# Наследники Скорби

Алёна Харитонова, Екатерина Казакова

Вот и захлопнулись за Лесаной и Тамиром, теперь уже опоясанными обережниками, ворота Цитадели. Остались позади пять лет злой учебы, которая стесала с душ и юность, и наивность, и жалостливость. Нет больше застенчивой деревенской девушки и простосердечного сына хлебопека, как не осталось их дружбы. Есть ратоборец и колдун. А впереди их ждет тяжелая жизнь Осененных, тех, кто защищает людей от Ходящих в Ночи. Но пока… пока обережники впервые за долгое время едут домой. Увы, они не подозревают, что роковая череда событий, которая, как нить из клубка, потянет за собой все новые и новые скорби,— уже запущена.

## Пролог


> Авторы выражают глубочайшую благодарность за по-

> мощь в работе над текстом своим друзьям и читателям:

> Алексею Ильину — за строгость и деликатность, Галинке —

> за внимательность и такт, Лиске — за несгибаемость и уме-

> ние говорить горькую правду в лицо, Ашвине — за бесподобное

> стихотворение-песню и за то, что оно получилось еще лучше

> предыдущего, Лене (Chelcy) — за ценные замечания и помощь

> в отсечении ненужного, а также всем френдам с СИ, которые

> искренне полюбили выдуманный нами мир.

> Друзья, спасибо вам за поддержку и понимание!


Ослепительный свет пролился в землянку.

Яркий, палящий, он выжег глаза, заставляя выть от боли, корчиться, скулить.

Больно!

И тут же молнией в голове: "Охотники!!!"

Дикий ужас поднялся из живота к горлу, подпрыгнул тугим комком, а потом упал обратно. Волна жара. Выступивший пот. Все быстро. По-звериному быстро.

Вскочить и ринуться в слепящее марево. Не видя, не в силах разомкнуть веки. Прыгнуть только на звук, на запах.

Человек!

Рассыпаться яростным рыком и… захлебнуться хрипением, болью, кровью. Налетел на железо. По брюху стекает горячее, липкое. Нутро полыхает огнем. И тут же запахи, звуки — все навалилось. Визг щенков, рык и хрип погибающей Стаи.

А когти жалко скребут утоптанную землю. Только бы встать! Я поднимусь, поднимусь. Ты сам кровью захлебнешься. Я встану, вот увидишь. Скотина! Поднимусь.

Но прежде — ползти. Ползти на звук. На слабое поскуливание. Где ты, родная? Ничего не вижу. Ползти на запах — ее запах! Пересохшим широким языком лизнуть окровавленную оскаленную морду.

Я здесь, очнись, очнись… Я тут. Родная моя.

Ярость. Ох, какая ярость! Кто бы знал, откуда силы взялись.

Прыгнуть, вспахивая залитую кровью землю.

Разорву тебя, убью тебя, тварь жестокая! Зачем их? Щенков зачем? Ее зачем? До глотки доберусь. Сдохну, но доберусь. Убью тебя, тва…

* * *

Огромный, истекающий кровью волк тяжело прыгнул. Фебр взмахнул мечом и перерубил зверю хребет. Туша рухнула на утоптанный пол землянки. Черная кровь лилась из раны толчками. -

— Здоровый какой, скотина, — с чувством сказал ратоборец, вытирая клинок о жесткую шкуру. — Откуда в них тела столько, когда оборачиваются? Мужичонка-то был хилый, а гляди — вызверился в какого.

Тот, к кому он обращался — облаченный в серое одеяние колдун, — присел на корточки рядом с хищником.

— Да Встрешник их разберет… — Он положил ладонь на широкий лоб волколака и заговорил слова заклинания.

Ратоборец тем временем огляделся. Яркий солнечный свет, льющийся в распахнутую дверь, освещал убранство убогого жилища и безжизненно лежащих обитателей: нескольких щенков и прибылых, двоих переярков, суку и матерого.

Пока Фебр обходил оборотней, небрежно пиная ногой то одного, то другого, дабы наверняка удостовериться, что мертвы, в дальнем углу — там, где грудой была свалена меховая рухлядь, кто-то завозился.

Обережник занес меч для удара и шагнул вперед. Он уже был готов убить, но из-под обтрепанных заячьих шкурок высунулась девичья голова — кудлатая, взъерошенная. В глазах испуг, да что там — ужас.

Девка растерянно моргала, но дневной свет не причинял ей боли, не делал незрячей.

— Ты откуда тут? — шагнул к ней мужчина, убирая оружие в ножны. — Как звать-то?

Она сгребла руками пыльные шкурки, прижала их к себе и тихо-тихо ответила:

— Светла… Светлой звать. Я тут давно живу, ой, как давно…

Фебр наклонился к ней и, взяв за плечи, осторожно поднял. Девушка отводила глаза, избегая на него смотреть.

С виду ей было лет двадцать. Пригожая. Волосищи вились крупными кудрями, да только не убраны, как положено, в косу, а заплетены-переплетены нитками, веревками, кожаными ремешками, отчего вид у несчастной делался совсем неладный.

— Ты откуда тут? — снова спросил ее ратоборец.

— Не помню… Ты меня не трогай, родненький, — заплакала вдруг найдёна. — Не трогай, Хранителей ради. От тебя страданием пахнет, и смерть за спиной стоит: крылья простерла, в душу смотрит. Страшно мне!

Колдун и воин переглянулись.

— А ну-ка, — сказал наузник, — идем со мной.

И, взяв блаженную за руку, повел ее прочь.

В лесу было тихо, тепло и безветренно.

— Полян, она — в себе? Может, обращается? — спросил вышедший следом Фебр.

Полян осматривал девушку, поворачивая ее за подбородок то так, то эдак, заглядывал в глаза.

— Нет. Видать, возле деревни какой-то скрали. Сожрать, поди, хотели.

Его собеседника не особо убедили эти слова, поэтому он подошел и беззастенчиво раздвинул губы дурочки указательным пальцем — пощупал клыки, осмотрел внимательно другие зубы, покрутил девчонку, ощупывая спину, плечи, затылок.

— И впрямь не волчица, — задумчиво сказал ратоборец. — Видать, рассудком тронулась. Ты откуда, горе? Хоть помнишь — из рода какого?

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Чего с ней теперь делать-то? — и Фебр крикнул в сторону: — Орд!

— Да здесь я, — послышалось из-за деревьев. — Чего орешь, волколак, что ли, подрал?

— Нет. Гляди, какую пригожую сыскали, — и воин указал на застенчиво перебирающую складки рубахи находку.

Названный Ордом подошел, положил девушке на голову теплую ладонь и сказал:

— Скаженная. Видать, зачаровали, а она рассудком поплыла. В Цитадель везти надо. Не тут же бросать. Родню теперь и не сыщем.

— Верно, — кивнул Полян, — в окрестностях бабы не пропадали. А у ней, по летам судя, дети уж должны быть. Годков-то тебе сколько, краса ненаглядная, а?

Светла подняла на него глаза — темно-карие, но с дольками пронзительной синевы, пролегшими от зрачка.

— А не помню я, милый человек. Иной раз и вспомню, а потом снова не помню, — она виновато развела руками. — Да ты не кручинься. И ты тоже!

Блаженная повернулась к Орду, старательно не замечая стоящего между этими двумя Фебра:

— На вот, гляди, что у меня есть, — и девушка протянула целителю сосновую шишку. — Смотри, красивая какая.

Он в ответ хмыкнул.

— Полян, девку ты повезешь, — меж тем сказал Фебр.

Колдун поморщился — за семь верст киселя хлебать! Два дня по ухабам трястись с дурочкой в сопутницах.

— Фебр, может, ты сам? — спросил мужчина с надеждой.

Все же ратоборец только-только покинул Крепость, и наверняка был бы рад случаю снова там побывать. Но тот в ответ покачал головой:

— Ага, сам… Как я ее кровью мазать буду? И так вон трясется. А мне ее в обережной черте без крови не удержать.

Орд кивнул, признавая правоту этих слов. Колдуну-наузнику и впрямь не нужно руду лить, чтобы на ночлег остановиться. К чему скаженную девку стращать, она и так дрожит, словно бельчонок.

— Поехали, хватит топтаться. Ты всех упокоил? — спросил целитель у колдуна.

— Всех, кто не Даром был пришиблен.

— Едем.

Светла послушно отправилась за мужчинами, не пытаясь упрямиться или бежать. Когда Орд подсадил ее на спину своего коня, девушка вдруг вцепилась мужчине в запястье и прошептала:

— Родненький, воин ваш — не злой вроде парень, отчего же смерть с ним рядом в седле едет? — и посмотрела своими дикими глазищами на разбирающего поводья Фебра.

У Орда по спине пробежал холодок. Лекарь даже оглянулся, чтобы увидеть то, о чем говорила скаженная. Очень уж правдиво у нее это вышло. А потом досадливо плюнул — мол, поддался на россказни убогой! — и ответил:

— Никто с ним рядом не едет. Сиди уж.

Но Светла в ответ лишь покачала головой.

Сторожевая тройка уезжала от разоренного логова, и никто не заметил поджарого переярка, залегшего за старым выворотнем.

Зверь встал, отряхнулся и устремил пронзительный взгляд зеленых глаз в спины охотникам. Видно их из-за деревьев было уже плохо, но волк все-таки заметил, как Светла, сидящая позади целителя и держащаяся за его пояс, чтобы не упасть, украдкой обернулась и помахала рукой.

Хищник переступил с ноги на ногу, словно прощаясь с девушкой, и потрусил прочь — в лесную чащу.

* * *

Тамир въезжал в родной город погожим и ясным утром.

У тына шумело многолюдство — казалось, все окрестные веси съехались на торжище. Ворота стояли распахнутыми — в них неспешно и чинно тянулись телеги с добром, верховые и пешие гости.

Люди везли то, что успели наработать за долгие зимние вечера, когда большую часть суток сидели в четырех стенах. Ткани, узорочье, горшки, ложки, веревки, меховая рухлядь — это продавалось либо выменивалось на соль, птицу, зерно, железные крицы… словом, на все — от ножа до телеги.

Колдун ехал медленно, пробираясь через могучий людской поток: пестрый, крикливый, беспорядочный…

Видя серое одеяние, народ расступался, кланялся, торопясь дать дорогу наузнику. Но тот не спешил. Лениво посматривал по сторонам, не выказывал досады или небрежения, да только все одно — среди всеобщей суеты казался сошедшим на землю навьим; вроде бы и человек, а вроде бы и нет.

Странник словно не замечал любопытных и опасливых взглядов, только усмехнулся про себя, услышав, как неказистая бабенка, напоминающая встрепанную галку, громко шептала стоящей подле нее товарке — дородной девке с румянцем во всю щеку: "Нешто опять из городу не выехать седмицу? В конце таяльника ведь приезжали уже за выучами!"

Молодица же всплеснула руками: видимо ли дело — при таком-то скоплении да застрянет все это людство в городских стенах, пока посланник Цитадели ищет Осененного!

И ни одна живая душа не признала в прибывшем сына пекаря Строка — добродушного, сдобного, как его хлебы, мальчишку.

Тамир все ждал — когда же дрогнет сердце? Вот улочки, знакомые до судороги в горле, вот дома, которые помнит еще с детства. Совсем не изменилась старая корчма с тесовой крышей. И дорога, мощенная деревянными плашками, тянется как прежде. А ведь пять весен прошло. Отчего же кажется город чужим и родным одновременно? Будто в душу стучится и не может достучаться память.

Вот и дом родительский. Та же околица, те же ворота, только покосившиеся, та же кровля. А старая липа за частоколом по-прежнему полощет ветвями небо…

Колдун спешился, взял коня под уздцы и постучал в просевшие створки. Как бы не рухнули, окаянные! На грохот дребезжащим лаем отозвался пес. "Надо же, жив еще", — подивился Тамир, вспоминая кобеля по кличке Звон, которого еще слепым щенком выменял на калач у соседа и тем самым избавил от участи быть утопленным.

На стук и собачий брех из дома выскочил кто-то уж больно резвый на ногу. Прошлепал к воротам, повозился с засовом…

Страннику открыл вихрастый парнишка весен тринадцати-четырнадцати, следом за которым, опираясь на кривую палку, вышел… отец. Сын смотрел и не узнавал в согбенном дряхлом старце того, кого еще помнил крепким, полным сил. Сердце не дрогнуло. Лишь рассудок настигло, наконец, запоздалое понимание, что дома не был очень давно. И, верно, таким же изменившимся, каким ему показался отец, видел его и сам Строк. Потому что он близоруко щурил слезящиеся глаза, смотрел на гостя внимательно, но без узнавания. Мальчишка же держал хозяина дома под локоть и пялился на колдуна, забыв о почтении. Обшаривал взглядом серую одежу, запыленный плащ, коня с ладной крепкой сбруей.

Обережник молчал, давая старому и малому разглядеть себя.

Повисла тишина.

И вдруг Строк нерешительно вытянул вперед подрагивающую морщинистую руку и с какой-то обреченной надеждой прошептал:

— Тамир?

Сын в ответ кивнул, понимая, что в высоком поджаром мужчине, с коротко остриженными темными волосами, бледной кожей и навек исчезнувшими веснушками, трудно узнать толстого неуклюжего дитятю, ушедшего следом за креффом.

— Тамирушка… вернулся…

И не обращая более внимания на то, что незнакомец, постучавшийся нынче в ворота, мало общего имел с тем, кто некогда за эти ворота вышел, отец притянул к себе родное дитя.

— Сыночек… — Сухие руки стискивали плечи Тамира, тогда как седая макушка родителя едва доставала ему до подбородка.

Неловко обнимая старика, колдун думал о том, что вот этот почти ослепший дед когда-то давным-давно учил его мудреному ремеслу хлебопека. Как же так получилось, что наука, впитанная едва не с материнским молоком, навсегда выветрилась из головы, стала чужой всего-то за пять лет, проведенных в Цитадели? Такой же чужой, как этот человек, что зовет его сыном, и столь крепко сжимает в объятиях.

— Будет, будет, — сухо сказал мужчина и высвободился. — В избу идем.

Старик часто-часто закивал и заговорил, давясь словами:

— Радость-то какая… вернулся… а мать-то ведь по осени схоронили. Не дождалась тебя. Умирала, все говорила: "Сыночку бы повидать, хоть обнять напоследок, словом перемолвиться". А я вот, видишь, дожил, пень придорожный! Теперь и помирать можно. Сынок, дай нагляжусь на тебя!

Тамир настойчиво повел отца в дом, переводя беседу с жалостливого лепета на разговор более насущный:

— По осени? — уточнил он.

Строк закивал:

— Настудилась, занемогла да в три дня сгорела от лихорадки. Уж и целителя я звал, да только он руками развел, мол, от старости и тоски припарок не придумано.

Сын нахмурился и спросил:

— Обряд-то по уму провели? Не поднялась? — Он шагнул в темную, душно натопленную избу.

— Не поднялась, что ты! — замахал руками старец. — Из сторожевой тройки колдун отчитывал. Нам же в прошлом годе нового наузника урядили.

— Схожу на жальник, проверю, что он там отчитал, — отозвался Тамир, в душе не доверяющий никому кроме себя, и повернулся к стоящему в стороне оробевшему пареньку:

— Коня расседлай да сумы переметные в избу неси, нечего столбом верстовым стоять.

И так были сказаны эти слова, что застывший в изумлении мальчишка мигом ожил, поклонился и убежал во двор — только пятки замелькали. Старый хлебопек метнул на сына удивленный взгляд: не думал он, что его Тамир — прежде такой неуверенный и мягкий — сможет когда-либо говорить так властно. И слышалось, что привычка приказывать давно и прочно прижилась в его низком негромком голосе.

Отец растерянно глядел на возмужавшего наследника, который казался ему таким чужим, непонятным. Если бы не лицо, в чертах которого угадывался облик почившей жены, Строк, небось, и вовсе усомнился бы в своем родстве с этим суровым незнакомцем.

— Скажи, есть ли у тебя нужда какая? — тем временем спросил Тамир.

Хозяин дома виновато ссутулился, думая, будто сын хочет упрекнуть его, и залопотал:

— Ты уж прости, родной, нет у нас уюта прежнего. Млава как умерла, так и опустела изба без хозяйки. Не серчай…

И он обвел рукой горницу, словно прося прощения, что встречает единственное дитя в таком убогом убранстве.

Обережник проследил за движением сухой ладони.

Изба как изба. При матери, знамо дело, и тканки на скамьях чище были, и полы выскоблены так, что глаза слепило. Но в остальном все, как пять лет назад — знакомые с детства сундуки, ткацкий стан в углу, прялка с куделью. Вроде, ничто не изменилось, лишь побледнело, постарело и без хозяйки словно бы осиротело. Да и пахло в доме не стряпней и чистотой, а дымом и пылью. Колдун покачал головой. Заметив это, старик зачастил:

— А ты как доехал, сынок? Может, баньку натопить?

Скрипнула дверь, и в горницу зашел с переметными сумами на плече давешний мальчишка.

— Это кто? — словно не слыша отца, кивнул наузник в сторону паренька.

— Дак Яська, — испугался Строк. — Ты его помнить должен, матушки твоей сестрич. Родня его по зиме сгибла — в печи среди ночи камень обвалился, дым в избу пошел. Угорели все — от мала до велика. Парень уцелел оттого лишь, что накануне у нас загостился да заночевал. Я и приютил его — ни кола, ни двора у горемыки, хозяйство немудреное все на оплату обряда ушло, шутка ли — девять душ разом упокоить! Так что оба мы с ним, выходит, сироты.

— А ну, подойди, — приказал Тамир Яське.

Тот испуганно шагнул вперед и замер, глядя округлившимися от почтения и страха глазами.

— Вроде руки есть у тебя. Иль две — слишком много? Одну можно вырвать?

Мальчишка сошел с лица и захлопал глазами, не понимая, за какой проступок ему прочат такую страшную участь.

Колдун пояснил:

— Что ж ты живешь, словно чужин? Ни чистоты, ни порядка. Захребетником вздумал стать?

От его холодного голоса, от пронзительного взгляда темных глаз несчастного Ясеня прошиб пот.

— Тамирушка, Тамирушка, — залопотал отец, пытаясь оправдывать парня, — дите ж он еще. Да и не девка — по хозяйству-то проворить…

— Спроворит, ежели не хочет, чтобы я ему руки повыдергивал, — отрезал сын.

Старик отшатнулся, не веря, будто его родное чадо может вот эдак напуститься на ни в чем не повинного сироту. Зато побелевший от страха паренек бросился торопливо накрывать на стол, меча из печки немудреную снедь: жидкие зеленые щи, кашу, сваренную, видать, позапрошлым днем, пареную репу.

Тамир ел и хмурился. Щи были пустые, хлеб глинистый, каша слипшаяся. Наконец, колдун не выдержал, отложил ложку и мрачно спросил:

— Эдак вы каждый день столуетесь?

Отец по-прежнему виновато развел руками. Сын поднялся, подошел к скамье, на которой лежали переметные сумы и, пошарив в одной, извлек завернутый в холстину каравай, шмат сала, несколько головок чеснока и вяленое мясо. Достав из-за пояса нож, он принялся нарезать яства толстыми пластами, но замер, почувствовав пристальный испуганный взгляд.

Яська смотрел на нож глазами, полными ужаса. Видать, промелькнуло в умишке, что этот самый клинок резал и руку колдуна, и мертвую плоть какого-нибудь покойника и… Хранители ведают, что еще. Тамир усмехнулся и на кончике ножа протянул мальчишке темно-красный кусок говядины.

Будто зачарованный, Яська взял лакомство, но так и застыл, от ужаса и отвращения не имея сил поднести его к губам. Да еще проклятый колдун другой кусок себе в рот отправил и глядит прямо в глаза, жует.

Желудок подпрыгнул пареньку к горлу, и Яська вынесся в сени, зажав рот ладонью.

Строк лишь горько вздохнул. Даже когда умерла Млава, не чувствовал себя старик таким обделенным, таким… обокраденным. Кто сейчас сидел с ним за одним столом? Разве Тамир? Не было у его сына таких пустых глаз! Не было этого холода в голосе. Звонким был парень. И сердце у него пылало, и глаза светились. А этот неведомый чужин — кто? Словно подменили его креффы в Цитадели! Перекроили на свой лад, не оставив ничего от трудов отца и матери. Забрали дитя ласковое, а вернули неведомо кого. Холодного. Словно мертвого.

Только и радовалось родительское сердце, что сын все же жив. Не сгинул. Жаль, душа у парня озлобилась. Но душа ведь, как птаха: приласкай, обогрей — и затрепещет. Найдется красивая, стройная, с очами ясными — оживет его сын, как иные, жизнью битые, оживали.

— Сынок, как жить теперь будем? — осторожно спросил старик. — В летах ты уже таких, что пора бы и жену в дом вводить…

Услышав это, обережник усмехнулся.

— Отец, какая жена? Я — колдун. Вне рода мы. Вне обычаев. И семей у нас нет. В городе я не останусь. Повидаться приехал. Проведать. А завтра обратно в Цитадель отправлюсь, на мой век там покойников хватит.

У Строка жалко вытянулось лицо. Возникший было в дверях Яська круто развернулся и снова кинулся обратно, едва сдерживая рвоту.

— Прости, сынок, не разумею обычаев ваших. — Старик вытер глаза.

— Не по сердцу тебе, что я труповодом стал? — спросил Тамир, сам не понимая — откуда, из каких глубин души лезет эта желчь и изливается на породившего его человека.

— Не труповод ты, — вдруг твердо ответил отец, — ты сын мой. Им и останешься.

И старик порывисто обнял этого чужого рослого мужчину, которого не понимал, но которого, тем не менее, любил всем сердцем, и в котором чуял родную кровь. Чуял даже сквозь отчуждение, пролегшее между ними, сквозь долгие годы разлуки.

— Пойдем на буевище, сынок, — хрипло произнес Строк. — Матери поклонишься. Она все глаза выплакала, тебя дожидаясь. А уж когда из Цитадели возвращалась, по две седмицы как мертвая на лавке лежала.

— Она ездила ко мне? — удивился Тамир.

— Покуда силы были: в год по два раза. Да все впусте.

"Видать, Донатос не пускал, — догадался колдун, — знал, что на пользу не пойдет. Оно и верно".

…На жальнике, который прятался в рощице за городским тыном, Тамир с отцом пробыли до вечера. Колдун подправил холмик, окропил его кровью, словно не доверяя тому, кто по осени затворил матери путь в мир живых. Зарыл в могилу оберег с мудреным наузом, чтобы никто не смог Млаву поднять и потревожить.

После этого они с отцом долго стояли и молчали. Сыну было нечего сказать, а старику, который худым, костлявым плечом прижимался к молодому, налитому силой, говорить не хотелось. Он было решил вспомнить, каким Тамир был в детстве, но поглядел на его застывшее лицо и проглотил рвущиеся с губ слова.

Когда они возвращались назад и уже почти подошли к воротам, Строк стиснул обережника за локоть и заговорил:

— Ты прости, ежели что не так, сыночек. Может, обидно тебе, что Яську я пригрел?

— Да пускай живет, — отмахнулся колдун. — Ему защита, тебе подмога.

— Пойми, Тамирушка, — вновь заговорил отец, пытаясь объяснить сыну ход своих мыслей. — Стар я. Пекарню вон хотел совсем закрыть, не осталось силы на труд. А чужих нанимать боязно. Ум надо живой, острый иметь, чтобы за делом следить, чтоб не захирело да не разворовали. А я, сам видишь…

Он виновато развел руками и продолжил:

— А Яська вроде свой — родня, да и один как перст. Авось и сбережет дело родовое. Да и мне не так муторно. Вот закончишь служение, вернешься — будет что перенять в оборот.

Колдун сперва даже не понял, о чем толкует собеседник. А когда понял и заглянул в выцветшие слезящиеся глаза, то слова, готовые сорваться с губ, примерзли к языку. Сколько было в Строковом взоре надежды! Не смог сын разуверить отца в обратном. А потому молча кивнул и сжал костлявое плечо. Незачем старому хлебопеку знать, что служение Цитадели не закончить до самой смерти.

* * *

Вечером, дождавшись, покуда отец заснет, Тамир сдернул с сундука посапывающего Яську и потащил того на двор. Паренек от ужаса лишился голоса и разевал рот в беззвучном крике, цепляясь за дверь. Решил, видать, что хотят его вышвырнуть на улицу, на потеху Ходящим. Но обережник безжалостно выдернул трясущегося мальчишку из избы, да еще пинком приободрил:

— Не блажи, — шикнул колдун, — со мной не сожрут. Поговорить надо.

Малец отчаянно закивал и попятился обратно в дом.

— Да стой ты, дурень, — зло дернул его за ухо мужчина, не желая пускаться в долгие объяснения о том, что бояться нечего, поскольку защитные резы на подворье он обновил.

За шкирку Тамир выволок трясущегося паренька под старую липу, отвесил пару затрещин, чтобы перестал вырываться, и сказал:

— Слушай и вникай, бестолочь. Я через день уеду. Завтра поутру сбегаешь за посадником, скажешь: на Строковом дворе ждет его колдун. Пусть придет — дело до него есть.

— Господин, — залепетал мальчишка, у которого горели разом и затылок, и ухо, — дак он же меня и слушать не станет…

Перед глазами стали роскошные хоромы городского головы, к которым и подступиться-то было боязно. Да еще в вихрастой голове Яськи не укладывалось, что почтенный Хлюд — самый богатый купец Елашира — к кому-то явится по приказу, будто холоп.

— Как же я такое самому посаднику скажу?!

Но наузник не разделял его робости, лишь усмехнулся и ответил:

— Ртом.

