминающее испуг.

– У меня нет никакой дочери, – ответил он.

### Глава 2. Нортон

Впервые с тех пор как Нортон приехал сюда, впервые на его памяти Биллингсон, похоже, был сбит с толку, и Нортон нашел в этом некоторое удовлетворение. Он сознавал, что это мелочно, что он должен быть выше пустого злорадства, и все же смятение наемного работника доставила ему удовольствие.

И в то же время наполнило ужасом.

Нортон не мог сказать, что ожидал увидеть здесь по возвращении. Дом с привидениями? Да. Призраки прошлого? Да. Но только не столь широкомасштабную, грандиозную, многоуровневую ситуацию.

Верил ли он в это?

У Нортона не было никаких сомнений в том, что наемный работник сказал правду. Только это одно и имело смысл. Однако рассказ Биллингсона оказался совершенно ошеломительным. Где-то в Бангладеш в крестьянина вселился демон, альпинист мельком увидел в Гималаях омерзительного снежного человека, и все только потому, что он, Нортон, больше не живет в своем доме в Окдейле? Подобная будничная связь на первый взгляд казалась совершенно невероятной, однако простое объяснение, данное Биллингсоном, связывало все воедино настолько, что у Нортона не оставалось никаких сомнений.

Но как же девочка?

Как ни рад был Нортон видеть потрясение Биллингсона, он испугался, обнаружив, что наемному работнику ничего не известно о девочке, которая якобы была его дочерью.

Донна.

Лишь подумав о ней, Нортон ощутил напряжение в паху. Однако то обстоятельство, что Биллингсон, казалось, знавший все, казалось, находившийся в центре всего происходящего, был в полном неведении относительно существования девочки, необъяснимым образом напугало Нортона. Какой бы ужас ни вселял в него Дом, здесь была какая-то логика, связная теория. Но девочка существовала вне всего этого. Она представляла собой нечто необъяснимое, непредсказуемое, и ее существование нарушало общее равновесие, еще больше усложняло и наполняло мраком и без того сложную и мрачную картину.

Разговор, а по сути дела, лекция, которую читал Биллингсон, прервался на самом интересном месте, когда Нортон заявил, что видел дочь работника, но тот, хоть и первоначально опешив, быстро взял себя в руки, спокойно посмотрел Нортону в лицо и невозмутимым тоном произнес:

– Уже поздно. Полагаю, нам лучше отложить этот разговор на завтра.

Нортон обвел взглядом гостиную. До этого момента они находились именно в этом помещении, и первой его мыслью было, что ему придется спать здесь – на диване, в кресле, на стульях или прямо на полу, – и он никогда не сможет покинуть гостиную.

Но когда он спросил, где ему спать, Биллингсон ответил:

– Твоя комната ждет тебя.

И действительно, спальня Нортона оказалась там же, где была всегда: на третьем этаже в конце погруженного в полумрак коридора. Вдоль обеих стен тянулись многочисленные двери, и Нортон внезапно поймал себя на том, что в детстве понятия не имел, что находится за этими дверями. Они всегда были закрыты и заперты, и ему даже в голову не приходило поинтересоваться, что за ними скрывается.

Помимо пространства и времени, существуют и другие измерения.

Вот что ответил Биллингсон на вопрос о точном местонахождении Дома относительно «Потустороннего Мира», и хотя Нортон ничего не сказал, это утверждение запало ему глубоко в душу, напугав его.

Тут Нортон чувствовал себя не в своей тарелке. Он страстно жалел о том, что приехал сюда. Конечно, это был ответ труса, Нортон все прекрасно понимал, но нисколько не обижался на подобное определение. Он предпочел бы иметь дело с миллионом демонов, чудовищ и прочих потусторонних явлений на улицах Финли, чем оказаться пленником здесь, в Доме. Там ужас вторгался в обычную повседневную жизнь. Здесь ужас был обычным повседневным явлением.

Проводив его к спальне, Биллингсон открыл перед ним дверь и улыбнулся.

– Желаю тебе приятных сновидений, Норт, – сказал он, после чего театрально поклонился и удалился по коридору.

Так говорил Нортону каждый вечер его отец, укладывая спать.

Вздохнув, Нортон вошел в комнату.

Все выглядело в точности так же, как и полстолетия назад.

Это не очень его удивило, и все же масштабы погружения в прошлое были ошеломительными. Вот та самая низкая кровать с красным клетчатым покрывалом, вот тот самый угловой столик, заставленный готовыми и недоделанными моделями самолетов, вот портреты героев комиксов на стенах, вот коробка из-под сигар на тумбочке, в которой Нортон когда-то хранил свои сокровища. Он поднял взгляд. Над дверью висела перевернутая подкова, которую он прибил на счастье.

Счастье.

Нортон кисло усмехнулся. Совсем несмешная шутка. В этом Доме он не знал ничего, даже близко похожего на счастье.

Он вырос, а в комнате все осталось по-детски маленьким, однако Нортон нисколько не испытывал стеснения, обыкновенно связанного с возвращением туда, где прошло детство. Напротив, он чувствовал себя здесь как дома. Он сел на кровать, и тотчас же включилась мышечная память, воскрешая контуры матраса и текстуру покрывала. Нортон ощутил, как уютно погружается в привычную обстановку комнаты.

Это его огорчило, опечалило. Страх никуда не уходил, затаившийся под наслоением других чувств, – Нортон испытывал сильную грусть. Вернувшись сюда, он вспомнил свои детские мысли, планы, и от осознания того, что будущее, которое он с таким нетерпением ждал, уже прошло, у него стало тяжело на сердце. Впервые в жизни Нортон по-настоящему прочувствовал свой возраст.

Подойдя к окну, он выглянул на улицу. Там по-прежнему царила темнота, но это была не ночь. Ни звезд, ни луны, ни огней города и света фар машин на шоссе. Мрак был таким кромешным, словно оконное стекло закрасили черной краской, однако он имел глубину, и Нортон почувствовал, что за окном есть какой-то мир.

Просто он не был уверен в том, хочется ли ему узнать, что это за мир.

Вздохнув, Нортон отвернулся. Он чувствовал себя грязным, перепачканным, из-за долгой дороги, из-за холодного, липкого пота страха, пропитавшего его уже в Доме. И хотя ванная, если он правильно помнил, находилась в другом конце коридора, Нортон все-таки решил принять душ перед тем, как лечь спать. Но он не захватил с собой ни халата, ни пижамы, а смена белья осталась в машине. С самого начала Нортон намеревался остаться в Окдейле на ночь, а то и на несколько ночей, и сейчас он не находил объяснения тому, что не подготовился соответствующим образом.

Это было совсем на него не похоже.

Что не на шутку его встревожило.

В конце концов Нортон решил просто пройти по коридору в ванную, принять душ, потом снова одеться, а спать лечь в одном нижнем белье, чтобы завтра надеть те же самые вещи. У него мелькнула было мысль позвать Биллингсона и попросить у него полотенце и зубную щетку, однако его нисколько не обрадовала мысль снова увидеть работника, и он решил сначала заглянуть в ванную и посмотреть, не найдет ли он там все необходимое.

Сняв ботинки и ремень, Нортон выложил содержимое карманов на тумбочку. Проходя по коридору, он не слышал в других комнатах ни звука, однако тишина действовала на нервы сильнее, чем любой звук, и Нортон подумал о том, чтобы отказаться от душа и вернуться в спальню, затаиться в ней до утра. В коридоре было темно, тишина действовала угнетающе, однако Нортон решил, что его не запугают ни Дом, ни то, что в нем находится. Пусть ему страшно, но он этого не покажет. Делая над собой усилие, он по возможности старался сохранить свою походку непринужденной и естественной.

В отличие от коридора и, в меньшей степени, его спальни, ванная была залита ярким светом современной люминесцентной лампы. Несомненно, это помещение за прошедшие годы было отремонтировано и переделано. Нортон щелкнул выключателем, и чистый белый свет озарил все закутки этого небольшого помещения.

Современная обстановка ванной улучшила настроение Нортона, вселила в него надежду. Это был островок нормальности посреди сюрреалистического пейзажа Дома, и его будничная конкретика помогла Нортону обрести опору, почувствовать почву под ногами, сохранить связь с обыкновенным нормальным миром.

И действительно, в ванной имелись полотенца, мыло и зубная щетка. Нортон закрыл и запер дверь, снял одежду и положил ее на закрытую крышку унитаза. Отдельной душевой кабины не было, душ нужно было принимать в ванне. Отдернув бежевую клеенчатую занавеску, Нортон залез в ванну и снова задернул занавеску. Нагибаясь, чтобы открыть воду, он краем глаза заметил какое-то движение. Выпрямившись, он постоял. Под краем занавески, темное на фоне белизны ванны, было нечто похожее на тысячи тоненьких волосков – усиков насекомых или паучьих лапок, – и все это двигалось, дергалось. Прижавшись к кафельным плиткам стены, Нортон смотрел на дико извивающиеся нити.

Накатившийся страх был рожден в самой сердцевине его естества. Не было ни мыслей, ни осознанного восприятия опасности, а только инстинктивный ужас, иррациональный сигнал тревоги.

Вода текла, и Нортон был этому рад.

У него не было никакого желания слышать звуки, издаваемые волосками.

Вдруг он вспомнил муравьев, которых жег вместе с Донной. Почему-то хруст крошечных черных тел, корчащихся в предсмертных судорогах, напомнил ему на каком-то подсознательном уровне вот эту безумную суету волосков, и он подумал, что это своеобразное возмездие, отложенное на десятилетия, отмщение за тот давнишний поступок.

До сих пор Нортону казалось, что волоски двигались хаотично, независимо друг от друга, но теперь он разглядел, что они движутся все вместе, накатываются и отступают назад. Они были вдоль всей ванны, без единого просвета, и Нортон в панике подумал, как будет отсюда выбираться. Он не знал, существуют волоски по отдельности или же являются частью какого-то одного большого создания, но в любом случае он не хотел отдергивать занавеску, не хотел видеть больше, чем эти несколько дюймов, уже забравшихся по стенке ванны.

Нортон уже собирался закричать, призывая на помощь, как вдруг все волоски взлетели и исчезли. На какое-то мгновение они были видны в воздухе над душем, перетекающие плавной волной через занавеску, после чего полностью скрылись из виду. Нортон подождал, все еще прижимаясь спиной к стене, затем, не уловив больше никакого движения, осторожно приподнял край занавески.

В ванной никого не было.

Ни рядом с унитазом, ни в раковине, ни под столиком, ни за полотенцесушителем не было ни волосков, ни усиков, ни паучьих ножек. Дверь была закрыта и заперта.

Нортон по-прежнему чувствовал себя грязным, по-прежнему хотел принять душ, но его трясло от страха, и он поспешно закрыл воду, натянул брюки и, схватив в охапку остальную одежду, выскочил в коридор и бросился бегом к себе в комнату.

Учащенно дыша, он сел на кровать.

А что произойдет посреди ночи, если ему придется сходить по малой нужде?

Он просто высунет член в окно и отольет на улицу.

Ни за что на свете он не пойдет снова в эту проклятую ванную!

Закрыв глаза, Нортон снова увидел корчащиеся волоски и поежился. Ему невыносимо захотелось тех кротких явлений, которые он видел прежде, призраков и горелых тостов.

Но он переменил свою точку зрения.

Призраки пришли.

Позднее.

И тогда уже Нортону невыносимо захотелось кротких явлений в виде волосков в ванне.

### Глава 3. Дэниел

Утром Биллингсли выглядел каким-то другим. Более свежим, здоровым, словно он вдруг поправился после продолжительной болезни.

Сам же Дэниел выглядел хуже смерти.

Ночь выдалась ужасной.

Он уже почти заснул, как вдруг в гости к нему пожаловала кукла. Устав от долгой дороги и стресса, Дэниел лег на кровать, намереваясь лишь закрыть глаза и немного отдохнуть, прежде чем приняться за поиски пути бегства из этого сумасшедшего дома, но, почувствовав, что проваливается в сон, решил остаться здесь на ночь и дождаться утра, когда у него очистится голова и посвежеет тело, что повысит его шансы. Раздевшись, Дэниел забрался под одеяло и закрыл глаза.

И тотчас же услышал какой-то шорох в углу.

С бешено колотящимся сердцем Дэниел уселся в кровати, широко раскрыв глаза. Он узнал эти звуки и тотчас же взглянул в тот угол, откуда они доносились, однако в комнате было слишком темно, и он ничего не увидел.

Включив ночник, Дэниел бросился к двери и зажег верхний свет.

Она была здесь, за мусорной корзиной.

Кукла.

Она пристально смотрела на него своими глазами из пушинок на голове из пыли и волосков. Ее открытый рот зиял пустой дырой, пересеченной крест-накрест сломанными зубочистками. Это была не совсем та кукла, которую Дэниел помнил по прошлому, не совсем та фигурка, которую мастерил Тони, а какой-то нездоровый гибрид. Дэниел застыл у двери, не отнимая руку от выключателя, боясь пошевелиться. Даже полностью одетый и в полном боевом защитном снаряжении, он все равно почувствовал бы себя беззащитным перед этим существом. Кукла таращилась на него из угла, пристально и злобно, с выражением, которого Дэниел до сих пор никогда не видел, и он вдруг подумал, что ей известно, что он уничтожил ее сестру, творение рук Тони.

И она хотела отомстить.

Дэниел попытался убедить себя в том, что это глупость.

Но не смог.

Омерзительная фигурка сместилась в сторону, не отрывая взгляда глаз из пушинок от лица Дэниела. Что она задумала? Убить его так, как когда-то была убита его мать? Забраться ему в рот во сне? Дэниел вздрогнул при мысли о том, как был близок к такому ужасному концу. Сегодня он просто смертельно устал, и если б заснул, его бы уже ничто не разбудило. К тому времени как он очнулся бы от сна, было бы уже слишком поздно.

Дэниел оглянулся по сторонам в поисках оружия и увидел торчащую из-под кровати рукоятку своей старой бейсбольной биты. Стоит ли ему попытаться ее схватить? До нее добрых пять шагов. Надо пересечь комнату, наклониться и схватить биту. А что сможет сделать за это время кукла?

Это не имело значения. Оставался только еще один выход: выскочить голым в коридор и попытаться убежать от куклы. Дэниел решительно его отбросил. Нет, бейсбольная бита – единственная его надежда.

К счастью, бита лежала в ногах кровати, под той ее частью, которая была ближе к двери. Схватить ее было трудно, но возможно, и даже если кукла бросится к двери, пока он будет поднимать оружие, у нее не будет времени открыть дверь, и он успеет нанести удар и, если повезет, уничтожить ее, прежде чем она сможет вырваться в коридор.

Но что, если кукла сама нападет на него?

Дэниелу не хотелось даже думать об этом.

Бросив взгляд на темную движущуюся фигурку, он побежал по застеленному ковром полу, наклонился, остро чувствуя уязвимость своих болтающихся гениталий, и, сунув руку под кровать, быстро схватил знакомую рукоятку, обмотанную изолентой, готовясь перейти в атаку.

У него за спиной распахнулась дверь, и Дэниел, стремительно обернувшись, увидел куклу, выбегающую из комнаты. Она издавала тихий свистящий смех, напомнивший ему шуршание половой щетки по паркету.

Дэниел выбежал следом за куклой в коридор. Он был совершенно голым, однако стыд беспокоил его меньше всего. С громким криком Дэниел с силой опустил биту в надежде на то, что кукла не успела уйти далеко и он сможет ее поразить.

Увы.

Продолжая смеяться, фигурка быстро отступила в полумрак коридора, растворяясь на фоне обшивки стен, и исчезла в темноте.

– Проклятье! – выругался вслух Дэниел.

Он поднял взгляд, и ему показалось, что на противоположной стене в неясном полукруге рассеянного лунного света он увидел тень.

Тень девочки.

Донин.

Она манила его.

Дэниел поспешно вернулся к себе в комнату, запер дверь и, хоть он то и дело забывался сном, постарался не спать всю ночь. Тот немногий сон, который ему удалось урвать, был беспокойным и прерывистым. Проснулся Дэниел таким же уставшим, каким был предыдущим вечером.

Он спустился в обеденный зал. Весело улыбнувшись, Биллингсли взял в руку серебряный кофейник.

– Кофе?

Дворецкий накрыл завтрак на огромном столе, и Дэниел, кивком поблагодарив его, сел во главе стола.

Чувствовал он себя дерьмово. Напротив, Биллингсли находился в превосходной форме. Если накануне он подчеркивал зловещую обстановку Дома своим бледным как у покойника лицом, сегодня же оживлял ее своей бьющей через край энергией. Однако эти новообретенные силы не сделали его нисколько привлекательнее, и окрепшее здоровье только усиливало все его отталкивающие черты.

Дэниел перевел взгляд с обретшего вторую молодость Биллингсли на свое собственное осунувшееся отражение в зеркале на стене. Не заметить этот разительный контраст было просто невозможно.

Быть может, Биллингсли вампир? Быть может, он питается его, Дэниела, жизненными силами, высасывает из него жизнь, кормясь ею?

Нет. Скорее здоровье дворецкого связано со здоровьем Дома. И теперь, когда Дом снова подзаряжает свою энергию, старый Биллингсли также получил заряд сил.

Дворецкий ухмыльнулся, наблюдая за тем, как Дэниел наливает кофе.

– Надеюсь, вы приятно провели вечер?

Дэниел изобразил очаровательную улыбку.

– Лучше и быть не могло. – Он отпил глоток. Горячий кофе оказался восхитительным. – Так почему же вы не завербовали новых людей, чтобы те жили в Доме? Полагаю, прежде вы поступали именно так. Мне известно, что наша семья не жила здесь на протяжении нескольких поколений.

– Да, не жила. Но ваши родители знали, зачем они здесь, знали, чем занимаются. Их завербовали предыдущие обитатели Дома, специально отобрали поддерживать заслон, и они выполняли это, следуя всем порядкам и правилам, завещанным их предшественниками. – Внезапно его лицо стало жестким, и эта перемена произошла так быстро и была такой полной, что Дэниел едва не расплескал кофе. – Как ты помнишь, мой маленький Дэнни, завтрак ровно в шесть утра. Не позже. Сегодня тебе было разрешено отступить от распорядка, но завтра…

Биллингсли не договорил, и его молчание оказалось красноречивее любых угроз.

У Дэниела бешено заколотилось сердце, но он, постаравшись сдержать дрожь в руках, изобразил равнодушие.

– Ваша дочь, – словно со стороны услышал он свой голос, – она предсказала смерть моей матери. И она имела к этому какое-то отношение. – Он посмотрел Биллингсли в глаза. – Я полагал, и вы тоже.

– Нет, – покачал головой дворецкий.

– В таком случае, почему вы заставили нас остаться, меня и моего отца?

– Как я уже говорил, Дому нужно, чтобы в нем жили.

– Но вы знали, что моя мать умерла?

– Я не знал, как это произошло.

– Кукла, кукла, сделанная из пыли, ворса и оберток из-под жвачки, запихнула себя ей в горло и удушила.

Голос дворецкого остался бесстрастным.

– Я этого не знал.

– И вы не знали, что я сам также изготавливал такую куклу? Не знали, что мой сын встретил вашу дочь, и та и его научила, как их мастерить?

– Очевидно, она старалась не допустить твоего возвращения в Дом, напоминая о том, что здесь произошло, запугивая тебя.

– Ну а вы? Тони сказал, что он и вас тоже видел.

– А я пытался убедить тебя вернуться.

– И вы ничего не знали об этой девочке? Для вас это полная неожиданность?

Биллингсли молча кивнул.

Сердито схватив вилку, Дэниел набросился на лежащую перед ним на тарелке яичницу с ветчиной. Невозмутимо двигаясь вокруг стола, Биллингсли подливал ему кофе, забирал посуду и относил ее на кухню, и только когда Дэниел закончил завтракать, дворецкий наконец задал вопрос:

– У вас был секс с… с этим существом?

– Нет, – твердо заявил Дэниел. – Ваша дочь этого хотела, но я отказался. Как я уже говорил, именно из-за этого я и бежал отсюда.

Биллингсли кивнул.

– Я не знаю, кто такой или что такое этот ребенок, но уверяю вас, что я ее никогда не видел и до этого момента даже не подозревал о ее существовании.

Дэниел решил, что он говорит правду. Вдвоем дворецкого и девочку он никогда не видел. Он просто предположил, что Донин – дочь Биллингсли.

А может быть, так сказала ему она сама.

– Судя по всему, попытки этой девочки отвадить вас от Дома оказались успешными, – заметил Биллингсли. – И действительно, это ослабило заслон. Полагаю, именно это и было ее целью – открыть границу. – Дворецкий снисходительно усмехнулся. – Но если она и была здесь, теперь ее больше нет – по крайней мере, в этом обличье. Вы вернулись, Дом снова возвращается в надлежащее состояние, и все попытки лишить его возможности выполнять поставленную задачу потерпели неудачу.

– Мой сын также видел вашу дочь, – напомнил Дэниел. – По-моему, и я тоже ее видел. И мне показалось, что, подъезжая сюда, я видел в окне… куклу. Уверен, девочка по-прежнему где-то здесь.

Биллингсли снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то хищное – мощная сила и холодная свирепость, совершенно противоестественные выражению человеческого лица. У Дэниела мелькнула мысль, что он впервые увидел истинное лицо дворецкого, и он отвел взгляд, не в силах вынести это зрелище.

Поставив кофейник на поднос, Биллингсли обвел взглядом стол.

– С завтраком мы покончили? – невинным тоном спросил он.

Дворецкий вел себя так, будто все было в порядке, будто не произошло ничего необычного, будто не было разговоров на эти жуткие темы, и Дэниел не мог определить, плохо это или хорошо.

– Думаю, да, – сказал он.

– Вот и отлично. Ужин ровно в шесть вечера. Вы можете обедать, можете не обедать, это ваше дело, но на ужин вы должны прийти. – Его взгляд стал жестким. – Вовремя.

– А чем мне занять себя в течение дня? Я могу выйти на улицу, съездить в магазин?

Биллингсли рассмеялся, и впервые в его смехе прозвучало искреннее веселье.

– Боюсь, нет.

– Тогда чем же?

Дворецкий обошел вокруг стола.

– Чем хотите. Теперь это ваш дом, исследуйте его. Познакомьтесь с ним.

– Я с ним уже прекрасно знаком, – проворчал Дэниел. – Я прожил здесь половину своей долбаной жизни.

– Не сомневаюсь, вас будет ждать множество сюрпризов, – усмехнулся Биллингсли.

Ни в словах дворецкого, ни в тоне, каким они были произнесены, не было ничего угрожающего, но тем не менее Дэниела опять прошиб холодный озноб.

– Мне не нужны никакие сюрпризы, – тихо произнес он.

Но Биллингсли уже удалился на кухню и не услышал его.

### Глава 4. Сторми

Сторми быстро прошел из обеденного зала в гостиную. Он не собирается подчиняться требованиям Биллингхэма. Высокомерный слуга выводил его из себя еще в детстве, и, хотя Сторми всегда его побаивался, он стыдился этого чувства. Поэтому сейчас у него не было ни малейшего желания капитулировать, признать свое поражение и слепо выполнять чужие приказы. Раз уж на то пошло, Сторми был настроен как никогда решительно не спасовать перед дворецким и Домом.

Бойня.

У него из головы не выходил тот фильм.

Он думал и о других фильмах. Теперь, убедившись в том, что миру не придет конец, Сторми жаждал поскорее вырваться отсюда и вернуться к работе. Он не знал, как долго пробыл здесь, – в этом проклятом месте время совсем чокнулось, так что кто мог это сказать? – но даже если прошел всего день-два, ему уже пора возвращаться. Его ждут дела. Нужно готовиться к фестивалю в Таосе.

У него мелькнула мысль: а что, если о его исчезновении заявили в полицию? И сейчас его разыскивают? Интересно, смогут ли его найти?

Сомнительно. Сторми сам не мог сказать, где находится. Перефразируя Дороти, это определенно был не Чикаго[19].

Ну а ожившие мертвецы по-прежнему продолжают разгуливать по резервации? Или же то, что он, Сторми, вернулся домой и Дом снова обитаем, положило всему конец? Живые мертвецы просто исчезли? Или повалились на землю там, где находились? Истлели и превратились в прах, подобно Дракуле?

Хотелось надеяться, Родман будет на месте и заснимет все это на видео. Фильм получился бы чертовски занимательным.

Нужно выбраться отсюда. Бежать.

Но что, если дворецкий говорит правду? Что, если он, Сторми, – единственное, что защищает мир, вселенную от демонов и чудовищ, от «Потустороннего Мира»? В таком случае его долг перед… человечеством сделать все, что в его силах, чтобы, как выразился Биллингхэм, «сохранить заслон».

Нет.

Наверняка найдутся те, кто с готовностью отдаст ради этого свою жизнь, кто полностью посвятит себя служению высшему благу. Те же самые люди, кто записывается в Армию спасения и все свободное время помогает бездомным.

Но он не из их числа.

Сторми сознавал, что это чистой воды эгоизм, однако ему хотелось сделать и что-то другое. У него своя жизнь. Пусть Биллингхэм найдет кого-нибудь другого, чтобы заселить этот долбаный Дом. Насколько понимал Сторми, требовалось просто чье-нибудь теплое тело. Подойдет любое. Это не обязательно должен быть он. Он не привносит в дело никаких особых дарований и способностей.

Сторми оглянулся на обеденный зал. Первым делом нужно было задать себе вопрос: верит ли он словам Биллингхэма о Доме?

Да.

Он не мог сказать почему – у него не было никаких доказательств, подтверждающих безумные заявления дворецкого, – но, наверное, это объяснялось тем, что у него имелся личный опыт общения с потусторонним миром, просачивающимся в мир реальный. А Биллингхэм предложил простое понятное объяснение.

Пора задаться следующим вопросом: кто такой Биллингхэм? Что он такое?

Этот вопрос был посложнее.

Быть может, он Господь Бог…

Господь Бог прислуживал у них в семье? Верилось в это с трудом.

Однако с объективной, толковательной точки зрения это имело смысл. Если бы речь шла о фильме, девочка, очевидно, олицетворяла бы дьявола, зло, искушение. Для того чтобы до этого дойти, не нужно быть Антониони[20].

И тогда Биллингхэм автоматически становится Господом Богом.

Нет, не сходится. Совершенно очевидно, дворецкий ничего не знал о девочке.

Но, быть может, последнее слово здесь принадлежит не ему. Быть может, он хороший персонаж, но только у него нет необходимого могущества. Быть может, они с девочкой – лишь марионетки.

А ниточки дергает Дом.

Сторми собрался с духом. Первым делом нужно определить, как ему быть. Очевидно, Биллингхэм тут ему мало чем поможет. Сторми сомневался, что сможет вытянуть из дворецкого что-либо помимо того, что тот ему уже рассказал. Так как же ему быть – вступить с Биллингхэмом в конфликт или постараться наладить с ним отношения? Смириться с судьбой и сделать то, что ему говорят, или попытаться бежать?

Взяв со столика рядом с креслом настольную лампу, Сторми выдернул шнур из розетки.

Он принял решение бежать.

Что есть силы Сторми швырнул лампу в окно. Он ожидал, что лампа или разобьет стекло, или отлетит назад, но она просто исчезла в окне, словно погрузилась в воду…

…и тотчас же снова появилась на столе.

Дико озираясь по сторонам, Сторми увидел посреди длинного кофейного столика мраморную шкатулку, схватил ее и изо всех сил бросил в окно.

Результат тот же самый.

Твою мать! Биллингхэм посоветовал ему обследовать дом – и он его обследует, черт возьми! И первым делом найдет другой выход отсюда, даже ценой своей жизни.

Сторми вспомнил слова дворецкого: «Вас будет ждать множество сюрпризов».

Его прошиб холодный пот.

Не обращая на это внимания, он задвинул все отговорки подальше. С чего начать?

Двери. Сторми попробовал выйти через парадную дверь практически сразу же после того как попал в дом, но новых попыток с тех пор не предпринимал. И если он правильно помнил, есть еще одна дверь на кухне, а также дверь, ведущая на улицу из кабинета.

Если здесь ничего не получится, надо будет начать с первого этажа и подниматься наверх.

Сторми прошел из гостиной в прихожую. Входная дверь по-прежнему была заперта. И не просто заперта. Она намертво приросла к косяку. Язычок замка не гремел в петле, под отчаянным нажимом со стороны Сторми дверь даже не пошевелилась.

Биллингхэм находился на кухне, мурлыча себе под нос какую-то песню, которая показалась Сторми знакомой, однако он никак не смог вспомнить, где уже ее слышал. Оставив это на потом, он спустился в кабинет.

Сторми уже давно не был здесь, но он прекрасно все помнил: то, как комната выглядела, то, как пахла, то, как дневной свет, проникая в окна под потолком, умирал где-то на полпути, не достигнув стен из потемневшего дерева. Даже книги на полках стояли точно в таком же порядке, как ему запомнилось, – он узнал названия на корешках.

Когда-то окна кабинета выходили на обширный сад, разбитый за домом, но теперь они никуда не выходили. В них проникал свет, чистый яркий свет, судя по всему, порожденный солнцем, однако за стеклом все было словно затянуто или туманом, или дымом, так что там можно было различить только сплошную белую пелену и никаких деталей окружающего мира.

Ускорив шаг, Сторми подошел к двери черного входа. Он протянул руку к дверной ручке, и та повернулась сама собой. Дверь была не заперта.

Сторми распахнул ее.

И перешагнул порог Потустороннего Мира.

Все оказалось совсем не так, как он ожидал. Не было ни призраков, ни оживленных трупов, ни черного неба, ни пустынного ландшафта, ни скелетов, ни ведьм, ни клыкастых демонов, брызжущих слюной. Вместо этого Сторми обнаружил, что находится в доме, по своей структуре полностью идентичному тому, который он только что покинул, однако все внутреннее убранство в нем отсутствовало. Не было ни межкомнатных перегородок, ни лестниц, ни коридоров, а только одно огромное помещение высотой в три этажа, занимающее все внутреннее пространство здания. Лишенный украшений интерьер обладал цветом, не имеющим аналогов в известной части вселенной, совершенно новым оттенком, никак не связанным с красным, желтым, синим, черным, белым или какими-либо иными красками спектра. Высоко вверху над тремя высокими фронтонами парили облака – белесые перья, проплывающие туда и сюда под самым потолком, словно в попытке найти выход.

Это было чарующее зрелище, по-своему прекрасное, однако внимание Сторми привлекла фигура у противоположной стены: лысая женщина, совершенно голая, сидящая в огромном гнезде из соломы на яйце размером с набивной мяч.

Его мать.

Сторми словно прирос к земле, не в силах пошевелиться, глядя на нее.

Помахав рукой, мать приветливо улыбнулась.

– Сторми!

У нее в глазах стояли слезы, и Сторми захотелось броситься к ней и заключить ее в такие крепкие объятия, чтобы она никогда не смогла из них вырваться. Но в то же время какая-то рациональная частица его сознания задалась вопросом, будет ли это разумно. Его сбили с толку яйцо, гнездо и абсолютно лысая голова, и хотя у него не возникло никаких сомнений в том, что это действительно его мать, что-то удержало его от того, чтобы от всего сердца крепко ее обнять.

– Сторми! – снова окликнула его мать.

Вот как все будет, когда заслон падет? Можно будет беседовать с мертвыми, поддерживать отношения с теми, кого уже нет в живых?

И так ли уж это плохо?

Сторми так не думал. Смерть является причиной большей части скорби в мире, и если любимые и после смерти по-прежнему будут рядом, если призраки перестанут считаться чем-то сверхъестественным и жутким, если их больше не будет демонизировать религия и они будут приниматься лишь как некая другая форма бытия, – все эти горе, скорбь, страдания и печаль тотчас же исчезнут сами собой.

Вот только можно ли живым и мертвым общаться между собой?

Когда-то было именно так. До появления Дома.

Однако, как утверждает Биллингхэм, если б так продолжалось и дальше, мир уже давно был бы поглощен и перестал бы существовать.

«Это и есть рай?» – подумал Сторми.

Или ад?

А может быть, и то и другое?

В окно были видны другие здания того же неизвестного цвета, нескончаемая череда, подобная повторяющимся отражениям в зеркальном зале, уходящим в бесконечность в обоих направлениях.

Впереди была сплошная белизна.

Сзади царил непроницаемый мрак.

Это и есть загробная жизнь? Сюда попадают люди после смерти? Здесь все казалось каким-то маленьким и ограниченным, голым. Сторми до сих пор не особенно задумывался над тем, что будет с ним после смерти, и если б на него надавили, он, вероятно, ответил бы, что его головной мозг прекратит функционировать, и на том все кончится, он перестанет существовать. На самом деле он никогда не верил ни в небеса, ни в преисподнюю.

Но, очевидно, душа, дух, сущность человека продолжает жить и после смерти.

Вот только…

Вот только все это показалось Сторми каким-то унылым. Если б он представил себе загробный мир, то увидел бы что-нибудь более обширное, более роскошное, что-нибудь более соответствующее традиционным представлениям. Но если его мать умерла только ради того, чтобы превратиться в лысую женщину, высиживающую яйцо в гнезде в пустом доме…

Что ж, по сравнению с этим остановка головного мозга и прекращение существования выглядит не так уж и плохо.

Однако это чувство исчезло, как только Сторми, собрав свое мужество, направился к матери. Та снова позвала его по имени, помахала ему рукой, но по мере того как он подходил к ней ближе, она словно растворялась, становясь бестелесной. Ее тело задрожало, стало прозрачным, и когда Сторми подошел к гнезду, его мать воспарила вверх, присоединяясь к облакам вверху дома. Только теперь он рассмотрел, что это не облака. Это были души. Бледные тени имели лица, едва различимые глаза и рты, которые шевелились, меняясь вместе с их движениями.

Внезапно все как один облака, все души вылетели в окно в центральном фронтоне, вылетели в белизну, где превратились в радугу и исчезли.

Сторми ощутил прилив радости. Сознание того, что загробная жизнь не ограничена этими однообразными домами, что она охватывает мир, многократно превосходящий размерами все то, что он может видеть и воспринимать, наполнила его безмерным счастьем. Он с благоговейным восхищением обвел взглядом пустой дом.

Яйцо и гнездо остались на месте, и Сторми похлопал по яйцу ладонью. Оно оказалось теплым, кожистым на ощупь, и ему захотелось узнать, что внутри.

Но затем он подумал, что, наверное, ему лучше этого не знать.

Сторми осторожно обошел вокруг гнезда, изучая, ощупывая его, затем осмотрелся по сторонам. Других дверей, помимо той, в которую он прошел, больше не было, и, медленно обойдя по периметру просторное помещение без внутренних перегородок, Сторми снова вернулся ко входу в кабинет. Переступив порог, он закрыл за собой дверь.

Судя по всему, Биллингхэм говорил правду. Определенно, Дом находился на границе и, вероятно, держал эту границу закрытой.

Но хорошо ли это? Увиденное Сторми не было ни отвратительным, ни ужасным. Быть может, что-то в том мире и окажется таким, но не вызывало сомнений, что там далеко не все плохо.