В ответ Яська испуганно икнул и в душе взмолился Хранителям, чтобы сын Строка побыстрее отбыл восвояси — в Крепость или еще куда, подальше отсюда только. В умишке же шевелилась тревожная мысль: "Такой прирежет — и рука не дрогнет. А потом еще и поднимет". И мальчишке блазнилось, будто бы въяве он чувствовал страшную силу, которая волнами расходилась от этого молодого мужчины. Но Тамир даже не заметил, какой жути, сам того не желая, нагнал на паренька, и продолжил говорить:

— Завтра, едва от старосты вернешься, весь дом от крыльца до охлупня отмоешь. И не приведи тебе Хранители хоть вершок пропустить. Удавлю, как кутенка. Чтобы к вечеру вся изба блестела. Впредь будешь держать все в чистоте, а за отцом моим ходить, как за родным. Одряхлел он, но на закате лет жить будет, как человек, а не как свинья в хлеву. В баню води каждую седмицу. Стирай. Хлебово готовь. Да пока он в разуме, проси, чтобы ремесло передал. Как помрет — дом и пекарня тебе отойдут. Посаднику скажу завтра. Но заруби на носу: узнаю, что слово худое отцу сказал, обворовал или хоть на оборот кончину его приблизил — живьем в землю зарою.

Обмирающий Яська кивал.

— Понял хоть, что я сказал-то? — беззлобно усмехнулся колдун.

Парнишка распахнул глаза, соображая. До него лишь сейчас стало доходить, что Тамир только что уступил ему — сироте — родовое ремесло вкупе со всем родительским добром.

— Как же так, господин? Коли мне все достанется, ты-то что наследовать будешь? — залепетал мальчишка.

— Я все, что надо, унаследовал — кровь, плоть их да Дар свой. Остальное мне не нужно. А необходимое — в переметных сумах уместится. Если еще вдруг сюда вернусь, думаю, отыщешь мне в доме лавку и куском хлеба не обнесешь. Ну… а обнесешь коли, так и я забуду, что тебе обещал, и сотоварищи мои не вспомнят, — усмехнулся он и, больше не говоря ни слова, отправился в избу спать.

Яська потрусил следом, наступая наузнику на пятки. Первый раз в жизни оказался он ночью вне стен дома, оттого и поджилки тряслись.

Не-е-ет, о свалившемся на голову богатстве лучше в тепле под одеялом думать. Правда, поперед того как мечтать, еще вспомнить надобно, как матушка дом прибирала — труд-то завтра немалый предстоит.

* * *

На следующее утро Тамир сварил похлебку из ячменя, мяса и чеснока. По избе плыл дивный дух. Даже Строк, обычно со стариковским равнодушием садившийся за стол, и тот оживился и поел в охотку. Но едва Яська облизал ложку, как обережник посмотрел на него со значением.

Парнишку из избы словно ветром сдуло. Только дверь хлопнула.

— Куда это он? — изумился Строк.

— За Хлюдом, потолковать мне с ним надо.

Старик в ответ приосанился и важно огладил бороду. Отцовское сердце наполнилось гордостью за сына. Сам посадник к нему явится! Жаль, Млава не дожила…

Украдкой смахнув слезу, Строк посмотрел на Тамира и вздохнул. Может, и к лучшему, что мать не видит его. Сколько раз блазнилось отцу, как возвращается сын, как входит в дом, как обнимает его. Родной, ласковый… А приехал мужик чужой. От Яськи нет-нет, да услышишь слово ласковое, а этот вон молчит, словно камень. А ежели чего и скажет, то словно крапивой стеганет. Злая наука стесала с приветливого, улыбчивого паренька всю радость…

Когда посадник постучался в дом, старый хлебопек уже начал подремывать, убаюканный тишиной и собственными путаными мыслями. И вот тебе — Хлюд стоит в дверях: принаряженный, в новых портах, скрипящих сапогах и хрустящей от чистоты рубахе. Городской голова отыскал глазами сидящего в дальнем углу под воронцом колдуна, поклонился в пояс и степенно произнес:

— Мира в дому.

— Мира, — отозвался наузник и поднялся.

Хлюд стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу и поджимая пальцы, больно намятые тесными сапогами. В душе он проклинал жену, заставившую его надеть обнову, но испросить позволения сесть не решался.

— Малец сказал, дело у тебя до меня есть, — начал посадник, но под немигающим взглядом темных глаз стушевался.

Если бы не сказал ему Яська, что к Строку сын приехал, сроду бы не признал Тамира. С тем — прежним парнем — посадник знал, как говорить, этот новый был ему незнаком.

— Есть. Идем, потолкуем, — с этими словами колдун кивнул мужчине на улицу.

Хлюд вышел на свежий воздух, глубоко и с наслаждением вздохнул, обернулся к обережнику, ожидая, что тот скажет.

— Вот что, Хлюд. Ты в городе этом — всем суд и совесть. Просьба у меня к тебе. После смерти отцовой за Яськой присмотри. Ему все добро оставляю. Он же и дело отцово продолжит. Упреди, чтоб гвоздя со двора не пропало. Ну как обманут парня или обдурят ловкачи какие?.. И последи, чтоб стол поминальный небедный был, об упокоении сам условлюсь, — в руку Хлюду лег кошель с монетами. — Что останется — парню отдай, не чини ему обиды. Без того натерпелся. Отцу ни слова не говори. Пусть спокойно век доживает.

Посадник понятливо кивнул и убирал кошель.

— По совести сделаю, Строкович, не держи за душой. Как скажешь, так и будет.

Тамир благодарно кивнул:

— Хвала.

— Мира в пути.

— Мира в дому.

На том и разошлись.

Посадник только подумал про себя, что Строк на старости-то лет, видать, совсем из ума выжил. Уж и скаженному ясно: не будет колдун с опарой возиться, когда от Ходящих роздыху нет. Чуть не целые веси пропадают, а Строк все одно — о караваях своих печалится!

Забравшись на лошадь, Хлюд отправился домой, гадая, как так вышло, что толстомясый добродушный и бесхитростный сын старого пекаря переродился в Цитадели в этакого мужа, которого со Строком даже в дальнем родстве не заподозришь. Эх, этого бы чернеца-молодца да засватать бы за молодшую дочку — была б за ним дура-девка как за каменной стеной: и сыта, и в довольстве, и под приглядом.

А еще среди этих дум нет-нет, а вспоминалась посаднику жена, и хотелось взгреть сварливую бабу за то, что заставила напялить новые сапоги.

* * *

Едва не до темноты Тамир просидел у сторожевиков.

В городе он застал двоих. Еля — выученика Дарена, да Стеха — выученика Лашты. Парой лет раньше они покинули Цитадель и с той поры там не появлялись, передавая оброчные деньги с оказиями.

Целителя из тройки колдун не застал, Нияд — выуч Русты — уехал по окрестным весям договариваться с травниками, чтобы заготовили сушеницы. До вечера бывшие послушники Крепости проговорили, делясь новостями — кто как доучился, кого куда отправили, появились ли новые креффы, не погиб ли кто из нынешних, нет ли вестей с дальних городов, где особенно неспокойно.

— У нас этой зимой оборотней откуда-то поналезло — без счету. Чуть не через стены перепрыгивали, — говорил Ель в сердцах.

— И покойника ныне, пока отчитаешь, чуть не всю кровь с себя сольешь, — кивал Стех. — Иной день и по три раза заговор проговариваешь, и резами все исчертишь, а он, глядь, поднялся через пару суток, проклятый.

— Мать мою ты отчитывал? — спросил глухо Тамир.

— Я? Неужто не так что?

Обережник покачал головой:

— На совесть все сделал, я бы лучше не смог.

— Ты бы… — усмехнулся мужчина. — Да ты, умей Дар видеть, повыше Донатоса бы сидел в креффате.

— Хорошо, что не умею, — усмехнулся Тамир. — Ездить выучей искать — то еще терпение нужно. У меня таких запасов нет.

— Дай Хранители, чтоб находились они, а то вон говорят, по Клесховым сорокам ни одного не сыскали. А ведь он ранее не ошибался, — помрачнел ратоборец.

Все трое замолчали. А что скажешь? С каждым годом Ходящих все больше. И вина за это лежит на них — Осененных Даром. Точнее, на одном из них. Да только болтать об этом Тамир не станет. Хотя… кто ж поверит ему, что Встрешника видел, да еще и говорил с ним?

Перед тем как попрощаться, сын Строка попытался всучить колдуну кошель — плату за отца. Но тот лишь отмахнулся:

— Хранителей побойся! Очумел уж совсем. Неужто ты б с меня денег взял, попроси я мать или сестру упокоить? Иди себе; коли буду я тут и дальше в сторожевиках — все в посмертии для отца твоего сделаю. А не буду, так Ель попросит — другой сделает. Мира в пути.

На том и расстались.

Забрав от сторожевиков оброчные деньги, наузник отправился домой. В сенях его ждал завернувшийся от вечерней прохлады в меховое одеяло Яська.

— Господин, а ты в который день уезжаешь?

— Хочешь сказать — загостился? — усмехнулся мужчина.

— Что ты, что ты! — испуганно замахал руками паренек и покраснел, собираясь с духом. — Я… это…

Он замялся, а потом выпалил на одном дыханье:

— Вызнать хотел, что за хлебы ты предивные пек. У батюшки твоего спрашивал, он говорит — не знает.

Обережник улыбнулся:

— Нет в том никакой тайны. Душу вложишь — все получится, — сказал и почувствовал, как в горле отчего-то пересохло и запершило.

Вдруг с опозданием Тамир понял, что ничего от того времени не осталось. Кроме памяти. Да и та уже поблекла, выцвела. Будто не с ним все было. Не его мечты, не его надежды… Оттого, должно быть, и следующие слова произнес он мягко, без прежней отрывистой сухости:

— Ты главное, Яська, помни о том, что хлебы твои — это чья-то радость. Вот испортишь замес — радости кого-то лишишь. Ну сам подумай: не поднимется опара — сделаешь калач, а он выйдет сухарь-сухарем. Купит его, скажем, парень, захочет девку побаловать, а она об этот калач зуб сломает.

Мальчишка прыснул, а Тамир вдруг, сам не зная — зачем, потрепал его по вихрастой макушке.

— Ты дело свое делай так, чтобы тебя за него словом добрым вспоминали.

Яська осмелел, почувствовав отеческое касание ладони на затылке, и спросил:

— А пойдем завтра утром — попробуем?

Колдун посмотрел на него с горькой улыбкой, которая как-то сразу омолодила и будто бы раскрасила его жесткое лицо:

— Дурень ты. Кто ж этот хлеб купит?

Паренек непонимающе хлопал глазами. Его, еще детский, умишко не охватывал всего того, что мигом разумеют взрослые.

Тамир пояснил:

— Забыл, как вчера полдня блевал, когда я тебе мяса своим ножом отрезал? Колдунов, Ясень, все сторонятся. Мертвечину мы за руку водим. И нет той воды, которой я отмоюсь.

И воспитанник Строка понял. Оттого ли понял, что назвал его наузник взрослым именем, оттого ли, что голос у говорившего был каким-то особенным, а может, просто объяснил он ему хорошо. Понял, что такого, как стоящий рядом мужчина, к покойникам зовут, а не к печи. Боятся люди колдунов. Боятся до одури. Как сам он — Яська — боится…

Тамир уехал на следующее утро. Обнял отца, оставил на столе тяжелый кошель с деньгами: "Чтоб горшки в печи пустыми не стояли", и был таков. Строк тихонько плакал, глядя вслед сыну. Куда и зачем он едет, какая нужда его гонит в дорогу — старик не спрашивал. Сердцем понимал: все чужое тут сыну — и город, и дом, да и сам он. А потому отец молил Хранителей послать его единственному ребенку мира на том нелегком пути, который суждено тому было пройти в одиночестве и ночной мгле.

* * *

Когда из-за деревьев показались заостренные бревна тына, Ихтор подумал — мерещится. Однако незнакомая заимка никуда не делась даже после того, как он вгляделся пристальнее. Над крепкими воротами был прибит волчий череп, который, согласно поверьям, отпугивал волколаков. И все-таки здешние обитатели не полагались на одни только выбеленные ветром и непогодой кости. Обережные резы красовались на столбах и по низу частокола. Надежно поставлено.

Целитель направил лошадь к воротам и постучал. Он пробирался через чащу уже сутки и за это время не встретил ни одного поселения. Три оставленных позади веси не подарили страннику встречи с Осененными, потому ехал он безрадостный, да еще и уставший.

На громкий стук за воротами послышались шаги и звонкий крик:

— Что ж ты дубасишь-то так, окаянный, ведь со столбов снимешь!

А когда тяжелая створка поплыла в сторону, перед чужаком предстала молодая стройная девушка с белым, густо обсыпанным веснушками лицом и косой цвета палой листвы. У нее были широкие прямые брови, полные красивые губы и глаза удивительного темно-янтарного цвета. Одета незнакомка оказалась в длинную рубаху, по подолу вышитую суровыми нитками, и шерстяную безрукавку.

— Ой… — удивилась обитательница заимки. — Никак обережник припожаловал в глушь нашу?

И она отступила, пропуская странника.

— Мира в дому, — сказал тот.

— Мира в пути, — эхом последовал ответ.

Ихтор въехал во двор и неторопливо спешился. Он знал: его изуродованное лицо пугает женщин, а потому давал хозяйке время привыкнуть, чтобы не дичилась, не боялась и не отводила в смущении глаз.

Который уж раз целитель подумал, а не послать ли все к Встрешнику и не спрятать ли растерзанную плоть под повязкой? Останавливало лишь то, что под повязкой кожа потела, а старые шрамы принимались нестерпимо зудеть. Ладно, пусть смотрит, чего уж там.

Он повернулся.

Девушка улыбнулась, откинула за спину длинную тяжелую косу и весело сказала:

— Долгонько, господин, ты странствуешь, вон конь-то тяжело как ступает. Замаял ты его. Ну, идемте, отдохнете оба.

Ихтор с удивлением посмотрел в ее открытое и ясное лицо. Крефф впервые столкнулся с таким приемом. Будто бы его давно тут знали. И не только знали, но и ждали. Видят Хранители, это настораживало.

— Спасибо, хозяюшка.

— Не за что, колдун, — кивнула незнакомка. — Меня зовут Огняна. Проходи, баня как раз натоплена.

И она поманила его за собой. Обережник удивленно смотрел в прямую спину, на бледно-рыжий затылок и ореол тонких золотых волосков, дрожащий над головой. Странная девка. Не испугалась. Вопросов не задает.

— Как уж на нашу заимку-то вынесло тебя? — тем временем удивлялась Огняна. — Сроду все мимо ездили, болот здешних сторонясь. Идем, идем…

Лекарь настороженно озирался. Двор за тыном раскинулся просторный, с клетями, крепкой избой, сушилами и овином. На веревках, натянутых вдоль забора, реяли в ряд несколько постиранных мужских рубах. Но чего-то как будто не хватало. Мужчина озирался, силясь понять, и вдруг дошел: будка собачья стояла пустой и пес на появление чужака не отозвался, не принялся брехать.

— А где же у вас дворняга-то, хозяюшка? — спросил удивленный крефф.

Девушка обернулась, одарила его печальной улыбкой, от которой сделалась еще милее, и ответила:

— Волк нашего Рыка разодрал на охоте. Нового пса вот как раз братья с отцом из города привезут. А может, и двоих — кобеля да суку. Пускай себе плодятся. А то без лая их сиротливо как-то. Бояться-то нам некого за забором таким, но что за двор без собаки? У меня вон кошки… — она махнула рукой куда-то в сторону, — и те затосковали.

Ихтор усмехнулся. Кошек на подворье и впрямь было великое множество, три спали, вытянувшись, на солнцепеке, две лениво вылизывались на пороге клети. Несколько разноцветных мурлык катали в пыли берестяной завиток.

— Богато, — признал целитель.

Огняна хмыкнула:

— Меня недаром братья Кошачьей Мамкой зовут. Иные котят топят, а у меня рука не поднимается, вот и живут.

Крефф покачал головой, удивляясь:

— А с псом как же ладили?

— Да никак, — пожала плечами девушка. — Они к нему и не подходили. А когда рыкнет — порскнут все в разные стороны, ищи их, свищи. Кошка, она в любую щель просочится, лишь бы голова пролезла. А ему — лобастому — куда за ними гоняться? Полает, да и отойдет. Нам — смех, ему — развлечение. Так ты в баню-то пойдешь?

Обережник кивнул. После суток, проведенных в седле, хотелось отдыха.

— Ну, идем, провожу. А как намоешься, накормлю. Только воды много не лей там. Я жду, может, братья с отцом нынче вернутся, им тоже освежиться захочется.

— А где ж мужик твой, где дети? — спросил идущий следом Ихтор.

Хозяйка была молодая, болтливая, но в летах далеко не самых девичьих. Уж за двадцать, наверное. Однако покрывала, как мужняя, не носила. От внезапного вопроса обитательница лесной заимки замерла, а потом сказала негромко:

— Сгиб муж. Волколак задрал. Детей нажить не успели.

Целитель виновато промолчал. Она была такая живая, беззаботная, что и не верилось, будто за спиной этой веселой, словно солнечный день, женщины стояла тень страшной потери.

…Когда он вышел из бани, хозяйка заимки сидела на лавке возле избы и трепала рыжую кошку, заставляя ту вырываться, сердиться и шипеть.

— Ну, идем, накормлю тебя, — кивнула девушка креффу.

Он вошел в дом, и показалось, будто не раз здесь бывал. Деревенские избы похожи меж собой, что верно, то верно, но все же не о том сходстве думалось. Огняна словно бы источала тепло. Рядом с ней все казалось каким-то родным, даже стены незнакомого ранее жилища.

— Садись, — она кивнула на скамью у стола. — Похлебка у меня пшеничная да лепешки.

И принялась сноровисто накрывать на стол. Утвердила пузатый горшок, исходящий паром, миску, ложку, в деревянный ковш-уточку налила холодного кваса, принесенного из ледника, выложила на плоское блюдо лепешки…

— Что? — удивилась девушка. — Что ты так смотришь?

Крефф покачал головой и молча принялся есть. Она ни о чем не спрашивала. Ему не хотелось говорить. В избе было тихо, уютно… Ихтору вспомнилось детство, дом, где он вырос, мать, которую он уже почти забыл. У них тоже было тихо и уютно, а летом в раскрытую дверь проливалось солнце, ложилось длинной полоской на дощатом полу, и видимые в его лучах пылинки танцевали бесконечный танец…

— …с тобой?

Обережник очнулся, поняв, что на несколько мгновений так глубоко ушел в себя, что перестал слышать Огняну.

— Что?

— Случилось чего с тобой? — повторила хозяйка. — Зверь дикий напал?

И она кивнула на его обезображенное лицо.

— Напал, — кивнул Ихтор. — Оборотень.

— Ой… — покачала рыжей головой девушка. — Страсть-то какая!

Крефф пожал плечами. Он по первости долго привыкал к тому, что навсегда стал уродом, но с годами смирился. Забыл даже, каково это — смотреть на мир двумя очами, каково это — когда девки не шарахаются, а бабы и старики не смотрят с жалостью.

— Небось, девки тебя боятся? — угадала Огняна.

— Ты-то вон не испугалась, — усмехнулся лекарь.

Обитательница заимки рассмеялась:

— У нас тут редко люди бывают — в глуши такой, так что каждый за радость. А стать мужская, она не в красоте… — Янтарные глаза сверкнули.

— А в чем же? — спросил Ихтор, дивясь смелости вдовушки.

Но Огняна и тут его удивила, ответив:

— Стать мужская — здесь, — и легонько постучала пальцем по здоровому виску гостя, потом задумалась и добавила: — И здесь.

Теплая ладонь слегка коснулась широкой груди.

— С лица воды не пить. Так матушка говаривала. А мужик добрым должен быть и умным. С таким хоть до ста лет живи — горя знать не будешь. Ну, наелся ты?

— Да. — Он отодвинул миску и посмотрел в отволоченное окно. На лес опускались сумерки.

Целитель перевел взгляд на девушку:

— Видать, сегодня родичи твои уже не возвернутся. Темнеет.

Рыжка грустно кивнула:

— Небось, на торгу задержались, а, может, свататься поехали. Отец хотел парням невест подобрать. Они уж взрослые у нас — по восемнадцать весен.

Ихтор улыбнулся:

— Близнецы?

Девушка в ответ махнула с усмешкой рукой:

— Тройняшки. Всю душу в молодчестве вымотали. Мать-то в родах померла. Вот отец нас один и тянул. Да я помогала. Хотя, чего я там напомогать могла, в семь-то лет… Эх.

И Огняна горько покачала головой. Целитель смотрел на ее живое, часто меняющееся от веселья к грусти, от грусти к радости лицо и любовался в душе. Следующий вопрос — неловкий, неуместный, сорвался с губ сам собой:

— А тебя что ж до сих пор не сговорили?

Сказал и осекся.

Но хозяйка не обиделась, посмотрела на него серьезно и ответила:

— А ты бы в дом — сыну своему — бабу вдовую да еще и бездетную взял бы? — и тут же просветлела, уводя разговор в другую сторону: — Ты мне лучше скажи, почто в глушь нашу заехал? Ищешь кого али заплутал?

Он улыбнулся:

— Ищу. Детей с Даром ищу.

— Колдунов, что ли? — удивилась девушка. — Ишь ты. Вот ведь доля у вас…

И Огняна покачала головой:

— Тяжко, поди, ярмо-то это носить?

Мужчина сперва не понял, о каком ярме она толкует, но через миг дошел.

— Дар-то?

— Ну да, — кивнула собеседница. — Поди, иной раз хочется просто дома посидеть, у печи, кота вон погладить. Хоть какой да уют. Не в седле же с утра до ночи трястись.

Ихтор в очередной раз улыбнулся. С ней было легко и приятно беседовать, будто бы знакомы они были давно. А еще в Огняне необъяснимо соединялась девичья прелесть, женский ум и детская прямота. Лекарь уже открыл рот, чтобы ответить, однако не успел произнести ни звука: в сенях яростно завыли коты.

— Ах вы, окаянные! — всплеснула руками Огняна и вылетела прочь из избы.

С усмешкой Ихтор слушал, как она распекает хвостатых крикунов:

— Совсем очумели? А ну — кшыть! Гостя не тревожьте!

Она еще некоторое время честила своих подопечных, но беззлобно, весело, больше для отвода души. А когда вернулась в избу, принялась стелить Ихтору на лавке в углу у печи, за занавеской, там, где видимо, спала сама.

— Ты ложись, ложись… Дураки эти до утра орать будут. Но я их, если совсем раскричатся, выйду, спугну, чтоб не мешали тебе. Отдыхай. Я постелила уже.

Крефф кивнул. Крики котов его не смущали.

Поэтому он улегся, с наслаждением вытягиваясь на широкой лавке. За занавеской слабо сияла лучина, и слышалось тихое жужжание веретена. Огняна села прясть. Ихтор закрыл глаза. Мягкий сенник пах сухой травой и домом. От этого обережнику было спокойно, уютно. Да еще где-то на печи громко и раскатисто урчала кошка, убаюкивая уставшего странника монотонным пением.

Сквозь плотную дрему он слышал, как Огняна снова шикнула на разбуянившихся котов, как те обиженно взвизгнули, когда она кинула в них тряпкой. А потом крефф разобрал шуршание одежды — хозяйка забралась на печь и улеглась, укрывшись одеялом.

В избе было тихо и темно, и от осознания, что где-то совсем рядом спит девушка с рыжими пушистыми волосами, становилось теплее на душе.

* * *

Гость уехал утром. Огняна накормила его кашей и блинами, завернула этих же лакомств в холстину:

— На вот, поешь. Встрешник с этими горшками — съешь, да и выкини. Что уж, горшков, что ли, мы не налепим… бери, бери…

Она так ласково, так настойчиво уговаривала, что крефф не нашел в себе сил отказаться. Так и сунула ему в руки горшок с кашей и деревянное блюдо с блинами. Ихтору сделалось смешно, однако в происходящем было столько тепла и заботы, что ему вновь поблазнилось, будто Огняна — родной человек. А от заботы родни как отнекаешься?

Целитель принял снедь, убрал в переметные сумы, а в душе шевельнулась… грусть. Захотелось однажды снова сюда вернуться. А еще, паче чаяния, и вовсе не уезжать. Поэтому он сухо поблагодарил хозяйку и направил коня со двора.

Девушка стояла в распахнутых воротах и смотрела колдуну вслед.

— Эх, горе ты горькое, — пробормотала она себе под нос, а потом закрыла тяжелую створку.

Мужчина ей понравился. И, пожалуй, приятно было, что он не отказался и взял с собой ее стряпню. Огняна вздохнула и отправилась вновь топить баню, поджидая отца и братьев. Сонная кошка, лежавшая на пороге дома, широко зевнула, проводила хозяйку взглядом желтых глаз, и снова уронила голову на лапы.

* * *

Ихтор остановился на привал в середине дня. Конь беспокоился и прядал ушами, видать, чувствовал зверя где-то в чаще. Крефф решил дать роздых волнующемуся жеребцу. Спешился, погладил по беспокойно дергающейся шее. Прислушался. Тихо, только ветер гуляет в кронах.

— Ну что ты, что ты, — ласково уговаривал обережник.

Мало-помалу спокойствие хозяина передалось и животному.

Лишь после этого целитель снял поклажу и отпустил коня пастись, но тот все равно время от времени тревожно вскидывал голову. Поэтому, устраиваясь поесть, мужчина все-таки положил под руку оружие. Ну как и правда вынырнет из чащи хищник?

Странник неторопливо жевал остывшую кашу, когда возле переметной сумы, лежащей в траве, что-то завозилось. Ихтор прислушался, удивленно отставил в сторону Огнянин горшок и подошел к поклаже. Отрывистое негодующее "мяв". Еще раз, и еще. Крефф наклонился и увидел рядом с мешком запутавшегося лапой в завязках рыжего кота.

— Ты откуда? — спросил мужчина, поднимая находку за холку и поворачивая перед глазами то так, то эдак.

Кот безропотно висел, не пытаясь вывернуться. Был он рыжий-рыжий, но не полосатый, а покрытый темно-ржавыми разводами. Подпушек оказался желтым, как и глаза, с надеждой заглядывающие Ихтору в душу.

Целитель хмыкнул, перевернул мурлыку, подул между задних лапок. Кошка. Новообретенная попутчица возмутилась таким обращением, вырвалась и стукнула креффа лапой, после чего нахально и неторопливо подошла к горшку с кашей, опустила туда морду и принялась чавкать. Ихтор рассмеялся. Одна из Огняниных подопечных. Видать, забралась в суму спать, да так и попалась.

— Как же назвать тебя? — задумчиво спросил человек у животного. — Огняной?

И сам усмехнулся неловкой шутке.

Знатную памятку оставила о себе девушка, куда там горшкам…

— Будешь Рыжкой. — Тяжелая ладонь погладила тонкую спинку с выступающими позвонками.

Кошка вынула недоумевающую морду из горшка, посмотрела на человека янтарными глазами и снова погрузилась в недра посуды. Через некоторое время она надменно покинула место трапезы, уселась в стороне и принялась умываться. Ихтор, посмеиваясь над ней и над собой, доел остатки каши и, подхватив неожиданную спутницу на руки, вытянулся с ней на траве.

Некоторое время все трое блаженствовали. Конь пасся, пощипывая молодую траву, кошка мурлыкала под руками, человек дремал. А потом отправились в путь. Рыжка нырнула в суму, в которой и поехала, высунув любопытную морду, и посматривая на проплывающие мимо деревья.

Последующие седмицы странствий крефф не раз ловил себя на мысли, что совсем выжил из ума на старости лет — таскает с собой кошку. На него и в деревнях глядели с недоумением — колдун с котенком… Однако Рыжка была полна достоинства, с котами не зналась, держалась ближе к человеку, иногда царапала его, если совсем надоедал, обижалась, если не надоедал, и уходила спать, забравшись в его сапоги. Словом, капризничала, как всякая кошка, шипела на собак, играла с детьми, а в день отъезда важно восседала на переметных сумах, ожидая, когда человек устроит ее с удобствами.

К окончанию странствий крефф и Рыжка так привыкли друг к другу, что, несмотря на удивленные взгляды людей, спали и даже ели только вместе. Стоило мужчине улечься, рыжая спутница тут же взбиралась ему на грудь и принималась громко и старательно урчать. За столом она сидела на коленях у хозяина и норовила засунуть в тарелку морду вместе с усами. Получала щелчок по лбу, обижалась, гордо разворачивалась, провозила хвостом по содержимому миски и уходила.

Однажды, когда Ихтор не выдержал и щелкнул по рыжей морде особенно сильно, Рыжка выказала ему всю глубину своего презрения, напакостив на сапоги. После чего злорадно слушала из-за печи его ругань.

После этой их ссоры обережник выудил кошку и, засунув в переметную суму, плотно завязал горловину. Рыжка обиженно выла всю дорогу, ругаясь на колдуна на только ей одной ведомом языке. Потом устала и уснула под мерное покачивание.

А проснулась оттого, что из мрака седельной сумы человек извлек ее на залитый солнцем двор. Кошка стремительно вскарабкалась по рукаву креффа на плечо и испуганно зашипела — над ней возвышалась невиданной высоты каменная громада.

— Вот и приехали, — сказал Ихтор, осторожно снимая спутницу с плеча.

Рыжка мявкнула, огляделась и потерлась об изуродованную щеку колдуна, призывая помириться.

— Ох, лукавая, — усмехнулся он и погладил пушистую морду. — Ну, идем, покажу, где жить теперь будешь.

* * *

В топоте лошадиных копыт Лесане изо дня в день слышалось одно и то же: "Домой. Домой. Домой!" А большак, что тянулся от Цитадели, расходился, словно река ручейками, на тракты, вился среди полей и лесов. Все ближе и ближе родная весь. Вот и места знакомые… Сердце затрепетало. Еще несколько оборотов — и покажутся памятные до последней доски ворота и родной тын, окруженный старыми липами!

Что ее там ждет? Как встретят? Живы ли все? Здоровы ли? Хотелось пришпорить лошадь, отправить в галоп, да нельзя на лесной тропе.

Но вот чаща расступилась, явив частокол из заостренных бревен с потемневшими защитными резами. Лесана натянула повод и замерла в седле. Ничего здесь не изменилось. Те же липы, та же пыльная дорога, и на створке ворот неровная черта — то бык дядьки Гляда рогом прочертил еще лет восемь назад. Мужики тогда на него всей деревней вышли — еле свалили проклятого, так лютовал. Оказалось, шершень укусил.

Девушка стискивала в руках узду и не решалась направить лошадь вперед. Воспоминания детства навалились, замелькали перед глазами. Словно и не было пяти лет…

Когда обережница въехала в деревню, на улице было тихо. Лишь игравшие в пыли ребятишки с удивлением отрыли рты, глядя на незнакомого вершника в черном облачении. Из-за спины чужина виднелась рукоять меча, а взгляд холодных глаз был пронзителен и остер. Малышня порскнула в стороны, и Лесана спрятала улыбку — будет теперь у них разговоров!

Вот и знакомый куст калины… Девушка спешилась и, ведя кобылу в поводу, вошла на двор. На звук открывающихся ворот стоящая возле хлева женщина в простой посконной рубахе обернулась, и послушница Цитадели узнала мать. Постаревшую, поседевшую, но по-прежнему родную. Лесана уже собралась броситься к ней, но старшая Остриковна сама пошла навстречу, поспешно оправляя на голове платок.

Девушка хотела раскинуть руки, однако мать замерла в нескольких шагах от нее, поклонилась и сказала:

— Мира в пути, обережник.

Земля под ногами дочери закачалась.

Не признала.

— Мама… мамочка, — хрипло выдавила обережница, — ты что? Это же я — Лесана…

Остриковну будто хватил столбняк, она застыла и близоруко прищурилась:

— Дочка? — Женщина неверяще вгляделась в лицо незнакомого странника.

От дочери ее родной остались на том лице только глаза. И глаза эти сейчас смотрели с такой тревогой, что стало ясно — вот эта высокая, худая, черная, как ворон, девка и есть ее оплаканное дитя.

— Лесана!!!

На крик матери — надрывный, хриплый — из избы выскочила красивая статная девушка.

— Стеша, Стеша, радость-то какая! Сестрица твоя вернулась! — Женщина повернула к молодшей заплаканное лицо, продолжая висеть на облаченном в черную одежу парне.

Стояна глядела с недоумением, но уже через миг всплеснула руками и взвизгнула:

— Батюшки! — и тут же кинулась к обнимающимся.

Лесана обнимала их обеих — плачущих, смеющихся — и чувствовала, как оттаивает душа. От матери пахло хлебом и молоком — позабытый, но такой родной запах. Стешку теперь было и не узнать: в волосах вышитая лента, на наливном белом теле женская рубаха, опояска плетеная с привесками, толстая коса свисает едва не до колен.

Вот так.

Уезжала от дитя неразумного, а вернулась — и увидела в сестре себя. Да не нынешнюю, а ту — прежнюю, которая пять лет назад покинула отчий дом, уходя следом за креффом. Ту, которой Лесане не стать более никогда.

* * *

— Ты, дочка, прости, что хлебово-то у нас без приварка. Разве ж знали мы, что радость такая нынче случится… ты ешь, ешь, — суетилась мать, отчаянно стыдящаяся, что встречает дорогое дитя пустыми щами с крапивой, — сметанкой вот забели.

И она подвигала ближе плошку с густой сметаной.

— Мама, вкусно, — кивала Лесана, неторопливо жуя и с жадным любопытством оглядываясь вокруг.

За пять лет в избе ничего не изменилось. Та же вышитая занавеска, что отгораживает родительский кут. Те же полки вдоль стен с безыскусной утварью. Старенький ухват у печи стоит на прежнем месте. Ведро деревянное с водой в углу. Все как в день ее отъезда, только старее.

Хлопнула дверь. В избу вошел отец: заполошный, взволнованный. Из-за его спины выглядывал, блестя любопытными глазами, вихрастый белобрысый мальчишка.

— Мира, дочка… — Отец нерешительно шагнул к столу, не признавая в жилистом парне родное дитя, и порывисто, но при этом неловко обнял за плечи.

— Садись, садись, Юрдон, — зачастила мать, спешно меча на стол щербатые глиняные миски. — И ты, Руська, садись, нечего впусте на сестру пялиться.

Обедали в молчании. Как заведено. И всем при этом было одинаково неловко. Лесану раздирали десятки вопросов, Стояна отчаянно робела, глядя на девку-парня, мать с отцом пытались сделать вид, будто не испытывают замешательства, и только Руська жадными глазами глядел на висящий на стене меч. Ух, как хотелось поглядеть на него, вытащенный из ножен, подержать в руках! Да разве ж позволят…

Наконец отец оставил ложку, поймал обеспокоенный взгляд жены, кашлянул, что-то попытался сказать, да так и замолчал, не найдя за душой нужных слов. Тогда Млада Остриковна, отринув заветы предков, воспрещавших жене раскрывать рот поперед мужа, не выдержала:

— Дочка, как уж доехала-то ты? Нешто одна?

Лесана в ответ беззаботно кивнула:

— А с кем же? Одна. Хорошо в лесу! Спокойно. А звезды какие ночами…

Она осеклась, увидев, как испуганно переглянулись родители.

— Мама, да ты не пугайся. Я ж ратоборец. Мне с потемками в дому не нужно прятаться. Вот только… — девушка помрачнела лицом, — гостинцев не привезла. Побоялась не угадать. Давно вас не видела. Подумала, уж лучше вы сами…

На стол лег тяжелый кожаный кошель.

Отец, с удивлением глядя на дочь, ослабил кожаный шнурок, и по столу рассыпались тускло блестящие монеты. Столько денег за раз в Остриковом роду никогда в руках не держали.

— Откуда ж… — удивленно сглотнул Юрдон.

— То плата моя как выученицы — за обозы, — Лесана улыбнулась.

Все, что они с Клесхом зарабатывали, наставник делил пополам. Вот только тратить звонкую монету было не на что: две трети заработка шли на оброчные — Цитадели, остальные ждали своего часа. На что их было пустить? Ни лент, ни бус, ни рубах вышитых не нужно. Все добро немудреное в двух седельных сумах умещается.

— А ты обозы уже водишь? — не утерпел тем временем Руська.

— Года два как, — ответила девушка.

— И Ходящих убивала? — подался вперед братишка.

— Доводилось, — ровно ответила сестра.

Мать и Стояна вздрогнули, отец только крякнул. Повисла гнетущая тишина. Лесана поторопилась ее развеять — пошарила в лежащем на лавке заплечнике и извлекла оттуда свиток с восковой печатью.

— Надо бы за дядькой Ерсеем послать, грамоту на деревню отдать, — сказала она, обращаясь к отцу.

— Дочка, дак Ерсей еще в прошлом годе по осени помер, — растерялся тот: — яблоню старую рубил, а топор с топорища-то возьми да и соскочи. Прямехонько в переносицу. Нерун ныне староста.

Млада нарочито громко захлопотала у стола, боясь, что имя отца Мируты расстроит дочь. Однако девушка лишь пожала плечами:

— Ну, значит, ему передам. Да и сороку проверить надобно, а то мало ли…

Не услышав в ее голосе ни боли, ни досады, мать успокоилась, а Стояна, все это время сидевшая молча, осмелела и влезла в разговор:

— Поди, узнает староста, кем Лесана стала, локти себе сгрызет: такую сноху проворонил… — Она хотела добавить что-то еще, но под грозным взглядом отца осеклась и покраснела.

— Да ну их, — отмахнулась обережница и повернулась к матери: — Я бы в баню сходила.

— Иди, иди, отец затопил, — вновь засуетилась Млада и полезла в сундук за чистыми холстинами и одежой.

Отец тем временем тоже встал и с привычной властностью в голосе заговорил:

— Намоешься как — переодевайся. В порты, гляди, не рядись, чай не парень. А голову-то покрывалом укрой. Оно, конечно, не мужняя ты, да только без косы и вовсе срам. За полдень к Неруну пойдем. Только недолго плескайся, негоже старосту от дел отвлекать.

Под этими словами Лесана будто окаменела. Медленно поднялась из-за стола и прожгла родителя взглядом, в котором не было ни девичьей робости, ни дочерней покорности. Тяжелым был этот взгляд. Мужским. Юрдон под ним как-то сжался, осел обратно на скамью и побледнел. А дочь сухо проговорила:

— Это тебе он староста. Мне — никто. Надо мной только Глава Цитадели власть имеет. Вот к нему я на поклон хожу, когда надобно. А к Неруну твоему шага не сделаю. Чтоб, когда из бани вернусь — он тут вот сидел и ждал. Да передай: ежели узнаю, что сорока сгибла, а новой он не озаботился — за бороду на сосне подвешу.

С этими словами Лесана развернулась и направилась прочь из избы, однако у двери замерла и, не поворачивая головы, промолвила:

— И одежу я ношу ту, какая мне по уложению Цитадели означена. А ежели стыдишься, что дочь в портах да без косы — так к вечеру меня здесь не будет.

С этими словами она вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

— Пойди отнеси сестре, — прошептала мать, кивая Стояне на позабытые Лесаной холстины.

Девка испуганно посмотрела на отца, на затаившегося в углу и пытавшегося слиться со стеной Руську — и кинулась вон.

Млада же, когда дочь скрылась из виду, растерянно опустилась на лавку рядом с мужем:

— Ты уж поласковее с ней, Юрдон… Не девка она более. Ратоборец. Гляди уж, кабы не осерчала на нас.

* * *

Староста корчевал с сыновьями лес, освобождая землю под пашню, а заодно готовя бревна для нового дома. Младший из его парней должен был жениться по осени и ввести в род молодую жену; следовало справить новую избу. Топоры звенели, щепа разлеталась во все стороны, пахло смолой и деревом, когда на делянку примчался меньшой внучок — вспотевший, запыхавшийся.

Сверкая щербиной между передних зубов, мальчишка выпалил:

— Деда, к нам колдун из Цитадели приехал!

— Поблазнилось, поди, — воткнув топор в поваленную сосну, сказал средний из Неруновых сыновей. — Какой тебе колдун! Крефф по весне наведывался, обережным кругом тоже вот недавно деревню обнесли, вещунью в Цитадель не посылали, откуда тут кому взяться? Одежа-то хоть какая на нем?

— Черная. К Остриковичам на двор зашел.

Нерун озадачено пригладил всклокоченную бороду. С чего это к Остриковичам ратоборцу пожаловать? Непонятно.

— Батя, — подал голос взопревший Мирута, — у них же Лесану в учение забирали…

— Вернулась никак девка, — озадачился старый кузнец. — Да разве ж может баба ратоборцем стать? Ладно там целителем, но чтоб воем?.. Не углядел, поди, малец-то.

— Слышь, Стрел, — повернулся дед к мальчишке. — Чужин-то — девка или парень?

— Парень, деда! Острижен коротко да в портах. И с мечом!

— Видать, весть привез, что сгибла девка, — покачал головой Нерун. — Жалко Остриковых, вторую дочь теряют.

С этими словами староста вытер потный лоб рукавом, махнул старшому сыну, мол, собирайтесь, а сам поспешил обратно к деревне.

Эх, не вовремя Встрешник принес вестника. Только вон хлысты заготовили, работа в разгаре, а теперь бросай все и беги. Но дело старосты — насельнику Цитадели почет и уважение оказать, обогреть, накормить, дать роздых да лошадь переменить, ежели потребуется. Все это промелькнуло в голове у деревенского головы, покуда он отряжал внучка бежать до дому с наказом топить баню и накрывать стол. Гостя знатного приветить по всей правде надобно.

* * *

Лесане, после просторных мыльней Цитадели, в деревенской бане показалось тесно и темно. Париться ей не хотелось, поэтому она распахнула дверь, плеснула в ушат воды и стала шарить по склизлым лавкам, ища мыльный корень. Молодшая тем временем все возилась в предбаннике, раздеваясь да расплетая косу. Вот скрипнули мокрые половицы под легкими шагами, и сзади раздалось громкое: "Ой!"

Стояна вошла в баню и теперь с неприкрытым ужасом смотрела на спину сестры.

— Чего ты? — обернулась та.

Девушка подошла и кончиками подрагивающих пальцев нерешительно коснулась уродливого шрама на спине старшей. Будто выгрызли из живой плоти кусок мяса…

— Да не бойся, — мягко сказала Лесана, — зажило уж. Давно не болит. Это мне упырь на память оставил, чтобы навек запомнила: нежити спину казать нельзя.

— Как же вытерпела ты… — В синих глазах, обрамленных длинными ресницами, заблестели слезы.

— От такого не умирают, — пожала плечами девушка и начала намыливать стриженую голову.

— Давай помогу, — сунулась Стояна.

— Не надо, — отстранилась сестра, — я уж сама. Привыкла.

Младшая покорно отступила, прижав руки к высокой полной груди. У Лесаны сжалось сердце. Какая она была красивая! Стройная, юная, со сметанно-белым телом, округлыми бедрами и мягким животом. А волосы — тяжелой волной до самых колен… Старшая Юрдоновна опустила голову в ушат с водой, стараясь заглушить внезапно проснувшуюся в сердце тоску.

А Стояна неуверенно натирала мыльным корнем лыковое мочало и старалась не глядеть на сестру — смущалась. Была та поджарая, словно переярок, и жилы так крепко перевивали все тело, что можно было глазами отыскать каждую. Коснуться же и вовсе страшно — на ощупь казалась Лесана жесткой, словно деревяшка. А от того, как двигались при малейшем движении на ее теле мышцы, похожие на ремни, и вовсе становилось не по себе.

Вроде была она девкой: с грудью и бедрами, да только… ничего от девки, кроме первородства, не имела будто. От такой, пожалуй, стрела как от камня отскочит, и нож соскользнет, не поранив. Подумала так Стешка — и тут же усовестилась, краем глаза глядя на рубцы старых ран.

А еще размышляла меньшая о том, что вот сейчас намоются они, и сестрица вновь облачится в порты и рубаху мужскую. Как за ворота с ней показаться? Срам-то какой… И снова стыд затопил душу.

* * *

Нерун, шикнув на ватагу детворы, что отиралась возле забора Остриковичей, зашел на двор. В глаза сразу бросилось, как из бани выходят парень и девка. Да не просто парень — вой Цитадели, и не просто девка, а Стояна.

У старого кузнеца потемнело в глазах. Не бывало такого прежде, чтобы колдуны портили девок, да еще средь бела дня на глазах почитай едва ли ни целой веси! Староста уже набрал было в грудь воздуху, чтобы призвать охальника к совести, но подавился собственным гневом, когда чужин метнул на него пронзительный, полный предостережения взгляд.

— Здрав будь, дядька Нерун, — поклонилась молодшая Остриковна.

Колдун, стоящий рядом, поясницу гнуть, само собой, не стал. А деревенский голова отчего-то растерялся и застыл, разглядывая незнакомца. Высокий, прямой. Цену себе знает. Не богатырь. Кость тонкая, плечи узкие, но сразу видно: вдарит — зубов не соберешь. Лицо скуластое. Молодое. Взгляд синих глаз тяжелый. И тут что-то промелькнуло в памяти… Вроде у старшой дочери Остриковичей такие же глаза были. Неужто и правда она?

— Лесана? — Нерун все еще не верил, что этот парень — дочь Юрдона.

— Она самая, — спокойно ответила девушка. — Не признал, что ли?

Староста пропустил мимо ушей, что парень, оказавшийся девкой, не назвал его дядькой. Сердце сжала тревога. Что Хранителей обманывать, сто раз он их возблагодарил, когда крефф девку увез. Не пара она Мируте была. Семья — голь перекатная, приданого никакого, всего добра — коса русая. Он и думать про нее забыл. А она вернулась.

Ну как прознает вдруг, что до последнего он медлил сватов засылать? Ну как мстить надумает? Не гляди, что в порты обрядилась да меч носит, умишко-то бабский остался, чего уж там… А у Мируты жена на сносях, да дочь подрастает, радует деда. Спаси Хранители от гнева невесты обиженной, да еще колдуньи. Весь род под корень изведет, и управы не сыщешь. Ежели только напомнить ей, что не чужие они люди — соотчичи все ж. Да и бабки его и Юрдона вроде по родству кровные были.

Лесана, видя, как староста хмурится, внезапно поняла, что за думы его тяготят. От этих мыслей ей сделалось смешно. Неужто и впрямь думает, она по его Мируте до сего дня убивается? Ну не дурак ли?

— Идем в дом, грамоту отдам. — Отчего-то девушке захотелось, чтоб Нерун побыстрее ушел. Не нравилось, что мужик в летах смотрит на нее, словно на уродливую: испуганно и с опаской. Боится, что кинется. Боится, что опозорит. Противно-то как…

Видать, их заметили. Иначе с чего бы это родители встречали на пороге горницы? Юрдон и Млада по привычке поклонились, неодобрительно косясь на старшую дочь. Одежу она не сменила, а про вежество и вовсе позабыла будто. Хорошо хоть меч обратно за спину не приладила, только нож у пояса оставила. Млада, поставив на стол кринку с квасом, утянула с собой Стояну, чтобы не слушала, да и не видела, как деревенского голову сестрица родная почетом обносит.

Отец завел разговор о Неруновом житье-бытье: как валят лес, как дела в кузне, не болеет ли кто из внуков, здорова ли сноха непраздная?

А Лесане пуще неволи не хотелось сидеть в душной избе да разводить треп по чину.

— Ты, отец, не забыл, зачем староста пришел? — устав от порожней болтовни, спросила дочь.

Юрдон нервно дернул кадыком. Он-то не забыл, но не по порядку это. Вперед о делах насущных поговорить надо, о ближних справиться, а уж потом только к делу переходить. Но, видать, в Цитадели все иначе. Тяжко такое знание давалось. И срамно было мужику, что дочь — немужняя даже — может отцу приказать, а он и слова поперек не скажи. Да только с обережницей не поспоришь.

Лесана тем временем протянула старосте грамоту. Нерун неторопливо развернул ее и уставился в ровные письмена. Читать он не умел, но знак Цитадели — сорока, тисненная на деревянной привеске — был знаком каждому. Пошевелив для пущей важности губами, староста бережно свернул грамотку и убрал за пазуху.

— Все понял, что написано, или прочесть? — Лесана знала — в деревне грамотеев не было.

— Ты письмена разумеешь? — ахнули мужики.

— Выучили, — сухо ответила девушка.

Отец было сунулся спросить, зачем девке этакие знания, но стушевался, вспомнил, что по приезде всякий насельник Цитадели внимательно изучал все свитки, хранящиеся в веси. А иной раз делал в них и пометки какие. Вот когда Лесану забрал крефф, он в грамоте старой тоже что-то нацарапал. Пес его знает — что именно. Спрашивать побоялись. Раз пишет — знамо дело, надо зачем-то, а уж зачем — не мужицкого ума дело.

— Там говорится, что отныне с веси обережники будут взимать лишь половину цены, — сказала девушка мужчинам.

Кузнец покраснел, стушевался и стал прощаться. Он уже повернулся к дверям, когда в спину донеслось:

— А ты, староста, ничего не забыл?

Голова оглянулся и встретился глазами с ледяным взглядом. Не девки, что он знал семнадцать весен, а ратоборца, кой был ему незнаком. Ни гнева в том взоре не было, ни обиды. Только сила, да такая, что волей-неволей сломаешься. Вот и он сломался. До земли поклонился, от всей веси благодаря Лесану, что потом и кровью своей выслужила поблажку в уплате.

— Ступай, Нерун. Да помни: сейчас ты меня — Лесану Острикову — благодарил, что не сдохла в крепости, науку постигая; завтра я к тебе приду как посланник Цитадели, и ты по обычаю на всю весь гульбище устроишь, как Хранители завещали, когда род да земля Осененного поселению дали.

Юрдон только сглотнул, а стоявшая в сенях Млада уронила на пол крынку с молоком.

* * *

Незнамо какой оборот Лесана ворочалась с боку на бок и все не могла задремать. Сколько раз она, устраиваясь на ночь в лесу или в своем холодном покойчике, мечтала, как будет отдыхать в родном доме, на мягком сеннике, в тепле и неге, а теперь… мается, словно бесприютная. И сон нейдет.

Блазнилось, только долетит голова до подушки — забудется сном. Но время шло, а сна не было. Почему она могла заснуть под дождем, трясясь в седле, и в лютый мороз в шалаше из лапника, а в отчем доме замучалась вертеться? Закопченный потолок, что ли, на голову давит? Или мешает запах щей, коим напитались потрескавшиеся от времени бревна стен? А может, дело в сверчке, который трещит за печкой? Или это мать, тихонько вздыхая, гонит от нее дрему?

Лесане было жарко, душно, тошно. Рядом, прижавшись горячим телом, спала Стояна. Прежде они всегда ложились вместе, но за пять лет старшая сестра привыкла спать одна, и нынешнее соседство мешало. Да что греха таить — ей мешало все! На соседних лавках сопели Руська и Елька (одиннадцатилетняя сестрица вернулась из леса, где с подружками собирала поздние сморчки, только к обеду, когда Лесана уже почти обжилась в родительской избе). А еще через заволоченные окна доносились шелест ветра и шум леса. И девушке нестерпимо захотелось услышать их не сквозь толщу стен, а лежа на земле, как, бывало, слушали они их с Клесхом.