У Сторми мелькнула мысль, что, быть может, Дом вовсе не нужно заселять людьми. Быть может, не случайно произошло так, что он на какое-то время остался без обитателей. Быть может, пришла пора открыть границы. Раньше он считал Потусторонний Мир плохим только потому, что ему так говорили. Да, страшно было представить себе существование в окружении мертвых, привидений, призраков и Бог знает кого еще, но все это объяснялось исключительно тем, что его приучили так думать. Может быть, на самом деле все должно быть именно так. Может быть, это и есть естественный порядок вещей. Может быть, неправильно как раз разделять эти два мира, и Дом выполняет противоестественную задачу.

Быть может, именно от Дома исходит зло.

Сторми оглянулся на закрытую дверь. Он вынужден был признать, что Дом не был таким уж святым местом. Семья Сторми развалилась. Ему самому говорили много лжи, а теперь его помимо воли удерживают пленником. И ради чего? Ради того чтобы Дом сохранил свои силы? Сторми покачал головой. Цель не оправдывает средства. Нельзя ради высшего блага совершать плохие поступки.

А с его точки зрения, все страшные, жуткие вещи, случившиеся в последнее время, были делом рук Дома.

Нет, неправда.

Они были делом рук Дониэллы.

Зло исходит от этой девочки.

И это действительно так. Когда имеешь дело с загробным миром, велик соблазн искать спасение в относительности моральных принципов, однако девочка является олицетворением зла в обоих мирах. Сторми не мог объяснить, откуда у него возникла такая уверенность, но все обстояло именно так, и внезапно он ощутил потребность покинуть кабинет, вернуться в гостиную, в обеденный зал – куда-нибудь поближе к Биллингхэму.

По всему дому разнесся мелодичный звон. Казалось, этот звук не имел определенного источника, а исходил отовсюду.

Дверь в кабинет открылась, и туда заглянул Биллингхэм.

– Примите душ, – сказал он. – Пришло время ужина. – Дворецкий усмехнулся. – У нас гости.

### Глава 5. Лори

За столом в обеденном зале сидели несколько человек.

Лори изумленно застыла в дверях. Четверо мужчин расселись вокруг стола, оставив между собою незанятые стулья, словно каждому требовалось свободное пространство и все они опасались приближаться друг к другу.

Мужчины выглядели… совершенно обычно. У Лори не возникло мысли, что они обитатели дома, явления, призраки или собратья Биллингтона. Все четверо были скорее похожи на нее саму, и в выражениях их лиц была одинаковая тревога, позволившая Лори предположить, что все они, как и она, также пленники Дома.

Внезапно Лори ощутила пьянящий прилив энергии. С тех самых пор, как она здесь появилась, с тех самых пор, как Биллингтон прочитал свою краткую лекцию, с тех самых пор, как она поняла, что ее сюда заманили и больше не выпустят, Лори чувствовала себя абсолютно беспомощной, что было для нее совершенно несвойственно. Она пала духом, оказалась полностью деморализована. Лори сделала все возможное и невозможное, стремясь найти способ покинуть Дом, каким-либо образом связаться с окружающим миром. Она даже испробовала глупый метод астрального проецирования, о котором ей часто рассказывал Джош, тщетно пытаясь связаться с братом. Однако все ее усилия окончились безрезультатно, у нее ничего не получилось, и Лори уже готова была признать свое поражение, смириться с тем, что Дом оказался более могущественным, чем она.

Но теперь, когда их стало пятеро…

Как говорится в пословице, пять умов лучше, чем один, и все вместе они, возможно, придумают какой-нибудь план бегства. Ощутив прилив воскресшей надежды, Лори обвела взглядом сидящих перед нею мужчин.

С театральной напыщенностью Биллингтон представил их, двигаясь вокруг стола по часовой стрелке.

– Это Дэниел Андерсон, это Нортон Джонсон, это Сторми Сэлинджер, а это Марк Маккинни.

Все четверо смущенно улыбнулись, отвечая на кивки Лори.

Биллингтон повернулся к ней:

– А теперь позвольте представить вам Лори Митчелл.

Снова кивки.

Работник обвел удовлетворенным взглядом обеденный зал, и улыбка у него на лице растянулась так, что Лори стало не по себе.

– Наконец мы собрались все вместе. – Биллингтон опять поклонился. – Я отправляюсь готовить вечернюю трапезу и оставляю вас одних, а вы, ребятишки, тем временем познакомьтесь друг с другом.

Он удалился на кухню, и, как только за ним закрылась дверь, все пятеро разом заговорили. Никто не тешил себя надеждой на то, что они действительно остались одни, что никто за ними не подсматривает, не шпионит, однако это отступило на второй план по сравнению с более насущными и неотложными проблемами.

Сторми первым высказал вопрос, который больше всего всех беспокоил.

– Твою мать, что здесь происходит?

Все заговорили разом. Через несколько минут Лори подняла руки, останавливая беспорядочный гвалт.

– Тихо! По одному, пожалуйста!

Остальные умолкли, выжидающе смотря на нее, и ей пришлось взять на себя роль лидера. Лори ничего не имела против – на работе она успела усвоить, что любое дело будет сделано лишь в том случае, если руководить будет только один человек, – но в данном случае она, как и все остальные, пребывала в полном неведении и была совершенно неспособна возглавить усилия, направленные… на что? На то, чтобы организовать бегство? Чтобы узнать, что кроется в сердце Дома? Лори не знала, что хотят остальные.

Тем не менее она может председательствовать на обсуждении, поддерживать некое подобие порядка, вкладывая в общий котел свои организаторские способности.

– Итак, – сказала Лори, обведя взглядом лица сидящих за столом, – кто хочет высказаться первым?

Как оказалось, все в детстве знали Биллингтона, Биллингсли, Биллингхэма или как там его, черт побери. Когда Сторми описывал свою жизнь в Нью-Мексико, все одобрительно кивали, соглашаясь с ним. Хотя отдельные детали в каждом конкретном случае отличались, лежащая в основе канва была одна и та же, и Лори поняла, через что ему пришлось пройти.

То же самое было справедливо в отношении Марка, путешествовавшего на попутных машинах по Западу; в отношении Нортона в Айове и Дэниела в Пенсильвании.

После чего Лори поведала свою историю.

И ее все также поняли.

Лори тотчас же прониклась к остальным чувством родственной близости. Не то чтобы они были близкими родственниками, разлученными в раннем детстве, которые вдруг снова обрели семью; и все же в определенном смысле все обстояло именно так, и всех их объединяли тесные узы.

Один только Марк остался в стороне. Он был значительно младше всех остальных, однако, хотя причина могла крыться именно в этом, Лори так не думала. Марк казался… каким-то другим; он более спокойно относился к происходящему, словно принимал и даже на каком-то уровне понимал это. В отличие от остальных, Марк вел себя так, будто все это не было ему совершенно чуждо, и хотя Лори не сомневалась в том, на чьей он стороне, хотя она понимала, что он такая же жертва, как и остальные, Марк был единственным, в чей рассказ она поверила не до конца. Лори не думала, что он лжет, однако ее не покидало чувство, что он о чем-то умалчивает, не говорит всю правду.

И это породило в ее отношении к нему определенную сдержанность.

После того как все выложили о себе всю подноготную, они ни на йоту не приблизились к пониманию того, что с ними происходило. Все сочувствовали друг другу, сопереживали, однако это никак не приближало их к разгадке главной тайны. Истории их жизни были схожими по духу, однако на самом низшем, на повествовательном уровне они оставались противоречивыми, не состыковывались между собой.

Помимо различий в местонахождении, что бросалось в глаза в первую очередь, была еще разница во времени прибытия в Дом. Первым на это обратил внимание Дэниел, и когда Марк закончил свой рассказ, он спросил:

– Давно вы здесь?

– Со вчерашнего дня, – пожал плечами тот.

– А какой это был день? – настаивал Дэниел.

– Что вы имеете в виду?

– Когда вы сюда приехали?

– В субботу.

– Сегодня пятница, – тихо произнес Дэниел.

– А число какое? – спросил Сторми. Порывшись в карманах, он достал билет на самолет. – У меня сегодня четверг. Я прилетел в Чикаго вчера, девятого сентября.

– Сегодня пятница, восемнадцатое сентября, – сказал Дэниел.

– Твою мать… – пробормотал Марк, плюхнувшись на диван.

– Вы полагаете, что пробыли здесь всего один день, однако мои часы показывают, что прошло уже больше недели.

У Лори разболелась голова. Сколько они ни говорили, они по-прежнему оставались в темноте. Им никак не удавалось собрать свои рассказы воедино, получить из хаоса какой-то порядок.

– Так где мы находимся? – тихо промолвила она. – И когда?

Дверь с кухни распахнулась, и вошел… Биллингтон? Биллингсон? Биллингс? Биллингсли? Биллингхэм? – с подносом с закусками.

Дэниел повернулся к нему.

– Что это? – резко спросил он.

Слуга только фыркнул.

– И как вас зовут? – спросил Нортон. – Похоже, у нас на этот счет противоречивая информация.

– Мы будем звать его просто мистер Билл, – предложил Сторми.

Лори почувствовала себя немного лучше. Юмор несколько разрядил ситуацию, сделал ее не такой мрачной, не такой жуткой.

– Можете называть меня мистер Биллингс, – ответил работник тоном, не допускающим возражений. – Это фамилия, под которой я известен в настоящий момент.

Он поставил поднос на стол.

– Что происходит? – спросил Дэниел.

– Вы хотите узнать, что происходит? Хотите узнать, зачем вы вошли в Дом в Драй-Ривер, штат Аризона? – Биллингс кивнул на Марка. – А вы вошли в Дом в Чикаго, штат Иллинойс, – кивок в сторону Сторми, – однако сейчас оба вы здесь? Вместе с остальными?

– Такая мысль приходила нам в голову, – сухо подтвердил Сторми.

– Это потому, что Дома становятся сильнее. Они почти достигли полной силы.

Лори посмотрела на работника. Ей приходилось постоянно напоминать себе, что он является одновременно пятью различными людьми, для каждого из присутствующих он разный, и осознать это в полной мере было очень нелегко. Разумеется, общие моменты присутствовали, но были и различия, а также разная динамика взаимоотношений с этим человеком, разные воспоминания, связанные с ним, разные фамилии. Пожалуй, это было все равно что смотреть на отдельные грани огромного бриллианта с пяти различных ракурсов. Или можно было вспомнить старую притчу про трех слепых и слона.

– Я не знал, что существуют и другие Дома, – сказал Дэниел.

– Наверное, я забыл предупредить вас об этом, – усмехнулся Биллингс.

– Я так понимаю, каждый Дом является одной из опор вашего ограждения из колючей проволоки под напряжением, – фыркнул Сторми.

– Неплохое сравнение, мой маленький Сторми. – Лицо работника потемнело. – Но довольно сарказма, и, будьте добры, не говорите со мной больше таким тоном. Подобное отношение меня совсем не радует.

Сторми прикусил язык.

– Так где же мы находимся? – спросила Лори. – Чей это Дом?

– Вы находитесь сразу во всех Домах.

– Но это же какая-то бессмыслица.

– Необязательно, – улыбнулся Биллингс.

Лори вспомнила то, что видела в Доме, в который попала через дверь из кабинета, вспомнила разговор со своей матерью – со своей приемной матерью, поправила она себя, хотя это холодное бездушное определение нисколько не соответствовало их теплым, близким отношениям. Они поговорили о семейных делах, об отце, о Джоше, и хотя у них не было времени обсудить Дом до того, как мать улетела, она успела рассказать Лори, что пришла сюда в гости, «пока ты здесь», и Лори воспрянула духом, услышав это заявление, поскольку увидела в нем указание на то, что отсюда можно бежать.

Однако все это было начисто лишено какого-либо смысла. Лори пришла в восторг, испытала эмоциональный подъем, получив возможность снова увидеться с матерью. Но в то же время ее облик оказался поистине странным, и разговор изобиловал сбивающими с толку двусмысленностями.

– То есть нам не нужно что-либо понимать, – сказал Дэниел. – Мы просто должны жить здесь и заряжать аккумуляторы.

– В самую точку, – просиял работник.

– Ну а когда они снова окажутся полностью заряженными? – спросил Нортон. – Тогда мы сможем покинуть Дом? Тогда наша работа будет выполнена?

– О нет. Покинуть Дом вы не сможете.

– Это еще почему?

– Дом этого не хочет.

– То есть нам предстоит…

– Смириться с судьбой.

Лори молча слушала этот разговор. Она до сих пор не могла определиться в своем отношении к Биллингтону – к Биллингсу, – и именно об этом ей хотелось переговорить с остальными. Определенно, работник не имел никаких родственных связей с Доун – он даже не подозревал о существовании девочки до тех пор, пока Лори не рассказала ему о ней, – но даже если девочка была носителем зла, делало ли это автоматически Биллингса носителем добра? Лори сомневалась. Вообще-то в Биллингсе не было ничего плохого. Но и рыцарем в сверкающих доспехах его также нельзя было назвать. И то обстоятельство, что он держал их здесь помимо воли, помогал Дому, говорило о том, что его мотивы не такие уж и чистые.

Биллингс указал на поднос с закусками.

– Угощайтесь, – сказал он. – Там, откуда все это, такого добра еще много. – Улыбнувшись, он направился на кухню. – Можете несколько минут посудачить у меня за спиной. Я скоро вернусь с основным блюдом.

Однако судачить у него за спиной никто не стал. Все побоялись. И когда вскоре Биллингс вернулся, принеся поднос с ростбифом, все принялись за ужин в полном молчании.

### Глава 6. Нортон

Подав ужин и убрав со стола, Биллингс удалился. Остальные тотчас же проверили дверь черного хода и дверь в подвал в надежде найти способ выбраться из Дома, но все оказалось тщетно. Мир за окнами оставался непроницаемым, иссиня-черным, и Нортон поймал себя на мысли, чем это объясняется: окна выходят в другой мир, или же это просто пустота разделяющей их границы.

Ни то, ни другое предположение не были особенно обнадеживающими.

Пятеро пленников Дома провели вечер, сравнивая свои заметки, сопоставляя теории, делясь тревогами, однако особого продвижения вперед заметно не было, и когда часы на руке у Нортона известили – правильно или неправильно, – что уже десять часов, он сказал, что устал, извинился и поднялся к себе в спальню. Поднимаясь по лестнице, Нортон слышал, как Сторми громко жаловался на то, что у них нет телевизора или хотя бы радио. Он вынужден был признать, что сам был бы очень признателен, если б у него было что почитать. Если им суждено застрять здесь, видя перед собой друг друга, без каких-либо развлечений и интеллектуальных занятий, нервная система у всех износится крайне быстро. Уже начались первые трения. Да, всех объединял Дом, пленниками которого они были; но в то же время они – пять совершенно разных людей, с совершенно разными жизненными взглядами, и даже в идеальных обстоятельствах им едва ли можно было рассчитывать на полную гармонию.

А эти обстоятельства никак нельзя было назвать идеальными.

Не в силах заснуть, Нортон лежал в кровати, уставившись в потолок. Он солгал. Он вовсе не устал. Просто ему хотелось какое-то время побыть одному, подумать. Даже если все сказанное дворецким – правда, оставались пробелы, оставались неясные моменты, и Нортон хотел спокойно разобраться во всем, постараться найти какой-нибудь смысл.

Прошло полчаса. Час. Нортон услышал, как Марк прошел по коридору к себе в комнату. Прошел еще час. Два часа. Нортон попробовал заснуть. Не смог. Крутясь и ворочаясь, он закрывал глаза, лежа сначала на спине, затем на животе, потом на боку, однако сон не приходил. Вздохнув, Нортон открыл глаза, повернул голову на подушке и уставился в окно. Он увидел на улице луну, звезды. Обычное ночное небо.

Обычное ночное небо?

С гулко колотящимся сердцем, возбужденный, но опасаясь дать волю надежде, Нортон уселся в кровати и отбросил одеяло. Встав, он подошел к окну и выглянул на улицу.

Огни.

Огни Окдейла.

Нортон различил мигающий красный фонарь наверху водонапорной башни, переключающиеся светофоры, сияющий оранжевый шар над заправочной станцией.

Неужели все закончилось? Неужели они свободны? Поспешно натянув брюки и рубашку, Нортон отпер дверь спальни и вышел в коридор. Было уже далеко за полночь, и он ожидал застать полную тишину, однако в Доме было совсем не тихо. Нортон услышал приглушенный шепот, доносящийся из противоположного конца погруженного в полумрак коридора, какие-то глухие удары внизу. Наверху, предположительно на чердаке, раздавался какой-то звук, похожий на детский смех, постоянное хихиканье, которое не прерывалось на то, чтобы сделать вдох, а звучало не переставая.

Типичные звуки дома с привидениями.

У Нортона руки покрылись мурашками, но он не поддался первоначальному порыву развернуться и бежать в безопасность своей комнаты. Все это было слишком важно, и, быть может, другого такого случая ему не представится. Возможно, этот всплеск реальности лишь временный. Проклятье, не исключено, что это только шутка, искушение.

Что бы это ни было, нужно действовать, исходя из предположения, что это происходит в действительности. Не обращая внимания на вкрадчивый шепот вокруг, Нортон быстро прошел по коридору к комнате Марка и постучал в дверь.

– Марк! – шепотом окликнул он. – Марк!

Ответа не последовало.

Постучав громче, Нортон повысил голос:

– Марк!

Ответа не было.

– Марк! – крикнул во весь голос Нортон.

Ничего.

Вариантов было несколько. Возможно, Марк крепко спит; возможно, он ничего не слышит за толстой дверью; возможно, он вышел из комнаты и спустился вниз…

возможно, он мертв

…или, быть может, все это Нортону только снится.

Однако у него не было времени выяснить, что же происходит на самом деле. Не желая терять напрасно драгоценные минуты, он отвернулся от закрытой двери.

И тут что-то стремительно мелькнуло по коридору мимо него. Маленькая темная фигурка, не доходящая Нортону даже до колена, но передвигавшаяся на двух ногах, как человек.

Кукла.

Не желая думать об этом, Нортон сосредоточил все мысли на том, что видел в окно. Он торопливо прошел по коридору к лестнице, не обращая внимания на загадочные звуки, которые неотступно следовали за ним в полумраке.

Нортон сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. На лестнице звучали и чьи-то другие шаги, но он также не обращал на них внимания.

Разумеется, входная дверь оказалась заперта, но Нортон знал, что так оно и будет, и, быстро подергав ручку, чтобы успокоить свою совесть, он направился по погруженному в темноту коридору мимо обеденного зала, кухни и кладовки в кабинет. Воздух был холодный, но с Нортона пот катил градом, и вызвано это было по большей части нервным напряжением, а не страхом. Если б ему было известно, где спят Дэниел, Сторми и Лори, где находятся их комнаты, он попробовал бы их разбудить, но так у него не было времени разыскивать их. Дом был чересчур большим, а упускать такую замечательную возможность было нельзя.

Можно будет вернуться за ними потом, чтобы спасти.

Спасти?

Кого он пытается обмануть? Нортон прекрасно сознавал, что с его стороны это чистой воды самообман. В настоящий момент им двигала одна только трусость, и, несмотря на его возвышенные моральные принципы, несмотря на высокопарные речи о принесении в жертву индивидуальных устремлений ради общего блага, как только его хорошенько прижало, он оказался в точности таким же, как и все остальные. Хорошим нацистом. Готовым спасти собственную шкуру ценой других. Проклятье, любой ценой.

Нортон ускорил шаг.

Он разыгрывал из себя адвоката дьявола, принял сторону Биллингса, защищая стоящую перед Домами цель, предлагая остальным смириться со своей участью, принять на себя обязанности, назначенные судьбой, потому что они были отобраны для важной работы – не только спасти мир, но и защитить структурную целостность вселенной. Неужели все эти разглагольствования были не более чем попыткой увидеть хоть какие-нибудь светлые стороны в безнадежной ситуации? Нортон так не думал. Он искренне верил в то, что говорил, – ну, если не во все, то хотя бы в часть. Но в то же время он вынужден был признать, что перспектива бегства, возможность вырваться из тюрьмы наполнили его радостью и надеждой, каких он не испытывал… уже много лет.

Если вообще когда-либо испытывал.

Свободу начинаешь по-настоящему ценить тогда, когда ее у тебя отнимут.

Нортон остановился перед дверью в кабинет. Она была открыта, и в окна были видны огни соседней фермы.

Ему показалось, с груди свалился камень.

Нортон торопливо прошел в комнату, не потрудившись зажечь свет. Дверь, через которую он выходил в прошлый раз, была заперта, однако он по-прежнему видел в окна поля, стога сена, голубые в лунном свете. Нортон вспомнил рассказ Сторми о том, как тот тщетно пытался разбить окно, и хотя тогда у него ничего не получилось, Нортон рассудил, что имеет смысл попробовать еще раз. Он оглянулся вокруг, ища что-нибудь, чем можно было бы разбить стекло. Его взгляд остановился на маленьком трехногом столике рядом с кожаным креслом с высокой спинкой. На столике стояла тяжелая пепельница, и Нортон, взвесив ее в руке, размахнулся и что есть силы бросил в окно.

Пепельница погрузилась в стекло и снова появилась на столике.

Тогда Нортон схватил сам столик, сбросив пепельницу на пол. Держа его обеими руками за две ножки, он подошел к левому окну, размахнулся и со всей силы обрушил столик на стекло. При этом ножки он не выпустил, и когда столешница ударила в окно, он ощутил странную жидкую дрожь, колебания, переданные через деревянные ножки, которые он прочувствовал всем своим телом.

Часть столика снова появилась рядом с креслом.

Нортон всмотрелся в окно. Ему по-прежнему были видны поле, стога сена, небо над Айовой, но теперь все стало размытым, нечетким, словно стекло натерли мылом или намазали вазелином. Ножки и один угол столешницы оставались по эту сторону окна, но продолжения у столика не было. Нортон разжал пальцы, выпуская ножки. Оставшуюся часть столика тотчас же затянуло в окно, и теперь уже весь предмет мебели возвратился на свое обычное место.

В душе у Нортона все оборвалось. Это был мираж, иллюзия. За окном нет никакой Айовы. Он не сможет выбраться из Дома на это поле и добраться до Окдейла.

Нортон обернулся. Теперь в кабинете появились новые тени, тени, которых раньше здесь не было, расплывчатые темные пятна, не имеющие определенных очертаний, но он чувствовал, что они за ним наблюдают. Одна на книжном шкафу. Одна в камине. Одна под бильярдным столом. Тени двигались, меняли положение, изменяли форму.

Что-то скользнуло мимо Нортона, задев его.

Он ощутил щекочущее прикосновение тонких волосков, усиков.

Нортон непроизвольно отшатнулся назад, усилием воли сдержав готовый сорваться испуганный крик.

Вспыхнул свет.

На пороге стоял Биллингс.

Дворецкий улыбался, и было в его улыбке нечто такое, что Нортон сделал шаг назад. У него защемило сердце, и он подумал, что это инфаркт.

Поделом ему, если это действительно так.

– Дверь заперта? – поинтересовался Биллингс.

Нортон лишь молча таращился на него.

– А не должна быть заперта. Только не сейчас.

Дворецкий решительным шагом направился через комнату, доставая из кармана большую связку ключей на цепочке. Перебрав ключи, нашел тот, который искал, и, вставив его в маленькую скважину под дверной ручкой, повернул. Затем убрал ключи.

– Дверь открыта, – объявил он.

Нортон не двинулся с места. Это какая-то уловка. Иного быть не может.

Биллингс улыбнулся.

Стремительно развернувшись, Нортон протянул руку и схватил дверную ручку. Та повернулась.

Рывком распахнув дверь, он ощутил лицом ночную прохладу, почувствовал терпкий запах свежевспаханного поля.

И тут произошел толчок, похожий на маленькое землетрясение. По всему зданию пробежала дрожь, закачалась люстра, бюст Платона свалился на пол. Одновременно раздался электрический гул, низкий глухой звук, от которого у Нортона заболели уши и в животе все перевернулось.

Биллингс усмехнулся.

– Дом готов, – объявил он, и его кожа внезапно стала смуглой, а глаза ярко вспыхнули. – Он наконец снова набрал полную силу. – Дворецкий отвесил Нортону поклон. – Спасибо.

После чего все двери и окна наглухо закрылись.

### Глава 7. Дэниел

Они встретились в прихожей. Всех разбудило содрогание Дома, землетрясение или что там еще, и они поспешили вниз, перепуганные, объятые паникой. Ветеран нескольких сильных калифорнийских землетрясений, Лори, похоже, сохранила больше самообладания, чем остальные, и все же то обстоятельство, что трясло здесь, в Доме, насторожило и ее.

Нортон уже находился внизу. Остальные таращились на то место, где прежде была входная дверь, а он вышел из кабинета и направился к ним. Лицо у него было белым как полотно, руки тряслись, и он объяснил, что с ним произошло, рассказал, как вначале увидел из окна спальни огни Окдейла, затем попытался разбудить Марка, после чего описал, что случилось в кабинете.

Слушая его рассказ, Дэниел обвел взглядом прихожую. Там, где прежде было окно, теперь была глухая стена. Дверь превратилась в декоративную панель из сплошного дуба, продолжение обшивки стен.

– Значит, двери и окна просто… запечатаны? – спросила Лори. – Их закрыли стены?

– Да. По сути дела, именно это и произошло.

– Но чем это было вызвано? Биллингс что-то сказал, что-то сделал?

– Говорю же я вам, я просто… просто открыл дверь. И наверное, это и стало толчком.

– Но это же какая-то бессмыслица, – покачала головой Лори.

– Как сказал Биллингс, смысл тут вовсе не обязателен, – тихо произнес Марк. – В магии нет никакой логики. Она подчиняется своим законам.

Все повернулись к нему. До сих пор Марк предпочитал отмалчиваться, говорил так мало, что каждый раз это становилось событием. И вот сейчас у Дэниела мелькнула мысль, не вел ли он себя так сознательно.

Пассивно-агрессивный метод приковывать к себе внимание.

Затем он посмотрел парню в лицо, увидел страдание и тотчас же устыдился подобных мыслей. Всем им сейчас приходилось несладко, и незачем было выискивать в словах и действиях друг друга какие-то мелочные корыстные мотивы. В первую очередь они сейчас должны держаться вместе.

– Куда подевался Биллингс? – спросил Дэниел.

– Не знаю, – пожал плечами Нортон. – Минуту назад он был здесь – и вдруг его не стало.

– Он был в пижаме? – фыркнул Сторми.

– По-моему, он вообще не спит, – ответил Нортон. – Нет, он был в своей униформе. Как всегда. – Он помолчал. – Но только… он выглядел каким-то другим. Загорелым. Счастливым.

– Он выглядит все лучше и лучше с тех самых пор, как я сюда попал, – заметил Дэниел.

– Наверное, мы и его аккумуляторы также заряжаем, а? – усмехнулся Сторми.

– Говори только за себя, хиляк, – улыбнулся Дэниел.

Снова послышался низкий гул, на этот раз не столько движение, сколько просто звук. Свет в Доме заморгал, самопроизвольно включаясь и выключаясь: лампочки в форме свечей на стене над лестничным пролетом погасли, раскачивающаяся люстра в гостиной зажглась, круглый светильник в коридоре, мигнув, потух, свет в обеденном зале ярко вспыхнул.

Ничего страшного тут не должно было быть. Всем довелось пережить нечто худшее, да и то обстоятельство, что сейчас они находились вместе, должно было обеспечить какую-то поддержку и спокойствие. Однако пульс у Дэниела стал бешеным, и ему – сильнее, чем когда-либо, – захотелось поскорее убраться отсюда куда подальше. Быстро мигающий свет создал стробоскопический эффект, используемый в аттракционе «Хеллоуин», погрузив все вокруг во мрак, сделав здание – особенно второй этаж – значительно больше, чем на самом деле.

Внезапные включения и отключения света сопровождались звуками.

Шепотом в тенях.

Пронзительным смехом наверху.

Снова послышался низкий гул, и все закончилось так же внезапно, как и началось. Там, где свет горел, он продолжал гореть, там, где был погашен, оставался погашенным. Все звуки прекратились. В Доме воцарилась тишина.

– Идемте, – сказала Лори, принимая на себя руководство. – Давайте проверим, что в кабинете.

Она двинулась по коридору, теперь освещенному лишь узкой полоской желтого света, проникающей из приоткрытой двери в кладовку. Дэниел быстро присоединился к ней, остальные пошли следом.

Дверь в кабинет была закрыта. Лори попробовала ее открыть, попробовал Дэниел, попробовал Сторми, попробовал Марк, даже Нортон попробовал, однако дверь была заперта, и им так и не удалось ее открыть. Предупредив, чтобы все отошли назад, как это бывает в кино, Сторми попытался выбить дверь ногой, но его ковбойские сапоги не оказали на нее никакого действия, и даже звук удара получился каким-то слабым, приглушенным, неэффективным.

– Биллингс! – окликнул Нортон, колотя в дверь кулаками.

– Биллингс! – подхватил Сторми.

В противоположном конце коридора открылась дверь.

Дэниел уставился на медленно раскрывающуюся дверь, стараясь не обращать внимания на переполнившее его чувство страха. Он лихорадочно соображал, стараясь вспомнить, что находится в этом помещении, однако детских воспоминаний у него не сохранилось, в своих предыдущих исследованиях он сюда не доходил, и сейчас не смог бы сказать, что там, даже если б от этого зависела его жизнь.

Дверь распахнулась до конца, и в прямоугольник дверного проема на фоне бледно-голубого сияния стали видны черные спутанные тени.

На этот раз Дэниел взял руководство на себя.

Он сообразил, что находится в помещении, еще до того как они подошли к двери.

Это была оранжерея…

Точнее, лунная оранжерея.

Ибо находящиеся в ней растения, несомненно, цвели ночью. Войдя в оранжерею, Дэниел застыл у порога. Помещение находилось с западной стороны здания, хотя Дэниел не мог припомнить, что когда-либо видел здесь хоть что-то, похожее на оранжерею. Стеклянный потолок поднимался на высоту второго этажа, стены были из матовых стекол, пропускающих свет, но не позволяющих рассмотреть то, что находится за ними. Растения, на полках и в огромных кадках, все до одного были невозможно экзотические, самых невероятных форм и расцветок.

Дэниелу захотелось узнать, откуда они.

И кто за ними ухаживает.

Постепенно пятеро пленников разошлись в разные стороны, привлеченные различными деревьями и кустами. Дэниел остановился перед кактусом, напоминающим обезглавленный человеческий скелет, покрытый желтоватой кожей и утыканный длинными иголками.

Подойдя к стеклянной стене, Сторми осторожно прикоснулся к ней.

– Судя по всему, прочное, – сказал он, обернувшись к остальным.

Он постучал по стеклу, и Дэниел услышал хорошо знакомый гудящий звон.

– Хуже не будет. – Оглянувшись вокруг, Сторми взял растение в горшке приличных размеров и швырнул его в окно.

Растение исчезло.

И тотчас же появилось снова на прежнем месте.

– А что будет, если ударить по стеклу ногой? – заметил Дэниел, рассуждая вслух. Он подошел к стене. – Нога провалится… ну, туда, куда провалится, а затем снова окажется здесь?

– Хочешь попробовать? – спросил Сторми.

– Только не я, – поспешно сказал Дэниел, поднимая руки. – Это я так, просто спросил.

– Ну, тогда продолжай просто спрашивать. Я тоже не собираюсь пробовать.

– Эй, ребята!

Обернувшись, они увидели Нортона, стоящего перед странным кустом с необычайно большими редкими темными листьями. Подойдя к нему, все увидели, что хотя в оранжерее не было сквозняка, не работал кондиционер, не крутился вентилятор, листья двигались, шевелились, дрожали.

В движениях растения было что-то непристойное, какая-то противоестественная агрессивная сексуальность, которая напомнила Дэниелу…

Донин.

Посмотрев на Нортона и Сторми, он увидел и у них на лицах то же самое выражение. Они также узнали эти характерные движения. К ним присоединились Лори и Марк, и по их лицам Дэниел понял, что растение и на них произвело такое же впечатление.

Одна из ветвей потянулась к нему, отдернулась назад, снова потянулась, отдернулась, призывно шевеля своими странными листьями. На ее конце висела маленькая круглая ягодка.

Ева и яблоко.

Вот что напомнила Дэниелу эта ветка, и впервые он подумал, что, возможно, разговор о Боге и дьяволе был не так уж и далек от истины.

– Какой смысл всего этого? – спросила Лори. – Зачем нас привели сюда?

– Ничего не могу сказать, – пожал плечами Дэниел.

У Лори за спиной зашевелилось другое растение, состоящее из тонких стеблей, увенчанных похожими на орхидеи цветками. Перехватив взгляд Дэниела, Лори обернулась. Красная распухшая тычинка ближайшего цветка словно подмигнула ей, дрожа, вытянулась в полную длину, и с ее кончика сорвалась капелька росы.

– Уходим отсюда, – с отвращением промолвила Лори.

– Я обеими руками «за».

– Шевелимся быстрее, – согласился Сторми.

Все пятеро направились обратно к открытой двери тем же путем, каким пришли сюда. Дэниел замыкал шествие, озираясь по сторонам в поисках чего-либо необычного, однако все было спокойно, даже растения прекратили двигаться, и когда все вышли в коридор, дверь сама захлопнулась за ними.

– Что это было? – спросил Сторми. – Очевидно, нас умышленно привели туда. Очевидно, мы должны были что-то увидеть. Но что именно?

Ответа не было ни у кого.

Ночь была в самом разгаре – два часа по одним часам, половина четвертого по другим, – и все очень устали, поэтому после краткой дискуссии, в ходе которой все дали клятвенное обещание утром потребовать у Биллингса объяснений тому, что произошло сегодня ночью, почему Дом оказался наглухо запечатан, все разошлись по своим комнатам.

– Если случится что-нибудь необычное, – сказала Лори, когда они поднимались по лестнице, – зовите на помощь. Не пытайтесь ничего предпринять в одиночку.

– Что-нибудь необычное? – переспросил Сторми.

– Что-нибудь более необычное, чем обычно, – усмехнулась Лори.

Марк и Нортон направились на третий этаж. Сторми остановился у двери своей комнаты, а Дэниел проводил Лори до ее спальни, после чего зашел к себе в комнату и запер за собой дверь.

Раздевшись, он забрался в постель и практически сразу же заснул.

Ему снилась Донин.

Проснулся Дэниел, судя по часам с Бэтменом на тумбочке, в шесть утра. Он услышал гонг, приглашающий всех к завтраку, прозвучавший где-то совсем рядом, но неизвестно где. Единственным источником света была маленькая настольная лампа, которую Дэниел включил, прежде чем лечь спать, поскольку теперь то место, где раньше находилось окно, закрывало сплошное дерево. Дэниел подумал, что отныне они живут в мире без естественного освещения.

Быть может, именно поэтому им продемонстрировали оранжерею – поскольку только там и остались окна.

Снова прозвучал гонг.

Дэниел продолжал лежать в кровати. К дьяволу Биллингса! Он поспит еще немного. Если пунктуальность общих трапез помогает Дому восстанавливать силы, на него, Дэниела, пусть не рассчитывают. К тому же он так и не отдохнул и не хочет вставать. И у них впереди целый день… черт возьми, целый год, чтобы расспросить дворецкого.