Промучившись еще с оборот, обережница сняла с плеча тяжелую мягкую руку сестры, неслышно выбралась из-под одеяла и, прихватив меч, который привыкла везде носить с собой, шагнула в сени. Там сняла с гвоздя отцовский тулуп, достала из переметной сумы войлок и вышла из дома. В лицо ударил запах леса, росы, трав и земли. На мгновенье стало жалко оставшихся за крепкими дверьми людей, что спали, не зная, какой опьяняющей бывает ночь. Девушка даже подумала пойти разбудить хоть Стояну — позвать с собой, но что-то в сердце кольнуло — не поймет. Лишь перепугается до смерти.

Подойдя к старой яблоне, Лесана очертила ее обережным кругом, расстелила войлок, положила под руку нож, рядом устроила меч и улеглась. Не успела даже подумать ни о чем, как заснула.

Однако нынешней ночью маялась без сна не только старшая Юрдоновна. Девятилетний Руська ворочался на своей лавке, отчаянно грезя о мече сестры. Мальчишка почти не помнил Лесану, слишком мал был, когда крефф ее забрал. В памяти гнездились какие-то воспоминания, но ни лица, ни голоса сестры в них не сохранилось. Помнил, как спать укладывала и укутывала одеялом, чтоб не сбрасывал. Помнил, как умывала и чесала частым гребнем, несмотря на вопли и слезы. Помнил, как гладила по пухлым коленкам, когда под утро забирался к ней на лавку — досыпать.

Мать попервости часто сестру вспоминала. Все убивалась по ней. А уж какие слезы горючие лила, когда вернулась из Цитадели, повидав… До сих пор блазнились рыдания те. А сынишка тогда понять не мог — что же плачут по живой, как по умершей? Не понял и по сей день. Напротив, сегодня, увидев Лесану, Руська испытал восторг и… зависть. Ему бы вот так войти в избу — в черной одеже, опоясанным ремнем, с мечом за спиной! Чтобы каждая собака видела — вой вернулся. Защитник. Гроза Ходящих.

Но пуще всего Руське хотелось хоть одним глазком поглядеть на меч сестры. Ребятня окрестная завидовала пареньку — чай с настоящим ратоборцем (пусть и девкой) под одной крышей живет! А заодно пугали, будто оружие у воев зачаровано и больно жалит чужих, может и руку отрубить, ежели без спросу сунуться. Но Руська не верил. И потому лежал на лавке, борясь со сном, который как назло мешал дожидаться. Да еще сестра никак не засыпала, словно медведь в берлоге ворочалась. Чего ей неймется только? Он вон еле-еле глаза открытыми держит. Да еще Елька рядом так сладко сопит…

А что в итог? Зря пыжился, за бока себя щипал, сон прогоняя. Лесана вон встала да из избы вышла. С мечом вместе! Вот куда ее Встрешник понес?

Мальчишка тихонько поднялся следом. И половицы тут же предательски заскрипели. Руська тихо выругался. Как же она так прошла, что звука не раздалось? По воздуху, что ль, летела? А он, хоть в родной избе девять лет живет, загрохотал, будто на телеге проехал.

— Ты куда собрался? — сонно спросила из-за занавески мать.

— До ветра, — буркнул сын.

— Ведро в сенях, под лавкой стоит, — пробормотала Млада, поворачиваясь на другой бок.

Руська, уже не таясь, шмыгнул в сени.

И все-таки, взявшись за ручку двери, он засомневался. Страшно… Вдруг дверь отворишь, а там волколак глазами горящими из кустов смотрит? Сестра хоть и говорила, что резы на воротах и тыне надежные, но все равно боязно. Мать не раз пугала рассказами о том, как Зорянку кровососы утащили, а ведь всего до соседнего двора бежала в потемках. И ночь-то еще не настала тогда.

Однако любопытство пересилило страх. Руська утешил себя тем, что в деревне, как никак, настоящий вой из Цитадели, а значит, бояться нечего. Поэтому мальчишка высунул нос из избы, огляделся и прислушался. Острые зубы не клацают, голодного рычания не слыхать. Только соловьи заливаются да деревья шумят.

— Куда ж ты подевалась-то? — приплясывая от ночной прохлады, прошептал Руська и пошлепал босыми ногами по росе. — Упыри что ль утащили во Встрешниковы Хляби?

Сестру он нашел спящей возле дедовой яблони. Старое дерево давно не плодоносило, но в память об отце батя не хотел ее корчевать. Мол, Врон любил под ней сидеть. Тут и помер.

Лесана лежала на войлоке, накинув сверху отцовский тулуп, и сладко спала.

"Вот ведь вынесло ж ее, окаянную!" — рассердился братец. Дрыхнет — хоть бы что, а он трясись.

"Ежели бы не голова стриженая, сроду за воя не примешь, — думал Руська, разглядывая старшую Юрдоновну. — Девка как девка, только тощая".

Кинув вороватый взгляд на крепко спящую сродницу, мальчишка потянулся к заветному мечу. Ладные ножны, перехваченные крест-накрест толстыми ремнями, манили. Вот пальцы нерешительно коснулись широкой рукояти, оплетенной кожей, и… Вш-ш-ших! В горло вжалось что-то холодное. Острое. Русай замер, боясь шевельнуться.

Миг — и сестра сидит напротив, а на кончиках пальцев отведенной в сторону левой руки мерцает, переливаясь, синий огонек. Горит, но она не морщится. И в глазах ни отголоска сна. Будто притворялась. А другая рука вжимает закаленное лезвие боевого ножа в шею братца.

— Ты почто крадешься, как тать, а? — ровный голос Лесаны продрал до костей.

— Ме-е-еч посмотреть хотел… — заскулил мальчишка, чувствуя себя глупым и жалким.

— А спросить не мог? — рассердилась сестра. — Или гордый такой?

— Не-е-ет. Боялся.

— Кого? Меня? — удивилась она.

— Что откажешь, боялся, — Руська готов был разреветься от страха и стыда.

— Что ж я, злыдня лютая — брату родному не дать на меч поглазеть? — удивилась девушка.

После этих ее слов Русай не выдержал и бесславно разревелся, ерзая коленками по холодной земле. Так совестно сделалось!

— Ну… будет… будет… — обережница ласково обняла его острые плечи. — Вдругорядь не будешь руки тянуть, куда не просят. Скажи спасибо, что только усовестила. В следующий раз выпорю, чтоб по ночам не шлялся. Иди, спать ложись, пока мать не хватилась.

Но он замотал головой и вцепился в жесткие сестрины бока:

— Можно с тобой останусь? — а в глазах столько надежды и страха — вдруг откажет?

— Оставайся, только тулуп весь на себя не стаскивай, а то прохладно, — улыбнулась Лесана.

Позже, прижимая к себе затихшего и сладко сопящего храбреца, сестра осторожно положила ладонь на узкую мальчишечью грудь. Пока еще слабый огнь горел там, теплился, невидимый глазу, но в будущем грозил разгореться в пламя:

— Хватит и одного Осененного в доме, — горько вздохнув, Лесана затворила едва начавшую теплиться жилу.

* * *

На следующий день Остриковичи собирались в дом к старосте. Елька отчаянно стеснялась забытой и чужой сестры, а потому старалась на глаза ей не попадаться, все пряталась за мать или Стояну, да смущенно теребила кончик косы. Руська в новой рубахе и портах, но с отчаянно красными, выдранными за ночевку в саду ушами, вид все одно имел важный. Уши что — заживут! А вот как он окрестным мальчатам расскажет про то, что меч сестрин в руках держал да спал ночью в саду… от зависти все удавятся!

И только Млада, глядя, как старшая дочь натягивает через голову черную кожаную верхницу, вздохнула и полезла в сундук:

— Дитятко, на вот, надень, тебе вышивала. Думала, приедешь, порадуешься, — и мать неловко протянула обережнице расшитую по вороту и рукавам праздничную рубаху.

— Спасибо, — прошептала Лесана, разглядывая нежданный подарок.

Рубаха была хороша, и той, прежней Лесане, пришлась бы в пору и к лицу. Но то — прежней. А нынешней в груди окажется велика, на плечах натянется, вдоль тела обвиснет. И примерять не надо.

Поэтому девушка только вздохнула и, как могла мягко, сказала матери:

— Стояне больше пойдет. Она в ней пригожая будет, не то что я.

Млада недовольно поджала губы, но спорить не стала.

Дом Неруна, как и всякого кузнеца, стоял на окраине деревни. Богатый, добротный. Столы хозяева накрыли во дворе. Семья Юрдона пришла последней. Оттого отец всю дорогу костерил Стояну, что долго косу плела да бусы перебирала. Лесана знала — Стояниной вины в задержке не было, родитель попросту отводил душу из-за того, что старшая дочь шла рядом в неподобающем платье, да еще и черная, как ворона.

Ступив на хозяйский двор, обережница внезапно растерялась. Куда ей идти? Отец пошел за стол к мужикам, мать поспешила к хозяйкам, что стояли у крыльца, готовые приносить-уносить снедь, сестра убежала к подругам, которые яркой нарядной стайкой сбились в стороне. Чуть поодаль сгрудились парни, стояли, будто сами по себе, но то и дело бросали вороватые взгляды на румяных девок.

С появлением Осененной разговоры смолкли. Соотчичи с любопытством рассматривали старшую дочь Юрдона и Млады.

Чувствуя на себе осуждающие взгляды женщин, неодобрительные — мужчин, стыдливые взоры девок и любопытные — парней, Лесана снова ощутила себя чужой. Никому не понятной.

— Млада, чего это она у тебя к мужам-то села? — тихо охнула старая Тёса.

— Ей можно, ратоборец она, — услышала Лесана виноватый голос матери.

Только опустившись на лавку рядом с Неруном, девушка поняла, что нарушила все заветы дедов. Не по обычаям было, чтоб мужчины с женщинами садились рядом. Вот только обережница давно не относила себя к женщинам. Да и привыкла есть за одним столом с мужиками и спать с ними же бок о бок.

Единственный раз порадовалась Лесана за родителей — когда староста поднял в ее здравие братину. Отец тогда горделиво приосанился, а мать украдкой вытерла слезу. Однако сама девушка от чарки отказалась:

— Спасибо, Нерун, за честь, но Осененные хмельного не пьют.

— Что так? — подивился староста.

— Пьяный ни себе, ни Дару не хозяин, — ответила Лесана.

— Нам надысь колдун обережный круг обновлял, так что пей смело, — знакомый голос раздался где-то рядом. — Дар твой непотребен будет. Ходящие нашу весь за версту минуют.

Девушка отыскала взглядом того, кто нарочито громко, с кичливой поддевкой сказал эти слова, и с трудом узнала Мируту. Где тот статный парень, с которым она целовалась под калиновым кустом? Видать, там и остался. Напротив сидел детина с покрасневшим лицом (должно быть, пока столы накрывали, приложился к бражке) — некрасивый, чужой. И что она тогда, дурища, нашла в нем? Рожа глупая, глаза мутные, губы мокрые. Да и сам весь какой-то противный.

— Видела я круг, — кивнула Лесана, уводя разговор в другую сторону, — на совесть сделан; Велеш, поди, у вас был? — она повернулась к хозяину подворья.

— А кто ж его знает? Мы имя-то не спрашивали, — растерялся Нерун. — Молодой какой-то поутру приехал, еще… это… глаза у него, как бельма; буевище проведал, резы подновил, деньги взял да к вечеру отбыл. Даже на ночь не остался.

— Видать, торопился, — Лесана почувствовала, как горло сжалось от тоски.

Смертельно захотелось увидеть хоть Велеша, хоть кого другого из былых соучеников. Только бы не эти рожи. Кого угодно из Цитадели, кто примет в ней равную, а не девку, ряженую к собственному бесчестью парнем.

Сельчане неторопливо ели, разговоры тянулись своим чередом. Вот только Лесане беседовать здесь было не с кем и не о чем. Мужики чурались с ней говорить, опасались в лужу перед девкой сесть. Мать неловко краснела и тоже, по всему, боялась, что дочь подойдет и встрянет в беседу старших. Подружки… те все мужние уже, кто на сносях, кто ребятенка на руках тетешкает. О чем с ними говорить? Они ей про болячки детские, про труды домашние, а она им про что? И почему она, глупая, думала, будто ничто не поменяется, будто вернется она в деревню, и все будет по-прежнему? Нет. Не будет.

Заставила Неруна празднество собрать, думала отцу-матери честь тем оказать, пусть сельчане глядят теперь с уважением, окружат почетом. А вышло все иначе. Вроде и в чести родителям не отказывают, да только на этакую дочь глядя, глаза стыдливо отводят.

От острой досады захотелось встать и уйти. Сей же миг! Но куда и как уйдешь с пира, в твою же честь по твоему же требованию собранного… Сиди, дурища. Гляди и на ус мотай: прежде, чем делать, думать надо.

— А скажи, Лесанка, чего это вы — колдуны — такие деньжищи с нас дерете? — пьяный голос осмелевшего Мируты вырвал девушку из тоскливых дум.

— Я не колдун, я вой, — сухо ответила она. — Но, соберись ты обозом, еще больше возьму.

— Это за что же? — Мужчина подался вперед, устремив на нее взгляд помутневших глаз.

— За жизнь, — просто ответила обережница и так посмотрела на неудавшегося жениха, что тот осел обратно на лавку.

Но от этой его выходки на душе у девушки стало пасмурно. Вспомнила о том, как накануне сама, своими руками обескровила Цитадель. Затворила брату жилу, пожалела. Даже не столько его, сколько отца с матерью. Пусть им в старости подмога будет. Девки-то известно — из дома как птицы вылетят, а парень — никогда. Будет родителям опора в дряхлости. Жену приведет, детей народят. Не прервется род Остриков.

— Да ты хоть силу нам свою явить можешь? — Мирута никак не желал уняться. — За кою деньги дерете? А?

Кто его за язык дернул, сын кузнеца сказать не мог. Просто со вчерашнего дня как прознал, что неудавшаяся невеста вернулась в деревню, не находил себе места. Маятно сделалось. Вроде как и не виноват перед ней ни в чем, а от чего-то совестно.

Вечером, пока не стемнело, хотел идти на двор к Юрдону, повиниться, да жена не пустила. Завыла глупая баба, упала в ноги. Всех переполошила, дура. Так и не сходил. Сегодня же, едва увидел Лесанку, обмер. Хвала Хранителям, что не сговорил в свое время. Как с такой жить-то? Срамота одна.

С пьяных глаз забыл он, что не берут креффы сговоренных в Цитадель.

А теперь вот грызла сердце глухая злоба, что забылась Лесана свет Юрдоновна. Зазналась. Ранее-то на деревне ее род чуть не самый захудалый был, ныне ж так себя поставила, будто все ей в пояс кланяться должны. Поперед старосты почтение оказывать. Да и сама на бывшего жениха не посмотрела даже, словно и не миловались прежде. Нешто забыла все? Так ничего, он ей напомнит… Девка — она девка и есть, хоть с косой, хоть без. В портки или рубаху одетая — все одно: бабой родилась, бабой помрет.

— Ну, так… — постучал он чаркой по столу, — явишь силу? Аль нет?

— Я тебе не скоморох ярморочный, — отрубила Лесана.

— Ты иди, сынок, охолонись. Давай вон Ольху позову, пусть тебя проводит, — засуетилась мать, до смерти перепугавшаяся, как бы обережница не разозлилась и не наложила на пьяного дурня виру.

— Нет, пусть докажет, что она вой знатный, — пьяно набычился Мирута. — За что деньги-то ей платить?

Во хмелю он вовсе позабыл о том, что Лесана с него денег не требовала, что обозы он не собирает и защищать его она не просится.

— Не позорься, иди проспись! — с места поднялся Нерун. — Я грамоту видел.

"Пьяный проспится, дурак — никогда", — подумала про себя насельница Цитадели, но промолчала.

Зря.

— И что в грамоте той сказано? — продолжил яриться ее бывший жених. — Парень она иль девка? А то не разобрать. Забирали вроде девку с косой, а вернули парня стриженого.

Мирута закусил удила, и теперь его несло во все стороны разом.

Сельчане ахнули, испуганно переглядываясь. Лесана же молча встала, подошла к кузнецову сыну, поглядела в его налитые яростью глаза и громко с расстановкой сказала:

— Я тебе не парень и не девка. Я — ратоборец. Проверить ежели хочешь, попробуй, выйди против меня. Тогда, может, и поймешь, за что деньги нам платят.

Сказав так, девушка повернулась к замершему старосте:

— Мира в дому, Нерун. За хлеб-соль — спасибо.

И пошла прочь со двора.

У ворот наперерез гостье бросилась брюхатая баба.

— Родненькая, не губи, прости его дурака, он не со зла. Брага это в нем говорит, — в подбежавшей молодухе дочь Юрдона с трудом признала подругу.

— Уймись, Ольха. Не трону я его. Но, как проспится, скажи: узнаю, что меня славит — язык вырву.

Сказала, как ударила. И, больше ни на кого не глядя, вышла за ворота.


Далеко уйти не успела, услышала позади топот ног. Обернулась и лицом в живот ей тут же влетел Русай. Крепко обнял сестру и, запрокинув голову, блестя злыми слезами в глазах, выпалил:

— Вырасту — ноги переломаю гаду!

Девушка усмехнулась:

— Если нужда будет, я и сама переломаю. А ты что не остался?

— Да ну их, — шмыгнул паренек носом, — мать плачет, отец сердится, а Елька со Стешкой на посиделки улизнуть хотят. Чего я там не видал?

Лесана с тоской вспомнила про посиделки, на которые ее уже никогда не позовут. Кому нужна там девка, в парня ряженая, да еще и иного парня ловчее? При такой удаль молодецкую являть — только позориться, мигом за пояс заткнет. Да и ей что делать там? Хоровод вести в портах? Или прясть в уголке, надеясь, что заметит рукодельницу какой красавец, выманит в сени — целоваться? Да и нужны они ей — целоваться с ними?

А сестрам — стыда не оберешься. И так, поди, все глаза выколют, вспоминая старшую. Еще и сватов засылать побоятся — в этакий-то дом, где девка-парень уродилась… Мать вон и так не знала, куда глаза прятать. Отец чуть под землю не провалился. А у них Стояна на выданье. Не приведи Хранители, старшая сестра младшей судьбу сломает…

Эх, не ко двору пришлась выученица Цитадели. Прав был Клесх, когда говорил, что нет у обережника ни семьи, ни родни. Ломоть он отрезанный. Везде чужой.

Лесана шла, а по щекам медленно катились слезы. В родной веси родные же люди ее стыдились. Ее — бескосую, тощую, одетую в черное мужское облачение, с грозным оружием у пояса. Стыдились и боялись, что невольно навредит. Хотелось в голос закричать от такой несправедливости, но молчать приходилось. Знамо дело, правы и отец и мать. По-своему правы. Она — Лесана — уедет, а им в этой деревне жить год и другой, и третий, внуков растить. А какие внуки, если за спиной шептаться будут постоянно?

Шагающий рядом Руська словно чувствовал сестрину боль. Сжимал ее жесткую ладонь теплой ручонкой и сурово молчал. Ну девка, что с нее взять? Пусть поплачет.

— Ты не реви, — наконец назидательно заговорил он. — Чего реветь-то? Я тебя, хочешь, в лес сведу? Там в овраге берлога старая. Знаешь, здоровая какая? Ты там круг очертишь, мы и переночуем. Идем? Я пирогов вот набрал. — И он важно кивал на берестяной туесок, который собрала ему кузнецова жена.

— А не забоишься, в лесу-то ночевать? — удивилась сестра, спешно вытирая лицо рукавом.

— С тобой? Нет.

Лесана хмыкнула и отправилась в дом за войлоком и овчинным тулупом.

…Идя с братом по лесу, девушка не могла понять: кого он ей напоминает? То ли щенка любопытного, то ли волчонка, что впервые вышел на охоту. Руська носился кругами, без опаски совал нос куда ни попадя, и заливисто хохотал, если доводилось споткнуться и упасть, зацепившись ногой за корягу или торчащую из земли кочку. А сестра неведомым чутьем понимала — нет в нем страха. И в который раз думала: права ли была, что жилу затворила, лишила естества, данного природой?

А Русай ни о чем не думал. Ему просто было радостно от того, что сестра рядом. И хотелось стать таким, как она: ничего не бояться, ходить, где хочет и когда хочет. Спать под открытым небом и смотреть на звезды. Стыдно сказать, но в первую ночь он долго лежал без сна и смотрел на мерцающие высоко в небе огоньки.

— Лесан, а возьми меня с собой в Цитадель? — просил Руська.

— Нет. В Крепость только тех берут, в ком Дар горит, а у тебя его нет, — соврала — и так на душе муторно стало!

Видела же, как горят глаза мальчишки, как тянется он к ратному делу.

— Может, ты его не видишь? — Паренек не терял надежды.

— Прости, — теплая рука потрепала светлые вихры, — нет в тебе Силы.

— Все равно ратоборцем стану, — упрямо шмыгнул носом братец.

— Подрасти сначала, — засмеялась девушка. — А пока пойдем посмотрим лог. Проверить хочу, волколаки не ходят ли тропой тамошней.

День они гуляли по лесу. Целую ночь говорили. Впервые за все время, что Лесана отдыхала в веси, было ей хорошо и спокойно. Рядом находился тот, кто ее принял, по-детски безоглядно, всем сердцем. Не сторонился, не боялся.

— Лесан, а ты по дому сильно скучаешь? — уже когда начало светать, вдруг спросил молодший, позевывая.

— Сильно, — обняв брата, прошептала, зарываясь носом в вихрастую мальчишечью макушку, девушка.

* * *

Уезжала она на следующий день. Мать собрала в заплечник еды, сунула в кузовок вареную курицу, дикого лука, теплых масленых лепешек, прошлогодних соленых грибов. Прощались во дворе. Провожать себя до околицы Лесана не позволила.

Млада тихонько плакала, Юрдон неловко переступал с ноги на ногу, не зная, что сказать. Стояна виновато отводила глаза: теперь — за несколько мгновений до разлуки — ей было стыдно, что стеснялась сестры. Елька шмыгала и терла глаза, жалея всех: Лесану, которая все равно казалась незнакомой и чужой, мать, отца, Стояну и даже Руську, держащегося изо всех сил, чтобы не зареветь.

— Ну, не поминайте лихом; глядишь, приеду через год-другой, — Лесана легко забросила себя в седло и стронула лошадь с места.

За спиной заскрипели ворота. На душе было светло. Ни сожаления, ни грусти.

Она уехала, так и не обернувшись.

…Через два дня девушка достигла росстаней, на которых пять лет назад повстречала Тамира и Донатоса. В тени старого вяза, привалившись спиной к могучему дереву, дремал мужчина. Рядом пасся расседланный стреноженный конь. На костре бурлила в котелке ушица.

— Эй! — девушка спешилась и подошла.

Клесх лениво открыл глаза.

— Чего орешь? Уху помешай.

Лесана порывисто наклонилась и обняла наставника.

— Повидалась? — спросил он, похлопав ее по спине.

— Угу.

— Ну что? Больше к родному печищу не тянет? — понимающе улыбнулся крефф.

— Нет, — ответила выученица, а потом гневно спросила: — Знал ведь? Отчего не сказал?

— А ты поверила бы? — удивился собеседник.

Девушка в ответ лишь покачала головой.

— То-то и оно. Давай сюда уху, поедим, да поехали. Я тебя вчера еще ждал.

— Куда поехали-то? — спросила Лесана, помешивая ароматное хлебово.

— Домой.

Домой…

Она улыбнулась. На сердце сделалось легко.

* * *

Когда ворота Цитадели распахнулись, стояло раннее утро. Солнце только-только поднималось над кромкой леса, но в низинах кое-где еще висел туман.

Двое всадников верхом на гнедых лошадях выехали из Крепости. Вершники были облачены один в коричневое, другой в серое одеяния и, судя по тяжелым переметным сумам, снарядились в долгую дорогу.

— Мира в пути, — пожелал в спины уезжающим выученик, стоящий у ворот.

— Мира в дому, — последовал брошенный в один голос ответ.

Юноша смотрел на креффов, удивляясь про себя тому, что эти двое, даже, будучи одетыми в невзрачное мужское облачение, умудрялись оставаться женщинами… Красивыми женщинами.

Бьерга и Майрико ничего не подозревали о его мыслях и думали каждая о своем. Долго ехали в молчании. Солнце поднималось в зенит, и его лучи окунали тела в сладкую негу, размягчая души. Говорить не хотелось. Хотелось насладиться тишиной и покоем…

— Ты нынче снова не жаждешь в родные края ехать? — со вздохом спросила колдунья спутницу.

Лекарка в ответ усмехнулась:

— Верно.

— Значит, опять мне туда копытить, — досадливо скривилась женщина.

В памяти сразу всплыл тот далекий день — почти двадцать весен назад — когда она везла юную целительницу в Крепость…

Наузнице тогда выпала нелегкая ехать в Почепки. Похлеще Встрешниковых Хлябей не любили креффы те края, оттого всякий раз тянули жребий — кому эта сласть достанется.

Три деревни, не большие и не малые, стояли среди лесов в полуобороте друг от друга. И вроде люди там были, как прочие: хлебы сажали, ремесло всяк свое ведали, вот только всем приходились они чужинами и им всяк чужаком был.

Говорили почепские, что живут по правде древней, Хранителями завещанной. Хранителей своих звал тутошний люд Благиями. Эти-то Благии и заказали почепским с чужинами родниться, урядили жить наособицу. Даже на торг, и то здешние мужики выезжали редко, а коли и выезжали, так без баб и детей. Не покупали ни посуды расписной, ни лакомств, ни бус девкам, ни лент. Все им казалось опоганенным.

Случись же кому стороннему через деревню их ехать да воды попросить испить, так после того ковш выкидывали. А девок почепские мужики, едва те рубашонки детские пачкать переставали — прятали под покровы, да такие, что за ними ни лица, ни стана не разглядеть. В рода чужие невест не отдавали, только в две свои соседние веси, что тем же обычаем жили. Оттого-то никто их девок и баб в глаза не видел. Болтали, де, почепские их и за людей не держат, так, чуть выше скотины.

Одним словом, чудное житье у них было. Неуютное. Вроде и улыбается тебе староста, и поклоны кладет, да по глазам колючим ясно — обороты считает, когда из веси уберешься.

Вот оттого и не любили креффы туда ездить. Тянули на щепках жребий, и в тот раз Хранители отвернулись от Бьерги, выпала ей тяжкая доля там выучей искать.

Она приехала в последнюю почепскую весь после полудня, злая, как упырь. Почти седмицу потратила впусте. По ее приезде всех несговоренных девок прятали, словно и в помине их не было. Приходилось колдунье идти на угрозы. Лишь после этого выводили из клетей да погребов дочерей, укутанных в глухие покровы. А отцы и братья с такой лютой злобой смотрели на посланницу Цитадели, что руки тянулись убить каждого. И при этом от души не понимали — на что девок глупых смотреть? Что толку в них? Какой еще дар в бабах! Эдак и скотину крефф попросит показать, ну как в ней тоже колдовская искра теплится?

Эти "смотрины" вымотали Бьерге всю душу. Но вот, наконец, последняя почепская деревня — и можно возвращаться в Крепость.

Спешившись у дома старосты, странница привязала коня к тыну и вошла на двор.

— Мира в дому, Одиней, — припомнила имя старшого колдунья.

— Мира, — отозвался худощавый желчного вида мужик, что вышел на звук открываемых ворот. — Чай, опять детей наших в срам вводить приехала?

— Приехала я выучей искать, — обрубила крефф. — Потому собирай всех. Глядеть буду.

Староста дернул уголком рта и хотел было что-то возразить, но в этот миг хлопнула дверь хлева, и на белый свет вышла тоненькая невысокая девушка, упрятанная едва не до пят под тканое покрывало. Только глаза и видны, да и те опущены долу, а голова склонена так низко, словно ее обладательница живет с неискупаемой виной на душе. Еще бы не вина! Девкой уродилась.

Кто там скрывался под покрывалом, Берга не знала. Диво было, что дуреха на улицу при чужинке сунулась. Видать, убиралась в хлеву и не слышала, как странница приехала. А еще диковиннее оказалось то, что от вышедшей повеяло Силой. Недюжинной, чистой, как солнечный луч.

— Кто это? — кивнула колдунья на замершую в нерешительности девку.

— Дочь моя средняя, — сощурился староста. — Аль понравилась?

Бьерга кивнула:

— Скажи жене, чтоб кузов ей собрала да еды в дорогу. Через оборот тронемся. Я ее забираю. Осененная она. А пока других созывай, погляжу.

Мужик опешил.

— Ты… — яростно выдохнул он, но вовремя осекся и продолжил: — Майрико не отдам. Выучей ищешь — так парней гляди. Девку не пущу.

— Она сговоренная? Или мужняя? — колдунья вперила в мужика взор пронзительных темных глаз, ожидая ответа.

Староста снова дернул уголком рта, собрался было обмануть, но сам себя осадил, понял, что креффа не проведешь.

— Нет, — только и ответил, а потом прибавил: — Но все одно — из дома отчего за порог не пущу. Нет на то моей воли.

— Ты не забылся, Одиней? — вкрадчиво спросила стоящая напротив него беззаконная баба. — Воля тут одна — моя. Собирай заплечник ей. Не гневи Благиев своих. Не то ведь донесу в Цитадель весть, что отказали вы Крепости. К вам с той поры ни колдун, ни целитель, ни ратоборец не приедет. Не будет тебе ни круга обережного, ни буевища спокойного.

— Ты меня не стращай! — возвысил голос староста, которому сделалось досадно, что его — мужика! — как щенка глупого баба треплет при родной дочери.


— А ты — в избу пшла! — шикнул он на замершую, окаменевшую от ужаса девушку, и та метнулась тенью в дом.

Староста тем временем повернулся к наузнице:

— Среди парней ищи. А она — девка. Ее дело — рожать, щи варить да мужа почитать! А ты хочешь над ней непотребство учинить? Покров сдернуть, косы отмахнуть да порты вздеть?

Он сплюнул под ноги.

— К мужикам ее увезти хочешь? Чтоб всякая собака лик ее видела? Не бывать такому! Дочь на позорище не отдам! У меня без нее их еще две, да трое сыновей. Какой дом их примет опосля срама этакого? И думать забудь. Парня любого отдам. Про Майрико не вспоминай даже. Удавлю лучше своими руками, чем позволю род опоганить.

Бьерга потемнела лицом и шагнула к мужику, зашипев:

— Да вы тут совсем ополоумели? Нам любой Осененный дороже самоцвета, а ты дитя родное извести собрался?

— У нас своя правда, — отрезал староста, — а тебя, коли в Почепках не любо, я не держу.

— Ах, правда у вас… — протянула колдунья. — Ну что ж, раз правда… Только гляди, как бы завтра, едва солнце встанет, не пришлось у меня в ногах валяться. Ежели что, у Горюч-ключа ищи. До полудня пожду. Не явишься — уеду.

— Не явлюсь. Не жди, — сказал Одиней и ушел в дом.

— На то мы посмотрим поутру. — Бьерга взяла под уздцы лошадь и направилась прочь из веси. Потому не увидела, как Одиней вынес из конюшни вожжи и отходил дочь так, что мать с сестрами на руках у него висли, лишь бы не засек до смерти.

А ночью… разом встал весь почепский жальник. И обережный круг от вурдалаков не спас. Люди тряслись по домам, слыша рык и глухое топанье мертвых ног. Нечисть не смогла войти в избы и выманить Зовом людей. Спасли заговоренные ладанки. Но мертвяки перегрызли, передавили и распугали всю скотину. Испуганно ржали лошади, мычали коровы, визжали псы. Люди в избах плакали и молились, но Благии не слышали причитаний. И вурдалаки скреблись под окнами, стучались в двери, шептали, рычали, звали живых глухими скрежещущими голосами, перебирая каждого поименно.

Лишь когда звезды стали бледнеть, нечисть, пьяная от крови, подалась прочь, перерыкиваясь, огрызаясь друг на друга…

С восходом солнца, оглохшие от ужаса и навалившейся беды, люди вышли на разоренные дворы…

Плакали хозяйки, скорбно и зло молчали мужчины, испуганно жались к взрослым дети. На залитых кровью улицах валялись разодранные обглоданные туши. Женщины причитали, узнавая в бесформенных кучах падали вчерашних кормилиц — Пеструшек и Нарядок. Как теперь жить?

Ни одной коровы не осталось, ни одной лошади! Кур, и тех не сыскать! А ворота стоят распахнутыми и, ежели не затворить черту, завтра снова подымутся вурдалаки, снова придут бродить под окнами, пугать людей, громыхать на подворьях, в бессильной голодной злобе грызть пороги домов, бить мертвыми руками в двери…

Одиней растерянно озирался, не зная, как теперь совладать с бедой. Бабы тихонько выли. Мужики, парни, старики ходили бледные, как навьи, все надеялись сыскать кто лошадь, кто пса, кто хоть козу заблудшую. И каждый понимал: они, хотя сегодня и живы, но все равно что мертвые. Чем семьи кормить? Все сгибло. А туши надо закопать, пока не начали смердеть. Есть опоганенное, тронутое Ходящими мясо никто не станет. И страшно билась в головах единая мысль: "Голод…"

Как от него спастись? Уйти к единоверцам — в соседние деревни? Бросить дома? Но кто ж приютит столько лишних ртов? Ну, день, другой, ну, седмицу, вторую, а рано или поздно придется уходить. Да и кто захочет из своего дома хозяином уйти, а в чужой войти приживалой? А куда еще податься? Черта обережная нарушена. Креффу Одиней отказал и теперь сторожевика звать — дело зряшное. Не пойдут обережники спасать тех, кто презрел правду и волю Цитадели.

Пока еще люди не сгибли — спасали ладанки на шеях, да и то вон у Гремяча в семье двое молодших чуть из кожи не выпрыгнули, к дверям рвались. Оберегов у детей не было, насилу мать с отцом и старшими в дому удержали — в погребе заперли. Да и вечные они, что ли, обереги-то?.. К весне и их сила растратится. Что тогда?

К горестно замершему старосте подковылял дед Амдор. Виновато отводя глаза, он прошамкал:

— Отдай свою девку колдунье, Одиней. Глядишь, оттает, не станет сердца держать, черту подновит.

— Побойся Благиев, Амдор, — сжал кулаки мужчина. — Срам такой!

— А упырем по лесам шататься — не срам? — зло ударил клюкой об землю старик. — Я помереть в своей избе хочу, чтоб колдун науз мне на шею вздел, отшептал и душу с миром отпустил. И сыновья мои с внуками не должны в закуп идти от дурости твоей. Коли Благии Майрико Даром осенили, так на то ихняя воля. Ее исполнить надобно. Отдай дуру свою. У тебя еще вон две таких же.

— Да ты ведь первый мне глаза этим колоть будешь! — задохнулся Одиней. — Станешь соотчичей отговаривать девок моих замуж брать, сыновей в рода принимать!

— А ты Майрико из рода извергни, — хитрый старик не желал уступать. — Будет она и тебе, и нам чужая. А чужую что ж не отпустить? Ступай за обережницей, в ноги падай, но чтоб к вечеру деревня кругом обнесена была, иначе тебя и твою семью первыми за тын вышвырнем. Глядишь, Ходящие вами нажрутся и нас не тронут.

Одиней нашел Бьергу в полуверсте от деревни у Горюч-ключа, как и говорила. Крефф жарила на углях обмазанную глиной рыбу и курила трубку.

— Никак пришел? — усмехнулась колдунья.

— Возьми девку мою, — глухо сказал Одиней, — только черту обережную верни. Не по совести это.

— Дочерью откупиться решил? — удивилась наузница. — Отчего ж не по совести? Вы со мной, как с собакой, и я с вами так же. Или ты думал, воздаяния не будет?

— Не по совести, — упрямо повторил староста. — Нами черта обережная оплачена была. А ты ее беззаконно разорвала, весь нашу оставила на вымирание.

Крефф хмыкнула:

— Так уж и на умирание? Обереги на вас надежные. Я видела. А ты еще вот что помни: могла бы не только скотину на убой отдать, но и вас всех.

Староста вздрогнул и бросил на собеседницу испуганный взгляд:

— Да за что ж…

— За то, что поперек воли Цитадели идете. За то, что с нас берете кровью, жизнью, а сами за то готовы лишь деньгами платить. Не все в нашем мире за серебро и золото покупается, Одиней. Не все. Иной раз и самое дорогое отдавать приходится, чтобы другие жили. А ты об этом позабыл. Я лишь напомнила.

Тут-то и всплыли в памяти почепского старосты давешние слова колдуньи.

— Не губи, — опустился на колени мужчина. — Забирай девку. Вовек препоны чинить не стану. За труд твой заплатим щедро.

— А мне не надо щедро, — равнодушно сказала колдунья. — Мне надо столько, сколько положено.

Староста испуганно заерзал, а Бьерга продолжила:

— Гляди-ка, Одиней, нынче ты не думаешь, что мое бабье дело — детей рожать, щи варить да мужа почитать. Небось, рад меня между собой и смертью поставить, а? Никак поменялась правда твоя?

— Правда моя никогда не изменится, — упрямо ответил староста.

— Так и креффы людей в закуп не берут, — Бьерга выбила трубку о камень. — Поди, соотчичи навострили тебя ко мне на поклон идти и девкой своей задобрить? От рода, наверное, дозволили ее отринуть?

Мужчина опустил глаза и кивнул.

Наузница разозлилась:

— Майрико я забираю. Круг замкну, но на тебя налагаю виру. Коли дочь твоя выучится — не получишь послабления. То наказанье мое. И будущей весной чтоб всех девок без разговоров креффам показали. Хоть одну утаите — обережники к вам больше ни ногой. Я все сказала. Чтоб через пол-оборота девка твоя была готова ехать. Да оставшихся детей мне вдоль улицы выстави, погляжу, может, еще кого найду.

…Увы, более Осененных в веси не сыскалось. Поэтому, подновив обережную черту, Бьерга со своей подопечной уехала еще до того, как солнце вошло в зенит. Ехали молча. Девчонка, лица которой колдунья так и не видела до сих пор, сидела на лошади, прямая, словно аршин проглотившая. И от того, как скупо она двигается, как стискивают тонкие руки узду, белея в костяшках, крефф поняла — почепинка из дому уехала с отцовым "подарком". Видать, выдрал дочь напоследок. Отвел душу.

Лишь остановившись на отдых, Бьерга заметила, что глаза у девушки помутнели от боли. Но все-таки она молчала. Не жаловалась. Не плакала. Не просила помощи. Ведь помрет, а не взмолится! Проклятое семя! Обережница не стала нежничать, развернула к себе впавшую в болезненное оцепенение спутницу, уложила животом на войлок, заголила спину и ахнула. Ну, Одиней, пес смердящий, оставил девке памятку о доме родном!

Колдунья обмывала раны, втирала в подрагивающую спину мазь и молила Хранителей об одном — чтоб девка не залихорадила. Увы. Под утро Майрико начала метаться. Отвары и притирки не помогли. Рубцы исходили сукровицей и не торопились заживать. Пришлось отправлять в ближайший город сороку да ждать целителя из сторожевой тройки. На счастье креффа, тот быстро обернулся.

Сколько молодой лекарь вливал в девчонку Силу, отбивая у Встрешника, вспомнить страшно. А когда несчастная, наконец, утихла на своем войлоке, мужчина вздохнул, глядя на почепинку:

— Теперь понятно, отчего их мужики жен под покровы прячут. За такую вся Цитадель передерется, красота-то — нездешняя…

От его слов в груди Бьерги кольнуло, и обережница, разглядывая лицо Майрико, согласилась:

— Нездешняя. Наши девки круглолицые, в кости шире, волосом темнее. А у этой и кость тонкая, и кожа как светится, да и кос таких льняных не сыщешь. И драться, прав ты, будут за нее. Только зряшно. Никого она к себе не подпустит.

С этими словами наузница вновь закрыла тканью лицо спящей. На немой вопрос в глазах лекаря, колдунья хмыкнула:

— Так и вези, с рожей замотанной. Нэд сам разберется, как тряпку эту с нее снять. Пока пусть так ходит. Кто ее, малахольную, знает: еще руки на себя наложит…

Целитель кивнул — про придурь жителей Почепков знали все.

Утром же Бьерга уехала искать других выучей и проверять буевища, а лекарь повез девку в Крепость.

Много седмиц спустя, уже по возвращении колдуньи в Цитадель, наставник Майрико — Койра — рассказал креффу, как по приезду Клесх сорвал с девки покрывало. Как она блажила, что навек опозорена, что замуж никто не возьмет, а значит — и жить ей с таким срамом незачем. На эти крики из подземелья вылезла Нурлиса, надавала зареванной дурехе оплеух и проскрипела:

— Чего орешь, как скаженная? Сопли подотри, глядишь, он на тебе и женится, как в возраст войдет. Вам, может, так Благии упредили?! У-у-у, дура глупая.

Лишь после этого девчонка затихла, задумалась над словами бабки.

А Клесх громко, на весь двор сказал:

— Я сопливую в жены не возьму, надо больно!

С той поры никто более не видел Майрико плачущей.

* * *

В Цитадели страдали молчаливо. Тосковали не напоказ. Учились, пуще владения Даром, владению собой. Девушке из Почепков, отринутой собственными родичами, послушание давалось нелегко. Вырванная из привычного уклада, остриженная, одетая в мужское, она так и оставалась для всех чужинкой.

Да, не носила более дочь Одинея покрывала, но взгляда светлых глаз по-прежнему не отрывала от земли, говорила едва слышно. Как зверек дикий от всех пряталась и не хотела постигать науку.

Слушалась одного только Клесха. Им ее и выманивали. Подступит, брови сдвинет, скажет:

— А ну, сюда иди…

Она голову повесит и бредет. Ступает через силу, но покоряется. У мальчишки, который едва "невесте" до плеча доставал, властности в голосе — на двоих взрослых парней хватало. Только ведь звереныша этого — тоже, поди, уговори делать, что велят…

Раз он на поводу у Нэда пошел, когда девку в мыльню к Нурлисе привел, где ей косы отмахнули. И второй, когда в порты ее надо было переодеть. А потом поглядел, как она опосля учиненного белеет и трясется, обозвал наставника ее старым пердуном, кулаком в бок пихнул и был таков. Чуть не сутки по всем закоулкам искали, чтобы выдрать…

Но все эти битвы Бьерга не видела. Прознала о них только когда спустя месяц вернулась в Цитадель и выслушивала жалобы Койры на выученицу, которая науке вразумляться не хочет и прячется от уроков по всем углам.

— Зря ты ее привезла, — говорил старый лекарь. — Не выйдет из нее целителя. Никого не выйдет. Не верит она в себя, не верит что Дар в ней — девке — есть. Думает, отец расплатился ею за защиту. Пустой себя считает. Без толку возиться с такой. В иных наука как вода в песок уходит, а с нее — скатывается. Я уж извелся. Да и боится всего. Чуть голос возвысишь — дрожит, аж заикается.

— Я поговорю с ней, — колдунья почернела лицом. — Но за прок от разговора не поручусь. Кто знает, что в голове у дуры. Тут одно лишь ясно: либо у тебя будет толковая выученица, либо у моих подлетков — свежий мертвяк.

Бьерга нашла Майрико в кладовой Башни целителей. Девка сидела на деревянном ларе и бездумно теребила в руках холщовый мешочек с сушеницей.

— Ты чего это в клети, как мышь под веником хоронишься? — с порога рявкнула крефф. — Дар свой хоронишь?

— Нет у меня Дара, — вскинула светлые, почти белые, глаза выученица. — Бесполезная я.

— Ах, бесполе-е-езная… — протянула обережница и усмехнулась. — Так идем, на поварню сведу, стряпухи быстро тебя делом займут. Бесполезным в Цитадели места нет.

Майрико равнодушно смотрела на свою мучительницу.

— Что? Не по правде твоей нам, поганинам, кашу варить? — Наузница сдвинула брови. — Так домой возвращайся.

Девушка едва слышно прошептала:

— Нельзя мне домой. От рода отринули. Вернусь — встретят как чужинку. В избу не пустят.

— Зря, видать, я жальник ваш подняла, — покачала головой Бьерга. — Только скотину впусте сгубила. Проку нет от тебя.

Послушница вздрогнула, словно от удара. В широко раскрытых глазах отразился ужас, когда несчастная поняла, что сказала колдунья.

— Жальник подняла? — помертвевшими губами прошептала Майрико.

— Круг обережный разорвала, — наузница говорила спокойно, будто не видела за собой вины.

— Зачем? — едва слышно выдохнула почепинка, чувствуя, как заходится от ужаса сердце.

Сразу всплыли в памяти причитания матери и завалившаяся на бок Звездочка с выгрызенным брюхом и разорванным выменем. Вспомнился стук в дверь и скрипучий голос дядьки Гдана, помершего еще по зиме. Вспомнилось, как плакал меньшой братишка, зарываясь матери в коленки, и как звал дядька из-за двери со свистящим причмокиванием: "Тошно, Ильмеря, тошно мне. Впусти погреться…"

Мороз пробежал по коже, поднимая дыбом волоски. А колдунья, стоящая напротив, сказала равнодушно:

— Думала, Дар в тебе горит. Думала, людей спасать будешь. Отец твой поперек воли Цитадели пошел. Этакое никому не прощается. Осененные выше правды стоят. Выше Благиев, которые не помешали Ходящим пугать вас, дураков, и скотину вашу жрать. Думала, прок от тебя будет.

— Что ж за люди вы тут… — глухо сказала Майрико.

— Нет тут людей. Тут обережники. И чтобы ты завтра могла сотням жизни спасать, я в ту ночь, не глядя, покоем вашим пожертвовала. А в том, что это случилось, вина отца твоего, дурость его да упрямство, — колдунья гвоздила словами, а девушка вздрагивала на своем ларе, словно под оплеухами.

— Ты же голод в веси учинила…

Бьерга поджала губы.

— Ничего, по сусекам поскребут, насобирают серебра на новых коров. А ты мне леностью и упрямством досаду лучше не чини, не то вернусь в Почепки, и уж тогда вурдалаки одной скотиной не успокоятся. А ежели, краса ненаглядная, вздумаешь руки на себя наложить, так помни: мертвая тоже сгодишься. Отдам Койре. Будет на тебе подлеткам своим показывать, как человек изнутри устроен. А потом учить раны зашивать. Когда ж зашивать нечего станет, отнесут к колдунам. Покуда на куски не развалишься, будут поднимать и упокаивать. Почепки же твои я навсегда черты обережной лишу. Вот тебе моя правда.

С этими словами крефф вышла из кладовой.

Чего тогда стоило Майрико пережить ночь, ведомо было только ей. Одно дело уйти от правды, спрятаться среди мертвых, а совсем другое — принять и научиться с ней жить. Но с того дня девушка из Почепков вошла в разум, и ни разу более Койра не жаловался на нее Бьерге. К пятому же году обучения стало ясно — сильнее Майрико целителя нет.

* * *

На ночлег путницы остановились недалеко от дороги в березовой рощице, выросшей на месте старой гари. Бьерга распрягла и стреножила лошадей, ее спутница занялась костром и приготовлением нехитрой трапезы.

Глядя на то, как колдунья обносит место ночевки обережным кругом, лекарка вспоминала их совместное странствие почти двадцать лет назад. Только тогда путь их лежал в Цитадель, а не от нее. Майрико смутно помнила ту дорогу: в груди тогда все дрожало от ужаса и непоправимости случившегося, а спина полыхала болью.

Но вот теперь почепинская девушка — крефф. Как время летит… И как все изменилось. Она изменилась. Где та дуреха, которая чувствовала себя голой, лишившись покрывала, прячущего лицо? Видать, осталась на дворе Цитадели, посреди которого грязный тощий мальчишка сорвал с нее покров. А, может, умерла той ночью, когда раненной птицей металась по кладовой в Башне целителей, изнемогая от тоски, вины, стыда и боли? Или когда отмахнули ей под самый затылок толстые косы?

Кто бы знал, как тяжко давалась ей не то что наука — жизнь сама… Каждый день просыпалась с одной лишь мыслью — скорей бы эта мука закончилась. Все ей в Крепости было чужое, поганое, неродное. Как ножами острыми перекраивала послушница себя под новую правду. Училась подчиняться чужим мужикам, ходить в штанах, от которых чесались и зудели ноги, есть пищу, что приготовили без молитвы. Привыкала нутро не выплевывать, когда плоть живую или мертвую рассекала.

Койра любил повторять, глядя на ее закушенные едва не до крови губы:

— Человек, девка — это такая тварь, которая ко всему привыкает. И ты привыкнешь.

Прав крефф оказался. Привыкла. Мучительно. Долго. Но переломила себя. По новой выковала. Вот только в глубине души все одно — осталась той девкой из глухой лесной веси, для которой слово старшего в роду — закон…

Тяжелее всего приходилось, когда подходили к ней парни, пленяясь диковинной красой. Если бы не Клесх, связываться с которым дураков не было, проходу б не давали. Но будущий ратоборец как-то умудрился из тощего мальчонки превратиться в рослого парня, которому было все равно с кем драться — хоть с выучеником старшим, хоть с самим креффом, хоть до крови, хоть до смерти.

Клесх…

Целительница подкинула веток в костер, посмотрела на Бьергу, которая, в молчании поев похлебки, давно и спокойно спала на своем войлоке. Убедившись, что колдунья дышит ровно и тихо, Майрико принялась бесшумно копошиться в седельной суме. Расстелила у своего ложа чистую тканку и разложила на ней крошечные берестяные туески и глиняные горшочки. Вот достала отрез холстины, открыла одну из посудин, намочила тканину и начала осторожно вытирать лицо, шею, грудь. Затем настала очередь коробчонок.

Пальцы привычно зачерпывали пахучие снадобья, втирали в белоснежное тело. Над полянкой поплыл сладкий запах трав. И вдруг лекарка отшвырнула от себя глиняный горшочек, подтянула к груди колени и бессильно уткнулась в них лицом. Зачем, зачем она все это делает? Разве тот, для кого она старается, заметит? Да и когда они теперь свидятся? И свидятся ли?

Седмицу назад Клесх уехал. Как в привычке у него было: ушел ранним утром, неслышной тенью. Только в этот раз целительница не спала, видела сквозь ресницы, как он неспешно и беззвучно одевается, затягивает на груди перевязь.

Как она любила его в этот миг! Каким родным и каким чужим он ей казался… Единственный ее мужчина. Тот, кого она считала мужем. И которому была нужна не больше, чем рукавица в жару…

Он подошел, коснулся губами ее лба и тихо вышел. А она осталась лежать в темноте покойчика, сдерживая рыдания, что рвались из груди. Даже за столько лет не отвыкла она плакать. О нем — не отвыкла.

Куда он так всегда торопится и от кого бежит? От себя? От нее?

Майрико достала зеркальце и при свете костра начала придирчиво рассматривать свое отражение. Да, уже не девица, но и не старуха ведь! Кожа по-прежнему нежная, и морщинки в уголках глаз еще почти незаметны. В светлых волосах нет седины, а тело, которое так жадно подчинял себе Клесх той ночью, еще нельзя назвать увядающим. Так чего ж ему, окаянному, не хватает? Да и какой он окаянный… любимый он. Муж перед Благиями, коим она до сих пор украдкой молилась.

Ему достались и ее первый поцелуй, и ее девичество. И сейчас помнила еще, как он (от роду шестнадцати весен всего!), зажал ее — старше себя на три года — на лестнице в Башне целителей, стиснул запястья железным хватом, чтоб вырваться не вздумала, и спросил, а по чести говоря, утвердил:

— Моей будешь.