Раздался стук в дверь.

– Дэниел!

Это была Лори.

– Минуточку!

Вздохнув, Дэниел встал с кровати, натянул брюки и открыл дверь.

Лори стояла в коридоре, полностью одетая, причесанная, и он непроизвольно провел рукой по своим волосам.

– Можно войти? – спросила она.

Кивнув, Дэниел отступил в сторону. Лори закрыла за собой дверь, и первой его мыслью было предупредить ее о том, что он женат. Однако она, похоже, даже не подумала о таком повороте дел. Взяв из-за стола маленький стул, Лори села.

– Понимаю, у нас не было случая поговорить с глазу на глаз, – начала она. – Ни у кого из нас не было. Но я тут подумала, и… В общем… – Она посмотрела ему в глаза. – Что вы думаете о Марке?

– О Марке? Я… я не знаю. А в чем дело?

– Ну же! Выкладывайте начистоту. Здесь не место для дипломатических любезностей. Как вы относитесь к Марку? Что подсказывает вам ваше нутро?

– Не место для дипломатических любезностей? – Дэниел усмехнулся. – Как мне это представляется, мы, возможно, застряли здесь до конца дней своих. И даже еще больше. Так что я постараюсь наладить отношения со всеми, с кем смогу.

– Я серьезно, – настаивала Лори.

Кивнув, Дэниел присел на край незаправленной кровати.

– Не сомневаюсь в этом. К чему вы клоните?

– В Марке есть что-то… что-то странное.

– Ну, он парень не из разговорчивых, но…

– Я не об этом. – Лори вздохнула. – А что, если он шпион?

– Что?

– Выслушайте меня.

– Это какое-то безумие!

– Неужели? Мне кажется, Марк не до конца откровенен с нами…

– Ну же! У всех есть свои тайны. Вы полагаете, я полностью излил свою душу перед совершенно незнакомыми людьми? Выложил вам о себе абсолютно все, без утайки?

– Нет, но, думаю, вы были достаточно искренни и рассказали нам все, что, на ваш взгляд, имело отношение к этой ситуации. А вот насчет Марка у меня такой уверенности нет. Мне кажется, он что-то от нас скрывает.

– И это делает его… кем? Агентом Дома?

– Не знаю. Я вовсе не хочу сказать, что он следит за нашими разговорами и обо всем докладывает Биллингсу. Я просто хочу сказать, что не доверяю ему.

– Почему вы обратились ко мне? Почему вы говорите мне все это?

– Вы мне кажетесь… у меня такое ощущение, будто у нас с вами больше общего, чем у всех остальных. Не хочу вам польстить, но вы производите впечатление человека умного. Уверенного в себе. Искреннего. И в общем, я доверяю вам больше, чем другим.

Дэниел не сдержал улыбку.

– Я польщен.

– Послушайте, я прошу вас подумать над моими словами. Внимательно следите за всем, что происходит вокруг. Это все, что я хотела сказать. – Лори встала. – Уже поздно. Нам пора спускаться на завтрак.

– Я не голоден, – сказал Дэниел.

– Но…

– Но что? Наш преданный слуга разозлится на меня? И пусть.

Лори кивнула, и ее взгляд озарился пониманием.

– Быть может, эти ритуалы придают Дому силы.

– Такое возможно.

– Я скажу остальным.

– Значит, вы также пропускаете завтрак?

– Начиная с завтрашнего дня. – Лори смущенно улыбнулась. – Я чертовски проголодалась!

– Ну, тогда поторопитесь на завтрак, – рассмеялся Дэниел. – Увидимся позже.

Однако он так и не смог снова заснуть, и, покрутившись бесплодно сорок пять минут, в конце концов оделся и направился вниз в обеденный зал.

Стол был накрыт, однако еды на нем не было и никто не ел. Общий разговор, если он и был, давно прекратился, и Лори, Марк, Нортон и Сторми сидели в противоположных углах длинного стола, играя с серебряными столовыми приборами или уставившись в пустоту.

– Где Биллингс? – спросил Дэниел, усаживаясь за стол.

– Очень интересный вопрос, – пожал плечами Сторми.

– Кто-нибудь его искал?

– Я искала, – сказала Лори. – Его нигде нет. По крайней мере, на этом этаже.

– И… что? Мы умрем с голоду?

Сторми встал.

– Я приготовлю завтрак, черт побери. – Он обвел взглядом стол. – Хотя это и не моя стихия.

– Я возьму на себя ужин, – вызвалась Лори.

– А обед каждый приготовит себе сам, – усмехнулся Дэниел. – Распорядок мне знаком.

– Надеюсь, яичницу все любят, – сказал Сторми. – Это все, что я умею готовить.

Скрывшись на кухне, он через мгновение вернулся с озадаченным видом, держа в руках поднос с нарезанной ветчиной и кувшин с апельсиновым соком.

– Все готово, – сказал он.

– Что?

– Наш завтрак на кухне. Он уже приготовлен.

– Там ничего не было, – сказала Лори. – Я проверяла.

– Никто не желает пройти на кухню и помочь мне?

Все встали и, проследовав за Сторми на кухню, взяли приготовленные блюда. Там были булочки и кексы, блинчики и свежие фрукты. Похоже, ни плитой, ни духовкой никто не пользовался, на столах и в раковине не было ни грязных ножей, ни кухонной утвари. Казалось, вся еда просто… появилась сама собой.

Взяв кофейник и тарелку с нарезанной колбасой, Дэниел направился обратно в обеденный зал. Он никак не мог сообразить, в чем дело, но кухня определенно выглядела как-то не так. Она казалась больше, чем он помнил, и расположение отдельных предметов незначительно изменилось. У него мелькнула мысль, а не является ли кухня сочетанием кухонь из пяти разных домов. Или, быть может, сказались перепланировка и ремонт, проведенные какой-то семьей. До сих пор абсолютно все в Доме выглядело в точности так же, как и в доме в Мэтти-Гровс.

Возможно, в будущем эту информацию можно будет использовать ко всеобщему благу.

Все завтракали по большей части молча. Эпизодические разговоры обрывались, едва успев начаться. Дэниел поймал себя на том, что украдкой наблюдает за Марком, следит за всеми его действиями и немногими словами, и разозлился на Лори за то, что та заронила в нем семена сомнения.

Однако долго злиться на нее он не мог. Ему польстило, что она доверяет ему, что она увидела его ум и честность и выбрала для своих откровений именно его… Дэниел усмехнулся. Человек, обладающий столь острой проницательностью, не может ошибаться во всем.

И все же это был плохой прецедент. Они пробыли вместе… сколько, двенадцать часов? По времени Дома? А что будет через неделю? Через месяц? Хотелось надеяться, что к тому времени их здесь уже не будет, что они найдут какой-нибудь выход.

А что, если не найдут?

Тогда они, скорее всего, перережут друг другу глотки, как в той серии «Сумеречной зоны» – «Чудовища должны появиться на Мейпл-стрит», когда группа инопланетян отключает водоснабжение и электричество и наблюдает за тем, как жители района начинают искать виновных, перестают доверять соседям, обвиняют во всем друг друга и в конце концов убивают друг друга.

Дэниел бросил взгляд на Лори. Та слабо улыбнулась в ответ.

Им нужно во что бы то ни стало выбраться отсюда.

Пленники провели день, исследуя дом: от подвала до чердака, и все три этажа между ними. Дэниел опасался, что после того как все окна оказались замурованы, что полностью отрезало связь с окружающим миром – или мирами, – сам Дом должен был бы стать меньше, сжаться, усиливая чувство клаустрофобии, однако этого не произошло. Напротив, Дом словно стал больше, коридоры превратились в запутанные лабиринты, а количество комнат увеличилось.

Но только Дэниел понимал, что на самом деле это не так. Он знал, где какие двери расположены, знал, что находится за большинством из них, и их не стало больше по сравнению с тем, сколько их было, когда он жил здесь в детстве.

Так почему же внутреннее пространство Дома словно расширилось?

Дэниел этого не знал и не хотел знать, и после сводящего с ума бесплодного дня он испытал бесконечное облегчение, когда наконец смог удалиться к себе в комнату.

Он разделся. Неужели ему и его товарищам по несчастью суждено оставаться в этом проклятом Доме до конца дней своих?

В его мыслях постоянно присутствовали Марго и Тони. Увидев сегодня утром у себя в комнате Лори, Дэниел как никогда остро прочувствовал, что скучает по своей жене и отчаянно хочет скорее к ней вернуться. Мысль о том, что он, возможно, больше никогда ее не увидит, пронзила ему сердце.

Аккуратно сложив брюки и рубашку, Дэниел повесил их на спинку стула, мысленно отметив, что нужно будет в самом ближайшем времени их постирать, так как в противном случае они покроются такой толстой коростой грязи, что он не сможет их сложить.

Но когда он забрался под одеяло, его мысли снова вернулись к Марго, и он представил себе ее спящую, буквально услышал ее ровное дыхание, ощутил уютное прикосновение ее теплого тела, прильнувшего к нему холодной ночью. Он очень скучал по Марго, хотел, жаждал ее. И впервые с тех пор, как он был маленьким ребенком в этом самом Доме, Дэниел заплакал, засыпая.

### Глава 8. Марк

Марк лежал в кровати, уставившись в потолок. Он смертельно устал и обливался по́том, после того как на протяжении последнего получаса безуспешно пытался снова получить доступ к Силам, сконцентрировать свое сознание и полностью сосредоточиться на возрождении способностей, которые имелись у него прежде и до самого недавнего времени воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Отирая со лба испарину, Марк нащупал тонкий ручеек пота, стекающий по виску в ухо. Что он здесь делает? Что у него общего с обитателями остальных Домов? Биллингс был ему ближе, чем Нортон или Лори, – но в то же время слуга вселял в него животный страх.

Ему действительно было назначено попасть сюда или же всему виной неудачно выбранное время? Поскольку факт оставался фактом: хотя Биллингс, похоже, и ожидал его появления, он, Марк, был единственным, кого не вызвали специально.

Он был единственным, кто в последнее время не встречал девочку.

Вот в чем корень его беспокойства, – он гадал, была ли сила, побудившая его вернуться домой, какого-то другого происхождения.

Да, определяющим моментом явилась смерть Кристины. Не было никакой высшей силы, направившей его. Не было никакого знамения. Он вернулся просто потому, что его сестра умерла, и захотел выяснить, что с нею случилось.

Однако какими бы ни были причины, он здесь пленник, как и все остальные, и он чувствовал себя ответственным за то, чтобы вытащить их отсюда. Марк никому ни словом не обмолвился о Силах, и хотя он сознавал, что ему следовало сразу же выложить все начистоту, момент был упущен. Теперь признаваться поздно, это повлечет за собой слишком много вопросов. Судя по всему, ни у кого никогда не было никаких сверхъестественных чувств, и никто не подозревал о том, что он ими обладал.

Ну а Биллингс-то знает правду?

Марк в этом сомневался.

Возможно, в этом кроется его преимущество.

Марк решил предпринять еще одну попытку. Если что-либо и поможет ему освободить всех и вырваться из Дома, то только Силы. Если он получит возможность прочитать Биллингса, изучить Дом…

Марк собрался с духом.

Полностью сосредоточился.

Ничего.

У него разболелась голова, в висках стучала кровь, мышцы начинали ныть от непрерывной нагрузки, поскольку тело напрягалось и расслаблялось, напрягалось и расслаблялось. Марк отер со лба пот, снова поднял взгляд вверх и надавил с такой силой, что глаза, казалось, готовы были вот-вот лопнуть.

И в ногах кровати появилась призрачная фигура.

Марк увидел ее периферийным зрением и тотчас же выпрямился, поворачиваясь к ней.

Кристина.

Она выглядела старше, вероятно, так, как выглядела на момент смерти, но Марк сразу же ее узнал. Сестра не имела телесной плоти, но в то же время и не была прозрачной. Она казалась какой-то… сияющей. Словно сотворенный компьютерной графикой призрак в высокобюджетном фильме.

Сначала это показалось Марку подозрительным, он не поверил, что реальность так близко сочетается с убогим воображением творцов кино, но затем Кристина повернула голову, склонила ее набок, оглянулась вокруг, словно стараясь понять, где находится, и увидела Марка.

Она улыбнулась, и все ее лицо озарилось.

И Марк понял, что это действительно его сестра.

– Они у нас по-прежнему есть, – сказала Кристина, и у нее на губах появилась игривая улыбка. Протянув руку, она прикоснулась к ноге Марка, и он ощутил не давление, а приятное тепло, словно кожи коснулся луч солнца. – Как ты, Марк?

Он молча кивнул, не зная, что сказать.

– Ты не виноват, – продолжала Кристина. – Я имею в виду, в моей смерти.

– Я никогда…

– Неправда. – Кристина рассмеялась, и ее смех напомнил Марку звон колокольчиков, шум ветра в ветвях. – Я тебя хорошо знаю, Марк.

– Я должен был вернуться за тобой. Я должен был быть здесь.

– Ты сделал свой выбор. А я сделала свой.

Сбросив ноги с кровати, Марк встал и подошел к сестре. Он протянул руку к ее лицу, однако его пальцы прошли сквозь ее тело, ощутив только приятное тепло.

Марк шумно вздохнул.

– Как ты умерла? – спросил он. Вот ради чего он пришел сюда. Вот что он хотел узнать в первую очередь.

Кристина нахмурилась:

– Я не могу об этом говорить.

– Кристина!

– Я здесь не для этого. Я вернулась сюда ради другого.

– Это я вызвал тебя?

– Ты этому поспособствовал, – снова улыбнулась Кристина.

– Как ты умерла?

– Я же тебе сказала…

– Я должен знать!

Марк не отрывал взгляда от лица сестры, и у нее в глазах он увидел внутреннюю борьбу.

– Я не должна говорить с тобой об этом.

– Кристина…

Сестра с опаской оглянулась по сторонам, словно убеждаясь в том, что никто не подслушивает.

– Ты сам знаешь, – сказала она, многозначительно посмотрев на брата.

Исходившее от нее тепло сменилось холодной волной, родившейся в нем.

– Девочка? – спросил он.

Кристина молча кивнула.

– Я это знал! Что произошло?

– Я не могу…

– Кристина…

Еще один испуганный взгляд по сторонам.

– Она уселась мне на лицо. И задушила меня.

– О господи!..

– Она постоянно предлагала мне заняться с нею сексом. А я неизменно отказывалась. И полагаю, в конце концов она взяла все в свои руки. Я спала, а когда проснулась, девочка сидела у меня на лице, и я не могла дышать. Я попыталась столкнуть ее с себя, но, несмотря на то что она по-прежнему оставалась ребенком, весила она не меньше борца сумо. Мне не удалось согнать ее с себя. Я пробовала ударить ее, стряхнуть с себя, пробовала перевернуться на живот, но девочка просто сидела на мне, и в конце концов я потеряла сознание. И умерла.

– Я должен был быть здесь, – сказал Марк. – Я должен был вернуться после смерти отца.

– Ты все равно ничего не смог бы сделать.

– Я защитил бы тебя.

– Только в том случае, если бы каждую ночь спал со мной. Но даже ты, по-моему, не настолько ненормальный.

Кристина насмешливо улыбнулась, и Марку пришлось улыбнуться в ответ.

– Я по тебе скучаю, – сказал он.

– И я по тебе скучаю.

– А ты не пробовала прогнать девочку из Дома? Ее и Биллингса?

– Они являются частью Дома, – покачала головой Кристина.

– Но ты пробовала?

– Я не знала, как это сделать. Я просто старалась избегать обоих. Как в свое время избегали их мы с тобой.

– И вот теперь оба мы здесь пленники.

– Возможно, – сказала Кристина.

– Ты должна взглянуть правде в глаза. Биллингс нас отсюда не выпустит.

– Во-первых, меня на самом деле здесь нет. Я… только в гостях.

– В таком случае Биллингс захватил одного меня.

– Да, ты здесь в плену, – согласилась Кристина, – но Биллингс тут ни при чем. Не он удерживает тебя. Всех вас. Вы сами удерживаете себя здесь. До тех пор пока вы остаетесь привязаны к своим домам, до тех пор пока у вас есть неразрешенные проблемы с теми, кто в Потустороннем Мире, вы останетесь на границе. Это единственное, что есть у Дома на вас, – связь с прошлым, с мертвыми.

– Неразрешенные проблемы?

Кристина кивнула.

– С тобой?

Покачав головой, она улыбнулась.

– Мы с тобой всегда понимали друг друга. – Она прикоснулась к щеке Марка, и он ощутил тепло солнечного света. – И продолжаем понимать.

– Тогда с кем?

Кристина ответила не сразу.

– С матерью. С отцом.

Марк молчал.

– Вот почему ты не можешь отсюда уйти.

– Потому что я так и не вернулся и не помирился с мамой и папой?

Кристина молча кивнула.

– Я не могу в это поверить.

– И их Дом также держит на привязи. Узы, которые привязывают к Дому и Потустороннему Миру тебя, привязывают и их.

– А что, если эти узы порвутся?

– Все это очень сложно.

– И все же, что произойдет?

Кристина молча покачала головой.

– Тогда заслон… ослабнет?

– Возможно.

– Это хорошо или плохо? – спросил Марк.

Сияющее лицо Кристины помрачнело.

– Это плохо, – сказала она. – Эти два мира не должны встречаться друг с другом.

– Ты смогла бы наведываться в гости чаще, – печально усмехнулся Марк.

Кристина рассмеялась – но этот мелодичный звон имел мало общего с человеческим смехом.

– Марк, – с чувством промолвила она, – мне вправду тебя очень не хватает.

– Знаю, – сказал Марк.

Глядя сестре в лицо, он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Кристина стала красивой – такой, как, он был уверен, она и должна была стать. Из нескладного подростка она превратилась во взрослую, уверенную в себе женщину. Господи, если бы только ей было дано жить…

Марк отер глаза.

– Значит, все ясно. Я навсегда здесь застрял. Мы все навсегда здесь застряли. Мы обречены.

– Нет, все не так, – возразила Кристина.

– Тогда как же?

– Дому действительно нужны люди, – подтвердила она. – Но вовсе не обязательно это должны быть вы. Это может быть кто угодно. И если вы, ребята, выберетесь отсюда, кто-то займет ваше место. Как говорится, природа не терпит пустоты. – Кристина помолчала. – Но когда сюда придет кто-то другой, он сделает это по доброй воле. Примет решение сознательно. Его не будут заставлять, принуждать, удерживать помимо воли. Он будет жить здесь, как жила здесь я.

– Но как мы сможем отсюда уйти?

– Решите ваши проблемы.

– И как это сделать?

– Это получится само собой.

– Что?

– Сами увидите.

– Что? Разве ты не можешь сказать?

– Нет. Но у вас будет выбор. Будьте готовы, когда это произойдет.

Марку совсем не понравился уклончивый ответ сестры, и мысль о том, что ему придется налаживать отношения со своими родителями, вселила в него ужас.

У него не было ни малейшего желания встречаться со своими умершими матерью и отцом.

– Но тебе придется сделать еще одно дело, – добавила Кристина.

– И какое же?

– Убить девочку. – Лицо сестры исказилось в не свойственной ей жестокости. – Убей эту сучку! Это она стоит за всем этим, она извратила Дом под свои собственные нужды, это она пыталась разрушить заслон. Если ее устранить, все вернется в нормальное русло, станет таким, каким должно быть. Люди будут жить в Доме по своей воле, и Потусторонний Мир будет надежно отгорожен.

– От девочки исходит зло, – пробормотал Марк.

Кристина кивнула, и впервые у нее на лице появился страх.

– Да, – подтвердила она, – от нее исходит зло.

– Я ее убью, – заверил сестру Марк.

Послышался легкий вздох, и лицо Кристины исказилось от боли разлуки. Она заключила брата в объятия, однако ее образ стремительно таял, тепло ее прикосновения остывало, превращаясь в ничто.

– Я тебя люблю, – прошептала Кристина.

– Я тоже тебя люблю, – сказал Марк.

Однако еще до того как он произнес слово «люблю», она исчезла.

### Глава 9. Сторми

Так куда же пропал Биллингс?

Вчера за целый день Сторми так ни разу и не увидел дворецкого, и вот сегодня утром тот снова отсутствовал. Не вызывало сомнений, что с ним что-то стряслось, и пятеро пленников терялись в догадках относительно того, как им быть. Дворецкий никому из них не нравился, и все, похоже, его боялись, однако он связывал их с Домом, служил посредником между ними и жутким безличием творящихся здесь событий.

Нортон предположил, что, быть может, Биллингс выполнил свою задачу. Быть может, он должен был лишь заманить их сюда и продержать в плену до тех пор, пока Дом снова не зарядится энергией. Такое объяснение выглядело правдоподобным, однако Сторми на него не купился. Здесь не происходило ничего логичного, и даже самые незначительные и благовидные события неизбежно приобретали зловещую окраску.

Сторми предположил, что дворецкого похитила девочка.

Или убила.

Или похитила, а затем убила.

Сторми пригубил кофе. И снова завтрак они приготовили себе сами. Как и ужин вчера вечером. Им приходилось самим прислуживать себе, однако еду готовил кто-то другой – или что-то другое. Лори предложила одному из них дежурить днем на кухне, начав где-то за час до ужина, чтобы выяснить, кто или что готовит блюда, и Марк вызвался сделать это.

Все по большей части закончили завтракать, но не расходились, оставаясь в обеденном зале. Кто не спеша пил сок и кофе, кто расправлялся с хлебными крошками. Все умирали от скуки, не зная, чем себя занять, и не находя, что сказать. Встретившись с собратьями по несчастью, Сторми интуитивно проникся к ним дружескими чувствами, однако с тех пор чувства эти заметно поугасли. На самом деле это были не те люди, с кем он предпочел бы провести время, если бы у него был выбор.

Господи, как же страстно он мечтал посмотреть утренний выпуск новостей, послушать Говарда Стерна[21] или… все, что угодно.

– Что происходит за пределами Дома? – спросил Сторми вслух. – В реальном мире? Вот что мне хотелось бы узнать. Ну почему в этом долбаном Доме нет телевизора или хотя бы радиоприемника? – Резко отодвинув стул от стола, он встал и принялся расхаживать по залу. – Это дерьмо начинает меня утомлять!

– А кому оно нравится? – спросил Нортон.

– Неужели нельзя было бы к завтраку приносить свежую газету?

– «Потусторонний вестник»? – предложил Дэниел.

– Очень смешно.

Лори встала.

– Нам пора остановиться, пока мы не начали действовать друг другу на нервы. Давайте уберем со стола. Я вымою посуду.

– Я ее вытру, – вызвался Дэниел.

– Ну а нам чем прикажете себя занять? – спросил Сторми.

– Вы вольны делать то, что заблагорассудится, – усмехнулся Дэниел.

– Замечательно, – пробормотал Сторми.

Не было никаких неотложных дел, никакой запланированной работы. Еще вчера они обыскали весь дом, и сегодняшний день маячил перед ними огромным монолитом времени. Сторми отнес чашку и тарелку на кухню. Вчера вечером он начал вести дневник – точнее, делать заметки для будущего фильма, который, возможно, когда-нибудь удастся снять, – воспользовавшись ручкой и бумагой, найденными у себя в комнате. У него имелись и другие мысли, которые неплохо было бы записать, поэтому, вместо того чтобы плюхнуться в кресло в гостиной и таращиться на проклятую стену, Сторми захватил большой старый стакан с водой и несколько кубиков льда и, извинившись, поднялся наверх.

К себе в комнату, где стоял телевизор.

Телевизор!

Ощутив восторженное возбуждение, Сторми бросился к телевизору и включил его. По каналу номер 2 на экране рябил «снег». То же самое на каналах номер 4, 5, 6, 7 и 8. Настроен был только канал номер 13, и по нему шел какой-то документальный фильм, но Сторми было все равно. На данном этапе любой аудиовизуальный контакт с окружающим миром был подобен корочке хлеба для голодающего, и Сторми был признателен даже просто физическому присутствию телевизора в комнате. До сих пор он не отдавал себе отчета, насколько сильно зависит от средств массовой информации, и сейчас мысленно дал себе слово, что если когда-нибудь снова начнет думать о том, чтобы бросить все к чертям, поселиться в уединенном домике где-нибудь в горах Монтаны и жить тем, что даст земля, как это периодически бывало с ним, когда дела шли плохо, он надерет себе задницу.

Сев на край кровати, Сторми уставился на экран. Он не знал, что за фильм смотрит, но это определенно было что-то документальное. Чувствовалось, что кадры не поставлены в студии, и это создавало впечатление реальности, что только усиливалось безликой синтезированной музыкой, сопровождавшей фильм. Это был кинофильм, а не видео, путевые зарисовки, натурные съемки, несомненно, снятые в Нью-Мексико – Сторми узнал голубое небо и массивные кучевые облака, а также развалины Бандельера. Голоса рассказчика не было с тех самых пор, как он включил телевизор, но по ритму фильма чувствовалось, что повествование вот-вот начнется. Сторми лег на бок, подложив под голову обе подушки, и приготовился смотреть.

Однако его ожидания не оправдались. Рассказчик так и не начал говорить, и панорамные картины и прекрасно снятые руины уступили место безвкусным, примитивно снятым кадрам чахлых кустов, растущих вдоль петляющей по равнине грунтовой дороги. Музыка умолкла, и камера сфокусировалась на неглубокой размытой придорожной канаве, в которой на обнажившихся корнях юкки лежало скорченное мертвое тело.

Роберта.

При виде своей жены Сторми уселся на кровати, одним судорожным выдохом выпустив, казалось, весь воздух из своего тела. На Роберте были лишь рваные трусики и грязный лифчик. Правая рука, окровавленная, с сорванной кожей, почерневшая от запекшейся крови, была выкручена за спину под неестественным углом.

В руке был зажат кусочек сыра чеддер с воткнутой в него розой.

Камера прошлась вдоль всего тела, и Сторми увидел на лбу, между дико выпученными глазами, цепочку черных точек, похожих на…

…на сгоревших муравьев.

Сторми вскочил с кровати, намереваясь разыскать Нортона и привести его сюда, чтобы выяснить, почему вдруг перемешались между собой события, происходившие с ними. Но поймал себя на том, что не может уйти, не досмотрев фильм до конца.

Он заорал во весь голос: «Нортон, Нортон!», не отрывая глаз от экрана, на котором появился заключительный кадр – снятый крупным планом дохлый марлин, валяющийся в канаве рядом с телом его жены.

Дом задрожал.

Теперь это был не гул, не одиночный толчок, а полномасштабное землетрясение, от которого весь Дом содрогнулся до основания, а пол накренился, словно палуба терзаемого штормом корабля. Экран телевизора тотчас же погас, но свет в комнате продолжал гореть, и Сторми, по крайней мере, мог видеть происходящее. Силой толчка его сбило с ног, и он отлетел к стене, в которой когда-то было окно.

Сторми на четвереньках пополз по полу. Дверь распахнулась настежь, и он выбрался в коридор.

Все вокруг напоминало кадры землетрясения из малобюджетного, плохо поставленного фильма: изображение дрожало, расплывалось, двоилось.

Но только это было не кино. И у Сторми перед глазами все расплывалось и двоилось не вследствие какого-то оптического спецэффекта, а потому, что стены, пол и потолок, похоже, действительно физически разделялись, расщеплялись подобно клеткам, образуя близнецов, идеальные копии самих себя.

Откуда-то слева донесся крик, и Сторми повернул голову, осматривая коридор. Судя по всему, Нортон услышал его призыв и поспешил к нему, и вот теперь он стоял на лестничной площадке, крепко ухватившись за перила, чтобы не свалиться вниз в пролет.

Сторми с трудом поднялся на ноги и ухватился за дверной косяк, удерживая равновесие.

– Что случилось? – крикнул он.

– Кажется, Дома разделяются!

Ну почему он сам этого не увидел? Вокруг продолжался странный митоз. Сторми по-прежнему находился в относительно осязаемом материальном Доме, однако уже просматривались прозрачные очертания других Домов, появляющихся из него. Дверь, в которой он стоял, учетверилась, и, увидев четыре призрачных дверных проема, окруженных призрачными стенами, переходящими в осязаемую реальность этого вещественного Дома, он не просто потерял ориентацию, но и ощутил головокружение. Сторми снова повернулся к Нортону, но теперь и старик уже был прозрачным.

Матерь Божья! Он опять останется здесь в полном одиночестве! Каждый останется в полном одиночестве. Плохо было находиться пленниками в одном Доме всем пятерым. Но оказаться плененными в разных Домах…

И без Биллингса?

Сторми почувствовал, что он этого не переживет.

Адреналин, возбуждавший его сердце по причине содрогания Дома, заработал в полную силу, и Сторми, спотыкаясь и шатаясь, в отчаянии устремился к лестничной площадке в конце коридора, крича от страха. Ему хотелось ухватиться за Нортона, вцепиться в него, чтобы они не расстались, но фигура старика бледнела, растворяясь на фоне деревянной обивки стен.

– Нет! – крикнул Сторми.

Однако прозрачный Нортон его не услышал.

И тут землетрясение закончилось, и все остальные Дома исчезли.

### Глава 10. Дэниел

Где он? В каком Доме? В каком времени? Все смешалось, и Дэниел тряхнул головой, стараясь ее очистить. Он стоял в одиночестве там, где когда-то была прихожая, и смотрел в коридор. Погруженный в темноту коридор казался бесконечным. Покуда хватало глаз, в нем тянулись буквально сотни дверей, и конца им не было. Это был не тот Дом, который помнил Дэниел, и вообще он никогда в жизни не видел ничего подобного. Ему захотелось узнать, что произошло. Они с Лорой находились на кухне, мыли посуду, и тут началась тряска. Последовав примеру Лоры, Дэниел остановился в дверях, и затем…

Что?

Его воспоминания о том, что произошло затем, были смутными. Кажется, он увидел, как Марк нырнул под обеденный стол. Но потом обеденных столов стало два. И обеденных залов также стало два.

А затем три. Четыре. Пять.

Дэниел оставался на месте, прикованный к этому Дому, в то время как Марк и Лори разлетелись в разные стороны и растворились каждый в своем Доме.

У Дэниела мелькнула мысль, а существовали ли его товарищи по несчастью в действительности или же это были лишь некие проявления Дома? Возможно, все это время он находился здесь один, и ему только казалось, что рядом с ним есть и другие люди? Возможно, Дом вел с ним некую хитроумную психологическую игру, стремясь выудить из него какие-то сведения или желая проверить его реакцию?

Но Дэниел отказался от этого предположения. Такое было возможно, и все-таки он чувствовал нутром, что его товарищи по несчастью существовали в действительности, что Биллингс рассказал им правду; и вот теперь, когда все Дома снова полностью зарядились энергией, они получили способность соединяться и разделяться по собственному желанию.

Так, значит, его Дом является настоящим Домом? Дэниел был в этом уверен. Это ведь он остался на месте, в том самом Доме, в котором они находились впятером, в то время как Лори и Марк – и предположительно Нортон и Сторми – унеслись неизвестно куда.

Вот только на самом деле он ведь не остался на месте, так? Потому что этот Дом также изменился. Исчезли все намеки на то, что это тот самый дом, из которого они с отцом сбежали много лет назад. Конечно, сходства было много, но были и различия. А сейчас Дэниел смотрел на этот бесконечный коридор, гадая, где он очутился теперь, стараясь набраться мужества и открыть эти двери, чтобы снова исследовать Дом, но только теперь уже в одиночку.

Из гостиной позади послышался тихий шепот, и он краем глаза мельком увидел маленькую черную фигурку – куклу…

…которая юркнула за кресло.

Встрепенувшись, Дэниел двинулся вперед по коридору.

Он уже собирался попробовать открыть первую дверь справа, когда увидел ярдах в ста дальше по коридору неподвижную груду посреди пола. Яркие люминесцентные лампы не горели, были только тусклые желтые светильники в виде свечей в серебряных канделябрах, развешанных на противоположных стенах на большом расстоянии друг от друга. Сделав несколько шагов вперед, Дэниел прищурился, стараясь разглядеть, что это такое.

Это было похоже на мертвое тело.

Дэниелу показалось, он различил черно-белые тона парадной ливреи дворецкого.

Дэниел побежал вперед. Даже несмотря на то что он бежал в полную силу, ему потребовалась целая минута, чтобы достичь тела, а конца коридора так и не было видно. Тяжело дыша, Дэниел уставился на распростертое на полу тело.

Это действительно был Биллингс. Дворецкий лежал навзничь, и хотя видимые следы насилия отсутствовали и белая сорочка осталась незапачканной, паркет вокруг тела был залит свернувшейся кровью. Глаза Биллингса были широко раскрыты, как и рот. На белом лбу алела губная помада, оставленная поцелуем.

«Бог умер, – мелькнула у Дэниела безумная мысль. – Бог умер».

А сатана жив.

Где девочка? Где Донин? Дэниел встревоженно осмотрелся по сторонам, ожидая, что она вот-вот набросится на него, выпрыгнет из-за одной из дверей или выбежит из мрака, окутывающего конец коридора. Но девочки нигде не было. Опустившись на корточки, он взял холодную правую руку дворецкого и пощупал пульс.

Ничего.

А вообще там когда-нибудь был пульс? Дэниел этого не знал. Биллингс утверждал, что ему столько же лет, сколько и самому Дому; все пятеро пленников помнили его по своему детству, и он нисколько не изменился с тех пор. Быть может, он никогда не был живым. Определенно, он не был человеческим существом.

Кто мог его убить?

Дэниел не хотел даже думать об этом. Напоследок еще раз взглянув на лужицу крови на полу, он встал и уже собирался вернуться назад в начало коридора, как что-то привлекло его внимание. Темное пятнышко крови у левой ступни Биллингса.

Наклонившись, Дэниел пристально всмотрелся.

Волоски и ворс.

В форме отпечатка маленькой ноги.

Откуда-то из глубины Дома донеслись отголоски пронзительного смеха.

Ему нужно бежать отсюда. И не важно, что для этого потребуется – отыскать законный выход, изгнать Донин или разобрать долбаный Дом по дощечкам. Он должен бежать отсюда. Ему нужно любой ценой выпутаться из этой ситуации и вернуться к Марго и Тони.

За одной из этих дверей должен скрываться ответ или хотя бы намек, какая-нибудь наводка. Подойдя к ближайшей, Дэниел схватил за ручку и распахнул ее.

Он увидел перед собой зеркало, в котором отразилось его искаженное от страха лицо.

Решительно подойдя к следующей двери, он рывком открыл ее.

Шкаф с постельным бельем.

Следующая дверь: библиотека.

Дэниел пересек коридор и открыл дверь на противоположной стороне.

И это оказалась спальня его матери, обставленная в викторианском стиле.

Мать лежала в постели, рядом с отцом, и они оба были живые, оба молодые, моложе, чем сейчас был сам Дэниел. Отец что-то шепнул матери, и та рассмеялась. Дэниел не слышал ее смех с тех пор, как окончил начальную школу, и эти звуки вернули ему целый мир. Он ощутил пробежавшую по всему телу дрожь, вызванную не страхом, но чистыми, светлыми чувствами: любовью, тоской, воспоминанием о чем-то знакомом, открытием чего-то нового.