И она кивнула. Потому что и впрямь была его. Только его. Только рядом с ним оживала, да что оживала — жила! А всякий раз, когда он покидал Цитадель, застывала, как дерево зимой, и ждала, ждала, покуда вернется. Чтобы хоть издали посмотреть, не смея подойти, коснуться.

Ах, как терзалась целительница, что засомневалась тогда, перед креффами! И еще больше ненавидела себя за те слова, которые в сердцах бросила в лицо ратоборцу, когда он уезжал злой и надменный: "Да какой толк от любви твоей? От нее одна беда да глупость. А Цитадель ни того, ни другого не прощает!"

Сказала — и лишь когда слова упали в волглый воздух пасмурного утра, осознала, что произнесла, в чем обвинила. Единственного. Лучшего.

Но даже пуще этих слов жег Майрико стыд. Стыд за то, что, злясь на Клесха, она однажды впустила в свой покойчик другого — чужого, нелюбимого.

Чего греха таить, многие после изгнания молодого обережника из Цитадели стучались в ее комнатушку. Но ни разу лекарка не открыла дверь. А однажды, по весне, тоска вдруг сменилась злостью. Злостью, что его нет рядом, что он, вероятно, забыл ее, что живет и не знает, как она скулит по ночам, уткнувшись лицом в сенник.

Вот тогда решила: хватит! Хватит рвать себе душу. Как каленым железом нужно выжечь эту глупую любовь. Выжечь объятьями другого. И когда однажды ночью к ней постучался Руста, она отворила… Да только под жадными ласками мужчины лежала как неживая. Стылая. Словно окоченевшая. И кровь в жилах не закипала, как закипала всегда, стоило только Клесху прикоснуться. Молодой крефф почувствовал это. Выругался и зло выдохнул:

— Мертвого любить — и то, поди, приятнее!

Скатившись с лавки, Руста надел порты, подхватил рубаху и вышел.

А Майрико только под утро вышла из оцепенения. И много лет корила себя за то, что позволила злости взять верх над сердцем.

Горькой была ее доля. Клесх как гниль дурную отрубил от себя бывшую любовь. Не замечал словно. Не тосковал. Не сожалел. Когда он, спустя столько лет, вдруг обнял ее, казалось, сердце от счастья зайдется и остановится! Но ушатом холодной воды обрушилось: "Я тебе больше не могу доверять".

Ответить было нечего. Вина ее велика. Но ведь сказал однажды, что любит! Своей назвал!

Одним махом целительница сгребла мази и притирки обратно в переметную суму. А, может, швырнуть в огонь? На что, для кого ей прихорашиваться? Нет у нее другого. И не будет. А тот, который рядом… любить его — мука великая. Только ведь без муки этой и жизни нет. Целительница судорожно вздохнула и прикрыла глаза.

Жила еще у нее в душе глупая надежда на то, что однажды Клесх простит. Совсем простит. Не сможет не простить. Она не позволит. Пусть хоть всю жизнь виноватиться придется. Нет в ней гордости. Да и не бывает гордости у девушек из Почепков. А мужчина у каждой из них — один и до смерти. Всегда так было. И не потому, что Благии так завещали, а потому что если любишь кого-то всем сердцем, то для иных места в нем нет. Нет, и не будет.

* * *

Это случилось три года назад.

Стояла промозглая осень. Серые тучи словно зацепились за макушки сосен, да так и остались висеть, исходя нудным дождем. Клесх и Лесана были в пути уже несколько дней. За это время они безнадежно вымокли, устали и извелись от гадкой погоды. Послушница тряслась в седле и мечтала только об одном — оказаться не среди чащи, а под крышей жилища. Пускай ненадолго, пусть даже без бани, только бы в четырех стенах, где не сыплются на голову дождевые капли, а под ногами нет этой раскисшей скользкой земли с бесцветной, поникшей травой.

Холодно. Да еще ветер поднялся. С конской гривы скатывалась вода, и крутые лошадиные бока подрагивали, будто от озноба. Ух, как ненавидела в этот миг выученица Цитадели свою злую долю! А пуще прочего — наставника, который был словно из камня сработанный. Не зябнет он, что ли?

Лесана ехала и злилась. Хоть бы на привал остановился, у костра покоптиться, слегка обогреться да горячего поесть. Нет же: едет, будто Встрешник гонит, окаянного!

Пока она молчаливо негодовала, Клесх уверенно правил вперед. Они ехали и ехали, и ехали, и казалось, будто дороге через чащу не будет конца. Но вот глухой лес сменился прозрачным березняком, за белыми стволами которого показался высокий частокол из ладных бревен. Деревня!

Девушка нетерпеливо поерзала в седле. Неужто сбудется ее мечта, и нынешнюю ночь они проведут в тепле: напарятся в бане, обсушатся, постирают одежу, выспятся?

Ворота крохотной веси, которая насчитывала не более дюжины дворов, еще были открыты, и странники двинулись вдоль пустынной улицы. У избы, стоявшей всего через четыре дома от окраины, крефф спешился. Его спутница удивилась — дом был хоть и добротный, но не из самых богатых. Знать, не старостин. Так отчего же они тут остановились? За забором разразилась истошным лаем сидящая на цепи псица. Клесх тем временем наклонился, пошарил под воротами, сдвинул щеколду, и широкая створка поползла в сторону.

Собака, до того мига рвавшаяся с привязи, увидела чужака и вдруг заплясала на задних лапах, подметая пушистым хвостом сырую землю, заскулила звонко, жалобно, просяще.

На лай и повизгивание сторожа распахнулась дверь избы. На пороге появилась женщина в наспех накинутой на плечи свитке. Хозяйка оказалась не такая уж и юная, лет на семь постарше Лесаны. Но какая пригожая… Косы темные, глаза жгучие, сама стройная, словно березка.

Женщина всплеснула руками и со всех ног бросилась к приезжим, повисая на шее Клесха.

— Приехал! Приехал! — повторяла красавица, осыпая лицо креффа лихорадочными поцелуями. — Приехал! То-то мне уж которую ночь снится, будто сорока к нам в избу залетает… Что ж так долго-то ныне?

Она уткнулась лбом в плечо мужчины, продолжая крепко обнимать.

Лесана же стояла в двух шагах от них, держа в поводу лошадей, и силилась протолкнуть в грудь воздух, который внезапно застрял в горле. Девушку охватило глухое оцепенение. Она смотрела перед собой и не верила тому, что видит.

Следом за женщиной во двор вышла девочка, очень похожая на хозяйку дома, только со строгим замкнутым выражением лица. А потом на крыльцо выкатился паренек, на бегу подтягивавший холщовые штаны. И лишь совершеннейший слепец не заметил бы сходства между отцом и сыном. Лесана слепой не была. Поэтому она смотрела на то, как женщина и мальчонок повисают на ее наставнике, а земля под ногами раскачивалась… Девочка, вышедшая из дома, тоже подошла к приезжему. Но обняла скупо, больше по заведенному порядку, чем от души. И стала в стороне.

— Идем, идем в дом, — ласково потянула Клесха за локоть женщина. — Совсем вымок. А я ведь пирогов утром напекла, как знала.

Он улыбался, потому что ему, видимо, нравилось подчиняться ее заботливому напору. Послушно следуя за хозяйкой, крефф повернулся к выученице:

— Идем, что встала? Эльхит, коней расседлай, — он потрепал жмущегося к нему мальчишку по пепельной макушке.

Послушница Цитадели шла следом, чувствуя себя оглушенной, растерянной. Обманутой.

Изба внутри оказалась небольшой, но очень уютной. Вымокшее, закоченевшее тело с порога обняло ласковое тепло. В горнице пахло пирогами и наваристыми щами. Здесь было чисто и красиво: пестрые половики на полу, вышитые умелыми руками тканки на лавках, расписная утварь на полках вдоль стен, стол, накрытый браной скатертью с большим блюдом румяных сдобных пирогов.

Крефф привычным движением отстегнул перевязь и повесил на стену меч, туда, где нарочно для этого был вбит гвоздь. Разуваясь, Лесана чувствовала себя чужой и ненужной. В душе всколыхнулась злая горечь на наставника, который все это время учил ее никого не любить, ни к кому не привязываться, а сам жил иначе. Ложь. Все ложь. От первого до последнего слова. А она-то, дура, начала считать Цитадель своим домом и почти приняла ее жестокую правду!

— Проходи, проходи, милая! — вдруг спохватилась хлопочущая у стола женщина и повернулась к гостье. — Вот ведь я, на радостях-то, последнее вежество растеряла… Снимай одежду, я тебе сейчас чистое все дам, сухое, а это брось вон в сени, нынче постираю. Бросай, бросай…

Она говорила весело, оживленно, и послушница против воли залюбовалась ее красивым спокойным и безмятежно счастливым лицом. Она давно, очень давно не видела таких открытых лиц — радостных, будто бы источающих свет. Внезапно Лесане стало стыдно за свои давешние злые мысли, за досаду. Эта красивая женщина была такой ласковой, такой приветливой, что можно было понять Клесха, который, как всякий бездомовый мужик, искал теплоты и заботы.

— Как тебя звать-величать? — тем временем расспрашивала хозяйка, расставляя на столе пузатые миски.

— Лесаной, — ответила гостья, стесняясь своей сырой грязной одежды и прелых обор.

Клесх незаметно вышел и женщины остались в избе одни.

— Ну, а меня Дариной, — сказала хозяйка. — Сына — Эльхитом, а дочку Клёной. Клёна, что ж ты сробела? Иди, баню проверь, уж протопилась, поди. Да холстины туда снеси. Иди, иди.

Девочка со стопкой утирочных тканей послушно скользнула прочь, накинув на плечи материну свитку.

Лесана, пользуясь тем, что на нее не смотрят, быстро смотала оборы, сунула их в сапоги и опустилась на лавку, пряча грязные ноги.

— Много ли девушек в Цитадели у вас? — спрашивала тем временем женщина, хлопоча вокруг стола.

— Нет. Я одна осталась.

Хозяйка обернулась, и на красивом лице промелькнула тень.

— Доля у вас… — сказала она и покачала головой. — Ну, хоть несколько денечков отдохнете. Ты не робей только, не стесняйся. Я завтра блинов вам напеку со сметаной.

При мысли о таком роскошном лакомстве у Лесаны набрался полный рот слюны.

Хлопнула дверь, вошел Клесх:

— Иди, мойся. Я после пойду.

Дарина тем временем повернулась к мужчине и спросила:

— Ты надолго ли нынче?

Он подхватил с огромного блюда пирог, откусил и ответил жуя:

— Дней на пять. Говори, что сделать надо, где чего поправить.

Хозяйка улыбнулась, ласково провела ладонью по его щеке и сказала:

— Ничего не надо. Отдыхай.

Лесана никогда прежде не видела, чтобы женщина смотрела на мужчину так, как смотрит на Клесха Дарина. В ее взгляде было столько спокойной и незыблемой любви, словно она не знала и не видела в нем и малейших изъянов. Она была счастлива. Счастлива его приездом. Не всего на пять, а на целых пять дней, она спешила сделать все так, как он любит, чтобы за тот короткий срок, который он проведет дома, обласкать его на несколько месяцев вперед. И Лесана готова была поклясться — сдобные лакомства здесь последние седмицы пекли каждый день, чтобы хозяин, если вдруг приедет — поспел аккурат к щедрому столу.

Тем временем крефф подхватил второй пирог и бросил его Лесане. Та поймала на лету.

— Что затихла, как мышь в клети? — спросил наставник.

Выученица покачала головой и откусила кусочек. Она сроду не ела таких вкусных пирогов. С брусникой на меду…

Клесх закашлялся. Девушка вскинула глаза. Удивленно взглянула на наставника, лицо которого болезненно скривилось. Обернулась и хлопочущая у печи Дарина:

— Что?

Клесх с трудом сглотнул:

— И здесь…

— Что "и здесь"? — Женщина подошла, мягко тронув мужа за плечо. — Не вкусно?

— Грибы… — выдохнул крефф, указывая на начинку пирога.

Дарина засмеялась:

— Эльхит же любит… Что ты хватаешь все подряд, я ж нарочно их круглыми делаю!

В ответ на эти слова Клесх притянул к себе хозяйку и поцеловал.

Лесана покраснела и опустила глаза.

* * *

Когда девушка возвратилась из бани, распаренная, румяная, в длинной белой рубахе с хозяйкиного плеча, потянулся мыться и Клесх. Незаметно за ним следом выскользнула и Дарина, кивнув дочери, чтобы накормила гостью.

Лесана хлебала наваристые щи, заедая свежим ноздрястым хлебом, а напротив нее на лавке елозил Эльхит. Мальчишка не выдержал первым:

— А ты что ж — ратоборец?

Гостья кивнула. Говорить не хотелось, потому что пережитое потрясение, усталость и баня сделали свое дело — мысли в голове ворочались вяло, а в душе поселилось сонное равнодушие.

Клёна шикнула на брата:

— Твое какое дело? Не приставай к человеку. Видишь, устала с дороги.

Она старалась казаться взрослой, строгой, чем напомнила Лесане Стешку, которая тоже силилась держаться сурово и значительно, наставляя братца и молодшую сестренку. Выученица Цитадели улыбнулась.

— У тебя и меч есть? — подался вперед мальчонок.

— Э-э-эльха… — протянула Клёна, и парнишка сразу скуксился.

— Есть. Только я тебе завтра покажу. Спать больно хочу.

Эльхит кивнул:

— Батя тоже, когда приезжает, первый день все спит. Как в вас только лезет, дрыхнуть так? Даже Клёнку вон, и то на столько не свалишь, а уж она спать мастерица у нас.

Сестра свела брови на переносице, и брат осекся. Лесана спрятала улыбку.

— Идем, я постелила, — поднялась Клёна.

Возле этой серьезной девочки с взыскательным взглядом темных глаз Лесана чувствовала себя ребенком.

— А что, отец часто у вас бывает? — осмелилась на дерзкий вопрос выученица.

Клёна посмотрела на нее все так же серьезно и ответила:

— Он мне отчим. Мой отец умер. Я его не помню. Но мама говорит, он был хорошим. Клесх приезжает не часто.

Она так и говорила. Короткими скупыми фразами. Стеснялась, видимо, переодетую парнем чужинку. А, может, просто была не рада приезду отчима.

Брат вскинул голову от своей миски щей и ответил:

— Мама батю постоянно ждет. Ночами все плачет…

— Э-э-эльха… — и снова строгий взгляд Клёны осадил болтливого мальчика.

Лесана посмотрела на этих двоих, а потом повернулась к девочке и спросила:

— В лес завтра пойдем? За клюквой?

Клёна посмотрела удивленно, но кивнула. Она не понимала, отчего страннице, только-только оказавшейся в тепле и уюте, захотелось тащиться в мокрый лес по ягоды, но была рада уйти из дома. Не догадывалась, глупышка, что в точности такое желание снедало и Лесану, которая по-прежнему чувствовала в душе обиду на наставника. Не потому, что у него была семья, нет! Потому, что говорил, будто можно прожить без этого, будто неважно оно, а оттого должно быть забыто, словно глупость.

Слезы обиды на него и досады на себя, что поверила, поддалась обману — жгли глаза, горло сводило судорогой. Но девушка стиснула зубы.

— По ягоды? Я с вами! — тут же встрял Эльхит.

Но сестра посмотрела на него и твердо ответила:

— Нет. Ты останешься дома. Отец тебя давно не видел. И ты его тоже.

— Он все равно спать будет, — заныл мальчонок.

— Значит, по хозяйству маме поможешь, — отрезала сестра.

На этом спор был закончен, и Лесана легла спать, не дожидаясь возвращения Клесха и Дарины. На широкой лавке под меховым одеялом было уютно и тепло. В избе пахло пирогами, через заволоченное окошко доносились звуки дождя. Дом… Как могла она поверить, будто можно прожить жизнь, в которой нет места человеку, что тебя полюбит. И не просто полюбит, но будет ждать. Изо дня в день. Так, как Дарина ждет Клесха.

* * *

Лесана проснулась чуть свет. Будто Встрешник в бок толкнул, не давая понежиться, побаловаться покоем. В избе еще царил полумрак, но Дарина уже хлопотала у печи — беззвучно, чтобы не разбудить спящих. Оставалось только гадать, как умудрялась она отодвигать печную заслонку, подкладывать дрова, переставлять с места на место блюда и горшки так, что те не издавали ни единого громкого звука.

На лавке сопел Эльха, натянув одеяло на самые уши. Мерно дышала Клёна, намаявшаяся за вчерашний день, помогая матери. Спал, уткнувшись лицом в сенник, Клесх.

Дарина подошла к лавке, где отдыхал крефф, осторожно опустилась на краешек и, едва касаясь, погладила пепельную макушку. В этой ласке было столько затаенной нежности, столько любви, что у Лесаны сжалось сердце. Ей стало жаль эту красивую и такую одинокую женщину.

Вчера, досадуя на коварство наставника, девушка как-то совсем не подумала о хозяйке дома, которая выбрала нелегкую судьбу — впустить в свою жизнь воина Цитадели. Родить ему сына, чтобы потом одной растить, вести хозяйство, ночами ложиться в пустую холодную постель, а в помощь по дому зазывать соседей или дальнюю родню, которые за спиной у нее всяко перешептываются, мол, стала полюбовницей заезжему мужику, что когда захочет — явится, когда захочет — уедет. И нет ему дела ни до детей, ни до тяжкой бабской доли. Завянет вдовушка, так другую отыщет — мало ли у него их по другим-то деревням?

Не знавшая мыслей своей гостьи, хозяйка дома все сидела рядом со спящим мужчиной и гладила его по волосам, счастливая тем, что тот, кого выбрало сердце, лежит рядом, что она может слушать его дыхание, прикасаться к нему и просто знать, что он цел и невредим, а не сгинул где-то в Ночи.

Верно, страшная доля у Дарины. Потому что она знает: однажды Клесх не приедет. И ей приснится мертвая сорока с переломанными крыльями. А может, ничего не приснится. И она будет ждать. Месяц, другой, третий… надеясь, что он где-то в пути. Может быть, станет плакать, подозревая, что нашел другую. А может, поймет: ждать бессмысленно. И будет тихо увядать под косыми неодобрительными или жалостливыми взглядами сельчан.

От этих мыслей Лесане захотелось бегом убежать в чащу. Лучше уж прыгать с кочки на кочку под дождем, чем обо всем этом думать. И тошно так… Девушка села, нарочно громко шурша одеялом. Думала, Дарина не захочет, чтобы гостья видела, как она перебирает волосы креффа. Но женщина обернулась, не отнимая руки от пепельного затылка, и улыбнулась:

— Ты что так рано поднялась? Я только-только кашу поставила.

— Я подожду, — негромко ответила Лесана, все еще не понимая простой мудрости Дарины, не догадываясь, что она — из тех редкостных женщин, которые не стыдятся сделанного однажды выбора.

Она любила Клесха, ни от кого не скрываясь. Да, между ними не совершали свадебного обряда, но он был ей мужем, данным Хранителями, и эту правоту не смогли бы поколебать ни досужие деревенские кумушки, ни даже семь сотен сплетников и злоречивцев. Но всего этого Лесана еще не ведала. Оттого пока и казалась ей Дарина… обыкновенной, заслуживающей сострадания.

Клёна, услышав негромкий разговор, нарушивший тишину избы, тут же проснулась.

— Мы по ягоды-то пойдем? — спросила она, убирая со лба выбившиеся из косы прядки.

— Пойдем.

* * *

Они собирали спелую крупную клюкву в берестяные туески и почти не разговаривали. Молчали долго. Девочка нарушила тишину первой:

— Ты любишь Клесха? — она спросила это так внезапно, что Лесана опешила.

— Люблю?..

— Да. Ты его любишь?

Выученица Цитадели прислушалась к себе. Нет. Не любит. И никогда не любила. По первости восхищалась, благоговела и впрямь будто бы хотела назваться его. Но… с той поры столько воды утекло. Она его не любила. Но и чужим не считала. Крефф — себе на уме. Такого любить — все сердце надорвешь.

— Он мой наставник, — спокойно ответила Лесана.

Но Клёна не унялась, отставила в сторону туесок и с жаром заговорила:

— Нет, скажи, вот вообще — любишь? Хоть как-то? Как брата, как отца?

Девушка снова помолчала. Как брата? Как отца?

— Нет. Не знаю. Я его давно не видела, с осени, и когда уезжал, не сильно тосковала… другого лиха хватало.

Девочка сверкнула черными глазищами и быстро-быстро заговорила:

— Вот скажи мне, за что такого любить? Мама говорит, мол, вырастешь — поймешь. А я и нынче знаю, что не пойму! Он приезжает, когда хочет, несколько дней побудет — и был таков! А она ждет! Когда долго нет, все глаза на дорогу проглядит. Вот зачем он нужен? Жили без него и еще бы прожили! — в голосе падчерицы звенел гнев: видимо, побеседовать о Клесхе ей было не с кем, матери подобные мысли она высказывать не могла, Эльхе — тем более, а уж с подружками, если таковые и были — вовсе стыдно было делиться.

По всему выходило — Лесана стала первой слушательницей. Поэтому выученица Цитадели попыталась-таки обелить наставника, оправдывать которого после пережитого обмана ей, по чести сказать, вовсе не хотелось:

— Так у него же сын здесь. И маму твою он любит…

— Сын! — всплеснула руками девочка, чем еще больше стала похожа на взрослую. — Да он об нем три года не знал. Мне уж семь лет было, а Эльхе два, когда Клесх снова через деревню проезжал! Эльхит и слова-то "тятя" не знал тогда! А он приехал, увидел его во дворе, поднял как щенка, на руки взял и глядел долго-долго. Я испугалась, думала, тать какой. Побежала мать из бани кликать, она там рубашонки стирала.

Лесана слушала жадно, ее снедало любопытство: как же так получилось, что крефф, который говорил ей о невозможности Осененным иметь семью и дом, вдруг обзавелся тем и другим?

— Так он не знал?

Клёна сердито бросила в свой туесок горсть собранных ягод.

— Не знал. И не узнал бы, если б Встрешник его к нам не вынес на беду. После этого чуть не каждый месяц ездить стал. А что толку от него? Сначала спит, потом ест, а там и ехать пора…

В голосе девочки звенела обида на мать, на отчима, на жизнь, которая так с ней обошлась.

— Так уж и спит? — не поверила Лесана, которая не замечала за Клесхом столь вопиющей праздности.

— Ну… замялась Клёна, — не прям уж постоянно. Но первый день, окаянный, — лежит как подстреленный!

Выученица Клесха не выдержала и рассмеялась. Клёна сначала посмотрела на нее сердито, а потом неуверенно улыбнулась и через миг тоже звонко захохотала. Они смеялись долго, и это словно бы на короткий срок сняло с душ обеих гложущую обиду.

— У мамы судьба нелегкая, — потом сказала серьезно дочка Дарины. — Ее дядька в закуп отдал, когда родители умерли. Семья у них большая была, да и у дяди немалая. Вот он старших-то взял и свез в город. Маму к гончару в подмастерья. Сестер ее — в услужение в гостиные дома: полотеркой да судомойкой. Они в первый год сгинули — лихорадка весенняя задушила. Мама одна осталась. До пятнадцати лет работала, старалась, все жилы тянула, научилась даже горшки раскрашивать. А как закупная истекла, в деревню вернулась, но дядя сразу, чтобы лишний рот дома не держать, замуж ее отдал. Батя хороший, добрый был. Но у нас судьба горькая. Когда еще мама меня носила, умер он. Утоп. Без него она мыкалась. А потом однажды Клесх приехал. Говорила, увидел ее у ворот во вдовьем покрывале с кринкой в руках, и спрашивает, мол, молоком угостишь? У нас корова одна была. Только ей и кормились. А вот ему на что молоко? Ехал бы к старосте да упился у него, проклятый. Нет, к нам потащился!

Девочка простодушно досадовала, рассуждая о непонятном ей, но столь очевидном для Лесаны.

— Я мала была, того не помню, а может, у дядьев тогда гостила. А потом он уехал, а мама в снежник Эльхита родила. Нарочно его так назвала… Именем этаким, чтоб на отцово похоже было.

Клёна поджала губы и закончила:

— Нам без Клесха твоего так живется хорошо… Вот ну что он ездит? Всю душу вымотал…

Она легко говорила взрослые речи и взрослые слова, не понимая, впрочем, их смысла, который для Лесаны-то как раз был ясен. Остановился как-то крефф у пригожей вдовушки на несколько дней. Эка невидаль. А вдовушка прижила младенчика. Дело тоже, скажем, не диковинное. Другое чудно: что крефф потом, когда снова в деревню попал, опять к вдовушке наведался и, увидев мальчонку, не сгинул вместе с утренним туманом прочь, а наоборот, остался.

Теперь Лесане многое стало ясно. Как сделалась ясна и обида Клёны, которая жалела мать и из-за этого так и не смогла принять бывающего наездами в доме мужчину. Девочка любила брата и хотела ему и себе настоящего отца — опору, защитника, а не такого, который раз в несколько месяцев только и наведывается.

Домой ягодницы вернулись к полудню, как раз к пробуждению креффа и обещанным блинам. Дарина долго и слишком старательно восхищалась удаче девушек, принесших два туеса клюквы. Лесана поняла: мать делает все, чтобы дочь не чувствовала себя лишней и обделенной лаской. Потому-то Клёне досталось немало похвал и ни одного попрека. Хотя и попрекать ее было не за что, уж очень серьезной, степенной и основательной она была.

Эльхит при отце вел себя смирно, а Клёна, полная спокойного достоинства, старалась быть приветливой и покладистой, но все равно это носило у нее какой-то оттенок суровости. Нет, ревности в сердце девочки не было. Но досада на Клесха, хоть и тщательно скрываемая, все еще жила у нее в душе. И Лесана знала: крефф прекрасно все понимает.

…Они пробыли в веси седмицу. За эти дни отоспались, отъелись, наставник все свободное время проводил с сыном, им было интересно друг с другом, и Клесх, судя по всему, не тяготился обществом мальчика, которого видел довольно редко, и который мог бы его сильно утомлять. Крефф давал Лесане полную свободу, ни в чем ее не стесняя и ничего не требуя. Словно не было в их жизни Цитадели, словно оба были обычными людьми, волею судеб вынужденными путешествовать и отдыхать вместе.

Уезжали они ранним утром. Клёна была весела, разговорчива, и только глядя на Лесану, грустнела. Они подружились. Настолько, насколько может подружиться наивно-рассудительный ребенок с девкой-воем.

Лесана боялась проводов, думала, вдруг Дарина начнет плакать, а в воздухе будет витать горькое предвестие разлуки. Нет. Хозяйка собрала странникам еды, наставляя Клесха, что, как и в какой черед лучше съесть, чтобы не испортилось. Она хлопотала, суетилась, забывая то одно, то другое, смеялась над собой и отвешивала легкие подзатыльники лезущему со всех сторон разом Эльхе…

Когда поклажа была собрана, а кони оседланы и взнузданы, пришел черед прощаться. Эльхит вдруг бесславно разревелся, размазывая по щекам слезы, и мигом посуровевшая Клёна увела его в избу, на прощанье помахав Лесане и отчиму рукой.

Дарина не проронила ни слезинки, не висела на шее, не причитала, не уговаривала, только обняла мужа перед воротами и сказала:

— Ты девочку береги, не обижай…

— Ее обидишь… — отмахнулся Клесх и рывком забросил себя в седло. Потом свесился, крепко поцеловал жену и произнес:

— Теперь к концу ветреня жди. Не раньше.

Она улыбнулась и кивнула:

— Хоть к концу ветреня, хоть к началу студенника… Езжай уж, а то скоро смеркается…

Он усмехнулся и направил коня со двора.

— Лесана, ты сердца не держи на него, — обернувшись к девушке, сказала совершенно неожиданное Дарина.

— За что? — опешила странница.

— Он никому ничего сроду не объясняет. Все молчком. Все исподволь. Недоверчивый. Но тому причин много. А зла он никогда не сделает. Ни зла, ни подлости. Мира в пути.

— Мира в дому, — отозвалась Лесана, потрясенно глядя на женщину.

Как угадала хозяйка маленького уютного дома, какие мысли, какие обиды снедали девушку все эти дни? Сие осталось тайной. Однако Лесана ехала из деревни, упрямо кусая губы и собираясь высказать Клесху всё, что накопилось в ней за эти дни.

* * *

— Ты говорил, Осененным не положено иметь семью и дом, — пересушенным хриплым голосом начала девушка, глядя на дорогу и не решаясь смотреть на креффа. — А сам, сам…

— Я говорил?

От прохладного удивления в его голосе послушница встрепенулась.

— Говорил!

Он вскинул брови.

— Не припомню такого…

— Тогда, в Башне…

— Я говорил о тебе и твоих друзьях. Растолковывал, почему вам лучше не водить близкой дружбы: вою, колдуну и лекарке. Я ни слова не сказал про семью.

Она захлопала глазами, силясь воскресить в памяти их разговор.

— Но ты… ты говорил потом, в другой уже раз, что ратоборцу не положено…

— Цитадель запрещает обережникам обрастать семьями, — спокойно сказал крефф. — Это вдалбливают выучам с первых дней послушания. Я никогда не говорил тебе, будто с этим согласен. Лишь предупреждал, что семья и дети для нас — тяжкое бремя.

Лесана открыла было рот, чтобы уличить его в лукавстве, но тут же снова закрыла, потому что поняла — уличать не в чем, Клесх и правда никогда не настаивал на том, что насельник Цитадели не должен иметь семьи и дома. Лишь известил об этом, как заведено, но наставлениями не донимал.

— Все равно нечестно! — рассердилась послушница.

— Честно, — ответил мужчина. — Я предупреждал тебя о том, как это тяжело. Думаешь, мне легко оставлять их? Думаешь, нравится бывать в доме гостем — не мужем, не отцом, а перехожим молодцом? И всякий раз видеть, как вырос за мое отсутствие сын, а падчерица стала еще угрюмее и враждебнее? Думаешь, я хочу себе, им и Дарине такой участи? Думаешь, живу только своими желаниями?

Выученица нахохлилась, пристыженная. Она уже пожалела, что вообще завела этот разговор. Но вдруг Встрешник за язык дернул:

— А как же Майрико?

Клесх натянул поводья, и лошадь под ним стала как вкопанная.

— Что?

Девушка покраснела и отвела взгляд.

— Мне Нурлиса рассказывала… — пробормотала она едва слышно.

— Ты забываешься, — сказал наставник.

Лесана, готовая провалиться сквозь землю, опустила голову еще ниже и пробормотала:

— Простите, крефф.

Он молча смотрел на нее, словно решая, как быть, но потом все же тронул поводья, заставляя лошадь двигаться вперед.

Некоторое время ехали молча. Потом крефф заговорил:

— Ты должна понимать одно. Семья для ратоборца — это страх. Постоянный страх потери. Мы защищаем чужих, но не окажемся в нужное время рядом с близкими, если беда постучится в их дверь. И что, если однажды ты приедешь, а твой дом разорен и все его обитатели погибли? Или вернешься, а твой дом уже не твой? Там обосновался новый хозяин — отец твоим детям, муж твоей жене. И ты не сможешь ее упрекнуть. Ты молча уедешь, потому что станешь лишним. И сам поймешь, что такой поступок будет единственным благом. Не всякая женщина будет из года в год ждать мужчину, наведывающегося только раз в несколько месяцев, да и то на пару дней. А в твоем случае, — он обжег выученицу взглядом, — уж тем более не всякий мужчина. Семья делает жизнь ратоборца сложнее, Лесана. И боли приносит больше, чем радости.

Его спутница молчала, потрясенная такой длинной речью.

— Но, если бы… было можно… она бы жила при Цитадели… — неуверенно заговорила девушка.

— Да. Если бы было можно, — согласился он. — Если бы не было Ходящих. Если бы ночь принадлежала людям. Если бы мы, словно дикие звери, не проводили большую часть жизни, скитаясь по лесу от деревни к деревне. Если бы Осененные жили, как простые смертные — было бы можно. Но, увы… И с этим как-то надо мириться. Поэтому — не повторяй чужой глупости.

Лесана кусала губы.

— Ты за этим меня привез, за этим показал их? — спросила она.

— И за этим тоже. Да и деть тебя некуда. А Клёне нужна подружка. Ей не с кем поговорить. Жалко девочку. Она знает цену моей глупости. И прощать не собирается.

Выученица открыла было рот, чтобы сказать ему, мол, семья — не глупость, глупость — прожить жизнь, никого не сделав счастливым. Однако сообразила вовремя прикусить язык, понимая, как глупо прозвучат эти слова. Она помнила слезы Эльхи и глаза Дарины, стоящей в воротах и смотрящей вслед уезжающим. И как бы та ни улыбалась, как бы ни пыталась казаться спокойной, но скрыть боль, отражающуюся в этих глазах, было невозможно. Каждый раз, прощаясь с мужем, она прощалась с ним навсегда. Вряд ли это было похоже на счастье.

* * *

Три года — долгий срок. Сколькое за это время оказалось переосмысленным, сколькое сделалось понятней. Теперь Лесана была уже не выученицей. Она была равной Клесху. И отношения их изменились. Сегодня девушка уже и на миг бы не задумалась, спроси ее Клёна — любит ли она своего наставника?

Любит.

Понимает ли его? Пожалуй.

Он был ей всем — отцом, матерью, братом, другом. Его дом стал ее домом. Его семья сделалась за три прошедших года и ее семьей тоже. А после того как Лесана побывала в родной деревне, она поняла окончательно — нигде ее не примут, кроме как здесь.

Дом… Девушка лежала, прикрыв глаза, наслаждаясь тишиной и покоем, воцарившимся в груди. Ей было хорошо. Впервые за последние седмицы. Уютно. Тепло. Беззаботно.

Дом…

Рядом в ароматном сене нетерпеливо завозилось, зашептало:

— Да не спит же, не спит!

— А ну — цыц! Брысь отсюда, раз неймется! — громким шепотом ответили ему.

— Не спит она, гляди, как дышит. Когда спит, грудь ровнее вздымается!

— Эльха, ах ты, сопля зеленая, на грудь он еще смотрит!..

— А на чего ж мне смотреть? — обиженно зашипел мальчонок. — На пятки ваши, которые с сушил торчат? Я им, дурындам, молока принес, а меня еще и лают?

Клёна снова на него шикнула, но паренек прошептал:

— Будешь нос задирать, скажу отцу, что ты с Делей целовалась. Он тебя мигом выпорет, — после этого Эльхит задумался на миг и добавил: — И его тоже.

Лесана не выдержала и рассмеялась. Потом открыла глаза и посмотрела на красную, словно брусничка, шестнадцатилетнюю девушку, сидящую рядом.

— Правда, что ли, целовалась? — спросила выученица Клесха.

Эльха, до этой поры стоящий на приставной лестнице и не решавшийся из-за сестриной строгости забраться внутрь, вскарабкался на сушила.

— Говорил же, проснулась… — пробубнил он, доставая из-за пазухи завернутую в холстину горячую ржаную лепешку, обсыпанную крупной солью. — Я им поесть принес, а они…

И паренек ловко расстелил на сене холстину, поверх которой утвердил кринку с молоком, деревянный ковшичек и принесенный хлеб. Лесана, зажмурив глаза, принюхалась. Хлеб благоухал домом, печью…

— Да не целовались мы! Нужен он мне больно, — тем временем проговорила Клёна, досадливо хмурясь. — Еле вырвалась от него, дурака. Пристал, как репей. "Сватать тебя придем", — передразнила она, по всей видимости, Деленю. — Я ему сразу сказала: как придете, так и уйдете, и чтоб мысли не держал.

Лесана смотрела на негодующую красавицу, улыбалась, а про себя думала, что еще год-другой — и очередь сватов выстроится, пожалуй, от Дарининых ворот до самого тына. Уж очень хороша была девка. Вылитая мать. Очи огневые, брови соболиные вразлет, кожа белая. О такой только песни слагать. Клёна, не зная, какие мысли одолевают гостью, ела лепешку, запивая ее парным молоком.

Эльхит тем временем развалился на сене, зажав в зубах соломинку, и смотрел в потолок. Лет ему было столько же, сколько и Русаю. Но от юного порывистого Остриковича мальчонок отличался редкостной рассудительностью и спокойным ровным нравом.

— Ну, допивай, чего тут осталось-то? — кивнула Клёна.

Лесана одним махом осушила кринку и снова откинулась на мягкое сено. Блаженствовать ей оставалось недолго. Они с Клесхом отдыхали в веси Дарины уже четвертый день и завтра должны были тронуться в Цитадель. Оттого хотелось сегодняшнее утро провести в безделье и неге. Прикрыть глаза и лежать, впитывая покой.

Увы. Который уже день девушке было в этом отказано. На душе скребли кошки — это беспокойная совесть точила Лесану изнутри. А виной всему был… Руська. Белобрысый Руська, всеми силами своей детской души мечтавший стать обережником. И Дар, горевший в мальчике, который по дурости и бабской жалости затворила сестра. Правильно наставник говорил ей, мол, девки тем страшны, что сначала сделают, а потом уж думают. А то и просто… только лишь сделают. Подумать же не удосужатся.

И она оказалась той глупой девкой, которая попустилась собственной жалостью, стыдом и неизбывной виной. Жалостью к родителям, которым выпадало на долю потерять единственного сына, да к тому же и поскребыша. Стыдом перед сельчанами и отцом-матерью, что возвратилась такая чужая им, непонятная. И виной. Глубокой дочерней виной перед семьей, кою опозорила на всю деревню, сделалась бельмом на глазу, которое и видеть противно и скрыть нельзя. Не девка, не парень; не дочь, не сын; не сестра, не брат; не близкая, не чужая.

Поддалась глупому порыву, заглушила голос совести, а когда из деревни выехала, оставив за спиной совершённое, тут же и осознала, что натворила. Она — обережница, крефф будущий, щит между людьми и Ночью! — преступила заповеди Цитадели, поставила свои желания превыше желаний тех, кого клялась защищать.

Бесстыжая.

От этих мыслей становилось горько. Расплата за содеянное досталась Лесане страшная — совесть терзала больнее кнута. И тем страшнее становилось девушке, что понимала она — допущенную глупость исправить не вдруг получится. Когда она снова окажется у родного порога? В лучшем случае через год… Значит, до той поры не дадут ей стыд и память покоя. Хоть сегодня прыгай в седло и скачи во весь дух обратно!

Дура! Что ж за дура такая! И ведь наставнику душу не изольешь, совесть не облегчишь. Клесх, о таком если прознает, прибьет. И прав будет. Потому приходилось нести бремя собственной глупости в одиночку. Девушка успокаивала себя тем, что при первой же возможности выберется в родную весь, повидается с братцем и все исправит. Да только утешение это помогало ненадолго.

Что жила? Жилу открыть не сложно. Сложно — себе признаться, что способна на подлость, на глупость, на вероломство. Сама вот спорила с наставником, доказывала, будто любовь и дружба — сила великая, будто семьей обрасти — счастье. И не слышала, что Клесх говорил — про страх, про слабость. Не переупрямить ее тогда было. Не понимала, бестолочь, какие великие силы душевные надо иметь обережнику, чтобы обзавестись семьей.

Теперь же вон как все получилось. Едва коснулось горькое лихо родной крови — ужом извернулась, чтобы себя уважить. Про долг и не вспомнила. Какой уж там долг! По правде пусть другие живут, а ей отца с матерью да сестер уберечь бы. До иных и дела нет. Сколько жизней Русай спасет, выучившись, — плевать. Лишь бы на родной печке братец сидел. А сколькие люди от того сидения без помощи сгибнут — не Лесанина беда, её-то сродники надежно защищены.

Ох, как противна она себе стала! Ох, как мучилась… Утешалась лишь тем, что всякая боль — наука. Сейчас перетерпит с грехом пополам, зато другой раз умнее будет.

Покуда гостья терзалась муками совести, Клёна и Эльха беззаботно валялись рядом на сене. Им невдомек были ее страдания, и девушка даже мимолетно позавидовала обоим — их жизнь была простой, лишенной необходимости совершать страшный выбор. Все просто казалось в их мирке. Просто и ожидаемо.

К Клёне посватается парень из соседней деревни, сыграют свадьбу, дом поставят, родят ребятишек… Эльху через год-другой отец наверняка отправит в город вразумляться какому-нибудь ремеслу. И станет он спустя лет семь-восемь — завидный жених, приведет в дом красивую девку и будут жить.

А Лесана так и продолжит скитаться. Возможно, станет тем самым креффом, который сделает из Русая ратоборца. Возможно, сгибнет однажды в Ночи. Девушка прислушалась к себе: становится ли ей тоскливо от этих мыслей?

Нет.

Все в жизни должно идти своим чередом для каждого. Для Клёны. Для Эльхита. Для Русая. Для нее. А если уж и вдуматься — так ли желает она иной доли? Вряд ли.

Обережница перекатилась на живот, уткнувшись лицом в ароматное колючее сено. Завтра в путь. Цитадель ждет.

А по весне, когда снова можно будет наведаться домой, Лесана отворит жилу брату. И заберет его в крепость. Умиротворенная этими мыслями, девушка снова задремала. Она еще не знала — ничего из того, что она загадывала, нежась на сеновале, не сбудется. Поэтому сон ее был сладок.

* * *

Тускло горел очаг. Зеленое пламя облизывало поленья, и те уютно потрескивали. Ребятишки играли на полу, вертели в руках соломенных кукол, говорили на разные голоса. В доме пахло кашей.

Слада ткала, поглядывая за Радошем, чтобы не подполз, глупый, близко к печи, не обжегся. Мальчик был пухлый, щекастый, толстопятый. Дети все, наконец-то, откормились. Исчезли тени вокруг глаз, скулы больше не выпирали с истощенных личиков, руки и ноги не казались тонкими и прозрачными. В жилу пошли.

- Ива? - приглушенный голос, раздавшийся от входа, заставил женщину вскинуть глаза.

Сдевой стоял в дверном проеме, тяжело опершись рукой о косяк.

- Ива?

Что-то в его голосе заставило женщину медленно отложить челнок со вздетой в него нитью.

- Она во дворе… - мягко, едва слышно ответила Слада. - Во дворе.

И медленно, очень медленно наклонилась, поднимая с пола малыша. Потом так же медленно разогнулась, держа ребенка на руках.

Дети, игравшие у очага, отчего-то застыли, глядя на стоящего в дверях мужчину, которого давно и хорошо знали. Дядька Сдевой смотрел в стену. И лицо его было застывшее, словно мертвое.

- Дяденька, - негромко окликнула мужчину девочка лет пяти, - ты заболел?

- Заболел… - неживым голосом ответил мужчина, по-прежнему глядя в пустоту. Высокий, широкоплечий, он загородил собой весь проем - не обойти.

Слада теснее прижала к себе Радоша, начавшего недовольно хныкать. Малышу хотелось ползти и он дал это понять, выгибаясь у матери на руках.

- Тс-с-с… - по-прежнему негромко сказала мать.

Непонятно было, к кому она обращается - к меньшому мальчику или ко всем ребятишкам сразу.

В избе стало тихо-тихо. Дети медленно отползали за спину Слады. Сдевой стоял не шевелясь.

Лихо страшное. Неужто и тут настигло? Ребятишки только-только во сне кричать перестали. За что же им это? Едва обжились. Едва вздохнули свободно. Да когда же все закончится! Сладу начала бить едва заметная дрожь. Ужас матери передался ребенку, который перестал наконец рваться с рук и затих, прижавшись к мягкой груди.

- Ива во дворе, Сдевой, - опять заговорила женщина. Негромко. Певуче. - Хочешь, Юна позовет ее?

Он не выпустит женщину. Но еще может выпустить ребенка. Надо попытаться. Иначе все равно погибнут.

- Хочешь? - мягко спросила женщина, отыскивая глазами старшую дочь.

Девочка закусила побелевшие от страха губы.

- Пусть позовет… - эхом отозвался Сдевой.

Он стоял обманчиво расслабленный, отрешенный, страшный.

- Юна, кликни Иву, доченька… - попросила мать. - Не бойся, иди. Иди, не торопись.

Женщина не говорила. Она словно пела, почти не делая пауз между словами. Сердце билось где-то у самого горла, сознание затапливал ужас. Юна… доченька…

Остальные ребятишки затаились, не решаясь даже плакать. Только бы молчали… Только бы никто не закричал…

Юна медленно-медленно, не поднимая головы, пошла к двери.

- Доченька, иди, не бойся, иди…

Малышка тенью проскользнула между косяком и опершимся о него ладонью мужчиной. Лишь бы не побежала, не заголосила… Нет. Медленно прошла через сени, осторожно открыла дверь… Хранители светлые, пожалуйста, пожалуйста!..

Хлопок!

Дверь громко стукнула, закрываясь за девочкой.

Сдевой вздрогнул, словно проснулся, и перевел взгляд безумных глаз на женщину, стоящую у ткацкого стана, и сгрудившихся за ее спиной ребятишек.

Он бросился от порога, издав страшное нечеловеческое рычание. Слада закричала во все горло и швырнула под ноги смазанной тени ткацкий стан, сама отскакивая к печи. Рывок - и Радош заброшен на полати, а женщина схватила и выставила перед собой тяжелый ухват.

- Не подходи… - рычала она, загораживая собой детей. - Убью…

Знала, что Сдевой более не понимает смысла и звука человеческой речи, но надо было что-то сказать, потому что он стоял напротив, тяжело и хрипло дыша, шалый, как взбесившийся бык. Незряче водил глазами, готовый кинуться. Он и кинется. Лишь бы Юна успела…

Он рванулся на нее, захлебываясь свирепым рыком. Слада закричала, изо всех сил ударяя в широкую грудь ухватом.

- Бегите! Бегите!!!

Дети бросились врассыпную. На полатях громко и истошно закричал Радош. Мать подумала - не упал бы! - и в этот миг Сдевой отшвырнул от себя ее жалкое оружие и кинулся вперед, погребая под собой жертву, вонзаясь острыми зубами в шею.

Мир закрутился. Слада вцепилась руками мужчине в волосы, силясь оторвать от себя, вывернуться. Почувствовала, как кровь заливает грудь.

В этот миг громко ударилась о бревенчатую стену дверь, и обезумевшего Сдевоя поволокло прочь с задыхающейся хозяйки дома.

Зажимая рукой хлещущую кровью рану, Слада попыталась подняться, хотя перед глазами все плыло. Чьи-то прохладные ладони легли на грудь. С трудом женщина узнала Дивена и запоздало расплакалась. По его пальцам сбегали искры зеленого света, боль отступала, но женщина все никак не могла успокоиться - пережитый ужас заставлял трястись и захлебываться рыданьями. На полатях голосил во все горло перепуганный Радош. Орал самозабвенно, пока отец не снял его и не прижал к себе. С кричащим сыном на руках Дивен обернулся к стоящему в дверях Звану.

- Ты говорил, здесь ни Охотников, ни Каженника…

Мужчина задумчиво смотрел на распростертое бездыханное тело. Вопрос вывел его из оцепенения, и Зван перевел взгляд на Сладиного мужа.

- Скаженных не было ни разу. Этот - первый взбесился… Дела…

Он не договорил, кто-то толкнул в спину, и в избу влетела Ива, белая от ужаса. Она рухнула на колени возле убитого и дрожащей ладонью тронула бородатую щеку.

- Сдевой…

Женщина заплакала.

- Дети целы… - хрипло сказала ей Слада. - Успели выбежать.

Ива закрыла лицо руками и скорчилась на полу, рядом с мужем. Тяжкое горе мешало дышать. А ведь думала - спаслись. Думала - заживут спокойно.

Слада кое-как встала на слабые ноги, цепляясь за руку мужа. От раны на шее не осталось следа, но в ушах шумело, голова кружилась и сознание путалось. В глубине души зарождалась глухая ярость. Хотелось бежать куда глаза глядят, хотелось убивать, хотелось содрать с себя кожу, хотелось умереть. Дивен повернулся, заглянул ей в глаза.

- Ляг.

Она послушно вытянулась на лавке. Муж укусил себя за ладонь и сжал кулак. В рот Сладе полилась густая пряная кровь. Глоток, другой, третий. Гнев, ярость и голод отступают, рассудок больше не путается. Хранители Пресветлые, как она ненавидела себя в эти мгновения! Полу-тварь, полу-зверь, мечтающая стать человеком и не способная им быть без человеческой крови. Или без крови таких, как ее муж. Что ж за долю они унаследовали скорбную?

* * *

— Свет ты мой ясный…

Донатос распахнул глаза и застыл: на него смотрели два темных омута с призрачными искрами в глубине. Колдун стремительно падал в эти омуты, не в силах сделать вдох, не видя ничего вокруг. Дыхание перехватило. Откуда-то издалека донеслось:

— Свет ты мой ясный…

И сердце будто стиснули раскаленными клещами.

На миг показалось, будто не человек глядит — не просматривалось во взгляде разума. Бездонный он и темный был, как болотное оконце — бочаг. Глядишь — и ничего не видишь, кроме маслянистой, отражающей тебя черноты.

Однако колдун сморгнул, и морок развеялся. Перед онемевшим от удивления обережником стояла невысокая девушка с безумными очами. Чудная. С кудлатой взлохмаченной головой. Спутанные волосы свисали до поясницы, а на длинные пряди были подвешены бусины, узкие полоски ткани, разноцветные нитки, перышки… Рубаху блаженной словно слепой шил — заплата на заплате, одна пестрее другой — прорехи починены криво, неумело. На ногах же красовались стоптанные лыковые башмаки.

Словом, скаженная. Но безбоязненная. Страха перед незнакомым мужиком с мертвой жутью в глазах в ней не было. Уж что-что, а ужас крефф как зверь чуял. Однако девка не пугалась. Жила в ней бьющая через край радость, которая искрами переливалась в зрачках. И вот от этого беспричинного веселья колдуна перекосило. Показалось — насмехается дура, поэтому, грубо стиснув тощее плечо, крефф спросил:

— Ты чья?

— А ничья… — ласково ответила девушка, жадно вглядываясь ему в лицо. — Никого не осталось. Все сгибли. Одна я, как ты. Одна-одинешенька, родненький…

Он взъярился:

— Какой я тебе "родненький", дура? Пошла вон! — и оттолкнул.

Девушка упала на каменные плиты и, захлебываясь, залопотала, глядя на креффа снизу вверх:

— Как же не родненький? Ни у тебя, ни у меня никого в свете белом нет, значит, сама судьба нам вместе быть велела, — сделала она нехитрый вывод и поднялась на ноги. — Ведь еле нашла тебя. Что ж ты сотворил с собой? Сердце высушил, душу надорвал…

И блаженная, сморгнув слезы, застившие глаза, сострадательно провела ладонью по лицу мужчины.

— Я теперь всегда рядом буду, не дам тебе маяться.

Крефф перехватил руку девушки за запястье и отшвырнул от себя:

— Была б в светлом уме — весь дух бы вышиб… — прошипел колдун и пошел прочь от дурковатой.

Та заволновалась, бросилась следом, причитая:

— Ой, свет мой ясный, не серчай! Почто гонишь? Я же худа не сделаю! — она забегала вперед, заглядывала мужчине в глаза, видать, и вправду думала, что он испугался от нее какого-то лиха. — Я тебя не обижу…

Донатос остановился. Посмотрел на девку. Совладал с приливом жгучей ярости и ровно спросил:

— Как звать тебя?

— Светлой! — обрадовалась дура, приглаживая лохмы. — Светлой меня звать, радость моя.

Наузник помолчал, а потом раздельно, так, чтобы до припадочной дошло, сказал:

— Светла. Пошла. Вон.