– Привет, Дэниел! – помахал ему рукой отец. – Заходи. Закрой за собой дверь.

Мать улыбнулась ему, и Дэниел улыбнулся в ответ.

Ему захотелось вбежать в комнату, запрыгнуть на кровать, как он делал в детстве, втиснуться между родителями, однако он остро сознавал, что уже взрослый, старше отца и матери, и они, вероятно, совершенно голые под толстым одеялом.

К тому же что это такое? Тоннель времени? Видение? Шутка? Нутро подсказывало, что это действительно его родители, они его зовут, однако рассудок отказывался в это верить. В конце концов Дэниел решил, что это, скорее всего, какой-то ловкий трюк, совершенный Домом. Его родители почти не изменились, в отличие от того, что рассказывали Лори и Сторми о своих матерях, увиденных в Доме, в Потустороннем Мире, и они совсем не производили впечатления бестелесных призраков. Отец и мать выглядели в точности так же, как и тридцать лет назад, и это зародило у Дэниела подозрения.

Мать раскрыла объятия, призывая его.

– Дэнни!

Дэниел закрыл дверь.

Его не покидало ощущение, что он поступает неправильно, что ему следовало бы пройти к родителям, поговорить с ними, что он, отказавшись от встречи с ними, ничего не добьется, однако на самом деле ему нечего было сказать своим родителям – если эти фигуры действительно были его родителями. Дэниел постарался не обращать внимания на эти гложущие сомнения, и постепенно они затихли сами собой.

Он двинулся к следующей двери. За нею оказалась крошечная прихожая, а дальше еще одна дверь. Дэниел подошел к следующей двери, открыл ее…

…и оказался у себя дома, в Пенсильвании, в Тайлере, на кухне. Тони сидел за столом и делал уроки, Марго доставала из духовки горшок. Дэниел ощутил восхитительный аромат тушеной говядины, почувствовал исходящий от духовки жар. На улице шел дождь, и окна запотели.

На этот раз у Дэниела не было никаких сомнений, никаких подозрений. Ему показалось, что он видит перед собой полную реальность, на всех уровнях. Он бросился было к Марго, чтобы обнять ее, но остановился, словно наткнувшись на невидимую стену из плексигласа. Повернулся было к Тони, но снова вынужден был остановиться.

Дэниел заколотил кулаками по невидимой преграде.

– Марго! – что есть силы крикнул он, прыгая и размахивая руками, словно сумасшедший. – Марго! Тони!

Они не видели и не слышали его.

Быть может, он был призраком.

Быть может, они были призраками.

От этой мысли у него похолодело в груди.

Нет. По всей видимости, Дом не переправил его домой, а просто дал возможность увидеть, услышать, почувствовать то, что там происходит.

Но почему?

Дэниел стоял на месте, скрестив руки на груди, смотрел, слушал.

Тони оторвался от учебников.

– Когда папа возвращается домой? – спросил он.

Увидев мелькнувшее у Марго на лице беспокойство, Дэниел почувствовал, что у него защемило сердце.

– Не знаю, – ответила та.

– Он ведь… не ушел от нас, правда?

– С чего ты это взял? – резко обернулась Марго.

– Не знаю, – пожал плечами Тони.

– Конечно не ушел. Я же тебе говорила, что отец отправился в Мэн, навестить свой старый дом.

– А почему он нас с собою не взял?

– Потому что у меня работа, а у тебя школа.

– А почему он нам не звонит?

– Не знаю, – честно призналась Марго.

– Быть может, с ним что-то случилось.

– Даже не шути так!

– Я не шучу.

Поджав губы, Марго убавила огонь в духовке.

– Собирай учебники, – сказала она. – И мой руки. Пора ужинать.

Закрыв тетрадку, Тони засунул ее в учебник по истории, взял ручку и карандаш и понес все к себе в комнату. Вернувшись, помог матери накрыть на стол, налил себе стакан молока, и они сели ужинать.

Дэниел обошел вокруг стола, то и дело протягивая руку, чтобы прикоснуться к жене и сыну, однако барьер неизменно оказывался на месте. Марго и Тони ужинали молча; тишину нарушали лишь стук столовых приборов по тарелкам да тихие звуки жевания и глотания. От невысказанных вслух чувств у Дэниела разрывалось сердце. Усталый, полный отчаяния, он уселся на полу в кухне. Ему хотелось расплакаться, и его удержало только то обстоятельство, что он должен сохранить здравый рассудок, должен быть готовым ко всему.

Закончив ужинать, Тони тотчас же извинился и отправился в гостиную смотреть телевизор. Вздохнув, Марго печально уставилась в свою тарелку, возя по ней ложкой кусок моркови.

Дэниел полностью сосредоточился.

– Марго! – подумал, а затем сказал вслух он.

Ответа не последовало.

Дэниел повторял попытки, пока жена убирала со стола, мыла посуду, однако никакого контакта по-прежнему не было, и дело кончилось лишь тем, что у него разболелась голова.

Следом за женой Дэниел прошел в гостиную, и они втроем – он, Марго и сын – посмотрели старый фильм с участием Хамфри Богарта.

Почти как обыкновенная семья.

Тут Дэниел уже расплакался. Не сдержался. Быть может, именно этого и добивался Дом, быть может, он шагнул прямиком в расставленную ловушку, но ему было все равно. Он сидел на полу рядом с диваном, давая волю слезам.

После фильма Марго и Тони легли спать. Сын засиделся дольше положенного, для жены было еще слишком рано, но, очевидно, обстоятельства были чрезвычайными. Дэниел поднялся наверх вместе с ними, постоял рядом с Марго, пока та следила, как Тони чистит зубы, после чего поцеловала его, пожелав спокойной ночи.

Дэниел отправился следом за женой в спальню, увидел, как она разделась и забралась в кровать, забыв про душ. Натянув одеяло под самый подбородок, Марго сложила руки.

И начала молиться.

Дэниел был несказанно удивлен. Насколько ему было известно, жена никогда не отличалась особой набожностью, и он не мог припомнить, что за все годы совместной жизни хоть когда-нибудь видел ее молящейся. Неужели она все это время вела себя именно так, пряталась от него, молилась тогда, когда он спал или в его отсутствие? Или же это началось совсем недавно, после его неожиданного ухода? Так или иначе, Дэниел был глубоко тронут поведением жены. Ему неудержимо захотелось поцеловать ее, хотя бы чмокнуть в лоб, однако барьер никуда не исчезал.

Марго закрыла дверь спальни, и Дэниел подошел к ней, чтобы проверить, сможет ли он ее открыть. Открыть дверь он не смог, однако преградой для него она не явилась, и он просто прошел сквозь нее. У него мелькнула мысль, а сможет ли он проходить и сквозь стены? Он попытался, но только заработал синяк на лбу.

Голова у Дэниела разболелась еще сильнее. Пройдя по коридору, он шагнул сквозь дверь в комнату Тони.

Его сын мастерил еще одну куклу.

Дэниел застыл в ужасе, глядя на то, как мальчик, испуганно озираясь по сторонам, открыл дверцу шкафа и достал новую фигурку. У этой туловище было из пакета из «Макдоналдса», перетянутого резинками. Вместо рук и ног у нее торчали веточки, голова была из практически лысого теннисного мяча с тщательно приклеенными полосками, обозначающими грубые, упрощенные черты лица.

Тони отнес куклу к кровати и положил ее на подушку. Затем достал из кармана пакетик, наполненный, похоже, мертвыми пауками. Загадочно улыбаясь, мальчик вытащил из пакетика дохлого крестовика, оторвал у него лапки и приклеил их изолентой кукле на голову.

Он мастерил волосы.

– Тони! – что есть мочи крикнул Дэниел. – Черт побери, Тони!

Внимание мальчика было полностью сосредоточено на маленькой фигурке. Оглянувшись на дверь, Дэниел увидел, что она заперта. Он выскочил в коридор, обратно к Марго, в надежде на то, что ее разбудят движения сына или она, по крайней мере на каком-то телепатическом уровне, почувствует, что происходит в соседней комнате, однако жена крепко спала, хмурясь во сне.

Дэниел бегом вернулся в комнату сына. Верхний свет не горел, единственным источником освещения был оранжевый круг от маленькой настольной лампы, похожий на луч прожектора, направленный на мальчика и куклу.

– Тони! – снова крикнул Дэниел.

Не отвлекаясь ни на мгновение, сын продолжал наклеивать кукле на голову паучьи лапки.

Откуда-то из коридора донесся громкий скрип – деревянные конструкции откликнулись на температуру и влажность, на разительный контраст между промозглой сыростью на улице и сухим теплом внутри. Тони застыл, не смея шелохнуться, устремив взор на закрытую дверь в комнату, ожидая увидеть входящую мать.

Заметив краем глаза какое-то движение, Дэниел сместил взгляд в сторону. И обнаружил, что смотрит на куклу.

Повернув голову, фигурка посмотрела на него и ухмыльнулась, поднимая уголки своего наклеенного рта.

Дэниел попытался схватить куклу, однако снова словно наткнулся на плексиглас. Его рука ударилась о невидимую преграду, и острая боль разлилась до самого плеча. Дэниел слабо пошевелил пальцами, ощутил мучительные обжигающие вспышки, точно соответствующие этим движениям, и осознал, что сломал или по крайней мере сильно ушиб три пальца.

Тони уже снова вернулся к работе над волосами, не заметив новый наклон головы фигурки, изменившееся выражение ее лица, и Дэниел едва не вскричал от ярости.

Черт возьми, что здесь происходит? Тони его не видит, а эта фигурка видит? Как это все объяснить?

Быть может, он все-таки действительно призрак?

– Нет! – произнес Дэниел вслух.

– Я могу тебе помочь.

При звуках этого голоса Дэниел резко повернул голову вправо.

За партой Тони сидела Донин. Она устроилась на стуле так, как сидят мужчины: раздвинув ноги, опираясь на пол, и даже в тусклом свете настольной лампы Дэниел разглядел ее грязную, поношенную рубашку, едва прикрывающую практически лишенную волос промежность. Он понял, чего хочет девочка…

На самом деле ты ведь не хочешь, чтобы я ушла.

…и хотя поймал себя на том, что помимо своей воли испытывает вожделение, подавил эти мысли и посмотрел ей в лицо. Она улыбалась, той же самой презрительной улыбкой с издевкой, какой улыбнулась ему, когда Дэниел еще мальчишкой выпрыгнул из ванны, и ярость помогла ему побороть страх.

– Убирайся отсюда! – приказал он.

Встав, Донин медленно приблизилась к нему. Не замечая обоих, Тони прилепил к изоленте две последние паучьие лапки.

– Я могу отобрать у него эту куклу, – тихо промолвила девочка. – Он больше никогда не увидит меня и не станет мастерить другую куклу.

– Убирайся отсюда! – повторил Дэниел.

– И мистера Биллингса он больше никогда не увидит, – хихикнула Донин. – Так что об этой части твоих кошмарных снов можно будет забыть.

Протянув руку, она погладила Дэниела по промежности.

Тот отпрянул назад.

– Теперь нужно дружить только со мной, и я могу запросто вернуть вашу жизнь в нормальное русло. – Девочка щелкнула пальцами. – Вот так.

– Что тебе нужно? – с отвращением поморщился Дэниел.

– А что нужно тебе?

– В такие игры я не играю, – покачал головой он.

– Ты делаешь кое-что для меня, а я делаю кое-что для тебя.

– Что?

– Полижи меня. – Наклонившись, Донин задрала рубашку. – Вылижи меня дочиста.

– Нет! – ответил Дэниел.

Не распрямляясь, она посмотрела на него через плечо и улыбнулась.

– Мы так и не закончили то, что начали.

– И никогда не закончим!

По-прежнему наклонившись, девочка томно провела пальцем по гладкой коже ягодиц, запуская его в щель.

– Будет жаль, если Тони, проснувшись, увидит, как его кукла забирается мамочке в горло.

– Ах ты, сучка!..

Протянув руку, Дэниел обнаружил, что может схватить Донин; преграды между ними не было. Его пальцы впились в нежную плоть ее руки.

Девочка застонала и поморщилась.

– Изнасилуй меня! – прошептала она. – Возьми меня так, как хочешь!

Отпустив руку, Дэниел оттолкнул девочку от себя. Она рассмеялась.

– В чем дело? В тебе нет ничего мужского?

– Я этого не сделаю и не позволю тебе меня совратить!

Внезапно став серьезной, Донин выпрямилась, расправляя грязную рубашку.

– Замечательно.

– А если с ними что-нибудь случится…

– Есть и другой способ, – равнодушно промолвила она.

– Какой?

– Без секса.

– И какой же?

– Единственная проблема в том, что тебе придется сделать нечто такое, что, возможно, тебе не понравится.

– Что именно?

Девочка улыбнулась, и у Дэниела по спине пробежали холодные мурашки.

– Довериться мне, – сказала она.

### Глава 11. Лори

Очнувшись, Лори обнаружила, что лежит на кровати. Когда Дома разделились, она стояла в дверях кухни, и, должно быть, потеряла сознание или получила удар по голове, поскольку не помнила то, что было дальше. Очевидно, кто-то отнес ее в комнату, чему Лори была признательна.

Женщина с трудом уселась в кровати. Голова болела, но, ощупав ее, она не обнаружила ни шишки, ни крови. Лори не понимала, что произошло. Она уже собралась осмотреть Дом и узнать, остались ли другие вместе с ней, выяснить, кто перенес ее в комнату, но тут ее вопрос получил ответ.

– Лори! Иди сюда!

Это была ее мать.

Родная мать.

Лори узнала ее голос, хотя не слышала его с раннего детства. Недавние попытки вспомнить прошлое сделали события того периода такими четкими и близкими, словно все произошло только вчера, и голос матери еще больше усилил это ощущение. Лори внезапно почувствовала необходимость подчиниться – буквально павловский рефлекс беспрекословного повиновения. Она по-прежнему не могла сказать, кто она, сторонний наблюдатель или участник, кричит ее мать на нее или на какую-то ее значительно более юную копию, которая также находится где-то здесь; но когда мать снова окликнула ее, а ответа не последовало, Лори что есть мочи крикнула в ответ: «Иду!»

Ответ, судя по всему, удовлетворил мать. Новых призывов не последовало, и Лори встала с кровати, стараясь не обращать внимания на раскалывающуюся голову. Внезапно до нее дошло, что в комнате снова появилось окно. Подойдя к нему, она выглянула на улицу и нисколько не удивилась, увидев гараж и сарай.

Была уже середина дня.

Сделав глубокий вдох, Лори ощутила запах тумана и перегноя, сосновой хвои и травы. Это был не тот Дом, в котором она провела пленницей последние несколько дней. Это был Дом, в котором она родилась, Дом ее детства. Лори оставалась собой, она была взрослой, однако все следы ее нынешней жизни стерлись, и она полностью возвратилась в прошлое.

В свое прошлое.

Вернулись и чувства и ощущения ее детства. Страхи, которые она испытывала недавно, на самом деле были лишь отголосками тех, детских страхов, и теперь Лори снова оказалась в самой их гуще, остро воспринимая окружающее.

Где-то рядом притаилась опасность.

Окинув взглядом сарай, Лори развернулась и, выйдя из комнаты, направилась вниз, не зная, чего ей ожидать.

– Лори?

Она увидела свою мать, которая стояла у лестницы, в дверях гостиной, и звала ее. Это сбило ее с толку. Она уже взрослая, а с ней обращаются словно с ребенком. И все же Лори заставила себя улыбнуться и прошла в гостиную.

Ее родители сидели на диване – все четверо. От этой картины у Лори перехватило дух. На самом деле ничего такого уж необычного здесь не было. И все же эмоциональное воздействие оказалось значительно сильнее, чем она предполагала. Застыв в дверях, Лори смотрела на своих родителей, на живые лица давно умерших близких, которых она уже никогда не надеялась увидеть, и ей с огромным трудом удавалось сдерживать наворачивающиеся на глаза слезы.

Между двумя парами родителей сидел Джош, шустрый мальчишка с живыми глазами и длинными, как у девочки, волосами. Лори захотелось броситься к нему, стиснуть его в объятиях, крепко прижать к себе, но, как и его отец с матерью, он смотрел на нее лишь с мягким дружелюбием. Похоже, ни он, ни его родители не знали, кто она такая.

– Кен! – сказала родная мать Лори. – Лиза! Это наша дочь Лори.

У Лори чуть не разорвалось сердце, когда она увидела на лицах тех, кого любила, кого так близко знала, лишь вежливое безразличие чужих людей.

Подсев к своим настоящим родителям, Лори притворилась маленьким ребенком, вежливо слушая разговоры взрослых. Несмотря на то что она сама была взрослой женщиной и ростом превосходила свою мать, никто никак не показывал, что в этом есть что-то необычное. Лори поймала себя на том, что украдкой разглядывает Джоша, изучает его, однако тот ни словом, ни жестом не помог ей понять, что происходит. Как она оказалась здесь? Переместилась назад во времени? Или прошлое нагнало ее? Эти люди настоящие? Ответа на все эти вопросы не было, и Лори решила лишь подыгрывать остальным, а там уже видно будет, что произойдет дальше.

Взрослые разговаривали ни о чем: о погоде, о садовых работах, о том, как приемные родители Лори добрались сюда. Никакого подтекста в их разговоре не было. Все было именно таким, каким выглядело со стороны: обыкновенный разговор людей, знающих друг друга не слишком хорошо.

Наконец родная мать Лори, извинившись, отправилась готовить обед. Лори последовала за ней на кухню. Там ее ждал еще один оглушительный удар из прошлого. Она узнала салатницу, которую начисто забыла, вспомнила рисунок на тарелках и стаканы для холодного чая.

– Чем тебе помочь? – спросила Лори у матери.

– Просто не путайся под ногами.

– Я пойду на улицу, – собравшись с духом, сказала Лори.

– Только не уходи далеко, – повернулась к ней мать. – Мы садимся обедать через несколько минут.

От возбуждения у Лори бешено заколотилось сердце. Впервые за три дня ей предстояло покинуть Дом, и независимо от того, останется этот мир или исчезнет после того, как она выйдет за дверь, ее пьянила мысль, что она снова сможет оказаться снаружи.

Лори успела сделать всего один шаг, когда посреди кухни, прямо у матери за спиной появилась коза. Воздух внезапно наполнился запахом свежих незабудок. Легким плавным движением, практически не раздумывая, мать схватила со стола длинный нож, развернулась и одним быстрым взмахом ловко перерезала козе глотку. Подхватив забившееся в предсмертных судорогах животное, она ногой распахнула наружную дверь и выбросила его во двор. После чего не мешкая отмотала большую полосу бумажных полотенец, смочила перфорированную бумагу водой из-под крана и начала вытирать кровь на полу. Оттирая подтеки, подняла взгляд на Лори.

– Если ты собралась на улицу, иди. Мы вот-вот садимся обедать.

Лори так и подмывало спросить, присоединится ли к ним за обедом Биллингтон, но больше всего ей хотелось выйти на улицу, хотелось покинуть Дом, и она, подойдя к двери, толкнула ее.

И оказалась на улице.

Воздух был свежим, чистым, восхитительным. Лори чувствовала этот запах еще в окно, однако это было совсем не то же самое, что находиться в нем, окруженной, поглощенной, захлестнутой им. У крыльца валялась туша козы, поэтому Лори направилась по террасе к входу в Дом.

Биллингтона нигде не было видно, однако за углом Дома ждала Доун, играющая с омерзительной на вид куклой, сделанной из сушеной травы и веток.

Лори застыла на месте, не в силах оторвать взгляд от жуткой фигурки в руках у девочки.

Подумав про Дэниела, она поежилась.

– Пора уж, – сказала Доун, поднимаясь и отряхивая пыль с рубашки. Бросив куклу, она взяла с ограды террасы оловянную кружку и подошла к Лори. – Я ждала тебя целую вечность!

Справа от Лори было окно. Заглянув в него, она увидела гостиную. Джош со своими родителями и отец Лори по-прежнему сидели на диване, по-прежнему разговаривали ни о чем, и Лори поняла, что ничего не сможет узнать ни от брата, ни от обеих пар родителей. Насколько она понимала, они представляли собою психический эквивалент склеенной в петлю магнитофонной ленты: неменяющиеся и неспособные измениться отражения того, что произошло когда-то, бесконечно повторяющиеся.

Но Доун – это дело другое. Она определенно существовала в действительности, в ее времени, в ее Доме, и Лори мысленно поклялась выведать у девочки все, что только можно.

– Что ты пьешь? – вежливо поинтересовалась она.

Усмехнувшись, Доун протянула ей кружку.

– Я люблю воду со стружкой.

И действительно, вода в кружке была грязной, с опавшими листьями, щепками и крупными опилками. Девочка поднесла кружку к губам, запрокинула ее и допила остатки. Затем улыбнулась Лори, демонстрируя застрявшие между зубами стружки, и та, увидев эту улыбку, насторожилась. Улыбка была наполнена похотью, похотью и каким-то другим чувством, которое Лори не смогла определить, и ей пришлось напомнить себе, что на самом деле перед нею не маленькая девочка, не просто проявление Дома, не кукла. Это было… нечто другое.

– Хочешь поиграть? – предложила Доун.

Лори кивнула. Она понимала, что в этом простом вопросе прячется скрытый подтекст, однако пришло время прыгать в воду, а дальше будь что будет – или поплывешь, или утонешь.

– Давай займемся этим в лесу, – хихикнула Доун.

Вздохнув, Лори еще раз заглянула в окно, затем повернулась к девочке.

– Хорошо, – сказала она. – Давай займемся этим в лесу.

### Глава 12. Сторми

Сторми медленно спустился вниз, мимо лестничной площадки, где исчез Нортон, на первый этаж. Он уже чувствовал, что все изменилось. Насколько он понимал, Дом внешне выглядел таким же, однако в нем ощущалась какая-то новая вибрация, чувство нестабильности, знакомое Сторми по прошлому.

Мать ждала его внизу.

Она не была лысой, а выглядела в точности так же, как и тогда, когда Сторми был маленьким, но только на ней был надет старый отцовский костюм. Штанины брюк и рукава пиджака грубо обрезаны.

Сторми остановился в нескольких ступеньках выше матери. На ее лице сияло чуть ли не маниакальное возбуждение, и от ее пристального взгляда ему стало не по себе. Мать быстро оглянулась по сторонам – назад, налево, направо, убеждаясь в том, что они одни, – а затем громким шепотом произнесла:

– Сторми! Спускайся сюда. Я хочу кое-что тебе показать…

Сторми не двинулся с места.

– Что именно?

Мать нахмурилась, преувеличенно сильно наморщив лоб, что свидетельствовало или о плохой игре, или об эмоциональном потрясении.

– Скорее спускайся сюда!

– Что ты мне хочешь показать?

– Я нашла чудовище!

Развернувшись, мать направилась по коридору, и Сторми поспешил следом за ней. Он понятия не имел, о чем она говорит, что здесь происходит и где он находится – в настоящем, в прошлом или в некоем сплаве прошлого и настоящего, порожденном Домом, – но рассудил, что лучше всего, наверное, будет просто плыть по течению.

Не дойдя до конца коридора, мать остановилась и открыла дверь. Подождала Сторми, и они вместе прошли в другой, более узкий коридор. Здесь не было ни тисненых обоев, ни дорогой обшивки – только голые деревянные стены и одинокая лампочка без абажура под потолком. В противоположном конце коридора была еще одна дверь, и мать Сторми, достав ключ из кармана мужского пиджака с грубо отрезанными рукавами, отперла и открыла ее.

– Это чудовище из костей, – шепотом произнесла она. Ее глаза вспыхнули лихорадочным блеском.

Сторми начисто забыл об этом. Заглянув в чулан, он увидел там скелет своего дедушки, сидящий в кресле-каталке. Кости были совершенно чистые, если не считать клочка высушенной кожи с волосами на левой стороне черепа, и этот образ показался Сторми смутно знакомым, разбудил воспоминания. Неужели это произошло в действительности? Или же все ему просто приснилось?

Бойня.

Это было в кино?

Нет, в кино все было более тонко, более сглажено. Ничего откровенного, ничего неприкрытого, ничего вопиюще жестокого.

Возможно, это сохранилось в его памяти с детских лет.

Сторми перевел взгляд на мать.

– Чудовище из костей, – повторила та, уставившись на скелет своего отца, обращаясь не столько к сыну, сколько к себе самой.

Поразительно, какую значительную часть своей памяти он запер! Фильм и близко не передал царившего в доме безумия, пугающей иррациональности происходящего. И вот теперь к нему возвращались воспоминания о том, каково было жить здесь. Причем не только широкие мазки, но и мельчайшие подробности, не только сами события, но и чувства, которые они в нем порождали.

Только теперь Сторми понял, почему так люто ненавидел жить здесь.

И почему единственный отпуск, проведенный всей семьей – поездка в Нью-Мексико, – произвел на него такое большое впечатление, стал таким важным.

Схватив его за плечо, мать указала на скелет.

– Это чудовище, – сказала она. – Чудовище из костей.

– Ага.

Стряхнув с себя ее руку, Сторми устремил взгляд в глубь узкого коридора.

Из отцовского кабинета уже слышался нетерпеливый крик, и Сторми поспешил туда, раздвинув деревянные двери, выходящие в коридор.

– Биллингхэм! – кричал его отец. – Мне нужен нож и пакет ватных тампонов… – Увидев Сторми, он умолк и, нахмурившись, смерил его взглядом. – Тебя я не звал. Мне нужен Биллингхэм.

– Извини, – растерянно пробормотал Сторми.

– Биллингхэм! – снова рявкнул отец. Подождал немного. – Биллингхэм!

Однако дворецкий не спешил являться на зов.

Оглянувшись, Сторми увидел пустой коридор. На его памяти еще не было такого, чтобы Биллингхэм не выполнил распоряжение отца, чтобы его приходилось звать дважды. Сторми увидел в этом то, что настоящее вторглось в прошлое. То, что произошло с дворецким того Дома, где он находился вместе с Нортоном, Марком, Дэниелом и Лори, то, что обусловило его отсутствие в течение последних двух дней, повлияло и на жизнь в этом Доме.

Это являлось красноречивым свидетельством, что дворецкого нет в живых.

Сторми не на шутку встревожился. Подобно своим товарищам по несчастью, он вначале полагал, что дворецкий и девочка сообщники, действующие заодно. Однако хотя оба были тесно и неразрывно связаны с Домами, теперь Сторми видел в них противников, противоборствующие силы, и мысль о том, что дворецкий мертв, что девочка теперь вольна делать все, что заблагорассудится, что ее никто не остановит, напугала его до глубины души.

У него за спиной открылась дверь, и он обернулся, в надежде на то, что это Биллингхэм, молясь об этом, – однако это была его бабушка, которая вышла нетвердой походкой из туалета, опираясь на трость с костяной ручкой.

– Привет, бабушка! – воскликнул Сторми, но старуха, не обращая на него внимания, поспешила в другую сторону.

– Биллингхэм! – снова проревел отец.

Повернувшись к нему, Сторми обвел взглядом кабинет. В детстве его редко приглашали сюда, а отец внушал ему такой страх, что он никогда не заходил к нему сам, по собственной инициативе. И вот теперь Сторми увидел, что одну стену целиком занимают книжные шкафы от пола до потолка. Большое окно напротив выходило на сад. За письменным столом стояли два одинаковых кожаных кресла. Две тумбочки из темного дерева. Пальма в горшке.

И кукла.

У Сторми перехватило дыхание. Кукла лежала на полу прямо позади отца, словно тот бросил ее туда. Она лежала вниз головой, но широко раскрытые белые глаза пристально смотрели на Сторми, и пугающая перевернутая улыбка, казалось, была предназначена исключительно ему одному. Сторми не мог сказать, почему сразу же не заметил фигурку, и в голову пришла мысль, что отец прятал ее, держал за спиной.

Он посмотрел отцу в глаза, и старик поспешно с виноватым видом отвел взгляд.

Теперь Сторми понимал, что произошло в этом Доме, хотя в детстве он ни о чем не догадывался. Его родители не устояли перед соблазном. Оба. Дониэлла совратила их, заставив забыть о своей ответственности, своих обязанностях. И это падение произошло на глазах у бдительного, но наивного и ничего не понимающего Биллингхэма. Это повлияло на отношение родителей со Сторми, их родным сыном, возвело между ними непреодолимую преграду, остававшуюся до конца их жизни, и то обстоятельство, что они не устояли перед девочкой, с такой легкостью позволили ей манипулировать ими, привело к тому, что он отстранился от них. Тогда Сторми не смог бы выразить это словами, но он уже читал знаки, подсознательно, интуитивно, и именно поэтому у него никогда не было к родителям никакого уважения. Он робел перед ними, боялся их, но не уважал.

И вот почему в конце концов он ушел из дома и отправился на Запад.

Однако он изменился за эти годы. Повзрослел и теперь уже не был тем робким, неуверенным ребенком, которого легко подавить, легко запугать. Он вернулся в Дом, к своим родителям, новым человеком, взрослым мужчиной, успешным бизнесменом и предпринимателем, и его не принудят к покорности ни грубые окрики отца, ни требования матери.

Быть может, ему представилась возможность исправить ошибки прошлого. Быть может, его возвратили сюда, чтобы он как можно раньше остановил девочку, прежде чем та успела сотворить настоящее зло. Поставить перед ней заслон…

Какой бы ни была причина, каким бы ни был мотив, Сторми чувствовал возможность что-то изменить, сделать по-другому, и не собирался эту возможность упускать. Войдя в кабинет, он наклонился и поднял куклу с пола.

– Что это? – спросил он.

– Не смей трогать! – выхватил у него куклу из рук отец.

Сторми услышал, как у него за спиной в кабинет вошла мать.

Отлично. Это должны услышать оба.

Он повернулся к отцу.

– Почему мы живем здесь? – спросил он. – В этом Доме?

– Это наш дом!

– Мы здесь с определенной целью, – терпеливо произнес Сторми. – И вовсе не для того, чтобы трахать девочку-подростка.

– Ой! – ахнула мать.

– Я не потерплю, чтобы со мною так разговаривал родной сын! – сверкнул глазами отец.

– В таком случае, почему вы не хотите, чтобы я с ней встречался? Почему я не могу увидеться с Дониэллой?

– Потому что… – замялся отец. – Потому что она оказывает на тебя дурное влияние!

– Она оказывает дурное влияние и на тебя. Она оказывает дурное влияние на всех нас. – Сторми посмотрел родителям в глаза. Те смущенно отвели взгляд.

– Биллингхэму известно про Дониэллу.

– Биллингхэму? – Родители быстро переглянулись между собой. – А Биллингхэм какое имеет к этому отношение?

– Сами прекрасно знаете.

– Сторми…

– Вам известно, почему Дому нужны обитатели. Известна его функция. И вам известно, что вы не должны делать ничего, что может этому помешать. – Сторми указал на куклу, по-прежнему зажатую в кулаке отца. – Что это такое, папа?

– Не твое дело, черт побери!

– Это она дала ее тебе. Это ее кукла. Ты из кожи лезешь, не давая мне встречаться с Дониэллой, потому что она якобы недостаточно хороша для нашей семьи, а сам у меня за спиной встречаешься с нею… Папа, она еще ребенок! Маленький ребенок.

Отец покачал головой. Внезапно он осунулся, стал старым.

– Она не ребенок, – упрямо заявил он.

– И мы только хотим оградить тебя от нее, – пришла к нему на помощь мать. – Она на тебя дурно влияет.

– В таком случае, почему вы сами постоянно с ней встречаетесь?

Оба промолчали.

– Неужели вы не хотите все исправить? Сделать так, чтобы все было как прежде?

– Обратной дороги нет, – устало промолвил отец.

– Это еще почему?

– Потому что все зашло слишком далеко.

– Нет! – решительно возразил Сторми. – Нет, не зашло!

– Ты ошибаешься. – Отец посмотрел на зажатую в руке куклу. – Ты ничего не понимаешь.

– Что я не понимаю?

– Я трахнул Дониэллу, понятно? – В голосе отца прозвучал гнев. – Трахнул ее в задницу!

Сторми молча смотрел на него.

– И теперь я навеки принадлежу ей, – понизив голос до шепота, закончил отец.

– Нет!

Выхватив у отца куклу, Сторми швырнул ее на пол. Он был потрясен до глубины души. Одно дело подозревать, строить догадки, и совсем другое – услышать неприкрытую правду. И все же Сторми стоял на своем.

– Папа, у тебя есть выбор. Выбор есть всегда. Просто сейчас ты предпочитаешь не сопротивляться, предпочитаешь смириться. Ты сможешь освободиться, если захочешь. Ничто не привязывает тебя к Дониэлле. Пошли ее ко всем чертям. Возьми свою жизнь в собственные руки, во имя всего святого!

– Не могу, – слабо произнес отец.

– Посмотри на маму. – Сторми указал на мать, облаченную в не по размеру большой обрезанный костюм. – Посмотри, что с нею стало, во что она превратилась! И ты знаешь почему! Знаешь, чем все это вызвано! Неужели тебе нисколько ее не жалко и ты не хочешь положить конец всему этому?

Лежавшая на полу кукла напряглась, перекатилась на бок. Сторми не мог сказать, то ли она передвинулась сама собой, то ли просто, упав, оказалась в неустойчивом положении и теперь обрела равновесие, но только это движение напугало его, и он что есть силы пнул ее ногой и проводил взглядом, как она, скользнув по паркету, отлетела под стол. Руки у него покрылись мурашками, и он увидел, что родители испуганно смотрят под стол, на куклу.

– Дониэлла предложила мне жениться на ней, – сказал Сторми.

Это заставило родителей очнуться.

Отец посмотрел ему в глаза, и на его лице была ярость, под яростью – смятение, а под смятением – страх. Мать ахнула, всплеснув руками.

– Ей известно, что вы запретили мне разговаривать с ней, и она предложила сбежать отсюда. Сказала, что хочет забрать меня из Дома… – Сторми помолчал. – И от вас.

– Этого… этого не может быть! – воскликнул отец.

Мать начала тихо всхлипывать.

– Дониэлла считает, что ей можно все, – сказал Сторми.

Однако внезапно его охватило сомнение: родители расстроились потому, что не хотят потерять его, или потому, что не хотят потерять Дониэллу?

– Эта девчонка для вас важнее меня? – собравшись с духом, спросил он.

– Нет! – воскликнула потрясенная мать.

– Конечно нет, сынок.

– В таком случае что, если я скажу, что вы должны сделать выбор? Что, если я скажу: я или она?

– Она хочет разбить нашу семью, – помрачнев, сказал отец.

– Кого вы выберете?

– Все наши беды не от этой маленькой стервы, – решительно заявила мать.

– А от кого же? – повернулся к ней Сторми.

– От чудовища из костей, – широко раскрыв глаза, сказала она.

Отец с потерянным видом молча смотрел на Сторми.

– Папа, а ты бы выбрал меня?

По правой щеке отца скатилась одинокая слезинка.

– Я бы выбрал тебя, если б мог.

Сторми печально улыбнулся.

– Я люблю вас, – сказал он. – Люблю вас обоих.

На какое-то мгновение взгляд матери прояснился, выражение отцовского лица смягчилось.

– И мы тоже тебя любим, – сказала мать, обнимая Сторми.

Отец кивнул.

И тут раздался звонок, низкий, богатый звук, напоминающий колокольный звон. Звонок в дверь.

– Биллингхэм! – взревел отец.

Мать оторвалась от Сторми.

Еще один звонок.

– Биллингхэм!

Сторми вздохнул.

– Я открою.

Выйдя из кабинета, он прошел по коридору в прихожую. Звонок продолжал настойчиво звонить, и Сторми, ускорив шаг, подошел к двери и открыл ее.

На крыльце стояла девочка.

Дониэлла.

При виде ее у Сторми перехватило дыхание. Теперь он был взрослым мужчиной, а она осталась ребенком, но чувства, которые она в нем пробудила, были теми же, как и много лет назад.

Сердце у него бешено заколотилось, в паху начался приятный зуд. Несмотря на все, что было ему известно, несмотря на все, что произошло, физическое влечение никуда не делось, и первым его порывом было схватить руки Дониэллы и прижать их к груди. Ему хотелось прикоснуться к ней, но он сдержался, оставаясь в дверях.

– Да? – холодно спросил он.

– О, Сторми!

Бросившись к нему, она обвила его руками, и, помимо воли, тело его откликнулось на ее объятия. Разбухший член под обтягивающими джинсами прижался к ее промежности, а Дониэлла крепче прижимала его к себе, терлась о него.

Схватив за руки, Сторми оторвал ее от себя.

– В чем дело? – спросила она, поднимая на него взгляд. Ее глаза были полны оскорбленной невинности.

Сторми сделал над собой огромное усилие.

– Ты сама знаешь, в чем дело.

– Я люблю тебя, Сторми!

Продолжая сжимать ее руки, он отвел взгляд от ее лица.

– А я тебя не люблю.

– Я…

– Мне не нравится то, что ты пытаешься сделать.

– Я на твоей стороне! Это я сказала, что ты должен стоять за себя, что ты не должен позволять родителям понукать тобой и принимать за тебя все решения!

– Вот я и стою за себя.

– Именно поэтому твои родители меня ненавидят!

– И я стою за своих родителей.

– Я ничего против них не имею, – сказала Дониэлла, и у нее на глазах навернулись слезы. – Это они меня терпеть не могут! Они меня не любят, потому что я бедная. Не любят, потому что я люблю тебя больше, чем они, думаю о твоих чувствах и о том, что хорошо для тебя, а не только о том, чтобы выглядеть хорошо и сохранить лицо семьи.

– Родители не хотят, чтобы я с тобою встречался, – сказал Сторми. – И я тоже не хочу больше с тобою встречаться.

– Пошли своих родителей куда подальше, – предложила Дониэлла.

– Нет, – сказал Сторми. – Это тебя я посылаю куда подальше.

Слезы прекратились, лицо стало твердым.

– Что ты сказал?

– Ты меня слышала.

– Значит, так?

– Да, так. Убирайся отсюда. Я больше не хочу тебя видеть!

– То, что ты хочешь, и то, что ты получишь, – это две совершенно разные вещи.

Тряхнув волосами, Дониэлла развернулась и двинулась прочь, и Сторми подумал, что со спины она выглядит вовсе не как ребенок, а скорее как карлица.

И это несколько ослабило его влечение.

Ослабило.

Но полностью не подавило.

Сторми закрыл дверь. За спиной послышался стук бабушкиной трости по полу, и он, обернувшись, увидел старуху, стоящую у лестницы.

– Я нигде не могу найти Биллингхэма, – заявила бабушка.

– Кажется… кажется, он ушел, – ответил Сторми.

Последовала мимолетная вспышка ясности ума, краткое мгновение, в течение которого он видел у бабушки на лице страх, панику, недоумение. Старуха знала, что дворецкий является неотъемлемой частью Дома, и понимала, что, раз его нет, случилось что-то неладное. Но тут же на ее лицо вернулось обычное непроницаемое выражение стоической неподвижности, и она сказала:

– В таком случае вместо него должен прислуживать ты.

Сторми кивнул.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе подняться по лестнице?

– Нет, – ответила бабушка. – Я хочу, чтобы ты приготовил мне ванную. Сегодня я буду купаться в крови. Наполни ванну козлиной кровью. Пусть будет теплая, но не горячая.

Оторопело кивнув, Сторми проводил взглядом, как старуха с трудом поднимается по лестнице. Издалека донеслись стоны матери, громкий крик отца:

– Биллингхэм!

Сторми неподвижно стоял в прихожей. Чего он добился? Ровным счетом ничего. Он из кожи вон лез, пошел наперекор своим родителям, выложился весь – но они так и не сдвинулись с места, словно пустили корни, фаталистически смирившись с текущим положением дел. Все осталось без каких-либо изменений.

Сторми вздохнул. Право, лучше не возвращаться домой.

И все же ему стало лучше от того, что он поговорил с родителями, высказал им все; что, по крайней мере, попытался остановить их отчуждение от Биллингхэма и Дома, повлиять на растущую зависимость от Дониэллы.

Если бы он мог начать все сначала, ни за что не убежал бы из дома. Остался бы в Доме с родителями и постарался бы как-нибудь на них повлиять.

Не видя бабушку на лестнице, не слыша стук ее палочки, Сторми поднялся наверх, чтобы убедиться в том, что с нею все в порядке. В коридорах второго и третьего этажей ее не было, и он постучал в дверь ее спальни.

– Бабушка!

Ответа не последовало.

Сторми попробовал открыть дверь, но она оказалась заперта.

Он постучал в дверь ванной, но ответа снова не было, и тогда он прижал ухо к двери, прислушиваясь.

Ничего.

Может быть, бабушка где-то в другом месте? Сторми направился было обратно к лестнице, но тут краем глаза заметил открытую дверь в свою спальню. Была ли она открыта раньше? Кажется, нет.

– Эй, есть тут кто? – осторожно поинтересовался Сторми.

Он просунул голову в комнату и тотчас же ощутил изменение атмосферного давления, какое-то внутреннее облегчение. На полу был разбросан мусор, у противоположной стены валялся разбитый телевизор.

Сторми понял, что вернулся назад.

### Глава 13. Нортон

Нортон тотчас же почувствовал произошедшую перемену.

Как только тряска прекратилась, он отпустил перила, поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Тот тесный замкнутый Дом, в котором он провел несколько последних дней, тот Дом, который он делил с Лори, Дэниелом, Сторми и Марком, – исчез. Теперь это был его старый Дом, тот безумный, непредсказуемый Дом, в котором он вырос, и внезапная электрическая тишина, спертый плотный воздух, неуловимые потоки, подобно сточным водам текущие под поверхностью реальности, дали понять, что он вернулся к себе домой.

Просто чтобы убедиться наверняка, Нортон прошел по коридору к комнате, которую занимал Сторми. Дверь была распахнута настежь, однако внутри не оказалось ни Сторми, ни кого бы то ни было еще. Это была та самая комната, какой она была в его детстве: комната, где занималась шитьем его мать.

С буквально ощутимым на слух щелчком стена тишины рухнула, и из глубины коридора послышались какие-то звуки, какой-то шум. Приглушенный разговор. Смех.

Звуки доносились из библиотеки, и Нортон осторожно, бесшумно двинулся туда. Тусклый свет не мог полностью рассеять темноту, и хотя тени давали укрытие, они также усугубляли гнетущую, жуткую атмосферу. Нортон вытер мокрые от пота ладони о брюки, стараясь дышать не слишком громко. Пройдя мимо комнаты Даррена, мимо ванной, он приблизился к библиотеке.

Остановившись перед самой дверью, Нортон высунул голову за дверной косяк.

И увидел всю свою семью.

С гулко колотящимся сердцем он отпрянул назад. Внезапно ему стало трудно дышать; он словно получил удар в солнечное сплетение, и теперь, сколько ни старался, не мог втянуть в легкие достаточно воздуха. На самом деле Нортон не удивился, увидев своих родных. Больше того, именно это он и ожидал. Но почему-то в реальности сама встреча обладала таким эмоциональным воздействием, предвидеть которое не помогли ни воображение, ни моральная подготовка.

Родные играли в «Монополию», рассевшись вокруг стола посреди комнаты, и выглядели они так, как выглядели, когда Нортону было лет двенадцать или около того. Обе сестры были в ситцевых платьицах, сшитых матерью, которые они носили, постоянно наставляя подол и рукава, все свое детство. Белла, старшая, изображала равнодушие к игре, словно подобные семейные развлечения были детскими, ниже ее достоинства, но вторая сестра, Эстель, и брат Даррен громко смеялись и шутили, очевидно, подогретые духом соперничества. Родители, которым было еще по сорок с небольшим, сидели друг напротив друга, разделяя сестер, и весело улыбались.

Это был обычный семейный вечер после напряженного трудового дня, но только сейчас что-то было не так, что-то отсутствовало, и Нортон не сразу сообразил, в чем дело.

В библиотеке не было книг.

Ни одной книги.

Почему он сразу не заметил нечто столь очевидное? Все книжные шкафы высотой от пола до потолка были пусты. Темное дерево стен за пустыми полками придавало помещению ту же строгость, которой оно обладало с книгами, однако теперь создавалось впечатление, будто семья играет в «Монополию» в пустом, заброшенном доме, и это производило странное, жутковатое впечатление.

Нортону захотелось узнать, что произошло с книгами? Куда они подевались? Внизу, в отцовском кабинете, все книги стояли на своих местах.

Но ведь это было в том, другом Доме.

Нортон был сбит с толку. Неужели он сейчас находится в Потустороннем Мире? Неужели Дом дал ему возможность навестить призраков, духов, души убитых родственников? Или же, учитывая своеобразную концепцию времени, господствующую в Доме, все временны́е периоды по-прежнему продолжали существовать? И Дом по своей прихоти швырял его из одного временного отрезка в другой?

Так или иначе, в настоящий момент Нортон не может встретиться со своими родными, не может с ними общаться. Он сделает это позже, когда почувствует себя более сильным, однако сейчас ему нужно побыть одному, подумать, разобраться во всем.

Нортон постоянно стремился донести до своих учеников, что прошлое воздействует на настоящее, и отголоски событий, подобно кругам от брошенного в воду камня, распространяются в будущее. Быть может, именно это и лежало в корне того, что происходит с ним самим сейчас. Быть может, Дом дал ему возможность выявить источник этих волн, возродив Кэрол и изменив жизни Дэниела, Сторми, Лори и Марка.

Быть может, это даст ему возможность изменить положение дел.

Эта мысль вызвала у Нортона восторженное возбуждение и в то же время привела его в ужас, однако чувства эти были мелкими и сугубо личными. Если сказанное Биллингсоном-Биллингсом правда, если Дом – точнее, Дома – действительно поддерживают заслон, ограждающий физический материальный мир от вторжения Потустороннего Мира, то это сравнимо с тем… нет, превосходит возможность, если бы она ему представилась, вернуться назад во времени и убить Гитлера до того, как нацисты пришли к власти.

И все же ничего такого он не испытывал. Вероятно, все дело было в том, что глобальные масштабы нацизма и Второй мировой войны уже подверглись оценке человеческого сообщества, и эта оценка вдалбливалась ему, Нортону, на протяжении доброй половины столетия; и все же он не мог избавиться от ощущения, что сейчас все происходящее значительно мельче, имеет чисто личный, локальный характер.

И, принимая в расчет возможные последствия, наверное, так оно было и лучше.

Нортон отошел от двери в глубь коридора, стараясь не издать ни звука. Даже по прошествии стольких лет у него в памяти сохранилось местонахождение всех скрипящих половиц, и он старательно их избегал.

И снова Нортон оказался на лестнице. Он начал было спускаться, но, взглянув вниз, увидел на стенах лестничной клетки рисунок, нарисованное голубым мелком огромное лицо, упрощенное, примитивное – такое, какое нарисовал бы не слишком одаренный пятилетний ребенок.

Нарисованная мелом рожица подмигнула ему.

Улыбнулась.

В неуклюже нарисованном рту был только один зуб, и это должно было придавать рожице смешной, забавный вид, но вместо этого она приобрела какое-то дикое, свирепое выражение, и Нортону стало страшно спускаться вниз, проходить мимо этого лица. Человеческая натура странная, но в маленьких масштабах ужас пугает сильнее, чем в больших. Больше всех разговоров о Потустороннем Мире и загробной жизни, больше предполагаемых жутких глобальных последствий этого; именно интимная простота рисунка мелом воздействовала напрямую на нервные центры, отвечающие за страх, высушила слюну во рту, заставила бешено заколотиться сердце и ледяными пальцами стиснула грудь.

Круглая рожица наклонилась влево, вправо, открывая и закрывая однозубый рот.

Она смеялась.

Нортон побежал. Он поступил так не рассуждая, не размышляя, не остановившись, чтобы обдумать варианты и взвесить последствия. В это мгновение он хотел лишь поскорее бежать от жуткого рисунка и его пугающих движений. Пробежав те несколько ступеней, что он уже успел спуститься, Нортон устремился по коридору со всей скоростью, на какую только были способны его старческие ноги. Он не собирался бежать к библиотеке, поскольку не хотел видеть своих родных и показывать им, что он здесь, однако у него перед глазами по-прежнему стояла покачивающаяся улыбающаяся рожица, открывающийся и закрывающийся рот, и воображение подсказывало ему сопровождающий эти движения жуткий треск, похожий на шум школьного кинопроектора – отдельные звуки полностью синхронизированы с движениями рисунка, – и это подтолкнуло его ускорить бег.

Нортон пробежал мимо двери библиотеки. Ему хотелось надеяться, что никто его не заметил, однако он не стал задерживаться, чтобы в этом убедиться. Его замысел заключался в том, чтобы спуститься по черной лестнице, и там он наконец остановился, опасаясь увидеть на стене лестничной клетки другой рисунок. Однако там ничего не было. По крайней мере, ничего такого, что Нортон смог бы рассмотреть при тусклом освещении. Собравшись с духом, он взял себя в руки и сбежал вниз.

Добравшись до конца лестницы без происшествий, Нортон тотчас же поспешил прочь от нее. Сердце по-прежнему колотилось в грудной клетке с такой силой, что он испугался, как бы у него не случился инфаркт. Однако Нортон уже устыдился своей трусости, устыдился того, что обратился в бегство, и, все еще продолжая пятиться от лестницы, дал себе зарок, что впредь не поддастся страху. Да, он запаниковал, подчинился инстинкту, но теперь готов в следующий раз встретить опасность лицом, думать перед тем, как действовать.

В следующий раз?

Да. Следующий раз непременно будет.

Нортон огляделся по сторонам. Он прожил в этом Доме до восемнадцати лет, провел в нем (или в весьма достоверной его копии) последние несколько дней, однако сейчас не мог сказать, в какой именно части Дома находится. Пересекающиеся коридоры и закрытые двери казались ему незнакомыми, и он полностью потерял ориентацию. Если он правильно помнил, черная лестница вела к прачечной и кладовке. Это помещение определенно не было похоже на прачечную, но Нортон тем не менее подошел к закрытой двери и распахнул ее настежь.

Помещение оказалось просторным, вдвое больше библиотеки, размерами с гостиную и обеденный зал, вместе взятые. На голых стенах никаких картин. И никакой мебели.

Помещение было совершенно пустым, если не считать книг.

Продолжая держать дверную ручку, Нортон изумленно смотрел на них. Книги, сотни книг стояли друг за другом, словно костяшки домино, образуя линию, причудливо извивающуюся по всему полу просторного помещения, петляя и изгибаясь, выписывая плавные круги и образуя резкие повороты под острым углом.

Нортон не знал, должен он или не должен так поступить, но он сделал то, что хотел, а именно пнул ногой первую книгу, ту, что стояла ближе всего к двери, и проводил взглядом, как остальные последовательно упали, одна за другой. Помещение внезапно огласилось частой дробью шлепков и приглушенных ударов; суперобложка налетала на суперобложку, обложка налетала на обложку, и все падало на пол.

Потребовалось добрых две минуты на то, чтобы все книги упали, чтобы волна прокатилась по комнате; Нортон стоял неподвижно, провожая взглядом падающие тома. Змейка добежала до противоположного конца помещения, а затем возвратилась обратно к двери.

Теперь, когда книги лежали на полу, Нортон разглядел, какой рисунок они образовали.

Ту же самую рожицу, что и рисунок мелом на стене.

Обращенный к потолку рот с одним зубом безумно усмехался.

Нортон попятился назад. И снова первым его порывом было бежать, но он подавил его и, размеренно дыша, заставил себя остаться на месте. Это лицо не двигалось, не подмигивало, не смеялось, не проявляло никаких признаков жизни. Задумавшись на мгновение, Нортон прошел в помещение, нанося ногой удары вправо и влево, валя книги, уничтожая тщательно выстроенный рисунок. Он прошел до противоположного конца и вернулся назад, и к этому времени уже казалось, что книги просто беспорядочно навалили в комнату, разбросали по полу без какой-либо схемы. Удовлетворившись, Нортон закрыл за собой дверь и направился по коридору туда, где, по его воспоминаниям, должен был находиться фасад Дома.

В конце концов он оказался на пересечении двух коридоров. Повернув налево, наконец сообразил, где находится. Этот коридор вел к прихожей.

Впереди по полу скользнула змея – зеленая змея с бледным брюшком, – и Нортон подумал о Лори. Где теперь остальные? В Домах своего детства? Проходят каждый свои испытания?

Нортон проводил взглядом, как змея словно расплющилась, протискиваясь в узкую щель под дверь в ванной.

Поразительно, как быстро он подстроился под ритм Дома! Ему было страшно – он и не думал делать вид, будто на него никак не влияет увиденное; однако на самом деле происходящее его нисколько не удивляло, и он не задавался вопросом, что все это значит. Он просто принимал все как должное, считая это такой же неотъемлемой частью Дома, как обои на стенах и лампы под потолком.

В точности так же, как обстояло дело тогда, много лет назад.

Теперь Нортон понимал: все это обусловлено тем, что Дом находится на границе, что он представляет собой сочетание материального мира и… и мира другого, создающего эти сюрреалистические сдвиги реальности; однако понимал он это исключительно умом. В детстве, задолго до того как он узнал о предназначении Дома, Нортон приспособился к его диким выходкам и противоестественным наложениям, и это пришло значительно раньше понимания.

У него за спиной послышался звук, легкое постукивание. Нортон обернулся…

Это была Кэрол.

Увидеть ее призрак было все равно что встретиться со старым другом. При жизни они не слишком-то ладили друг с другом. По крайней мере в течение последних лет пяти. И после смерти Кэрол появление ее призрака у них дома и особенно в последнюю ночь внушали Нортону страх. Но с тех пор жизнь его развернулась на сто восемьдесят градусов, и здесь, в этом Доме он был рад увидеть призрак своей жены. Эта встреча явилась утешением. Приятной неожиданностью, и Нортон, глядя на обнаженное тело жены, поймал себя на том, что улыбается.

– Здравствуй, Кэрол, – сказал он.

Однако та не улыбнулась в ответ.

– Твои родные тебя ждут.

Нортон покачал головой, словно ослышался.

– Что?

– Ты должен поговорить со своими родными. С родителями. С братом. Сестрами.

У нее на лице не было никакого выражения – лишь бесстрастное равнодушие, и улыбка Нортона сама собой погасла. Меньше всего ему сейчас хотелось встречаться со своими родными.

– Что? – спросил он.

– Именно для этого ты здесь.

– Чтобы с ними встретиться?

Призрак молча кивнул.

– Я с ними обязательно встречусь, – сказал Нортон. – Но позже.

– Нет, не встретишься.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Может быть, и не встречусь.

– Ты не можешь бесконечно избегать встречи с ними, – сказала Кэрол.

– Посмотрим.

Они стояли, глядя друг на друга, и до Нортона вдруг дошло, что предстоящая встреча с родными тревожит его так сильно потому, что он чувствует себя виновным в их смерти. Они погибли из-за него. Если б он не перестал встречаться с Донной, если б не бросил ее, она не отомстила бы ему таким образом. Проклятье, начнем с того, что если бы он вообще не связался с ней, не начал бы встречаться, ему бы не пришлось разрывать их отношения. Как ни крути, это по его вине родители, брат и сестры были убиты; вот почему он не хотел встречаться, говорить с ними, вот почему ему стало неуютно, как только он их увидел. Нортон не мог сказать, известно ли этой версии его родных о том, что произошло или произойдет с ними, но он боялся, что они набросятся на него, обвинят его в своей смерти, и хотя он справлялся со сверхъестественными змеями, блуждающими призраками и выложенными из книг рожицами, вынести встречу со своими родными он, пожалуй, не сможет.

– Поговори с ними! – настойчиво произнесла Кэрол.

Нортон смущенно откашлялся. Казалось, все эти годы, долгие десятилетия ушли, и он снова ощутил себя маленьким мальчиком, испуганным и сбитым с толку.

– Не могу.

– Ты должен!

– Не могу!

– Ты видел Биллингса? – спросила Кэрол.

Он покачал головой, гадая, куда действительно пропал работник.

– Он мертв, – сказала Кэрол, и Нортон уловил в ее голосе дрожь. – Она его убила.

– Она?

– Донна.

Нортона захлестнула холодная волна.

– Поговори со своими родителями, – настаивала Кэрол. – Поговори со своей семьей!

После чего она ушла – не уплыла прочь, не растворилась в ничто, а просто… рассыпалась; ее тело разделилось на отдельные части, и эти части, меняя цвет, меняя форму, проникли в пол, стены, потолок, сливаясь с ними и исчезая.

Нортон огляделся по сторонам, затем уставился на то место, где только что был призрак Кэрол. Он существовал на самом деле? Или же являлся частью Дома?

А может быть, и то и другое?

Нортон не знал, но, наверное, в конечном счете это не имело значения. Он верил своей жене, она сказала правду, и главным было то, что ее послание дошло до него. Как ни пугала его эта мысль, как бы ни хотелось ему избежать встречи с родными, он должен с ними поговорить. О чем именно, Нортон не знал. Но, вероятно, все выяснится само собой.

Как раз в этот момент впереди послышались голоса. Нортон узнал смех Даррена, визгливый голос Эстель. Он медленно двинулся вперед, вытирая вспотевшие ладони о брюки и лихорадочно соображая, что сказать своим родным.

Впереди из открытой двери в коридор проливался свет, и Нортон, собравшись с духом, шагнул в этот свет.

Теперь вся семья находилась в гостиной: сестры и брат в пижамах сидели на полу, вокруг радиоприемника, мать вязала крючком в кресле перед неразожженным камином, отец устроился в своем кресле поближе к свету, читая книгу. Нортон мысленно увидел головы родных в духовке, почерневшие, обугленные, спекшиеся вместе, и на мгновение закрыл глаза, глубоко дыша, чтобы прогнать эти образы прочь.

Когда он открыл глаза, родные смотрели на него. Мать перестала вязать, отец отложил книгу. Нортон понимал, что это не может происходить в реальности – какие-то считаные минуты назад все находились наверху, в пустой библиотеке, и играли в «Монополию»; они просто не смогли бы так быстро спуститься вниз, переодеться и устроиться в новых позах, – но ощущение было реальным, и он осознал, что даже если физически события отличаются от того, что должно было быть, эмоциональная составляющая реальна. Он перевел взгляд с отца на мать.

– Привет!

– Куда ты запропастился? – проворчал отец. Взяв книгу, он снова углубился в чтение.

– Передают Фиббера Макджи[22], – сказала мать, кивая на радиоприемник.

Нортон слегка опешил. Он ожидал чего-то… другого. Но родители встретили его, будто он по-прежнему оставался маленьким ребенком, будто это был обычный вечер в кругу семьи, а он просто опоздал к началу своей любимой радиопередачи. Нортон не знал, как ему себя вести, что делать. Должен ли он подыграть, притвориться ребенком и постараться найти свое место в этой уютной семейной сцене? Или же ему следует разбить чары, быть тем, кто он на самом деле, сказать то, что хочет сказать, спросить то, что хочет спросить?

Задумавшись на мгновение, Нортон прошел в гостиную и выключил радио. Брат и сестры недовольно посмотрели на него, но он, не обращая на них внимания, повернулся к родителям.

– Нам нужно поговорить, – сказал он. – Нам нужно поговорить о Донне.

И снова отец отложил книгу в сторону. Мать уронила вязание на колени.

– Она плохая девочка, – сказал Нортон.

Отец молча кивнул.

– Она отвратительная, – подхватила Белла. – Ей нравятся сексуальные игры!

Нортон ждал, что родители цыкнут на сестру, отчитают ее, скажут, что нельзя говорить такие непристойные вещи, но мать и отец даже не поморщились, продолжая пристально смотреть на него.

Нортон сглотнул подступивший к горлу комок.

– Она мерзкая, – сказал он. – И ей действительно нравятся сексуальные игры.

Родители молча переглянулись.

Нортон был пожилым мужчиной; ему было гораздо больше лет, чем суждено было прожить его отцу, и тем не менее он смутился, говоря такое своим родным, словно был десятилетним ребенком. Он почувствовал, как его лицо заливается горячей краской стыда.

– Мне это известно, потому что я с нею этим занимался, – сказал Нортон, стараясь не смотреть родителям в глаза. – Но я… я перестал это делать. Ей это не понравилось. И теперь она собирается… – Он кашлянул. – Она собирается вас убить. Всех пятерых.

– Ей нравятся кровавые игры, – согласилась Белла.

Нортон посмотрел на отца, на мать, на брата, на сестер.

– Неужели вы не понимаете, что я вам говорю? Вам угрожает опасность! Если ничего не предпринять, вы умрете, вам отрежут головы!

– И что, по-твоему, я должен сделать? – невозмутимым тоном спросил отец.

– Не знаю! – Нортон начинал терять терпение. – Выследить девчонку! И убить ее!

– Убить Донну? Твою подружку? Дочь Биллингсона?

Классическим жестом учителя, доводящего свою мысль до непонятливых учеников, Нортон ткнул пальцем в своих родных.

– Донна не дочь Биллингсона, – сказал он. – Они даже не родственники!

Впервые на лицах родителей мелькнуло что-то, похожее на беспокойство.

– Да нет же, она его дочь, – растерянно пробормотала мать.

– Сам Биллингсон вам это когда-либо говорил? Говорил? Вам когда-нибудь доводилось видеть их вдвоем вместе?

– Ну, не приходилось. Но… – Умолкнув, мать задумалась.

Теперь наконец Нортон полностью завладел вниманием отца.

– Откуда тебе это известно?

– Он сам мне сказал. Биллингсон. Перед тем, как исчез.

– Исчез? Он…

– Его нет в живых. Донна его убила или сделала так, что он умер. – Нортон присел на корточки перед отцом. – Тебе известно, что представляет собой Дом. Известно, что он делает. Известно, почему мы здесь…

Отец бросил на мать взгляд, полный ненависти.

– Я же говорил тебе, ни в коем случае…

– Мама мне ничего не говорила. Я сам все узнал. – Нортон посмотрел отцу в глаза. – Это Донна запретила вам говорить мне правду. Она приказала ничего не говорить. Это ведь Донна сказала, что вы ничего не должны нам говорить, правильно?

Отец неохотно кивнул.

– От нее исходит зло!

– Знаю! От всего Дома исходит зло!

– Нет, Дом тут ни при чем.

Все это время Даррен, Белла и Эстель молчали, и Нортон оглянулся на них. Брат и сестры перепугались, однако особого удивления не было, словно сбылись их худшие опасения.

– Ей нравятся кровавые игры, – тихо повторила Белла.

– Да, – устало кивнул отец. – Нравятся.

Все заговорили разом. В первый и единственный раз Нортон, родители, брат и сестра говорили, как говорят семьи в кино и по телевизору – открыто, искренне, – и это принесло облегчение. Нортону казалось, что с его плеч сняли огромную тяжесть; он узнал, что Донна приставала ко всем, предлагала себя отцу и матери, навязывалась в подруги брату и сестрам.

И только он один клюнул на приманку, и хотя остальным было все известно, хотя Донна буквально хвасталась им, они не сказали ему ни слова и даже не говорили об этом между собой. В такой семье, в такое время и в таком месте говорить о подобных вещах было просто не принято. И именно эта замкнутость вкупе со слабостью Нортона, вкупе с его глупостью, воспламенило ситуацию, приведя к неотвратимому концу.

Остается ли такой конец по-прежнему неотвратимым?

Точно сказать Нортон не мог, однако ему казалось, что теперь это уже не так. Ему было хорошо, он чувствовал себя свободным, как никогда прежде ощущал близость своих родных, и хотя, возможно, это было не так, у него сложилось впечатление, что только за счет обсуждения, за счет того, что этот больной вопрос больше не замалчивался, они все вместе изменили ход событий, избежали повторения того, что произошло в предыдущий раз.

Так продолжалось несколько часов. Наконец мать зевнула, убрала крючки в корзину, свернула шаль, которую вязала, и сказала:

– Пора укладываться спать. Полагаю, для одного вечера с нас достаточно шокирующих откровений.

Уставшие дети, кивнув, встали и без уговоров разошлись по своим комнатам.

Отец также встал и протянул руку Нортону. Тот ее крепко пожал. Он не мог вспомнить, чтобы когда-либо прежде пожимал отцу руку, и этот жест как ничто другое в жизни помог ему почувствовать себя взрослым.

– Мы обязательно разыщем эту Донну, – заверил его отец. – Все вместе. И тогда решим, как быть.

Нортон кивнул. Он сам смертельно устал. Пожелав родителям спокойной ночи, вышел из гостиной, прошел по коридору к прихожей и стал подниматься по лестнице к себе в комнату. Непривычное ощущение бесконечного пространства, мучившее его прежде, исчезло, и Дом казался приветливым и уютным, не пугающим и чуждым, а… домашним.

У Нортона еще не хватало духа принять душ, но он все-таки вошел в ванную, чтобы вымыть лицо. Из крана потекла густая красная вода, которая, несомненно, должна была показаться ему кровью, однако она пахла как обычная вода и стекала по его рукам, не оставляя пятен. Склонившись над раковиной, Нортон плеснул водой себе в лицо, наслаждаясь ее освежающей прохладой.

Заснул он счастливым.

### Глава 14. Марк

Марк открыл глаза.

И обнаружил, что сидит на крыльце.

Была ночь. К северу во мраке пустыни подобно маяку светился оранжевый полукруг – огоньки Драй-Ривер. Были и другие огни, обособленные, разбросанные по всей равнине на юг, восток и запад: соседние ранчо. В небе не было луны, но Марк различил в россыпях звезд знакомые созвездия.

На качелях напротив сидели его родители, склонив друг к другу головы, и медленно покачивались взад и вперед. На последней ступеньке крыльца, справа от Марка, сидела Кристина.

Семья собралась вместе.

Неразрешенные вопросы.

Прищурившись, Марк посмотрел на остающееся в тени лицо сестры, но хотя единственным источником освещения был бледный квадрат света, падающего из окна гостиной шагах в десяти в стороне, он отчетливо разглядел Кристину и понял, что здесь она еще ребенок – та самая девочка, которую он знал, – а не та Кристина, которую он недавно встретил.

Сестра что-то сказала – судя по всему, ответила на чей-то вопрос, – и Марк понял, что в самом разгаре разговор, неторопливая беседа в погожий летний вечер, когда каждая мысль тщательно обдумывается, прежде чем быть высказанной вслух, и продолжительные паузы между вопросом и ответом являются скорее правилом, чем исключением. Такие беседы случались часто, когда Марк был маленьким, и именно в эти моменты он ощущал наибольшую близость к родителям. Все дневные заботы оставались позади, до завтра никаких дел больше не было, и только в эти моменты родители полностью расслаблялись, освобожденные от стресса, от груза забот.

Только в эти моменты они не работали на Дом, только в эти моменты им позволялось быть самими собой.

Тогда Марк всего этого не знал, но, вероятно, догадывался. Для него эти семейные вечера на террасе были чем-то священным, полностью обособленным от жизни в Доме, и именно поэтому теперь ему так не хотелось заводить разговор о Биллингсе, о девочке и всем остальном. Он понимал, что должен обо всем поговорить с родителями, но ему не хотелось разбивать общее настроение, и он решил дождаться возможности естественным образом ввернуть эту тему в разговор.

Вечерний воздух был прохладным, дневная жара рассеялась, и сквозь вездесущий запах курятника чувствовался аромат мескитового дерева и широкого спектра ночных цветов пустыни.

Марк слушал, что говорит мама, слушал, что говорит папа, слушал, что говорит Кристина, и ему было так хорошо снова быть здесь вместе с ними… Родители рассказывали о прошлом, строили планы на будущее, и они еще продолжали разговаривать, когда Марк незаметно для себя задремал.

Когда он проснулся, было уже утро.

Его оставили там, где он заснул, в кресле, но кто-то укрыл его одеялом, и он укутался, свернувшись, словно креветка. Солнце было высоко в небе, на дорожке тарахтел двигатель отцовского пикапа, из чего можно было сделать вывод, что время завтрака давно прошло, и Марк задумался, почему его не разбудили и не заставили поесть в определенный час, согласно определенным правилам.

Вчера вечером до разговора о девочке дело так и не дошло. Не говорили также ни о Биллингсе, ни о Доме. Откинув одеяло, Марк потянулся и встал. Все мышцы у него ныли, в шее что-то хрустело. Устало зевнув, Марк подошел к входной двери и вошел в дом. Он ожидал почувствовать запах завтрака, но даже когда он прошел через обеденный зал на кухню, ароматов еды не было. В раковине стояла посуда со вчерашнего вечера.

– Мама! – окликнул Марк. – Кристина!

– Мама уехала в город за продуктами.

Сестра стояла в дверях, и Марку на мгновение показалось, что все это уже когда-то было. Он уже был здесь, стоял на этом самом месте, а Кристина вот так же стояла в дверях и говорила те же самые слова. У него мелькнула мысль, что вся жизнь в Доме составлена из обрывков уже происшедших событий, отредактированных наподобие видеофильма или компьютерной игры.

Но нет. Кристина прошла на кухню, достала из холодильника пакет с хлебом и засунула два куска в тостер. Марк помнил, что ничего подобного в их Доме никогда не случалось; перекусывать чем попало категорически запрещалось, и все трапезы неизменно бывали общими.

Так что это происходило в действительности.

– Папа на улице, – продолжала Кристина. – Кажется, он разгружает корм. Наверное, ты должен ему помочь.

Тупо кивнув, Марк направился к двери кухни, толкнул ее и оказался на крыльце. У него мелькнула было мысль перехватить чего-нибудь съестного, однако есть ему на самом деле не хотелось. Он позавтракал вместе с Дэниелом, Лори, Нортоном и Сторми, после чего, когда Дома разделились, очутился на террасе, где был уже вечер; поспал он немного, так что даже если здесь действительно было утро, по ощущениям его организма только приближалось время обеда. А обед Марк всегда пропускал.

Спустившись с крыльца, он обошел вокруг дома. Жаркий воздух уже был наполнен приглушенным кудахтаньем цыплят, суетящихся в клетках. Четыре курятника, длинных невысоких сарая с железной крышей и некрашеными деревянными стенами, тянулись от Дома вниз по пологому склону.

Отцовский пикап стоял перед вторым курятником, рядом с железным бункером для хранения корма, и Марк направился к нему, непроизвольно ускоряя шаг вниз по склону.

В дверях курятника у отца за спиной он увидел умственно отсталую девочку.

Отец разгружал корм для цыплят, вынимая из кузова пикапа мешки и складывая их на землю у деревянной стены курятника. Всякий раз, когда он оборачивался в ее сторону, девочка пряталась, ныряя в курятник, но как только он повертывался к ней спиной, она появлялась в дверях и задирала грязную рубашку, демонстрируя обнаженное тело и призывно покачивая бедрами.

Марк увидел ее впервые после своего возвращения, и, как и прежде, его тотчас же захлестнула волна холодного страха. Все это происходило на улице, на солнце, на открытом воздухе, в присутствии занятого работой отца, но Марк почувствовал то же самое, что испытал много лет назад, когда они с девочкой столкнулись в темном коридоре.

Ему стало страшно.

Положив на землю очередной мешок с кормом, отец достал из заднего кармана джинсов платок и отер со лба пот. Увидев стоящего рядом Марка, он зна́ком подозвал его к себе.

– Я все думал, когда ты проснешься… Не хочешь мне помочь? У меня чертовски разболелась спина.

Кивнув, Марк подошел к отцу. Все его внимание по-прежнему было приковано к стоящей в дверях девочке.

«Твой отец так делает».

Марк оторвал от нее взгляд, стараясь сосредоточиться на работе. Они с отцом принялись разгружать оставшиеся мешки, вдвоем вынимая их из кузова и складывая на землю, однако краем глаза Марк продолжал наблюдать за девочкой, смотреть, как она задирает грязную рубашку. У него мелькнула мысль, что, может быть, отец также видит ее и только делает вид, будто ничего не замечает.

«Он делает так, чтобы было больно».

Наконец они с отцом закончили работу. Отец снова отер со лба пот.

– Я сгоняю в город за новой партией корма и заодно захвачу мать. А ты далеко не уходи. Когда я вернусь, мне будет нужна твоя помощь.

Марк молча кивнул. Отец открыл дверь пикапа и залез в кабину. Загромыхал, оживая, двигатель. Марк проводил взглядом, как машина покатилась вниз по склону, подпрыгивая на ухабистой дороге.

И повернулся к курятнику.

Девочка по-прежнему стояла в дверях, но теперь она застыла неподвижно, пристально глядя на него.

– Марк, – сказала девочка, и он вспомнил этот голос, вспомнил, как она произносила его имя, и по спине пробежала холодная дрожь.

Девочка медленно двинулась вперед, прочь от курятника, по направлению к Марку, и он непроизвольно отступил назад.

Она остановилась. И опустилась на землю, встав на четвереньки и задрав рубашку. И, как и прежде, оглянулась через плечо и хитро улыбнулась.

– Мне по-прежнему больше всего нравится в задницу.

У Марка не было ни малейшего желания совокупляться с нею в любой позе, в любом виде, зато ему очень захотелось что есть силы пнуть ее ногой. Мысль о том, как его ботинок ударяет ее в зад, опрокидывает, прогоняет улыбку с ее лица, делает ей больно, заставляет заплатить за все, что она сделала, показалась ему очень соблазнительной, однако он понял, что на самом деле ничего этим не добьется. На самом деле девочке – чем бы она ни являлась – больно не будет, а он тем самым только выдаст себя, раскроет свои истинные чувства.

А это, наверное, самое опасное, что он только может сделать.

Поэтому Марк не двинулся с места, равнодушно глядя на девочку, а та непристойно рассмеялась – издав грязный отвратительный звук, соблазнительный и в то же время презрительный, многообещающий и в то же время пренебрежительный. Она выставила свои ягодицы, но он, развернувшись, направился обратно к Дому, и всю дорогу его сопровождал ее омерзительный хохот.

Марк дождался возвращения родителей на кухне.

Отец и мать вошли, держа в руках сумки с продуктами.

Марк собрался с духом.

– Мам, пап, нам нужно поговорить.

Переглянувшись, родители посмотрели на него. Ответил отец:

– О чем, сынок?

– О Доме.

– Мне нужно разгрузить мешки с кормом. Я полагал, ты мне поможешь…

– О девочке.

И снова родители переглянулись между собой.

– Садитесь. – Марк указал на стулья, пододвинутые к кухонному столу.

Они начали разговор.

Марк не стал давить на отца расспросами про девочку, но рассказал о том, что произошло с ним в коридоре, дав ясно понять, почему у него возникло желание бежать, покинуть дом. Он объяснил, что именно этого хотела она. Она хотела ослабить Дом, хотела разделить семью, хотела выгнать их отсюда.

– Но я ей не поддамся, – закончил свой рассказ Марк. – Я вас люблю. Люблю вас обоих.

– Я тоже тебя люблю, – заверила его мать.

Отец молча кивнул и накрыл его руку своей.

Марк заплакал. Слезы застилали ему взор, он зажмурился и принялся тереть глаза, а когда открыл их, в кухне никого, кроме него, не было. Окно осталось, но за ним не было ни террасы, ни курятника, а только белая пелена тумана, и он понял, что вернулся назад.

Ощутив затылком тепло, Марк вздрогнул от неожиданности и обернулся, но это была Кристина. Сестра стояла рядом и улыбалась.

– Ты поступил правильно, – сказала она. – Ты поступил замечательно.

– Значит, все разрешилось? – криво усмехнулся Марк.

– Ты по-прежнему испытываешь к родителям неприязнь?

– Нет.

– Тогда, наверное, все разрешилось.

Кристина заключила его в объятия, и он ощутил тепло солнечного света, однако ему показалось, что он услышал донесшийся откуда-то из белизны за окном непристойный смех, – и он не смог сказать, были ли эти звуки рождены у него в сознании.

Оторвавшись от брата, Кристина смерила его взглядом.

– И еще одно, – сказала она.

– Что именно? – глядя ей в глаза, спросил Марк.

– Ты должен разыскать эту стерву, – сказала сестра, – и убить ее.

### Глава 15. Дэниел

Дэниел вышел следом за Донин из дома под дождь. Преграды, которые помешали бы ему покинуть здание, отсутствовали, и, оказавшись на улице, он ощутил прохладу, ощутил ветер, ощутил капли воды на коже. Воздух даже пах так, как пахла во время грозы улица, на которой он жил, и именно эти тактильные ощущения больше, чем что бы то ни было, уничтожили мысль о том, что на самом деле это не его дом, что все это не происходит в действительности.

– Куда мы направляемся? – спросил Дэниел.

– Кое-кого повидать.

– Я же тебе сказала: ты должен довериться мне.

– И тогда ты оставишь Тони и Марго в покое?

– Как мы договорились.

Дэниел пересек следом за девочкой маленький дворик и вышел в ворота на тротуар. У стены собралась шайка крутых подростков, жмущихся друг к другу, чтобы защититься от дождя. Слишком крутые, чтобы воспользоваться зонтиками, они тем не менее были недостаточно круты, чтобы не надеть теплые куртки. Похоже, ребята кого-то ждали.

Подумав про оставшихся в доме Марго и Тони, Дэниел хотел было посоветовать этой шпане убираться куда подальше, найти другое место, но он понимал, что они не смогут его услышать.

Но тут Донин вышла вперед, повернула налево, подошла к подросткам и, к изумлению Дэниела, завела с ними разговор. Те обступили ее полукругом, склонив головы, чтобы лучше слышать.

Они ее слышали!

Самый высокорослый из них повернулся к Дэниелу, и у того екнуло сердце, когда он увидел под неестественными, невозможно густыми волосами безумные багровые глаза. Существо улыбнулось, раскрывая чересчур большой рот, заполненный крошечными заостренными зубами.

Дэниел сообразил, что девочка обвела его вокруг пальца. Подставила.

Развернувшись, он побежал было назад к дому, однако на полпути его остановил другой невидимый барьер, который раскровянил ему губу и нос и швырнул на землю.

– Убейте его! – крикнула оставшаяся на тротуаре Донин. – Убейте его!

Оглушенный, Дэниел не успел даже подняться на ноги, как банда его окружила. Он понял, что эти создания из Потустороннего Мира: странные волосы, странные лица, глаза невероятного цвета. Дэниел попробовал было лягнуть ближайшее существо, однако то без труда увернулось, и они разом набросились на него. Его били кулаками и ногами, царапали, но он был занят только тем, чтобы защитить лицо и живот, и плохо соображал, что происходит.

Затем его подхватили сильные руки, подняли в воздух, и его начали кусать.

Дэниел завопил, чувствуя, как клыки впились ему в руку; как острые, словно бритва, зубы сорвали мягкие ткани с его щек. Боль была невыносимая, немыслимая. Острые зубы прокусили бедро, и из бедренной артерии забил фонтан крови.

Ухмыляясь, Донин наблюдала за тем, как его пожирают живьем. Дэниел видел ее сквозь боль, сквозь обступившие его лица, сквозь кровь, и если б ему предоставили возможность исполнить свое последнее желание, он убил бы ее.

Однако возможность исполнить последнее желание ему не предоставили.

Дэниел чувствовал, как его тело умирает, чувствовал, как жизнь внутри угасает. Сердце прекратило перекачивать кровь, головной мозг перестал функционировать, но за шоком и болью пришло облегчение, уменьшение тяжести: это его душа освободилась от вмещавшей ее плоти и невесомая взмыла в воздух. Этот переход от жизни к смерти не стал перерождением; мысли Дэниела не прерывались, в сознании не произошло никаких перемен. Скорее это было похоже на то, как если бы он сбросил тесные ботинки и остался босым. Или разделся и остался голым. Разница была исключительно внешней: потеря облачения – и только.

Дэниел увидел под собой свое собственное тело, увидел, как существа в теплых куртках пожирают его останки, увидел Донин, злорадно смотрящую на него. Девочка по-прежнему видела его; она с издевкой помахала рукой, и он ощутил, как какая-то неведомая сила притягивает его, словно магнитом. Подумав о Марго, Дэниел тотчас же оказался в ее спальне, в кровати, рядом с нею. Теперь между ними не оставалось больше никакой преграды, и на какое-то кратчайшее мгновение он ощутил запах ее кожи, прикоснулся к ее лицу, почувствовал гладкую упругость груди.

И тотчас же его отдернули назад, через весь дом в Пенсильвании в Дом в Потустороннем Мире.

Все произошло в мгновение ока. Не было никакого полета в пространстве, никакого панорамного вида Восточного Побережья внизу, ни окружающего мрака, сквозь который он пролетал, а только ощущение подобного вакууму всасывания, и в какие-то доли секунды спальня Марго преобразилась в Дом, а Дэниел оказался в Потустороннем Мире, распластанный на полу.

Он вскочил на ноги. Дом, в котором он очутился, был полностью идентичен тому, в который он в свое время попал через дверь кабинета, тому, в котором он увидел свою мать. В нем не было ни стен, ни перегородок, разделяющих отдельные помещения, а только одно огромное пространство, такого цвета, определить который Дэниел не смог. Над ним витали прозрачные души, которые он уже видел прежде, но хотя теперь они показались ему скорее отдельными существами, чем облаками, несомненно, сам он не принадлежал к их числу. Он не мог ни летать, ни парить, и ему пришлось бежать по полу в угол, где его мать, по-прежнему лысая, сидела на лежащем в гнезде яйце.

При его приближении мать улыбнулась.

– Я умер! – воскликнул Дэниел.

Она кивнула.

Свалившись в гнездо, Дэниел обнял мать, и она показалась ему телесной, материальной, и в этом было нечто утешительное.

– Марго осталась вдовой! У Тони больше нет отца!

– Здесь время летит быстро, – ответила мать. – Скоро они присоединятся к тебе.

Твердые ветки, из которых было свито гнездо, больно впивались Дэниелу в бок, но руки матери были нежными и теплыми, а ее улыбка светилась радушием. У него в голове крутился миллион вопросов, Он хотел узнать, где отец, где другие умершие, скопившиеся на протяжении многих столетий, где Бог, где Рай и Ад, ожидает его перевоплощение или же он будет здесь, а может быть, его переведут в какое-нибудь другое место, – но превыше всего было страстное желание отомстить, пылающая потребность добраться до Донин и наказать ее, заставить заплатить за все, что она сделала. Пусть он умер; он не лишился способности испытывать человеческие чувства. И в помине нет умиротворенности, любви и теплого чувства удовлетворенности.

Дэниел испытывал по отношению к этой стерве лютую ненависть.

Он жаждал ее смерти.

– Почему я нахожусь здесь? – спросил он у матери. – Мне именно здесь предстоит провести всю свою… загробную жизнь?

Та достала из гнезда откуда-то справа от себя розу и принялась задумчиво ее жевать.

– Ты по-прежнему остаешься в Доме, – сказала она. – Похоже, он не собирается тебя отпускать.

– Это хорошо или плохо?

– Это… любопытно.

– Что произошло с тобой?

– После того как меня убили?

Дэниел кивнул.

– Я тотчас же была освобождена.

– И ты попала… сюда?

Покачав головой, мать рассмеялась, и ее смех был подобен музыке.

– Меня и сейчас здесь нет.

– А где же ты?

– В Потустороннем Мире.

– Тогда что же такое это место? Я полагал, это и есть Потусторонний Мир.

– Это граница. Ее та, другая сторона, – но тем не менее это граница. До тех пор пока ты полностью не переместишься в Потусторонний Мир, у тебя останется возможность вернуться обратно. Пусть ты умер, однако ты до сих пор не освободился полностью… от этого мира. Вот почему это так любопытно.

– Я полагал, Дома снова зарядились. Полагал, что заслон восстановлен и ты… и мы… не можем перемещаться туда и обратно.

– Ты по-прежнему остаешься частью Дома. – Мать посмотрела ему в глаза. – Граница для тебя не существует. Судя по всему, ты все еще нужен Дому.

– Но заслон восстановлен, ведь так? И никто… ничего не может просачиваться сквозь него, да?

– Да. – Мать погладила его по голове.

– В таком случае, как сюда попали эти… твари, которые убили меня?

– По-видимому, они оказались отрезаны здесь, когда граница закрылась.

Дэниел широко раскрыл глаза.

– Господи, Марго и Тони!

Мать накрыла его руку своей, успокаивая его.

– Вероятно, эти существа сожгли себя, сражаясь с тобой. Там они похожи на рыб, извлеченных из воды. Долго существовать не могут. На самом деле два мира… не являются полностью совместимыми. – Она улыбнулась.

– Хорошо.

– Да, – кивнула мать.

– Так где же Биллингс?

Мать нахмурилась, и впервые у нее на лице появилась тревога.

– Его нет.

– Я знаю, что он убит. Я хочу знать, где его призрак, дух или…

– Его нет, – повторила мать. – От него ничего не осталось.

– Он…

– Они не такие, как мы. Я имею в виду дворецкого и девочку.

Постепенно до Дэниела дошла истина.

– Значит, если можно было убить Биллингса, можно убить и девочку?

Мать кивнула.

– Именно поэтому я до сих пор остаюсь частью Дома?

– Возможно, – задумчиво произнесла она. – Знаешь, ты можешь ее поймать.

– А я могу убить ее?

– Нет, – покачала головой мать. – Теперь не можешь. Ты мог бы, если б остался живым. Но мертвые могут только схватить и удерживать ее. Однако ты все еще можешь вернуть ее. Вернуть в Дом и удерживать там, не подпуская к жене и сыну. – Она посмотрела на него так, словно ей только что пришла в голову какая-то мысль. Твой сын, – задумчиво промолвила она. – Мой внук.

– Тони, – улыбнулся Дэниел.

– Тони.

– Уверен, мама, он тебе понравился бы.

– Не сомневаюсь в этом.

Яйцо задрожало, затряслось, и Дэниел вскочил на ноги, качаясь на неустойчивых прутьях гнезда. Мать слезла с яйца и помогла ему выбраться из гнезда.

Яйцо снова задрожало, задергалось, подпрыгнуло.

Внезапно оно раскрылось, и из него… ничего не вышло.

Лицо матери расплылось в блаженной улыбке, и она начала таять. По мере того как она медленно исчезала, на ее голову возвращались волосы и она становилась все больше похожа на ту мать, которую помнил Дэниел. Он потянулся к ней, но ее руки прошли сквозь ее руки, встретив только пустоту.

– Я тебя люблю, – сказала мать. – Мы все тебя любим.

– И я вас люблю!

– Встретимся в… – начала было она.

И полностью исчезла.

В Доме сгустился мрак, внутри стало темно, словно выключили освещение, пустой мир снаружи полностью растворился. Дэниел ощутил панику; он не знал, что ему делать. У него из головы не выходили Марго, Тони…

…и он снова оказался у себя дома, в спальне. Он стоял в ногах кровати и смотрел на спящую Марго.

Дэниел растерялся. Он был сбит с толку. Где-то в глубинах подсознания, несмотря на поверхностный слой скептицизма, наложенный современной жизнью, он предполагал, что после смерти все тайны разъяснятся, ответы на вселенские вопросы и метафизические проблемы, терзавшие человечество на протяжении всей истории и бывшие отправной точкой всех религий, тотчас же откроются – и он превратится в мудрое, просвещенное, любящее создание, кардинально отличающееся от того обыкновенного среднего парня, каким он был при жизни, и многократно его превосходящее.

Однако Дэниел оставался тем же самым, каким был раньше, не став другим, не став ни более умным, ни более просвещенным.

А только мертвым.

Если сложить воедино все, что было ему известно и о чем он мог догадываться, получалось, что Донин изгнала или убила обитателей всех остальных Домов, оставив их пустыми, тем самым разрушив заслон и открыв границу, чтобы мертвецы и прочие обитатели Потустороннего Мира вторгались в мир материальный, физический. Биллингс, служитель Домов, упорно сопротивлялся, затыкая все бреши в угасающих Домах, укрепляя рушащийся заслон, даже не подозревая о существовании девочки. Несмотря на отчаянные попытки Донин запугать бывших обитателей Домов, не дать им вернуться, они откликнулись на призывы Биллингса и Домов, и целостность границы была восстановлена и два мира снова оказались разделены. Но девочка убила Биллингса, а теперь последовательно пытается уничтожить остальных. Почему? Что ею движет? Чего она хочет добиться? Какова ее конечная цель? Дэниел не знал этого.

Ему вспомнились слова Марка: «В волшебстве нет логики». Тогда он не обратил на это замечание внимания, но теперь оно казалось ему мудрым. У него возникло чувство, что действиям девочки нет рационального объяснения, что ему ни за что не понять, что ею движет.

Однако, какой бы ни была цель Донин, Дэниел знал, что ее дело неправое, что она замыслила зло.

Ему хотелось знать, что сталось со Сторми, Марком, Нортоном и Лори. Неужели всех их так же, как и его, заманили в ловушку, стоившую им жизни? И все они убиты? Мать сказала, что мертвый не сможет убить Донин, что остановить девочку способен только живой человек, и Дэниел предположил, что первоочередная задача Донин заключается в том, чтобы убить всех пятерых, тем самым обезопасив себя. Оставалось загадкой, почему она не расправилась с ними сразу же, почему позволила зайти так далеко, почему не убила еще до того, как они вернулись в свои Дома. Быть может, их оберегал Биллингс… Быть может, способность девочки причинять зло не распространялась за пределы стен Домов…

Дэниел посмотрел на Марго. Жена крепко спала, даже не подозревая о том, что его уже нет в живых, что он никогда не вернется. Его захлестнула тоска, и ему захотелось расплакаться, вот только он не знал, кого ему больше жалко, Марго или себя самого. Наверное, ему было жалко обоих, жалко преждевременной гибели их взаимоотношений.

Однако плакать Дэниел не мог. Чувства были на месте, а вот физическая способность отсутствовала, и он стоял, глядя на жену, не в силах выразить свои ощущения.

Протянув руку, он погладил Марго по щеке. Его пальцы не прошли сквозь нее, остановились, наткнувшись на кожу, однако ощущения прикосновения не было. Дэниел не почувствовал ни тепло тела, ни гладкость кожи. Щека жены оказалась просто препятствием. Однако стены, разделявшей их, больше не было, и хотя Дэниел теперь не мог чувствовать Марго так, как чувствовал ее за секунду перед тем, как его затащило обратно в Дом, уже от одного того, что он находится рядом с ней, ему стало лучше, стало хорошо.

Дэниел наклонился еще ниже, чтобы поцеловать Марго, и, когда прижался щекой к ее щеке, вдруг почувствовал, что слышит ее мысли, понимает, о чем она думает во сне. Жена думала о нем, представляла себе, как они встретятся снова, планировала их будущую жизнь, и он вынужден был оторваться от нее; боль была слишком острой, слишком жгучей. Дэниел жалел о том, что не может поговорить с Марго, не может с ней связаться: попробовав растормошить и разбудить ее, он обнаружил, что его прикосновение не оказывает на нее физического воздействия. Он мог прикоснуться к ее телу, но не мог надавить на нее. Дэниел позвал жену по имени. Сначала тихо, затем громче, но она не просыпалась.

Выпрямившись, Дэниел повернулся к двери. На самом деле он вернулся ради Тони, ради Тони и Донин. Бросив напоследок взгляд на спящую Марго, Дэниел вышел из спальни. Теперь он мог проходить не только сквозь дверь, но и сквозь стены, – и шагнул в комнату Тони прямо через встроенный шкаф.

Донин сидела на кровати рядом с Тони и разговаривала с ним. Очевидно, мальчик видел и слышал ее, и, увидев выражение на лице сына, слушающего девочку, Дэниел ощутил тревогу. Он никогда прежде не видел это выражение – хитрое, коварное, совершенно не свойственное Тони, – и это только подчеркнуло то, какое влияние приобрела над мальчиком Донин.

На кровати между Тони и девочкой лежала кукла.

– Тони! – крикнул Дэниел.

Мальчик никак не отреагировал на его призыв.

– Тони!

Взгляд Донин на мгновение метнулся на Дэниела, но она продолжала разговаривать с Тони, тихим, спокойным, ровным голосом, не останавливаясь. Когда Дэниел снова окликнул сына, тот не обернулся, даже не вздрогнул.

– ТОНИ!

Шагнув ближе, Дэниел схватил мальчика за руку, но хотя его пальцы сомкнулись вокруг запястья Тони, он, как ни старался, не смог сдвинуть его. Дэниел напряг мышцы, навалился всем своим весом, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору; он не смог сдвинуть сына даже на долю дюйма.

– В следующий раз возьми для рта зубы матери, – сказала Донин, указывая на незаконченное лицо фигурки. – Выбей их, пока она спит, как можно больше, и используй для своего проекта.

Впервые с тех пор как Дэниел вошел в комнату сына, он увидел у Тони на лице колебание.

– Нет, Тони! – закричал он, сознавая, что мальчик не сможет его услышать. – Не слушай ее!

– Я не хочу так делать, – сказал Тони.

– Ничего страшного, – поспешно заверила его Донин. – Ничего страшного. Можно будет использовать чьи-нибудь другие зубы. Зубы кого-нибудь, кто тебе не нравится. Например, кого-нибудь из школы.

– Может быть, – с сомнением произнес мальчик.

Потрепав его по плечу, Донин запустила руку ему между ног и погладила промежность.

– Продолжай в том же духе, – сказала она. – У тебя отлично получается.

– Хорошо.

Донин снова подняла взгляд на Дэниела.

– Можешь пока заняться руками, – сказала она Тони. – Я сейчас вернусь.

Мальчик рассеянно кивнул.

Встав, Донин подошла к письменному столу. Отпустив руку сына, Дэниел последовал за ней.

Девочка повернулась к нему.

– Я полагала, что убила тебя, – тихо произнесла она, и даже несмотря на то, что Дэниел уже умер, было в ее голосе что-то такое, что вселило в него ужас. Теперь его больше уже нельзя было запугать угрозой смерти или физических страданий, но он боялся Донин всем своим естеством.

Дэниел отступил на шаг.

– Как ты думаешь, что ты можешь мне сделать? Зачем ты здесь? – Донин свирепо сверкнула глазами. – Таких призраков, как ты, я ем на завтрак!

– Ты солгала. – Дэниел постарался сохранить свой голос спокойным. – Ты обещала, что оставишь Тони в покое.

– Да. Я солгала.

Дэниел отвесил ей затрещину. Его рука соприкоснулась со щекой Донин, и ее голова откинулась назад.

У него на лице мелькнуло недоумение, которое исчезло так же быстро, как и появилось.

Посмотрев на красный отпечаток, оставленный его рукой на щеке Донин, Дэниел вспомнил слова матери.

Он может вернуть девочку обратно в Дом.

Дэниел не знал, как это сделать. Начать с того, что он не знал, каким образом сам вернулся сюда. Он просто подумал о том, чтобы оказаться дома… и очутился здесь. Неужели все обстоит так просто? Неужели достаточно будет только подумать о Доме, и он туда вернется?

Попробовать стоило.

Глядя на ухмыляющуюся Донин, Дэниел осознал, что, возможно, другого случая ему больше не представится.

Так что упускать его нельзя.

– Я убью… – начала было Донин.

Не дав ей договорить, Дэниел бросился вперед.

Он схватил девочку, крепко прижимая к себе. И, полностью сосредоточившись, подумал о том, куда хочет попасть.

Невидимый вихрь вытянул их из дома, из реального мира в Потусторонний Мир.

### Глава 16. Лори

Держась за руки, они шли в лес. Пальцы и ладони Доун были скользкими, липкими, и Лори хотелось отдернуть руку, но она не смела. Она не знала, куда они идут и что будут делать, но у нее хватило ума сообразить, что если она будет молчать, будет держать рот на замке, а глаза и уши – открытыми, ей удастся что-нибудь узнать.

Лес вокруг становился все гуще. Тропинка, по которой они шли, постоянно сужалась и становилась все хуже, и теперь это был скорее просто участок леса, заросший чуть меньше, чем чащоба вокруг. Вот уже несколько минут как Лори и Доун не разговаривали, и единственными звуками были хруст веток под ногами да все более причудливые голоса птиц вдалеке.

Лес Лори совсем не нравился. Ей постоянно казалось, что она видит в кустах какое-то движение, что среди папоротника мелькают какие-то тени, что какие-то фигуры поспешно прячутся за стволы деревьев, как только она поворачивается в их сторону. Ей было страшно, и она жалела о том, что пришла сюда.

Слева от нее сплетение ветвей образовало лицо. Лори не могла сказать, было это на самом деле или все объяснялось игрой лучей солнца, проникающих сквозь густую листву, но ей показалось, что беспорядочно пляшущие тени образовали на переплетенных ветках злобное лицо с хищным заостренным носом.

Она оглянулась на Доун.

Та улыбнулась.

Они продолжали углубляться в чащу, и тревога Лори нарастала.

– Мы уже почти на месте, – наконец сказала Доун.

– Куда мы пришли?

– Увидишь.

Лори остановилась.

– Я не хочу ничего видеть, – сказала она. – Я хочу вернуться домой. Игра закончена.

Улыбка Доун стала загадочной.

– Игра еще даже не началась.

– Я возвращаюсь назад.

Развернувшись, Лори направилась было туда, откуда они пришли, но тотчас же поскользнулась на опавшей листве и упала; и прежде чем она успела подняться, Доун присела над ней. Лори разглядела под грязными рваными трусиками розовое влагалище. Вскрикнув, она перекатилась в сторону и вскочила на ноги.

Доун постучала по крышке от банки кока-колы на безымянном пальце.

– Я твой муж, – сказала она.

Черт побери, что ей делать? Как ей отсюда выбраться? Быстро оглянувшись вокруг, Лори увидела лишь густой кустарник и незнакомый лес. Сплошной полог листвы над головой полностью скрывал солнце.

– Тебе пришла пора выполнить свои супружеские обязанности. – Приподняв край грязных трусиков, девочка показала V-образную щель промежности. – Становись на колени! – приказала она. – И лижи! Лижи так, чтобы стало чисто!

Лори бросилась наутек.

Здесь она ничего не узнает, не найдет ничего такого, что ей поможет. Все закончится ее смертью. Лори неслась со всех ног прочь от девочки, через заросли толокнянки. Красные ветки обдирали ей руки, маленькие острые листья хлестали по лицу. Развернувшись, она бежала вдоль тропинки, по которой они пришли сюда, но не видела вокруг ничего знакомого. Свернув в сторону, Лори побежала наискосок, чтобы выйти на тропинку, но ничего не нашла.

Она остановилась, учащенно дыша, взмокшая от пота во влажном воздухе, и лихорадочно огляделась вокруг. Полностью потеряв ориентацию, она не знала, в какой стороне остался Дом. Увидев краем глаза фигуру мужчины в шляпе, Лори почувствовала, как у нее бешено заколотилось сердце, но когда она обернулась, оказалось, что это лишь молодое деревце с густой кроной неправильной формы. Где-то позади послышался насмешливый, игривый голос Доун, окликающей ее по имени.

– Ло-о-ри-и!

Вот почему родители запрещали ей ходить в лес.

Лес принадлежал ей.

– Ло-о-ри-и!

Лори снова бросилась бежать, в ту сторону, откуда, как ей казалось, они пришли. Тропинки по-прежнему не было видно, однако куда бы ни бежала Лори, она удалялась от Доун, а в настоящий момент это было самое главное.

Впереди показалась большая лужа, и Лори, обегая ее, увидела торчащие из рыжевато-бурой жижи кости кошек, крыс и других мелких животных. Была там и частично выпотрошенная коза, в стиснутых зубах которой была зажата алая роза.

Лори бежала не останавливаясь. Она была в жутком состоянии: не только легкие готовы были вот-вот разорваться, но и мышцы ног сводило, и она понимала, что долго не продержится.

– Ло-о-ри-и! – снова послышался крик Доун.

Казалось, ее голос прозвучал ближе.

Лори уже была готова сдаться, остановиться, если дело дойдет до того, чтобы вступить с девочкой в драку, но тут впереди за деревьями показался огонек, лес стал редеть, и вот уже на фоне неба появилась черная громада Дома. Лори прибавила скорость, задействовав последние остатки сил, и выбежала на опушку.

Обе ее матери и оба отца, стоявшие у крыльца, повернулись к ней. Лори со всех ног устремилась к ним.

– А, вот и ты, – окликнула ее родная мать.

Обернувшись, Лори увидела стоящую на опушке Доун. Топнув ногой, девочка оскалилась.

А затем…

…исчезла.

Лори посмотрела туда, где только что была Доун, и увидела одни заросли. Не останавливаясь, не замедляя бег, она неслась к Дому. И на бегу пыталась понять, что же произошло. Неужели Доун ни с чем вернулась в лес? Или же каким-то образом перенеслась куда-либо в другое место, возможно, в Дом? У Лори возникло ощущение, что девочка исчезла не по своей воле, что ее заставили, вынудили так поступить, и ей очень хотелось верить, что это действительно так.

Она уже почти добежала до крыльца и на таком близком расстоянии увидела, что все четверо взрослых хмурятся, смотрят на нее с неодобрением.

– В чем дело? – спросил у Лори ее родной отец.

– О, мама! – воскликнула она, бросаясь в объятия не к своей родной матери, а к матери Джоша.

Обнимая эту женщину, она узнала ее прикосновение, ее запах, и нахлынули воспоминания. Было ли дело в этом, или она испытала облегчение, выбравшись из леса, но только Лори расплакалась. Она всхлипывала, уткнувшись лицом матери в блузку, а та прижимала ее, похлопывала по спине, говоря, что все в порядке.

– Как ты? – спросил Джош, и Лори вспомнила его детский голос, вспомнила, что он говорил именно так, когда был совсем маленьким, и это вызвало новый поток слез.

Оторвавшись от матери, Лори вытерла глаза, улыбнулась сквозь слезы и, присев на корточки, обняла брата. Тот не сопротивлялся, хотя и был сбит с толку. В его глазах появился огонек понимания. И Джош, и его родители держали лицо – они делали вид, будто Лори дочь людей, к кому они приехали в гости, девочка, которая им нравится, которой они сочувствуют, но которую на самом деле не знают. Но все же тут было нечто большее, и под напускной прохладцей проглядывалась сопричастность, признание того, что происходит что-то еще.

Родная мать мрачно усмехнулась:

– Мы заждались тебя. Давно пора обедать.

– Я умираю от голода! – Отец потер руки. – Садимся за стол!

Внезапно Лори смутилась, ей стало стыдно, и она следом за остальными поднялась на крыльцо.

– Какая у вас чудесная усадьба! – сказала мать Джоша, оборачиваясь и окидывая взглядом владения.

Отец Лори – родной отец – с гордостью кивнул.

– Нам очень нравится!

Лори уже сидела за столом. На обед были сандвичи, суп и салат; взрослые вели вежливую беседу, не обращая никакого внимания на то, что происходило на улице. Лори и Джош ели молча.

Когда все закончили, мать Лори собрала грязную посуду, отказавшись от предложения помощи со стороны матери Джоша, и пообещала вернуться и принести лимонад.

– Вы непременно должны попробовать ее лимонад, – сказал отец Лори. – Лучший в Калифорнии.

Взрослые снова завели разговор, теперь о войне, и Лори, извинившись, встала из-за стола и прошла на кухню, где мать колола в раковине лед.

– Нам нужно поговорить, – собравшись с духом, сказала Лори.

Мать даже не подняла на нее взгляд.

– О чем?

– Ты больше не должна встречаться с этой девочкой, – сказала Лори. – С Доун.

Короткое молчание.

– Значит, тебе все известно, – рассеянно произнесла мать.

Лори молча кивнула.

– Не могу, – продолжая колоть лед, сказала мать.

– Как это понимать – «не могу»?

– Я не хочу. – Мать посмотрела на нее, нисколько не смущенная, а наоборот, с вызовом, что придало ее и без того чересчур серьезному лицу еще более угрюмый оттенок.

– Господи…

– Она делает для меня то, что твой отец уже не может делать.

– От этой девочки исходит зло, – сказала Лори.

Мать отвела взгляд, продолжая колоть лед.

– Думаешь, я это не знаю?

– В таком случае почему…

– Здесь я мать. А ты – моя дочь. Я не желаю говорить с тобою об этом!

– Мы должны поговорить об этом! – стукнув кулаком по столу, заявила Лори.

Мать удивленно подняла на нее взгляд, судя по всему, опешив от ее горячности.

– Не знаю, мама, заметила ли ты, но я уже не ребенок. Я взрослая женщина. Тебе ни капельки не любопытно, как это произошло?

Мать ничего не сказала.

Лори схватила ее за руку.

– Доун тебя убьет! – воскликнула она. – Она хочет прогнать нас из Дома, хочет, чтобы Дом остался без обитателей, и ради этого готова пойти на все.

– Биллингтон этого не допустит.

– Биллингтон исчез! – сказала Лори. – Скорее всего, его нет в живых. Вероятно, Доун его убила!

Наступило молчание.

– Ты ничего не понимаешь, – кашлянув, сказала мать.

– Нет, это ты ничего не понимаешь! Ты думаешь, Доун занимается этим ради собственного здоровья? Думаешь, ей есть до тебя какое-то дело? Она хочет изгнать вас из Дома. И если для этого ей придется вас убить, она ни перед чем не остановится.

Но мать уже качала головой.

– Отец тоже с нею встречается.

При этих словах мать напряглась. Лори не собиралась разоблачать отца, не собиралась говорить об этом; она надеялась, что сможет поговорить с обоими родителями по отдельности и убедить их прекратить отношения с девочкой. Лори тотчас же пожалела о том, что раскрыла правду. У нее мелькнула страшная мысль, что именно она натравила мать на отца, именно она привела в движение события, повлекшие за собой гибель родителей.

Неужели она выполнила за Доун ее работу?

– Мама! – возбужденно начала Лори. – Ты должна положить этому конец. Нельзя допустить, чтобы ты разбила свою жизнь. Ты – лишь пешка в руках Доун. Она использует тебя, после чего выбросит без сожаления.

– Всё в порядке, – потрепала ее по руке мать. – Не сомневаюсь, ты хочешь, чтобы было как лучше, но ты ничего не понимаешь. – Она прижала палец к губам дочери, не давая ей говорить. – Знаю, ты думаешь, что все понимаешь, но на самом деле это не так.

Лори не знала, что сказать, не знала, что делать. От собственного бессилия ей захотелось расплакаться.

– Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты всегда помнила, что я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – заверила ее Лори, хотя, произнося эти слова, она подумала, что вторую свою мать любит больше.

Лори вдруг подумала, что любовь не является чем-то совершенным. Она не исцеляет все болезни, не решает все проблемы, и не всегда любовь оказывается именно тем, что нужно. К тому же любовь не бывает одинаковой. В ней существует иерархия. Одних любишь больше, чем других, и это имеет большое значение. Иногда одной только любви оказывается недостаточно. Иногда любви требуется в достаточном количестве.

Неужели она смогла бы променять свое детство и новую семью на жизнь со своими настоящими родителями в Доме?

Нет!

На кухню вошел отец Лори, ее родной отец.

– В чем дело? – спросил он. – Почему так долго? Мы умираем от жажды.

Мать бросила на него непроницаемый бесстрастный взгляд, и все дальнейшие упреки застряли у него в горле.

– Возвращайся к гостям, – сказала она. – Я сейчас принесу лимонад.

Отец кивнул.

– Папа! – окликнула его Лори.

– Да?

– Перестань с нею встречаться. Прекрати отношения с Доун.

Отец покраснел, напрягся. Он хотел сказать что-то резкое, но, взглянув на лицо матери, закрыл рот.

– От нее исходит зло, – добавила Лори.

Устало кивнув, отец направился к двери.

Теперь Лори понимала, что они обречены. Она ничего не сможет изменить, будущего не избежать. И все же ей стало несколько лучше от сознания, что она сделала все возможное.

– И ты ступай к гостям, – сказала мать. – Я сейчас принесу лимонад.

Кивнув, Лори стиснула руку матери, и они с отцом вернулись в гостиную, где ждала ее будущая семья.

### Глава 17. Дэниел

Потусторонний мир.

Такого он никак не ожидал, даже после всех картин, которые открылись ему из окон другого Дома.

Дэниел ни за что не подумал бы, что загробная жизнь окажется такой. Не было ни голубого неба, ни зеленых полей, ни небесных чертогов – вообще никаких географических объектов. Не было гидр, единорогов и гурий, не было богов и чудовищ, не было вообще никаких знакомых созданий. Время от времени мимо стремительно пролетали размытые пятна мрака, словно выпущенные из артиллерийского орудия, но по большей части этот мир оставался пустынным, голым, лишенным даже малейших признаков жизни и движения.

Дэниел парил в пустоте.

Донин отчаянно колотила его коленями в пах, стараясь освободиться, но он крепко держал ее, не обращая внимания на ее пронзительные крики и вопли, на рычание и рев. Он прижимал девочку к себе, борясь с нею в невесомости. Боли Дэниел не чувствовал, однако Донин силой не уступала ему, а может быть, даже и превосходила, и хотя она не могла сделать ему больно, она могла вырваться из его хватки.

Дэниел понятия не имел, что с нею делать. Он хотел лишь увести ее как можно дальше от Марго и Тони, и для этой цели Потусторонний Мир, пожалуй, подходил как нельзя лучше. Но что дальше? Неужели ему суждено вечно сражаться с Донин, воевать с нею на протяжении многих лет, чтобы дать Тони возможность вырасти? Дэниел вынужден был признать, что не чувствовал уменьшения энергии, не чувствовал ослабления сил, и у него не возникало никаких сомнений в том, что он сможет целую вечность удерживать девочку. Вот только этого ему совсем не хотелось. Необходимо что-то сделать, избавиться от Донин, заточить ее или вывести из строя.

Убить ее.

Ярость также не ослабевала. Дэниел старался придумать какой-нибудь способ остановить девочку раз и навсегда. Мать сказала, что он может удерживать ее, но уничтожить не сможет, и Дэниел пытался найти какой-нибудь обходной путь, пытался придумать, как покончить с Донин. Это решит не только проблемы его собственной семьи, но также и проблемы Лори, Нортона, Сторми и Марка. Единственную реальную угрозу Домам представляет Донин, и если удастся избавиться от нее раз и навсегда, все снова станет таким, каким должно было быть.

Выкрутившись в объятиях Дэниела, Донин смогла изогнуть руку и поднести ее к его лицу. Из кончиков ее пальцев выскочили острые когти, и первым его порывом было отпихнуть девочку от себя, однако вместо этого Дэниел ударил ей лбом в голову и, вложив всю свою силу, используя вес и преимущество, обусловленное ростом, снова выкрутил ей руку за спину.

Донин дико завопила.

Судя по всему, Дэниел по-прежнему оставался привязан к Дому, чему он был рад. Вдалеке он различал ряд других Домов – единственные видимые силуэты в этой жуткой пустынной вселенной. Их было гораздо больше пяти. Они простирались в бесконечность, до самого горизонта, если такой здесь существовал, и хотя внешне они выглядели одинаковыми, один Дом, его Дом время от времени подмигивал ему окном наверху, и при каждом импульсе света Дэниелу казалось, словно его дергают за невидимую ниточку.

Только эта связь и удерживала его от отчаяния, от признания своего поражения.

Господи, как же ему хотелось, чтобы Биллингс был жив!

Помощь ему совсем не помешала бы.

Донин изменилась прямо у него в объятиях: левая ее рука превратилась в зеленую змею, а голова преобразовалась в голову первой куклы, изготовленной Тони. Должно быть, это было рассчитано на то, чтобы запугать Дэниела, вселить в него в ужас, однако ему не было страшно. Девочка оставалась единственной постоянной величиной в проплывающем мимо мире, и все ее преобразования были понятны и объяснимы. Дэниел держал ее крепко, как мог. Голова куклы превратилась в козлиную голову и боднула его. Он ударил Донин коленом в пах и с удовлетворением отметил, что она снова приняла человеческое обличье и издала вой, проникнутый болью.

В противоположной стороне от Домов, вдалеке, виднелись яркие вспышки, похожие на разноцветную воздушную кукурузу. Вместо того чтобы разгореться и угаснуть, они оставались, накладываясь друг на друга, медленно разрастаясь в нечто, приближающееся по виду к горе. И небо, и земля были незнакомых цветов, но уже одно то, что они были – «небо» и «земля», верх и низ, определенные направления, – вселило в Дэниела надежду.

Где его отец и мать и все остальные поколения умерших людей? Раньше этот мир казался более гостеприимным, и теперь Дэниел был озадачен и встревожен отсутствием каких-либо явлений. Ему вдруг пришло в голову, что Потусторонний Мир не один, их много, и это мир девочки, ее загробная жизнь.

Именно сюда попадают после смерти ей подобные.

Эта мысль его нисколько не обрадовала.

Девочка кусала его, плевалась, и она была уже не она, а он. Между ними длинной красной змеей изогнулся половой член, прижимаясь своей раздувшейся головкой и влажной щелью к стиснутым губам Дэниела, и у него возникло желание открыть рот и откусить ее, но он догадался, что именно этого и добивается от него Донин, поэтому он отвернул голову в сторону, усиливая давление на ее запястья, и что есть силы лягнул ее в пах, от чего оба они завертелись вверх тормашками.

Цвет неба менялся вместе с тем, как Донин превращалась из женщины в мужчину и обратно, что было единственным указанием на ее связь с этим жутким пустынным миром.

Дэниел перемещал руки так, что ему наконец представилась возможность схватить девочку за горло. Он отпустил ее руки, и она принялась колотить его кулаками, царапать, но он ничего не чувствовал и ее удары не причиняли ему никакого вреда. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг ее горла, и он попытался пережать ей гортань, задушить ее, однако все его усилия не принесли никаких ощутимых результатов. Дэниел не знал, можно ли задушить Донин, дышит ли она вообще и нужно ли ей дышать, но он понимал, что никакой разницы не будет. Его мать была права: он не мог убить девочку.

Сообразив, что он задумал, Донин на какое-то мгновение прекратила вырываться и рассмеялась.

– Тебе следовало бы трахнуть меня, когда была такая возможность, – сказала она.

После чего с силой отпихнула его обеими руками и ногами.

Дэниел удерживал ее только за шею, поэтому от неожиданного толчка он отлетел назад.

– Теперь они мои! – торжествующе воскликнула девочка. – Они мои!

После чего она исчезла.

### Глава 18. Нортон

Нортон очнулся в настоящем.

Прошлое исчезло. Он снова оказался в том Доме, в котором находился с остальными собратьями по несчастью, но только теперь он был здесь один. Не было видно ни Дэниела, ни Лори, ни Сторми, ни Марка; не было никаких указаний на то, что они находились здесь сейчас или вообще бывали хотя бы когда-нибудь. Сам Нортон оказался где-то наверху, в незнакомой части Дома. Слева уходил в темноту коридор с двумя цепочками закрытых дверей. Справа то же самое. Позади была стена, а впереди тянулся еще один коридор, короткий, без выходящих в него дверей, который заканчивался голубым помещением.

Нортон медленно двинулся вперед, по короткому коридору. С каждым шагом воздух становился все холоднее, и к тому времени как он достиг голубой комнаты, у него изо рта шел пар. У Нортона мелькнула мысль, что он попал в морозильник, где хранятся мясные туши, и это сравнение ему совсем не понравилось.

В помещении было совершенно пусто, но по правую руку от двери в стене напротив имелась еще одна дверь, ведущая в другую комнату, окрашенную в более светлые оттенки голубого. Нортон пересек второе помещение, и температура поднялась на несколько градусов. И снова впереди оказалась еще одна дверь, на этот раз по левую сторону, которая привела в новое помещение, в еще более светлых голубых тонах.

Остановившись, Нортон огляделся вокруг. Не было ни ламп, ни каких-либо других источников света, однако все комнаты были освещены, и от этого ему стало не по себе.

И не только от этого.

Ему показалось, что эти помещения не являются частью Дома. Он знал, что это не так, однако до сих пор все в Доме имело связь с прошлым, с его детством. Новой были оранжерея и ванная, но Нортон решил, что их перестроили в последние пятьдесят лет.

Эти же помещения, похоже, вообще никогда не принадлежали Дому.

Быть может, он находится не в настоящем, а в будущем. Или вообще оказался вне времени. И это определенно не было прошлым. Нортон это знал. Чувствовал.

Возможно, это какое-то испытание. Возможно, первую часть испытания – встречу с родными – он преодолел, и теперь его будут испытывать дальше.

Возможно, если он успешно преодолеет и эту часть, его отпустят на свободу.

Именно эта возможность, эта надежда побуждала Нортона идти вперед.

В следующем помещении, белом, было еще теплее.

Всего комнат оказалось девять. Это было похоже на лабиринт, и Нортон не мог взять в толк, как внутри дома могло быть такое пространство, но он переходил из одной комнаты в другую, более теплую, пока не дошел наконец до последней.

Помещение было пустым, если не считать девочку.

Обнаженная, она хитро улыбнулась Нортону и, медленно наклонившись, схватила себя за лодыжки.

– Поцелуй меня в задницу, – сказала она.

Нортон молча смотрел на нее.

– Поцелуй меня в задницу, – томным голосом повторила девочка. – Ты же знаешь, что хочешь этого.

Нортон действительно хотел этого – даже после всего того, через что ему пришлось пройти, даже после всего случившегося. Он видел маленькую розовую ямочку между раздвинутыми ягодицами, и ему нестерпимо хотелось прижаться к ней губами, запустить в нее язык…

Не так ли дьявол скреплял печатью договор с ведьмами?

Нортон закрыл глаза, больше не зная, что думать. Он взмок от пота, и ему пришлось вытереть лоб тыльной стороной ладони. Других дверей в помещении не было; выйти можно было только через ту, в которую он вошел.

– Я тебе не враг, – сказала девочка. – Твои враги – Дома.

– Н-неправда, – выдавил Нортон.

Улыбка на лице девочки растянулась еще шире, и Нортону она показалась не только чувственной, но и на удивление дружелюбной.

– Нет, правда. И ты это знаешь. Мы оба заточены здесь. Как ты думаешь, зачем нас заманили сюда? Неужели ты искренне веришь в то, что силы добра похитили тебя и собираются до конца жизни удерживать здесь? Потому что ты единственный, кто может спасти мир? Разве в этом есть какой-то смысл? Скажи честно.

Выражение лица девочки казалось Нортону открытым и искренним, и он поймал себя на том, что следует логике ее убеждений. Быть может, он сам и его собратья по несчастью ошибались… Быть может, Биллингс и его Дома основательно промыли им мозги…

– Я и пальцем не тронула твоих родных. Наоборот, это я пыталась их спасти. С ними расправился мистер Биллингс. И с тех самых пор он стремился нас разлучить, поскольку знал, что я открою тебе правду.

Муравьи.

Нортон прогнал это воспоминание.

Девочка медленно провела пальцем по ложбинке между ягодицами.

– Ну же, – тихо промолвила она. – Поцелуй меня в задницу! Поцелуй, не бойся! Что тут может быть плохого?

Облизнув пересохшие губы, Нортон кивнул.

– Я уже давно ждала этого, Нортон.

Шагнув вперед, он опустился на колени позади девочки, прижался лицом к ее ягодицам, закрыл глаза и начал лизать.

Девочка застонала.

Когда Нортон открыл глаза, он стоял на коленях в темном помещении, уткнувшись лицом в две подушки, лежащие на полу. Подняв взгляд, увидел мраморный стол, похожий на алтарь.

На столе лежал распятый Биллингс.

Дворецкий, слуга, наемный работник, кем бы он ни был, извивался, пытаясь освободиться от пут. У него на лице не было страха – одна решимость. Нортон медленно приблизился к нему и посмотрел сверху вниз. Биллингс по-прежнему был в своей официальной ливрее, и даже в таких обстоятельствах он сохранил чувство собственного достоинства. Дворецкий поднял взгляд на Нортона, и хотя не вызывало сомнений, что он хочет, чтобы его освободили, он не собирался просить и умолять, поэтому ничего не сказал.

Почувствовав, что кто-то дергает его за рукав, Нортон обернулся и увидел Донну.

– Подойди сюда, – тихо произнесла она, и у нее на губах заиграла легкая улыбка. – Подойди, посмотри.

Только сейчас Нортон заметил, что комната заставлена столами, стеклянными витринами и громоздкими предметами, назначение которых он не понял. Вдоль одной стены на длинной стеклянной полке лежали отрубленные руки и гениталии. Под ногами у Нортона пробежало что-то маленькое и черное, покрытое шерстью, болтая само с собой.

Нортон не увидел ни двери, ни окна, ни входа, ни выхода.

Донна провела его мимо большого неподвижного предмета из дерева и зеркала, не знакомого ему, и он оказался в углу, где по сравнению с остальным помещением царил еще больший беспорядок. Однако мебели здесь не было.

Здесь лежали тела.

И части тел.

Первым порывом Нортона было бежать отсюда. Пол был липким и скользким от крови, а на крюках вдоль дальней стены висели похожие на сдувшиеся облака бледные пустые оболочки призраков, которых Нортон видел в Доме в Потустороннем Мире. Верхом на кубе, составленном из переплетенных костей, восседало туловище какого-то неведомого создания, окрашенного во все цвета радуги. В воздухе стояло страшное зловоние, и Нортон, задыхаясь, зажал нос ладонью.

Однако Донна не позволила ему уйти. Она крепко держала его за руку, вроде бы непринужденно, но на самом деле с неестественно большой силой, увещевая его тихим голосом. На самом деле никакой смерти нет, говорила она. Есть только преобразование из одной формы в другую, переход из одного мира в следующий. К чему цепляться за устаревшие представления о морали, за ханжеские местечковые понятия добра и зла? Нет ничего плохого в том, чтобы убить человека. Это лишь облегчает неотвратимое.

Нортон слышал девочку, понимал ее, и хотя у него должны были бы найтись аргументы, чтобы возразить ей, он молчал. Она провела его через бойню, продолжая говорить тихим голосом, с любовью трогая расчлененные останки.

Нортон увидел, что в костях и выпотрошенной плоти есть своя красота, поэтичность.

Подойдя к стене, Донна достала из висящих на острой пике кожаных ножен тупой ржавый нож.

– Мистер Биллингс твой, – сказала она, протягивая нож Нортону.

– Что?

– Ему пришла пора двигаться дальше, и ты был выбран для того, чтобы ему помочь. – Она вложила нож ему в руку. Тот оказался тяжелым. – Это твой шанс.

Донна провела его обратно к мраморному столу. Взглянув на Биллингса, распятого, лишенного возможности пошевелиться, Нортон покачал головой. Такое ему не по силам. Он понимал, что смерть еще не является концом, но все-таки не мог заставить себя совершить хладнокровное убийство.

Судя по всему, Донна почувствовала его колебание, потому что потерлась о него, положив руку ему между ног.

– Пришло его время, – сказала она. – Он хочет уйти.

Однако судя по виду Биллингса, у него не было никакого желания уходить. Бросив взгляд на его полное вызова лицо, Нортон поспешно отвернулся.

Донна посмотрела ему в глаза. Она стояла, слегка раздвинув ноги, и тонкая ткань грязной рубашки обтягивала ее тело. Помимо воли Нортону захотелось, чтобы она снова наклонилась, чтобы снова впустила его между своих бедер.

Один из полупрозрачных призраков, подвешенных у стены за столом, слабо затрепетал. Из прорехи в его оболочке медленно просочилась его серовато-голубая сущность, втекающая в рот девочки, когда та заговорила, произнеся шепотом те самые слова, которые хотел услышать Нортон.

– Я выпью твою сперму, выпью твою мочу, выпью твою кровь. Я приму все, что ты мне дашь, сделаю все, что ты пожелаешь. Для этого тебе достаточно только позаботиться о мистере Биллингсе.

Нортон кивнул. Он не мог сказать, почему делает то, что делает, но он поднял нож и приблизился к столу.

– Ну же! – приказала Донна.

Нортон повиновался.

Вонзив нож работнику в живот, он резким рывком вспорол мягкие ткани. Биллингс закричал. В этот момент Нортон понял, что именно из-за него пропал Биллингс. Где бы это ни произошло, когда бы это ни произошло, все случилось после того, как он встретился с Дэниелом, Лори, Сторми и Марком, но до того, как Дома разделились. Тогда он этого не знал, потому что его собственная жизнь разворачивалась последовательно, однако Дома не следовали обычному временно́му распорядку, не подчинялись подобным ограничениям, и его швыряло туда и обратно; он вынужден был быть на побегушках у Домов, выполняя то, что ему приказывали.

Донна права. Зло исходит именно от Домов.

И все же Нортон сразу же увидел ошибочность своих рассуждений. Крики Биллингса затихли, рот остался широко раскрытым, глаза выкатились из орбит от невыносимой боли, и Нортон со всей определенностью, отрицать которую было нельзя, понял, что правильным было первое его предположение, подсказанное интуицией. Зло исходило от девочки.

– Давай! – подбадривала его Донна, и ее глаза горели голодом. – Выпотроши ублюдка!

Остановившись, Нортон достал нож из раны и уронил его на пол, сознавая, что уже слишком поздно, что девочка купила его…

«Поцелуй меня в задницу!»

…что он попался в расставленную ею ловушку, и теперь с ним все кончено. Услышав, как нож упал на пол, Нортон уставился на свои руки, по локоть забрызганные горячей кровью, и расплакался, но Донна опустилась перед ним на колени и с улыбкой расстегнула ему брюки.

– Я позабочусь о тебе, – заверила его она. – Я тебя вознагражу.

Нортон отпрянул от нее.

– Что ты наделала? – крикнул он.

– Что ты наделал? – усмехнулась Донна.

– Ты не убивала моих родных, – продолжал Нортон, озаренный внезапной догадкой, – потому что ты не могла их убить.

– Дарси поработала не хуже меня, – улыбнулась девочка. – Я горжусь ей.

У Нортона в груди все оборвалось.

– Нет! – прошептал он, качая головой.

Нортон вспомнил свою бывшую подругу, и хотя ему не хотелось представлять себе, как она отрезает его родным головы и готовит их в духовке, он это представил.

Но как ей это удалось? Отец, Даррен и сестры – черт возьми, и даже мать! – оказали бы сопротивление Дарси. Ну а все вместе они без труда справились бы с нею.

Донна заставила их принести себя в жертву.

Только такое объяснение и было возможно.

Нортон в ужасе смотрел на девочку.

– Но я могу убивать, – сказала та. – Тут ты ошибся. Я могу трахаться и могу убивать.

– Тогда почему ты заставляешь других делать это за тебя?

– Потому что это так весело, – усмехнулась Донна.

Нортон отшатнулся от нее.

– Потом я убила Дарси. Освежевала ее в гараже. Ну а Кристина, сестра Марка? Последняя обитательница Дома? Я уселась ей на лицо, заставила ее есть мою плоть и задушила своей горячей писькой. А…

– Почему ты не убила Биллингса?

На лицо Донны набежала тень.

– Это другое дело.

– Почему?

– Потому что.

– Ты не смогла?

– Нет, ты был нужен мне.

Нортон оглянулся на распростертое на столе тело работника, окровавленное и неподвижное.

– Что я наделал? – воскликнул он.

– Ты мне помог.

И пока Нортон кричал, изливая свои страдания заваленному костями мрачному помещению, Донна снова опустилась перед ним на колени, стягивая с него брюки.

### Глава 19. Сторми

Окна снова появились.

Это было первым, что он заметил.

Однако мир за ними остался затуманенным и безликим. И хотя, когда Сторми попробовал открыть входную дверь Дома, она поддалась, он побоялся выходить в непроглядный мрак за нею.

Закрыв дверь, Сторми окинул взглядом прихожую и коридор.

– Дэниел! – окликнул он. – Дэниел!

Ответа не последовало.

– Нортон!.. Лори!.. Марк!..

Его голос умер в тяжелом, гнетущем воздухе, не оставив после себя эха, и в Доме не прозвучало ни одного ответного звука.

Странно. Сторми готов был поклясться, что вернулся обратно в тот самый Дом, в котором находился вместе со своими собратьями по несчастью. Определенно, внешне все говорило об этом. Однако сейчас, похоже, он находился здесь совершенно один, и у него мелькнула мысль, не застряли ли остальные где-нибудь в другом месте. Возможно, в собственном прошлом, каждый в своем.

А может быть, они убиты…

Сторми хотелось надеяться на то, что это не так.

Он прошел в обеденный зал, а оттуда на кухню. В буфете лежала пачка крекеров, он достал из нее горсть, только сейчас почувствовав, как же сильно проголодался. У него было такое ощущение, словно он пробежал марафон или несколько часов занимался в тренажерном зале. Полностью выжатый, обессиленный, он должен был во что бы то ни стало подкрепиться. Поискав в других шкафах и в холодильнике, Сторми обнаружил всего две вещи.

Банку с фруктовым ассорти.

И кусок сыра чеддер.

Сторми не притронулся ни к тому, ни к другому, оставив все соответственно в шкафу и в холодильнике.

Несколько успокоившись, он расправился с крекерами и налил стакан воды.

И что дальше?

Не вызывало сомнений, что он совершил какое-то действие, чего-то добился. Его переместили в дом его детства с какой-то целью, и хотя цель эта до сих пор оставалась неясной, то обстоятельство, что он вернулся, возвратился назад, означало, что он выполнил требуемое.

Однако смысл всего этого по-прежнему оставался неясен, и даже предположения были туманными. Как может вмешательство в собственное прошлое повлиять на Дома и эту границу, которая якобы защищает – что? Обычную вселенную от сверхъестественных сил?

Именно в это смешение глобального и личного Сторми никак не мог поверить. Он никогда не принимал христианское понятие о том, что Господь Бог не будет обращать внимания на войны, убийства и жестокость, однако вступится за домохозяйку, столкнувшуюся с проблемами в семейной жизни. Ему это всегда казалось абсурдным и несостоятельным. В высшей степени нелогичным, выражаясь словами великого мистера Спока[23].

Однако теперь Сторми понимал, что Бесконечность является нелогичной, что грандиозное и личное тесно переплетаются между собой, и хотя свыкнуться с этим было нелегко, пропущенная встреча могла иметь такие же серьезные последствия, как и передвижение воинской части численностью тысяча человек, – она могла привести к передвижению воинской части численностью тысяча человек. В сложном устройстве мироздания действия отдельного человека и масштабные события имели одинаковое значение. И здесь, в Доме и в Потустороннем Мире, эти банальные представления казались еще более выраженными. Чувства и эмоции являются такими же осязаемыми, как и действия, и хотя Сторми в полной мере не понимал этого, он знал, что его примирение с родителями и разрыв с Дониэллой каким-то образом оказали сильное воздействие на Дом и, через него, на весь мир.

Сторми выглянул в окна кухни на белый туман, застилающий все снаружи.

«Те, Кто Ушли Раньше».

Впервые с тех пор, как Биллингс произнес это пугающее определение, Сторми задумался о строителях Домов. Как они выглядели? Имели ли они определенные формы и размеры? Этого он никогда не узнает, и сомневался, что ему хотелось это узнать.

А что насчет самих Домов? Если они существуют так долго, как намекал Биллингс, они не могли всегда выглядеть вот так. А что было до них? Вигвамы? Пещеры?

Подобные мысли могли завести очень далеко, и Сторми постарался их прогнать. Этим можно будет заняться потом. В настоящий момент есть более важные дела. Нужно определить, куда он попал, в каком времени находится, где остальные и как отсюда бежать.

Крекеры застряли между зубами, и Сторми, налив еще стакан воды, сполоснул рот и сплюнул в раковину, перед тем как приступить к поэтажному осмотру Дома.

Заглянув во все до одного помещения первого этажа, он поднялся наверх, ища остальных, ища… хоть что-нибудь. Сторми не встречал ничего необычного до тех пор, пока не поднялся на третий этаж. Там, в коридоре напротив его комнаты, появилась дверь, которой прежде не было, которую он не помнил. Сторми внезапно занервничал. У него не было ни малейшего желания заходить внутрь, тем более одному, но он заставил себя быть храбрым, открыл дверь и заглянул в комнату.

– О, господи… – пробормотал Сторми.

Бойня.

Это определение подходило как нельзя лучше. Темное помещение, куда он попал, было местом невообразимого побоища. На крюках вдоль стен, подобно шляпам, висели головы; сморщенная, отвисшая кожа превращала их контуры в издевку над человеческими лицами. На забрызганном кровью полу валялись кости, черепа и куски мягких тканей, а рядом громоздилась куча пустых прозрачных оболочек похожих на облака призраков, которых Сторми видел в Потустороннем Мире. Повсюду были разбросаны стальные инструменты, которые могли быть только орудиями пыток.

На мраморном столе лежал Биллингс.

Дворецкий был зарезан. Нет, не просто зарезан. Выпотрошен. Его рот застыл в пронизанном болью крике, выпученные глаза были широко раскрыты. На мертвенно-белом лбу виднелся алый отпечаток поцелуя – губная помада? Кровь?

Сторми застыл в дверях, боясь войти в помещение. Он не знал, что это означает, как это вяжется со всем остальным, но ему было страшно, и подтверждение того, что Биллингс мертв, ударило его сильнее, чем он ожидал.

И что им делать дальше? Путеводный свет угас.

Что делать ему, Сторми? Вот в чем был главный вопрос. Потому что остальных ему так и не удалось найти. Не исключено, что они убиты и их окровавленные трупы ждут его в других комнатах Дома…

Сторми показалось, что он заметил какое-то движение справа от тела Биллингса, и он тотчас же полностью переключил внимание в ту сторону. Сначала ему ничего не удалось разглядеть, но он прищурился и всмотрелся пристальнее.

Неясный силуэт, тень – Нортон? – стояла в ногах стола, забрызганная кровью, и смотрела на собственные руки с выражением, которое можно было истолковать как ужас, а можно было и как благоговейный восторг. Различить погруженное в тень лицо не представлялось возможным, но форма тела, поза, движения головы и рук напомнили Сторми Нортона, и он внезапно осознал, что старик мертв.

Он окликнул Нортона по имени, попытался каким-либо образом привлечь внимание призрака или кого там еще, однако все его слова, все его попытки были тщетны.

В дальнем углу темной комнаты что-то зашевелилось. Сторми краем глаза увидел мелькнувшее белое пятно и сразу же повернулся в ту сторону.

Дониэлла.

Девочка отнеслась к встрече с ним совершенно спокойно. Она улыбнулась, демонстрируя ярко-алые губы и капельки крови на передних зубах. Задрала грязную рубашку, и Сторми увидел красные подтеки у нее в промежности, где она… себя трогала.

– Подойди и получи то, что хочешь, – хихикнула девочка. Казалось, ее голос донесся откуда-то издалека.

Глядя на нее сейчас, Сторми не мог поверить, что когда-то она его возбуждала.

Повернувшись к нему задом, Дониэлла наклонилась, продолжая хихикать.

– Поцелуй меня!

С силой захлопнув за собой дверь, Сторми попятился через коридор к себе в комнату. Больше всего ему сейчас требовалось время подумать, разобраться во всем, но его не покидало чувство, что времени-то у него и нет. Внезапно он понял, что приближается кульминация, развязка, что девочка почти достигла своей цели.

И он будет следующим.

Нащупав за спиной дверную ручку, Сторми обернулся. Но это была не его комната, а снова то самое темное помещение, и посреди кровавого разгрома у стола, на котором лежал Биллингс, стояла Дониэлла, задрав рубашку и лаская себя окровавленными руками.

Сторми развернулся, но дверь, которую он захлопнул, теперь снова была распахнута настежь, и он увидел напротив такое же в точности помещение. Сторми принялся лихорадочно размышлять, что делать, как выбраться отсюда, однако в голове у него был сплошной туман.

– Бежать ты не сможешь, – торжествующе заявила Дониэлла.

Приближаясь к Сторми одновременно с двух сторон.

### Глава 20. Марк

Марк медленно двигался по дому, ища девочку.

Он осторожно шел по коридорам, остерегаясь теней и звуков. Ему хотелось бы иметь хоть какое-нибудь оружие, но он сомневался, что от этого будет толк. Здесь общепринятые мерки были неприменимы, и хотя он чувствовал бы себя чуть увереннее, сжимая что-нибудь в руке, он сознавал, что это было бы лишь самоуспокоение.

Марк понятия не имел, как бороться с девочкой, однако годы, проведенные в постоянном движении, приучили его соображать быстро, и он не сомневался, что придумает что-нибудь, когда настанет время.

Впереди Марк увидел дверь, ведущую в оранжерею. В коридоре было темно, единственная лампочка в настенном канделябре отбрасывала тусклый желтый свет на саму дверь, оставляя все вокруг во мраке.

Марк пожалел о том, что рядом с ним нет Кристины. Или Дэниела, Лори, Нортона или Сторми.

Он пожалел о том, что рядом нет Биллингса.

Марк ни за что не подумал бы, что ему когда-либо искренне захочется общества работника, однако с тех пор как он узнал о смерти Кристины и вернулся в Дом, его отношение к жизни сильно изменилось. Практически все, что он прежде считал прописной истиной, оказалось ложью, действительность перевернулась, и он не мог избавиться от мысли, что всего этого можно было бы избежать, если бы он и его родители просто поговорили бы с Биллингсом, выложили бы все начистоту.

Подойдя к двери, Марк заколебался, не решаясь ее открыть. Неужели он действительно полагает, что сможет убить девочку? Похоже, Кристина в это верила, и, пожалуй, именно это и придало ему ту немногую уверенность, которую он испытывал. Возможно, его вера в самого себя не более чем надежда, но тем не менее она придавала ему силы, и Марк чувствовал, что, по крайней мере, сможет вступить в бой.

Он положил руку на дверную ручку. Повернул ее. Потянул дверь на себя.

Оранжерея исчезла. За дверью оказалось темное помещение, стены, пол и потолок которого были забрызганы кровью. Обстановка в помещении отсутствовала, однако размазанные кровавые пятна, а также царапины на полу говорили о том, что недавно отсюда убрали какие-то тяжелые предметы. Здесь царила атмосфера разврата и морального разложения, и это ощущение было настолько сильным, что на какое-то мгновение Марку показалось, что к нему возвратились Силы. Однако он тотчас же сообразил, что зло было здесь настолько насыщенное и сконцентрированное, что даже человек, начисто лишенный воображения, без труда почувствовал бы его.

Но в помещении никого не было, и, несмотря на невыносимую атмосферу и наглядные свидетельства былых зверств, Марк не обнаружил никаких следов девочки. Он с облегчением закрыл дверь и прошел обратно по коридору.

Силы.

Ему стало бы значительно легче, если б они к нему вернулись, и он задумался, почему из всех обитателей всех Домов только им с Кристиной были дарованы эти сверхъестественные способности. Ему это показалось странным, и он подумал, нет ли тут какой-нибудь ошибки, счастливой случайности.

Быть может, он является избранником.

В этом не было никакого смысла. Его избрали давно, много лет назад? Еще в детстве? Почему? Чтобы однажды по прошествии многих лет он вступил в единоборство с девочкой? Марк нашел нелепым и глупым, что Дому наперед было известно все, что произойдет в будущем, и он готовился к этому, взращивая его, Марка, но в то же время не предпринимал никаких шагов, чтобы что-то предотвратить.

И все же это предположение было не таким уж и невероятным, и Марк не мог поверить, что обладание Силами досталось ему случайно.

Но почему их у него отняли?

Быть может, их забрала девочка.

Надо было спросить у Кристины.

Марк заставил себя прекратить размышления, полностью сосредоточиться на Доме и на стоящей перед ним задаче. Ему нельзя отвлекаться. Один неверный шаг – и он может лишиться того незначительного преимущества, которое у него, возможно, имеется. Он должен быть собранным.

Марк медленно поднялся по лестнице на второй этаж.

На какое-то мгновение он в нерешительности задержался на лестничной площадке. Царящее здесь настроение было ему знакомо – буквально осязаемое зло. Он испытал все то же самое в тот день, когда остался дома вдвоем с умственно отсталой девочкой, и сейчас ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сбежать вниз по лестнице. Марк снова почувствовал себя ребенком, испуганным ребенком, но он подавил это чувство, понимая, что именно этого и хочет девочка, понимая, что это даст ей желаемое преимущество.

Марк осторожно двинулся по коридору, напряженно вслушиваясь и всматриваясь, готовый к любым неожиданностям. Внезапно он застыл на месте, услышав детский смех. От этого звука у него заледенела кровь в жилах: тембр был детским, однако интонации говорили о жизненном опыте взрослого.

Смех доносился из глубины коридора.

Из комнаты Кристины.

Приближаясь к закрытой двери, Марк почувствовал горьковатое зловоние собственного пота. Кулаки у него были стиснуты, ладони взмокли. У него до сих пор не было никакого плана, он понятия не имел, как поступит или хотя бы что ему следует сделать. Однако выбора у него не было – только идти напролом. Остановившись перед дверью, Марк собрался с духом и взялся за дверную ручку.

И распахнул дверь.

Умственно отсталая девочка сидела на кровати Кристины, скрестив под собою ноги. Она посмотрела на Марка, и он впервые увидел, что выглядит она в точности так же, как выглядела в детстве Кристина. До сих пор он этого не замечал.

Но было ли так и раньше?

Марк не мог точно сказать. Он не помнил.

– Марк, – сказала девочка.

Вокруг нее лежали куклы. Десятки кукол. Она смастерила их из ворса и волокон, ниток и пыли, и они полностью покрывали ковер, тумбочку и кровать. Каждая кукла была неповторимой, с глазами и ртом из каких-то других материалов, но в то же время во всех присутствовало какое-то единообразие, одинаковость, указывающая на то, что они все сделаны руками девочки.

Все куклы таращились на Марка.

И улыбались.

– Ты знаешь, как мне это нравится, – продолжала девочка.

Вместо ответа Марк ударил ногой ближайшую куклу. Он ударил ее со всей силой, однако в ней не было веса, массы, тяжести, поэтому, вместо того чтобы отлететь в противоположный конец комнаты, фигурка шлепнулась на пол меньше чем в одном футе.

Девочка покачала головой, и она уже не была похожа на сестру Марка.

– До свидания, – сказала она.

Улыбнувшись, девочка исчезла, но тотчас же появилась вновь, бьющаяся в крепких руках… Дэниела?

Да, это был Дэниел, но только, подобно Кристине, он был сияющим и прозрачным, похожий на голливудские спецэффекты, и Марк тотчас же догадался, что он мертв. Девочка кричала, брызгала слюной, пыталась укусить сияющие руки, обвивающие ее. Судя по всему, она попыталась бежать в Потусторонний Мир, однако Дэниел отправился за ней туда, схватил ее и вернул обратно. И снова Марк подумал, что все это не случайно, что все было спланировано и намечено заранее.

Кем или чем – он не знал, но у него не было времени ломать над этим голову. Куклы разом набросились на него, двигаясь быстро. Дэниел и девочка продолжали бороться на кровати, а Марк повернулся лицом к ковыляющим, ползущим, прыгающим созданиям, готовясь встретить их.

Первая добравшаяся до него кукла стала карабкаться вверх по его ноге. Марк попытался схватить ее, но хватать было нечего – ни скелета, ни твердой сердцевины. Его пальцы, сомкнувшись вокруг мягкого пучка волос, встретились с ладонью. Ощутив на запястье болезненный укол, Марк увидел, что кукла выкрутила шею и кусает его. Схватив правой рукой фигурку за ноги, а левой – за голову, он разорвал, разодрал ее пополам. Отдельные части куклы рассыпались на составные элементы, как только удерживавшая их вместе энергия или сила рассеялась, исчезла.

Выдернув из кожи иголку, Марк увидел, что фигурка потеряла определенную форму, а превратилась в спутанное месиво волос, шерсти и мусора.

В это мгновение к нему подбежала вторая кукла, и Марк разорвал пополам и ее, лихорадочно работая руками. Он расправился с нею еще до того, как она успела до него добраться.

Марк поднял взгляд на кровать, но Дэниела там уже не было. Девочка прыгала на матрасе, тыча в него пальцем и возбужденно бормоча на каком-то непонятном языке. Марк не знал, то ли она одержала верх над Дэниелом, то ли тот выполнил то, что хотел, и удалился по своей воле, но у него не было времени размышлять над этим. На него набросились новые куклы, сразу шесть или семь, и он вступил с ними в схватку, хватая, дергая, разрывая, не в силах определить, скольких он уже уничтожил и сколько еще осталось.

Оказалось, что сражаться с куклами гораздо проще, чем он предполагал, и несмотря на эпизодические уколы и царапины, куклы не могли причинить ему существенного вреда.

И они были совсем не такими страшными, как его уверяли.

Бумажные тигры.

Некоторые куклы действительно были частично сделаны из бумаги, и у Марка мелькнула мысль, не являются ли все угрозы девочки такими же иллюзорными, нереальными, более психологическими, нежели физическими. Быть может, единственным ее оружием против Марка и его товарищей была способность играть на их же собственных страхах.

Нет. Она убила Кристину. И, вероятно, убила Дэниела.

Так что ему необходимо быть предельно осторожным. Ни в коем случае нельзя ее недооценивать.

Марк уничтожил все куклы. Девочка даже не пыталась вмешаться, прийти им на помощь, и это показалось ему странным. Она могла бы напасть на него, пока он был занят, пока его внимание было отвлечено. Вероятно, внезапное нападение позволило бы ей добиться ощутимого преимущества. Но девочка оставалась на кровати, прыгая и крича на каком-то странном непонятном языке.

Отодрав голову последней кукле, Марк разорвал проколотые шилом дырки, служившие той глазами, и выпрямился, окруженный кучей пыли, мусора, волос и грязи. Обернувшись, он посмотрел на девочку.

Та его боялась!

Это очень его удивило. Марк не знал, как и почему это произошло, не знал, чему приписать свое внезапно обретенное могущество, и все же у него хватило ума воспользоваться этим преимуществом, и, не дав себе времени передумать, он бросился к кровати.

Девочка попыталась бежать, но оказалась недостаточно проворной. Бросок Марка застиг ее врасплох. Схватив девочку за грудь, он толкнул ее в стену. Она оказалась физически сильнее его, он чувствовал силу ее мышц, чувствовал в ней сжатую пружину энергии, однако изумление и страх девочки дали ему кратковременное преимущество. Он пнул ее коленом в пах, ударил локтем в грудь и стиснул руками ей горло.

Марк уже давно ждал, страстно желал этого. Именно это ему сказала Кристина, именно этого, несомненно, хотели Дэниел и остальные. Однако его руки сомкнулись у девочки на шее и уже готовы были свернуть ее…

… но он не смог это сделать.

Пусть девочка олицетворяла зло, пусть за многие годы – наверное, за многие столетия – она натворила немало бед, Марк не смог заставить себя убить ее. Что ни говори, она была ребенком. Какой бы порочной она ни была, девочка еще не стала взрослой, и это определяло все. Теперь Марк понял, почему уличные банды для расправы с некоторыми своими жертвами привлекали подростков. Какое бы гнусное преступление ни совершил ребенок, его практически никогда не осудят на смерть, и наказание непременно будет смягчено ввиду юного возраста.

Однако она не ребенок. Совсем не ребенок. Об этом не может быть и речи.

И все же, когда Марк посмотрел на ее детское лицо, ощутил в своих руках ее хрупкое тело, он понял, что не сможет ее убить.

Девочка посмотрела ему в лицо – сама невинность, – и вдруг эту невинность медленно смыло. Она похотливо улыбнулась, на ее развращенном лице отразились порочность и плотская страсть, и Марк наконец прочувствовал сердцем, а не просто понял умом, что она никакой не ребенок. И никогда не была ребенком.

Он крепче стиснул ей горло, недоумевая, зачем она так поступила, зачем разоблачила себя. Неужели она хочет, чтобы он ее убил? И это придаст ей новые силы? Или же она просто играет с ним, издевается, дразнит, перед тем как его прикончить?

Марк почувствовал, как под его руками напрягаются мышцы, почувствовал, что у девочки прибавляются силы.

Рядом сверкнула яркая вспышка, ослепительное сияние, на мгновение отвлекшее внимание девочки.

И Марк свернул ей шею.

Он успел увидеть, как в это последнее мгновение, когда жизнь уже покидала ее, на лице у нее мелькнуло озарение, и он понял, что она этого никак не ожидала, даже не рассматривала такую возможность.

С последним выдохом девочка плюнула ему в лицо.

Рядом с кроватью стоял Дэниел, источник свечения.

– Быстро ты соображаешь, – одобрительно заметил он.

Марк посмотрел на призрак своего товарища. У него не было времени определить источник яркого света, он предположил, что это творение рук девочки, направленное против него, и решил действовать быстро лишь потому, что не сомневался: другой возможности у него не будет. Марк никак не ожидал, что на самом деле это призрак Дэниела умышленно отвлек внимание девочки. Опустив безжизненное тело на кровать, он повернулся к сияющему силуэту.

– Дэниел?

– Собственной персоной. – Призрак усмехнулся. – Ну… точнее, мой дух.

– Ты умер, ведь так?

Дэниел рассмеялся, и этот смех прозвучал подобно музыке, подобно смеху Кристины.

– О да.

– И каково это?

– Быть мертвым?

Марк кивнул.

– Не знаю, – задумчиво произнес Дэниел.

– Не знаешь?

– Сложно объяснить. Я по-прежнему в полном неведении, как и был прежде. Если точнее, теперь я вообще сбит с толку. Потому что раньше я, по крайней мере, понимал, что такое жизнь. Я знал, что мне нужно сделать, куда я могу пойти. Знал потребности и ограничения своего тела. Знал мир, в котором жил. А теперь… я просто потерялся. Нет никаких учебников, пособий, никто ничего не может мне объяснить. И я… я просто пытаюсь сам во всем разобраться.

– Это она тебя убила?

– Да.

Дэниел объяснил, что с ним произошло, рассказал, как он был дома с женой и сыном, как девочка обманула его, обещав оставить в покое Тони, как он встретился со своей матерью и та сказала, что он может вернуть девочку в Дом, как он сделал это и застрял в каком-то чистилище, как девочка вырвалась от него и внезапно объявилась в другом Доме и как он вернул ее назад.

– Что она такое? – спросил Марк.

– Тут я знаю не больше твоего, – пожал плечами Дэниел.

– И теперь все кончено? Да?

– Надеюсь.

Марк оглянулся на труп девочки, распростертый на кровати. В смерти он выглядел совсем как детский труп. В нем не было ничего необычного, ничего неестественного, ничего указывающего на то, что это не просто обыкновенная маленькая девочка. Посмотрев на Дэниела, Марк увидел у него в глазах понимание.

Какое-то время оба молчали.

– Было больно, когда она тебя убила? – наконец спросил Марк. – Когда ты умер?

– Телу было больно. Но как только я его покинул, боль прекратилась.

Марк кивнул, подумав о своей сестре.

– И что там, в Потустороннем Мире? Я хочу сказать, за Домами?

– Не знаю. Пока что я не видел.

– Что ты имеешь в виду? Как не видел? Разве ты не мертв?

– Похоже, я… застрял. В Домах. Только их я и видел. Я же тебе говорил.

– Ты видел мою сестру Кристину?

– Я никого здесь не встречал, – покачал головой Дэниел. – Я видел лишь свою мать. Только и всего. Наверное, все остальное последует дальше. Если честно, я ничего не знаю.

– Ты еще не исчез. И по-прежнему здесь.

– Знаю, – с тревогой промолвил Дэниел.

– И что ты намереваешься делать дальше? – спросил Марк.

– Отправиться домой, – ответил Дэниел. – Если смогу.

– А если не сможешь?

Дэниел лишь пожал плечами.

– Что-нибудь… – Марк смущенно кашлянул. – Что-нибудь… ну, сам знаешь, передать твоей жене? И сыну?

Дэниел покачал головой.

– Нет. Ничего… – Умолкнув, он задумался. – Впрочем, передай Марго… передай моей жене… передай ей… Не знаю, скажи ей что-нибудь такое, во что она поверит, что сможет понять. И пусть она знает, что я люблю ее, что я всегда думал о ней и о Тони.

Марк кивнул.

– Пусть она обязательно узнает, что я ее люблю.

– Где она живет?

Дэниел назвал адрес.

Они постояли еще несколько минут, однако на самом деле им больше не было о чем сказать друг другу. Наконец Дэниел нарушил неловкое молчание.

– Я попробую вернуться домой, попробую сам встретиться с Марго и Тони.

– Удачи тебе, – пожелал ему Марк.

Улыбнувшись, Дэниел кивнул.

И прежде чем Марк успел сказать что-то еще, исчез.

Марк остался в комнате один. На кровати лежал труп со свернутой шеей, пол был усеян ворсом, пылью и прочим материалом, из которого состояли куклы. Не зная, что произойдет дальше, не зная, куда ему идти, Марк на мгновение закрыл глаза.

– Привет, Марк!

Он открыл глаза.

Это была Кристина.

Подойдя к нему, она положила руку ему на плечо, и он снова ощутил тепло солнечного света.

– Я горжусь тобою, мой старший брат!

– Какое-то мгновение я полагал, что мне хана.

– А я за тебя нисколько не беспокоилась, – улыбнулась Кристина.

– Ты не думала, что эта стерва может одержать надо мною верх?

Кристина покачала головой:

– Все происходит только так, как должно произойти.

Прежде чем Марк успел расспросить сестру насчет такого фаталистического заявления, та подошла к кровати и окинула взглядом мертвую девочку.

Марк присоединился к ней.

– Биллингс и девочка, – сказал он, – чем они были?

– Они вмешивались в естественный процесс.

– Сторми предположил, что дворецкий – это Господь Бог, а девочка, соответственно, – дьявол.

– В свое время их называли именно так.

– Значит… значит, Бог на самом деле умер? – недоуменно заморгал Марк.

– Не совсем.

– Что ты хочешь сказать, «не совсем»?

– Биллингс и девочка лишь являлись представителями других, высших сил. Пешками. Можно называть их добром и злом, однако добро и зло – это еще не все. Есть кое-что помимо всего этого.

– И что?

– Я не могу тебе сказать.

– И я все равно бы ничего не понял,

– И ты бы все равно ничего не понял, – улыбнувшись, кивнула Кристина.

– А ты понимаешь?

– Не до конца. Пока что не понимаю.

– Но теперь все кончено?

– Еще ничего не кончено.

– Мертвой ты стала еще более несносной, чем была при жизни, ты это знаешь?

Кристина рассмеялась, и Марк рассмеялся вместе с ней. Он позволил себе рассмеяться впервые за долгое-предолгое время, и ему стало хорошо, по-настоящему хорошо.

Успокоившись наконец, Марк обнаружил, что трупа девочки больше нет. Он исчез. Марк повернулся к сестре.

– Куда она пропала?

– Она по-прежнему здесь.

– Я ее не вижу.

– Представь ее жертвой. Жертвой, принесенной Дому.

– Дом требует жертв?

– Нет, – улыбнулась Кристина.

– Я ничего не понимаю…

– А тебе и не нужно ничего понимать.

– Так что же будет дальше?

– Все зависит от тебя.

– Ну а остальные?

– Ты их сейчас увидишь.

– И что дальше?

– Все зависит от тебя. – Кристина поцеловала его в щеку, и он ощутил прилив радости. – Если хочешь, теперь ты можешь уходить. Двери открыты.

– Кристина! – воскликнул Марк, протягивая к сестре руки.

Но она уже исчезла.

### Глава 21. Сторми

На этот раз землетрясения не было – только кратковременное беззвучное помутнение стен, пола и потолка соединяющихся Домов.

Сторми стоял в этом незнакомом помещении…

Бойня.

…глядя на надвигающуюся Дониэллу, и та внезапно застыла на месте, широко раскрыв глаза. Затем, словно подкошенная, рухнула на пол, вздрогнула и застыла неподвижно. Сторми обернулся, но и другая Дониэлла также лежала на полу. Постояв какое-то время на месте, он приблизился к девочке, чтобы убедиться, что она мертва.

Она действительно была мертва.

Обе девочки были мертвы.

Сторми пощупал пульс, ища какие-либо признаки жизни в неподвижных телах, и испытал облегчение, ничего не обнаружив. Он по-прежнему находился в одной из черных комнат, по-прежнему видел перед собой тело девочки, однако когда произошла перемена, когда Дома вновь соединились вместе, он оказался в гостиной, а тела девочки пропали.

И снова Дом показался Сторми другим. Он не мог сказать, как и почему, но атмосфера страха, неотступно присутствовавшая на заднем плане подобно белому шуму с тех самых пор, как он переступил порог Дома, исчезла, сменившись на удивление умиротворенным спокойствием.

Окна гостиной запотели, однако за ними было светло, и за матовой пеленой покрытого конденсатом стекла двигались какие-то тени.

Сторми почувствовал, что до реального мира снова рукой подать.

Из обеденного зала в гостиную вошла Лори, а следом за нею – Марк. Из прихожей появился Нортон.

Какое-то время все четверо стояли и молча смотрели друг на друга.

Первым заговорил Марк.

– Дэниела нет в живых, – сказал он. – Девочка его убила. Точнее, убила чужими руками.

Он рассказал, что произошло, как он встретил девочку в спальне своей сестры, как убил ее с помощью Дэниела.

Остальные молча выслушали его рассказ, не перебивая, и даже когда Марк закончил, ни у кого не оказалось никаких вопросов.

– Кажется, теперь мой черед, – устало вздохнул Сторми.

Все по очереди рассказали о том, что произошло с ними, когда они остались наедине с девочкой. Как и прежде, хотя детали отличались, рассказы оказались на удивление похожими. И, как и прежде, самым жутким был рассказ Нортона.

Сторми был потрясен откровениями старика. Он поймал себя на том, что бывший школьный учитель вызывает у него отвращение, неприязнь – и в то же время страх. Сторми был удивлен тем, что Нортон остался в живых, и поначалу рад этому, однако после того как старик рассказал о событиях, выпавших на его долю, он вспомнил прозрачное окровавленное тело, которое видел в черном помещении, и сообразил, что там произошло.

Сторми понял, что Нортон ему противен, и сколько ни извинялся и оправдывался смущенный старик, Сторми почувствовал под внешним раскаянием нечто жесткое и мрачное, и ему стало неприятно находиться с Нортоном в одной комнате.

Он пододвинулся ближе к Лори.

– И что дальше? – спросила та, после того как Нортон закончил свой рассказ. Она указала на окно гостиной. – Там светло. Кто-нибудь хочет попробовать выглянуть наружу? Проверить, можем ли мы наконец выбраться отсюда?

– Я бы попробовал, – вызвался Сторми.

– Двери открыты, – сказал Марк. – Здесь вас больше ничего не удерживает. Вы можете уходить.

– А ты? – вопросительно посмотрела на него Лори.

Марк натянуто кашлянул.

– А я остаюсь.

Все посмотрели на него.

– Что? – спросил Сторми, не в силах поверить собственным ушам.

– Я тоже остаюсь, – шумно втянул воздух Нортон.

– Это же безумие! – Сторми перевел взгляд с Марка на Нортона. – Вы что, спятили, мать вашу? Биллингс мертв. Дониэлла мертва. Дома открыты. Нас здесь больше ничего не удерживает! Мы свободны! Мы можем вернуться к нормальной жизни и забыть весь этот кошмар!

– Да, Биллингса и девочки больше нет, – тихо промолвил Марк, – но нам неизвестно, что это означает. Мы знаем только то, что пока хотя бы в одном из Домов кто-нибудь живет, заслон существует.

– И ты хочешь остаться? После всего, что здесь с тобой произошло?

– Особенно после всего, что здесь произошло. Только задумайся о том, что нам довелось увидеть. Неужели ты сможешь с чистой совестью уйти, сознавая, что, если Дома опустеют, все это повторится снова? Сторми, ты видел мертвецов, разгуливающих по резервации. И подобное дерьмо происходит по всей стране, возможно, по всему миру. Ты знаешь, что случится, если заслон полностью рухнет? – Марк покачал головой. – Я не могу этого допустить.

– Нас держали здесь силой!

– Теперь я больше не пленник, – печально усмехнулся Нортон. – Теперь я сознательно делаю выбор. И, возможно, хотя бы в какой-то степени мне удастся искупить то… то, что здесь произошло.

– Покаяние? – пытливо взглянула на него Лори.

– Если тебе так больше нравится.

Сторми в отчаянии махнул рукой.

– Но, может быть, здесь поселятся обыкновенные люди, и этого окажется достаточно. Черт побери, они даже не будут ничего знать…

– Дом остается на границе, – возразил Марк. – Его обитатели увидят необъяснимые явления. Для них это будет дом с привидениями.

– К тому же мне это по душе, – пожал плечами Нортон. – Я с удовольствием исследую эту границу. Мне самому уже недолго осталось до перехода в Потусторонний Мир, и я был бы не прочь заранее выяснить, куда попаду.

– Что ж, а моя работа в качестве пограничного стража закончена. С меня довольно этого дерьма!

– Если у меня получится, я тоже ухожу, – сочувственно улыбнулась Лори. – Я и так уже достаточно пожила в этом Доме. И у меня нет желания оставаться в нем до конца жизни. – Она посмотрела на Нортона. – Вас я понимаю. – Она перевела взгляд на Марка. – Но ты еще совсем молод. У тебя впереди вся жизнь. Неужели ты не хочешь ею распорядиться?

– Именно это я и собираюсь сделать.

Они помолчали.

– Что ж, – сказала Лори, – по крайней мере, вы теперь не будете навечно заперты внутри. Наверное, это будет больше похоже на то, как было в детстве. Вы сможете выходить на улицу, ездить в город, когда пожелаете. Просто это будет… ваш дом.

– Точно, – согласился Марк.

Снова наступило молчание. Сторми откашлялся. Наверное, это было невежливо, но у него не было ни малейшего желания задерживаться здесь хотя бы еще на секунду. Для него это маленькое приключение закончилось, и пришла пора уносить отсюда ноги, возвращаться к настоящей жизни. Пусть другие остаются здесь, уходят, делают все, что заблагорассудится, но лично он хочет убраться из этого долбаного Дома куда подальше и как можно быстрее.

– Было очень здорово, – сказал Сторми. – Но меня ждут важные дела.

– Видео? – улыбнулась Лори.

– В самую точку.

– Подожди, – сказала она. – Я с тобой.

Все четверо прошли в прихожую и смущенно остановились перед дверью. Что им полагается сделать – обняться, пожать друг другу руки, расплакаться? Ничего этого Сторми не хотел. Как ни странно, он чувствовал себя ближе к этим людям, когда они только встретились, чем сейчас, и прежде чем кто-либо успел сделать какой-нибудь лживый прощальный жест, он открыл дверь. Ему в глаза ударило солнце, белое и жаркое, своей ослепительной яркостью заслонив окружающий мир.

– Пока! – бросил Сторми.

Помахав рукой на прощание, он шагнул в дверь…

…и оказался на крыльце, один. Напротив выпотрошенное пожаром здание. У тротуара перед Домом, там, где он ее оставил, стояла взятая напрокат машина.

Он находился в Чикаго.

Сторми оглянулся, но в прихожей Дома никого не было. Только грязный пыльный пол, по которому, похоже, не ступали уже много лет. Единственными следами были отпечатки ног самого Сторми.

Чувствуя холодную дрожь, он поспешно сбежал с крыльца. У него на руках выступили мурашки, волосы на затылке стояли дыбом. Сторми направился к машине, стремясь как можно быстрее отойти от Дома подальше. Он до сих пор не понимал, где находился тот Дом, в котором он встретился со своими собратьями по несчастью, но на самом деле ему было все равно, он не хотел это узнавать.

Подойдя к машине, Сторми порылся в кармане, достал ключ и отпер дверь.

На переднем сиденье лежала роза.

Поколебавшись лишь мгновение, Сторми сбросил цветок на пол салона.

Впервые с тех пор как он смотрел телевизор у себя в спальне, он подумал о Роберте. Неужели ее действительно нет в живых? Или же это лишь часть разыгранного перед ним спектакля?

Сторми почувствовал, что его жена действительно умерла, и, хотя их брак распался и они никакими силами не смогли бы наладить отношения, ему хотелось надеяться, что Роберта жива, что с нею все в порядке. Он ее не любил, но она по-прежнему была ему дорога, и при мысли о том, что какое-то событие, произошедшее в Доме, к которому он был хотя бы отдаленно причастен, навредило Роберте или стало причиной ее смерти, у него внутри все перевернулось.

Но все это он выяснит, когда вернется в Нью-Мексико. А в настоящий момент ему хотелось только убраться подальше от Дома, убраться из Чикаго.

Захлопнув дверь, Сторми повернул ключ в замке зажигания и включил передачу. Растоптав розу каблуком, он втопил педаль газа и помчался по улице с такой скоростью, какую только могла развить взятая напрокат машина.

### Глава 22. Лори

Когда она вышла из Дома, Джош ждал ее у крыльца.

Вместе с пожарной командой, несколькими полицейскими и каретой «Скорой помощи».

Пока что они еще не предприняли попытку проникнуть в Дом, но, судя по всему, именно такими и были их намерения. Двое пожарных с топорами застыли, увидев появившуюся на крыльце Лори. Обернувшись, она заглянула в дверь, из которой только что вышла, но, как и ожидала, как и знала, там не было ни Марка, ни Нортона.

Взбежав по ступеням, Джош стиснул сестру в объятиях.

– Слава богу, с тобою все в порядке!

– Сколько времени я пробыла там? – спросила Лори.

– Долго. Часа три-четыре, не меньше. Я уже испугался, что тебя нет в живых.

– Три-четыре часа? – Лори покачала головой. – «Духи свершили все в одну ночь»[24].

– Что?

– Ничего, – махнула рукой она.

Голова у Джоша была перевязана в том месте, где его зацепило закрывающейся дверью, и сквозь белый бинт просочился алый кружок. Джош оглянулся на пожарных.

– Я не хотел оставлять тебя здесь одну, но я кричал и кричал, а ты не отвечала. Я попробовал войти в дом, но не смог, а когда я попытался разбить окно, камень просто… провалился в стекло. И тогда я решил рискнуть. Оставив тебя здесь, сгонял в город и вернулся вместе с… – Он обвел рукой карету «Скорой помощи», пожарные машины и полицейских. Джош посмотрел сестре в глаза. – Что там произошло?

Увидев приблизившихся к нему сзади двух полицейских, Лори покачала головой.

Джош все понял без слов.

– Полицейские сказали, что владельцы здания могут предъявить тебе иск, – сказал он. – Незаконное проникновение в чужой дом.

– А кто владельцы?

– Не знаю, – ответил Джош.

Подошедшие полицейские спросили у Лори, что произошло, и она на ходу сочинила какую-то историю, показавшуюся полным бредом ей самой, будто она захотела навестить дом своих родителей, но потеряла сознание на кухне. Однако полицейские кивали, слушая ее, и один из них предложил ей показаться врачам.

– Обязательно покажусь, – заверила их Лори. – Просто дайте мне сначала… прийти в себя.

Полицейские кивнули, и Джош направился вместе с ними к пожарному в белой форме, который, судя по всему, возглавлял спасательную операцию.

Оглянувшись на мрачную громаду Дома, Лори поежилась, вспоминая то, что произошло с ней с тех пор, как она туда вошла.

– Мисс?

Обернувшись, Лори увидела седовласого полицейского в форме. У него на лице было какое-то странное выражение, отчего ей стало не по себе. Поискав взглядом Джоша, она увидела его стоящим у машин, разговаривающим с пожарными.

– Все это время мне хотелось узнать, что с вами сталось, – неожиданно сказал седовласый полицейский.

Лори недоуменно покачала головой. Этот человек был ей незнаком.

– Извините…

– Я занимался расследованием дела ваших родителей, – печально улыбнулся полицейский. – Это я беседовал с вами, когда вы пришли в полицейский участок.

Лори по-прежнему не узнавала его, но теперь она поняла, почему при его появлении ощутила смутную тревогу. Она облизнула пересохшие губы, не зная, что сказать.

Полицейский подошел к ней.

– Что там произошло на самом деле? – тихим голосом спросил он.

– Не понимаю… не понимаю, что вы хотите сказать.

– Я знаю, что это за дом, – сказал полицейский, оглядываясь на здание. – Знаю, что там происходит.

Лори захотелось открыться ему, рассказать всю правду, но она не поддалась этому порыву, не столько ради себя, сколько ради полицейского. Возможно, она расскажет о случившемся Джошу, но и только. Ей надо держать рот на замке. У нее не было никакого желания делиться этим с кем бы то ни было.

– Я ничего не помню, – солгала Лори.

– Но что-то ведь произошло.

– Думаю, да, – ответила она, изображая откровенность. – Но я или блокировала все воспоминания, или… – Она умолкла.

Полицейский удовлетворенно кивнул.

– Брат сказал, нам предъявят иск.

– Не беспокойтесь, – заверил ее полицейский. – Никакого иска не будет. Я об этом позабочусь.

– Спасибо, – искренне поблагодарила его Лори.

Краем глаза она увидела, что Джош, разобравшись с пожарными, машет ей.

– Простите, меня зовет брат.

Лори шагнула мимо полицейского, и у нее бешено заколотилось сердце, словно она сделала что-то очень плохое, словно испугалась, что он ее арестует.

– Я бы посоветовал вам держаться подальше от этого места, – на прощание сказал ей полицейский.

– Не беспокойтесь, – ответила Лори, – я сама такого же мнения.

Джош взял ее за руку.

– Полиция записала наши фамилии. Я дал свой адрес и номер телефона, так что тебя донимать не будут. – Он указал на машину. – Уезжаем? Или ты хочешь…

– Нет, нет, – поспешно остановила его Лори. – Поехали. Поскорее уезжаем отсюда!

– Врачи хотели тебя осмотреть, но если ты против, настаивать они не будут, и я сказал, что ты против.

Лори кивнула.

Они молча прошли к машине. Одна полицейская машина уже отъехала, остальные также собирались покинуть место происшествия.

– Для Пайн-Крик это событие, – заметил Джош.

– Точно, – улыбнулась Лори.

Достав ключи, брат отпер машину.

– Что там произошло? – спросил он. – На самом деле?

Лори порывисто обняла его и чмокнула в щеку.

– Садись в машину, – сказала она. – Я все расскажу по пути домой.

## Эпилог

Брайан ушел после ужина, на прощание крепко обняв сестру и шутливо побоксировав с Тони. Мальчик сразу же отправился к себе в комнату делать уроки, а Марго вышла на крыльцо проводить брата.

В доме стало как-то пусто; отсутствие мужчины чувствовалось особенно заметно после ухода Брайана.

Уставившись в ночную темноту, Марго сосредоточила взгляд на фонаре напротив, думая о Дэниеле.

Дэниел.

Труднее всего было хоронить пустой гроб. И без того непросто принять смерть любимого человека, но когда нет тела, горечь утраты многократно усиливается.

Даже по прошествии нескольких месяцев рана кровоточила, рассекая незаживающим рубцом душу, и хотя особенно остро это чувствовалось ночью, когда Марго лежала в кровати одна, боль не утихала ни на мгновение. Вот и сейчас, стоя на кухне после ужина, она ощущала в груди ноющую пустоту. Ей хотелось громко всхлипнуть, хотелось залиться слезами и выплакать свое горе, но она понимала, что с минуты на минуту вернется с уроками Тони, и ей не хотелось, чтобы сын застал ее плачущей. Он должен видеть ее сильной. Ей нужно обеспечить ему стабильность, насколько это только возможно в данных обстоятельствах.

Марго вспомнила «друзей» Дэниела. Она поверила их рассказу, но все же у нее осталось подозрение, что это еще далеко не все, и хотя она понимала, что сейчас они не готовы открыть всю правду, она была готова ждать. Рано или поздно она все узнает.

Легкий ветерок ласково прикоснулся к ее щеке – дуновение воздуха сквозь приоткрытую дверь, более прохладного и в то же время более теплого, чем ночь снаружи.

Марго показалось, она услышала свое имя, произнесенное шепотом.

Марго…

Пройдя на кухню, Тони положил на стол учебники, достал тетрадь и карандаш. Марго захотелось сказать сыну, чтобы он вел себя тихо и дал ей возможность прислушаться, снова услышать этот шепот, но она ничего не сказала, продолжая вглядываться в ночь.

Марго…

Выйдя на крыльцо, она оглянулась по сторонам, но ничего не увидела. Не было ни движений, ни звуков.

– Мама, в чем дело? – спросил Тони, подходя к ней сзади.

Закрыв дверь, Марго продолжала смотреть прямо перед собой, в пустоту, не желая показывать сыну свои слезы.

Марго…

– Это ветер, – тихо промолвила она. – Просто ветер.

# Примечания

1

Джон Форд (1894–1973) – американский кинорежиссер и писатель, крупнейший мастер вестерна, единственный в истории обладатель четырех премий «Оскар» за лучшую режиссуру.

2

Карлос Кастанеда (р. 1935) – американский антрополог и писатель. Родился в Бразилии. Долгое время жил среди мексиканских индейцев племени яки, изучая искусство шаманов.

3

Люси Рикардо – персонаж популярного американского телесериала «Я люблю Люси».

4

Йозеф Менгеле (1911–1979) – нацистский преступник, врач, проводивший медицинские опыты над узниками концлагеря «Освенцим».

5

«Энни» – популярный бродвейский мюзикл (1977).

6

Сондхейм, Стивен Джошуа (р. 1930) – американский композитор и либреттист, автор многих известных бродвейских мюзиклов.

7

О’Киф, Джорджия (1887–1986) – американская художница, автор абстрактных произведений, символика которой навеяна миром природы, в основном штата Невада, в котором она проживала длительное время.

8

Лорел, Стэн (1890–1965) и Харди, Оливер (1892–1957) – один из популярнейших голливудских дуэтов 1920—30-х годов, мастера фарсовой клоунады.

9

Керри, Джим (р. 1962) – популярный канадско-американский актер-комик.

10

Редфорд, Чарльз Роберт (р. 1936) – известный американский киноактер и режиссер.

11

Хопи – индейский народ, проживающий в одноименной резервации на северо-востоке Аризоны. Традиционно принадлежит к группе народов пуэбло.

12

Качина – в верованиях и мифологии индейцев пуэбло дух невидимых жизненных сил.

13

Савалас, Аристотелис (1922–1994) – известный американский киноактер, режиссер, сценарист.

14

«Сезонные замеры» – период времени, когда рассчитывается телевизионная аудитория для определения расценок на рекламу.

15

Анорексия – ненормальное отсутствие аппетита; булимия – ненормально повышенный аппетит.

16

Хеннинг, Дуглас Джеймс (1947–2000) – канадский иллюзионист, фокусник.

17

Феллини, Федерико (1920–1993) – знаменитый итальянский кинорежиссер; Линч, Дэвид (р. 1946) – известный американский кинорежиссер, сценарист, музыкант.

18

«Семейка Брэди» – популярный английский комедийный телесериал.

19

Аллюзия на знаменитый фильм «Волшебник из страны Оз». Девочка Дороти, выйдя из своего домика, унесенного ураганом в Волшебную страну, оглядывается по сторонам и говорит: «Определенно, это не Канзас!»

20

Антониони, Микеланджело (1912–2007) – выдающийся итальянский кинорежиссер.

21

Стерн, Говард (р. 1954) – популярный американский теле— и радиоведущий, юморист.

22

«Фиббер и Молли Макджи» – комедийный радиосериал, выходил в эфир с 1934 по 1959 г.

23

Спок, Бенджамин (1903–1998) – известный американский врач-педиатр, психолог, педагог.

24

Ставшее расхожим выражение из «Рождественских повестей» Ч. Диккенса.