Просиявшее было лицо девушки вытянулось, и она осталась растерянно стоять посреди пустого коридора, тогда как крефф направился своей дорогой. Он уже почти дошел до двери, когда между лопаток ткнулось что-то теплое, а плечи обхватили тонкие руки: это Светла нагнала своего "родненького" и прижалась щекой к спине, обняв колдуна.

— Не гони, светоч ясный. Сгибнешь ведь без меня.

Обережник побагровел от злости, оторвал от себя подрагивающие ладошки, схватил скаженную за ухо и поволок вон из Цитадели, приговаривая:

— Что ж за дура, прости Хранители! Кто тебя притащил сюда?

Девчонка жалобно скулила, на цыпочках семеня рядом и изо всех сил выворачивая шею, чтобы хоть как-то уменьшить боль, плакала и повторяла:

— Не гневайся, родненький, не гневайся…

Выволочив блаженную на двор, Донатос подошел к двум разговаривающим меж собой обережникам и гаркнул:

— Кто дуру эту привез?

— Я привез, — откуда-то со стороны конюшен показался одетый в серое мужчина. — Чего она учудить-то успела? Вроде тихая…

Светлин мучитель скрипнул зубами:

— Ты, Полян, держи придурочную свою от меня и от греха подальше, — с этими словами он швырнул зареванную девушку сторожевику.

— Да не моя она, — вскинулся наузник, — Фебр ее в логовище нашел. Вот и привезли…

— Плевать мне, чья она, хоть Встрешникова зазноба! Еще раз увижу — к столбу привяжу и высеку. Коли через голову не доходит, через спину поймет.

— Ты очумел? — разозлился Полян. — Она блажная! Давай еще прочь ее прогони, что умом не задалась! Спятил? Девка в логове Хранители ведают сколько провела, ни рода, ни веси своей не помнит, а ты издеваться над ней вздумал?

И сторожевик задвинул скаженную за спину:

— Только тронь.

— Я тебе сказал. Еще раз она ко мне цепляться вздумает — запорю.

— А я сказал — только тронь. — Полян сцепил руки на кожаном поясе и устремил на колдуна тяжелый взгляд.

— Ой, что же вы ругаетесь! — Между мужчинами как из-под земли возникла Светла. — Хорошие мои, что же вы это? Из-за меня, из-за дуры глупой! Не надо.

"Хорошие" сверлили друг друга глазами, не замечая девушку. Донатос играл желваками, а Полян стиснул зубы так, что даже со стороны казалось — вот-вот челюсть сведет.

— Куда хочешь ее девай, но чтоб я больше не видел. Пришибу и упокаивать не стану, — пригрозил колдун и, круто развернувшись, пошел прочь.

Девушка же горячо зашептала Поляну, потирая свое все еще горящее ухо:

— Ты не серчай на него, не серчай! Не со зла он, а как дите малое — не разумеет, что творит.

— Как же, не разумеет… — проворчал сторожевик, глядя в спину колдуну. — Пойдем, горе, к лекарям тебя отведу да в трапезную; есть, поди, хочешь?

— Нет-нет, хороший мой, куда ж я пойду, а свет-то мой ясный как же? — испугалась и засуетилась дурочка.

— Не лезь ты к нему, — устало вздохнул обережник. — Да и вообще ни к кому не лезь. Тут парни одни. Обидят еще.

Но блаженная замахала на него руками:

— Да кто ж меня тронет, кому я нужна…

Подталкивая скаженную в спину, Полян кое-как привел ее в Башню целителей. В лекарской перебирал склянки с настойками обезображенный одноглазый лекарь. К нему-то колдун и подтолкнул озирающуюся подопечную.

— Мира в дому, Ихтор. Глянь девку. У оборотней в логове нашли. Может, удастся рассудок ей вернуть?

— Мира в пути, Полян, — отозвался крефф, с любопытством глядя на находку.

— Ой, чудно как, — Светла расплылась в широкой улыбке. — Тебе рысь отметину этакую оставила, а ты сестру ее молодшую на груди пригрел. Ой, чудно…

Мужчина от слов дурочки оторопел:

— Ты откуда знаешь, что кошка у меня есть?

Блаженная заулыбалась и шагнула к креффу:

— Так вон шерсть к рубахе прилипла, — с этими словами она сняла с рукава обережника клок Рыжкиного пуха.

— А про рысь с чего взяла? — подозрительно спросил лекарь.

— Так волк зубами рвет, не когтями, а у медведя лапы здоровше, — простодушно ответила скаженная и добавила совершенно неожиданное: — Красивый ты.

— Чего-о-о?.. — брови Ихтора — уцелевшая и вывернутая шрамом — сошлись на переносице, отчего лицо с развороченной глазницей стало еще безобразнее.

— Говорю, сердце доброе у тебя. Разве ж злодей какой станет с кошкой возиться?

— Ах, доброе… — протянул целитель, усмехаясь.

Девушка беззаботно кивнула и вдруг посерьезнела:

— Доброе. Но к злу привычное.

Полян прыснул. Крефф усилием воли спрятал улыбку. Дурочка не заметила, что мужчин рассмешил ее лепет, и продолжила:

— Хороший ты. Но свет мой ясный — лучше.

Лекарь недоуменно посмотрел на сторожевика, и тот пояснил с усмешкой:

— Донатос — свет ее.

Ихтор закашлялся, а когда успокоился, поманил девушку к себе. Мягко надавил на плечи, вынуждая сесть на лавку, и принялся ощупывать кудлатую голову.

— Где вы это чудо отыскали-то?

Полян вздохнул:

— На оборотней ходили. Стаю возле Дубравки нашли. Всех побили: псицу, кобеля, переярков нескольких да щенков с прибылыми. Уж уходить хотели, когда ратоборец наш ее под меховой рухлядью нашел: трясется, плачет, ничего не помнит, кроме имени. Куда ее девать-то было?


— Хм… — Ихтор поднял лицо девушки за подбородок и бесцеремонно раздвинул ей губы, пристально рассматривая ровные белые зубы. — Не оборотень.

Он потрогал пальцем клыки, вынудил Светлу, терпеливо сносящую его самоуправство, раскрыть рот, заглянул внутрь, затем пощупал что-то за челюстями:

— Не оборотень. Диво.

Обережник кивнул:

— Знаю, что не оборотень. Мы тоже всю ее общупали. Будь у девки отец или хоть братья старшие, пришлось бы Орду жениться, — и мужчина хохотнул.

— Видать, сожрать собирались, а она от страха умом оскудела… — протянул Ихтор.

Полян оживился:

— Ты не думай: она смирная; покуда ехали, худа не было от нее. Как ребятенок малый.

Ладони целителя охватило голубое сияние, скаженная, узрев такое диво, испуганно пискнула и подалась назад, отстраняясь.

— Тихо, тихо, не бойся… — зашептал крефф. — Дай погляжу, что с тобой.

Девушка глубоко вздохнула, зажмурилась и словно окаменела, перетерпевая льющийся на нее Дар.

Лекарь отнял руку.

— Не помочь ей, Полян. Рассудок тьмой скован, как завесой. И Даром не пробиться. Прежде я этакого не видел. Но ты прав — злобы в ней нет.

— Так, может, оставишь ее пока у себя? А то Донатос пришибить грозился… — Сторожевик с надеждой посмотрел на мужчину.

Тот в ответ кивнул:

— Пусть пока остается. К вечеру придумаем, куда ее отправить: может, на поварню, может, в конюшню. А пока вон с Рыжкой поиграется.

— Правда, что ль, кошка у тебя? — изумился Полян.

— Ага, — кивнул целитель.

— Ну вот одна за другой присмотрит, — обрадовался сторожевик. — И тебе спокойнее будет, Светла животину не обидит. Правда ж, Светла?

— Не обижу, дяденька, — кивнула скаженная. — Только некогда мне с кошкой играться, свет-то мой ясный как без пригляда?

— А чего за ним приглядывать? — подивился одноглазый лекарь.

— Как чего? — всплеснула руками дурочка. — Заморенный, на просвет всего видать. Да и душа болит у него. Ой, как болит, дяденьки.

— Была б она у него… — пробурчал Ихтор.

Светла от этих его слов посуровела и нравоучительно заметила:

— Душа, пригожий мой, у всех есть. Только болит она у всякого по-разному, — девушка посмотрела на креффа со строгостью и закончила: — А у него она больше вашего болит, потому как измученная вся.

— Это кто ж его измучил? — насмешливо спросил лекарь.

Блаженная покачала головой, дивясь такой недогадливости:

— Кто ж человека сильнее его самого измучить может? — вопросом на вопрос ответила она. — Сам. Сам всё.

— Тебе сказано — не суйся к нему, — рассердился Полян. — Близко даже не подходи. Живи вон у Ихтора. Он не тронет.

— Нужна она мне! — испугался целитель. — До вечера пересидит, а там определю куда-нибудь.

Сторожевик покачал головой:

— Сказала ж она — добрый ты. Пойми, это чудо еще не к каждому пойдет. Фебра вон увидела — так затряслась как осиновый лист. Говорит, мол, смерть над ним крылья расправила. Ну сам посуди, куда ее еще девать? Обидеть могут, — терпеливо увещевал колдун насупившегося креффа.

Лекарю и правда было жаль девку. Одно дивно: как она в Донатосе душу разглядела?

— Ладно, оставляй беду свою, — махнул Ихтор рукой. — Нынче к Нэду схожу, узнаю, как с ней быть.

Радость свою Полян даже скрывать не стал. Сбыл с рук обузу, пристроил под надежное крыло, что еще надо? Целитель дурочку не обидит, всяк знает — нет в нем лютости. Мужик он хоть суровый, но справедливый. Глядишь, убережет дуреху, коли та Донатоса из головы не выкинет.

Когда сторожевик ушел, Ихтор напоил скаженную успокоительным взваром. Кто знает, как себя на новом месте поведет? Девка выпила настойку покорно, не прекословя, и потом так же послушно отправилась с креффом в трапезную.

Оказавшись среди выучей, которые исподволь бросали на чудачку любопытные взгляды, девушка не растерялась и даже не смутилась. Уселась на лавку, но прежде чем взяться за ложку, принялась вертеть головой, словно выискивая кого-то, только ей одной ведомого.

— Чего крутишься — блохи, что ли кусают? — Ихтор придвинул дурочке миску с хлебовом. — Ешь.

— Да где же радость-то моя? — Блаженная тревожно озиралась, едва сдерживая слезы. — Что ж не идет? Остынет же все!

— Послушай меня, — целитель развернул дурочку к себе. — Радость твоя — наузник. Он днями спит, ночью мертвых упокаивает. И сейчас, поди, дрыхнет, не вспоминает про тебя. Ешь. Голодом тут никого не морят.

Светла сморгнула слезы и взялась за ложку. Но ела медленно, через силу. Наконец, вскинула на целителя полные тоски глаза и спросила с мольбой в голосе:

— А пойдем, пригожий мой, его проверим, а? Вдруг захворал? Ой, с лица был бледен…

"Ума б тебе", — в сердцах подумал крефф, но промолчал, выразительно поглядев на миску с похлебкой. Глупая вздохнула и продолжила есть. А у Ихтора в голове не укладывалось — с чего девка решила, что самому жестокому креффу, привыкшему к такому, от чего у другого рассудок вскипит, нужны ее забота и ласка? Донатос к первому не привык, во втором не нуждался. Тем более от дурехи, у которой рассудок путался, и речи были бессвязные.

Тем временем блаженная с горем пополам закончила трапезу, облизала ложку и сунула ее в карман своего потрепанного латаного-перелатаного кошеля.

— Ложка-то тебе зачем? — удивился Ихтор.

— Занадом, — важно ответила юродивая и сунула в тот же кошель ломоть хлеба.

Лекарь пожал плечами, но говорить ничего не стал. Хочет — пусть возьмет. Натерпелась девка, мало ли какая придурь в ней из-за этого завелась. И крефф повел подопечную в мыльню, по пути объясняя, что к чему в Цитадели. Понимания не ждал, говорил скорее по привычке, но Светла слушала охотно и всякий раз кивала.

Он рассказал ей, что на верхних ярусах живут наставники, и туда не надо ходить без надобности — двери в покои зачарованы. Рассказал о выучах и о том, что приставать к ним с беседами и разговорами не нужно. Предостерегал спускаться в подземелья, где запросто можно заплутать.

Девушка вопросов не задавала, только теребила цветные нитки в волосах и улыбалась, соглашаясь со всем сказанным.

Спустившись на нижние ярусы, целитель впихнул дурочку в каморку Нурлисы.

— Бабка, ты тут? — громко спросил он жаркую темноту.

— Кто тут тебе бабка, сморчок одноглазый? Чего разорался? — Хрычовка выкатилась из своего угла с чадящей лучиной в руке.

Увидев диковинную спутницу креффа, старая едва не выронила светец и запричитала:

— Ах вы, кровопийцы клятые, совсем очумели! Уж и юродивых на выучку тащите! Скоро одноногих и одноруких сюда волочь будете?!

Нурлиса наступала на лекаря, тряся морщинистым кулаком.

— Не блажи, — поморщился Ихтор. — Не выученица она. Приживалка. В логове оборотней подобрали. Целая, невредимая, но без ума.

— А чего ко мне приволок? У меня тут медом, что ли, вам всем намазано? — быстро сменила праведный гнев на привычную склоку старуха. — А ежели она упрет чего?

— Да уймись уж… — осадил ее мужчина. — Помыться ей с дороги надо. Да голову проверь — не завшивела ли. Вода-то чемеричная есть у тебя или принести?

— Все у меня есть, — недовольно пробурчала бабка. — Иди уже отсюда, упырь. Да далеко не ходи. Помоется — заберешь. Мне, что ли, по Цитадели с ней шоркаться?

— Заберу. Со мной переночует сегодня, — не подумав, ляпнул Ихтор.

Бабка не упустила случая истолковать все на ей одной свойственный лад:

— Ополоумел, нечестивец? Девочку горемычную!..

Лекарь зло сплюнул:

— Совсем из ума выжила?! Мой девку, переодевай, чтобы через треть оборота она вот тут стояла. Чистая.

— Бабушка, миленькая, ты не бойся, не обидит он меня, — голосок Светлы жалобно прозвучал в напряженной тишине, — хороший он.

Нурлиса оглядела скаженную с головы до ног и проскрипела:

— Хороший… нет тут хороших. Заруби себе на носу. Ни единого.

Блаженная покачала головой:

— Души у них черствые. Но не злые. Вот свет мой ясный — разве ж он плохой? Он об людях печется…

Старуха прищурилась:

— Какой еще свет?

— Как какой? — вздохнул Ихтор, устало потирая изуродованную глазницу. — Известно какой. Ясный. Вестимо — Донатос. Только он сказал — пришибет, ежели еще раз увидит. Так что пусть моется и у меня ночует.

Бабка испуганно заохала, ковыляя к сундукам с утирками и одежей:

— Ой, дуреха, почто ты к этому лютому суешься? Забудь про него. Огонь — не вода, охватит — не выплывешь. Не лезь уж.

Светла упрямо кусала губы и молчала.

Ихтор же незаметно вышел, не желая более пускаться в пререкания.

— Ты не стесняйся, милая, меня, — заворковала Нурлиса, едва только они остались одни. — Идем, идем…

И она повела блаженную через дальнюю дверь в мыльню.

— Рубище свое снимай да мойся. А я пока одежу чистую поищу. Эх, горе, где ж мне рубаху-то тебе девичью взять, одни порты…

Скаженная тем временем, не стесняясь незнакомой старухи, сбросила грязное платье и осталась нагой. Бабка исподволь оглядывала стройное молодое тело — мягкое, нежное, с высокой полной грудью, покатыми бедрами. Красивая девка, жаль, без ума в голове.

— Как же ты в логовище-то жила? — причитала Нурлиса, вынимая узловатыми пальцами из кудлатой головы дурочки обрывки тряпиц, перышек и шишек.

— Хорошо жила, бабушка, — часто-часто кивала блаженная. — Хорошо.

— Хорошо, говоришь? Как же тебя не загрызли? — пытливо заглядывала в безумные глаза старуха, уже заприметившая, что на шее Светлы нет никакого, даже самого нищенского оберега.

— А чего меня грызть? — улыбнулась скаженная, — я ж не семечки.

И, мурлыча что-то про себя, девушка начала намыливаться. Бабка же взялась собирать ее тряпье. Однако едва старуха собралась кинуть узелок с одеждой в печь, как юродивая кинулась коршуном:

— Ты что делаешь, родненькая?! Как же я без одежы ходить-то буду?

— Дык какая ж это одежа? Рванье одно, — опешила Нурлиса, — вон я тебе и рубаху приготовила.

— Не надо мне новой! Некрасивая она! Моя лучше, вон какая срядная! — блажила девка, вырывая из рук истопницы свои нехитрые пожитки. — Не забирай, бабушка!

— Тьфу ты, Хранители прости! — махнула рукой та. — Вон корыто возьми, стирай свою ветошь, а пока не просохнет, будешь ненарядная ходить.

Пока дурочка плескалась да полоскалась, Нурлиса успела задремать и не услышала, как девушка вернулась, неслышно прокралась к сундуку, достала из него кусок доброй холстины и сунула его под стопку своей стиранной одежды.

* * *

— Иди, иди, — Ихтор подтолкнул блаженную в спину. — Чего застыла?

Светла опасливо шагнула через порог и огляделась. В покоях целителя было светло, в раскрытые окна заглядывало солнце. С потолка свисали пучки трав. Пахло сушеным девятисильником. И вроде не было ничего лишнего: две лавки, покрытые невзрачными тканками, сундук с наброшенным на него тулупом, вытертая медвежья шкура на полу, стол у стены с горкой свитков да очаг в углу, а все равно — уютно. Под столом девушка заметила глиняную миску с молоком.

Пока гостья озиралась, из-за очага вышла грациозная рыжая кошка. Она вальяжно потянулась, зевнула и по-хозяйски неспешно двинулась к скаженной. Светла вздрогнула и попятилась, прижимая к груди узелок со своим добром.

— Ты чего испугалась, глупая? — приобняв девушку за плечи, успокоил ее Ихтор. — Это Рыжка моя. Она ласковая, смотри…

Лекарь опустился на колено и потянулся к кошке. Но она, вместо того, чтобы приластиться, как обычно это делала, громко фыркнула и ударила человека лапой, оставляя на тыльной стороне ладони четыре глубоких царапины.

— Никак приревновала? — усмехнулся крефф, слизывая выступившую кровь.

Рыжая капризница тем временем повернулась к замершей Светле, повела носом… и, выгнувшись дугой, зашипела, поднимая на загривке шерсть.

— Да что с тобой? — Ихтор подхватил свирепую подружку на руки и принялся увещевать: — Ты чего шипишь, как сковородка, а?

Он виновато гладил негодующую кошку, которая никак не хотела успокаиваться.

— Ничего, ничего… — заулыбалась скаженная. — Она место свое защищает, да и не бывает в одном дому двух хозяек. Ты не бойся, пушистая, не обижу тебя, и хозяин твой мне без надобности. Я вот посижу-посижу — да пойду ненаглядного искать.

Блаженная оправдывалась перед Рыжкой, словно перед человеком. Крефф смотрел на происходящее со стороны и уже сам себе казался скаженным — притащил в покой кошку, потом девку безумную, а теперь уговаривает обеих, чтобы поладили. Дожил на старости лет.

Рыжка наконец сменила гнев на милость, зевнула во всю пасть, выставив розовый, сложившийся черпачком язык, бросила на хозяина презрительный взгляд и спрыгнула на пол. Снова обнюхала Светлу и степенно, будто давая понять, сколь сильно безразлично ей все происходящее, удалилась под стол. Где и осталась сидеть, недовольно сверкая глазами.

Светла бочком прошла к очагу, растянула на веревке выстиранное платье, а сама свернулась клубочком на стоящем невдалеке сундуке.

— Беда мне с вами, — покачал головой лекарь и вышел.

Как бы ни хотелось Ихтору остаться в покойчике, пора было вразумлять молодших выучей и проверять, что там делают в покойницкой старшие. Небось, опять лодыря гоняют, вместо того чтоб делом заниматься.

До самого вечера крефф провозился в лекарской. То обозник со щекой раздутой придет, то настоек надо в отдаленную весь отправить с оказией, то первогодки горшки с отварами побили. Так и пришлось выдрать как следует, чтоб другой раз дурь придерживали.

Только когда стемнело, целитель, прихватив с поварни нехитрый ужин, вернулся в свой покойчик. Налил в Рыжкину миску сливок, позвал беспутную, но та не вышла, предпочла отказаться от любимого лакомства, но с постылым лиходеем дел не иметь.

Светла все так же спала на сундуке. Целитель набросил на нее одеяло, закрыл на окнах ставни, не спеша разделся и вытянулся на лавке, укрывшись тонким покрывалом. Он уже почти уснул, когда почувствовал, как на грудь бесцеремонно запрыгнула кошка. Потопталась, устраиваясь поудобнее, провезла хвостом по лицу и губам, тяжело рухнула, укладывая голову на лапы и принялась громко с надрывом урчать. "Простила, лукавая", — сквозь сон подумалось мужчине, и его рука привычно легла на пушистую спину.

Проснувшись утром, Ихтор не нашел скаженную в покойчике. Только Рыжка увлеченно гоняла по полу неровную глиняную бусину.

* * *

Ворота были распахнуты, от земли тянуло жаром, знойный воздух не колыхался, а только слабо дрожал. Каменная громада Цитадели казалась раскаленной, будто жерло печи. Путники въехали во двор Крепости в полдень. Клесх спешился, бросил поводья подбежавшему выучу и сказал Лесане:

— Заплечник бросишь — и к Нэду. Гляди, не копошись, он ждать не любит.

Девушка кивнула, и наставник ушел.

Ведя свою лошадку в стойло, обережница оглядывалась. Диво, но она и впрямь чувствовала себя дома. Цитадель больше не казалась чужой и пугающей. Все здесь было знакомо до последнего камня, все хранило память. Пускай иной раз и страшную, но память. Да и мало что менялось тут. Снуют выучи, служки, в небе мелькают черные тени воронов. Все, как было года и столетия до этого, все, как продолжится века спустя.

Хотя…

Через двор, подобрав подол и сверкая голыми пятками, мчалась за рыжей кошкой чудная девка с кудлатой неубранной головой. Заметив обережницу, растрепа остановилась, вмиг утрачивая интерес к неведомо откуда взявшейся в Крепости кошке. Незнакомка замерла, подергала голубиное перышко, ниткой примотанное к спутанной пряди у виска, улыбнулась и подошла к Лесане. Глаза у чужинки были дикие — переливчатые, безумные.

— Здравствуй-здравствуй, родненькая, вот и возвратилась, да?

Выученица Клесха удивленно смотрела на скаженную, гадая, чего бы той с ней разговаривать, будто со старой знакомой, коли видятся они впервые.

— Здравствуй, — приветливо поздоровалась ратница. — Как звать тебя?

— Светлою. А ты согрелась, милая? Верно? Чутка совсем. — Блаженная с необъяснимой усладой разглядывала девушку.

— Я и не зябла, — удивилась Лесана. — Лето ж на дворе.

— Лето, лето… — закивала блаженная. — Лето. Да только озябшая ты, как льдом скованная.

Обережница пожала плечами и запустила руку в скинутый со спины заплечник. Нашарила на дне медовый пряник и протянула его Светле:

— На вот, гостинец тебе. Полакомись.

— Мне? — безумные глаза удивленно распахнулись.

— Тебе, тебе, — улыбнулась девушка.

— Благодарствуй, зорька ясная, — дурочка чуть не в пояс поклонилась за подарок, — пойду родного своего угощу.

И Светла, забыв про беззаботно распластавшуюся невдалеке кошку, которая лениво наблюдала за собеседницами, побежала куда-то в глубь крепости.

Лесана пожала плечами и пошла своей дорогой.

На верхнем ярусе, возле покоя Нэда, ее нагнал Клесх. Наставник успел сменить пропыленную одежду и теперь неодобрительно смотрел на выученицу.

— Хоть бы умылась с дороги, — сказал он.

— Ты ж велел не копошиться, — вспыхнула от досады послушница.

— За это время можно было коня вычистить, не то что одну девку тощую в лохани ополоснуть, — заметил мужчина.

— Я со скаженной говорила, а потом что-то… задумалась, — повинилась подопечная.

— Со скаженной? Важное дело, — сказал крефф и бросил через плечо: — И задумываться тоже иногда надо.

Вот ведь язык у него!

Нэд сидел за столом и читал крохотный свиток, по всей вероятности, принесенный сорокой. Оторвавшись от клочка бересты, Глава проворчал без злобы, а скорее по привычке:

— Ну надо же… Вернулись. Года не прошло. Повидала родню? — Смотритель поглядел на Лесану.

— Повидала, — ответила она.

— Хорошо приняли?

— Да, — по-прежнему спокойно ответила девушка, вспоминая косые взгляды и перешептывания родичей.

— Раз отдохнула, то давай, собирайся. Завтра обоз до Свиркова доведешь.

— Одна?! — против воли вырвалось у Лесаны.

И тут же глупая осеклась. Клесх прожег таким свирепым взглядом, что слова застряли в горле. Нэд сделал вид, будто не заметил, как смешалась недавняя выученица, и сказал:

— Зачем одна? Со всеми старшими выучами и креффами. Можешь даже стряпуху прихватить, будет тебе в дороге кашу варить. — С каждым словом Глава скучнел лицом.

Обережница почувствовала, как кровь приливает к ушам и щекам. Стояла она посреди покоя дура дурой, пунцово-красная, с отчаянно горящими ушами.

— Ступай, — смягчился Глава, — старшего обоза в кузне найдешь.

Девушка кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Едва мужчины остались одни, Нэд отложил в сторону берестяной свиточек. Вздохнул.

Клесх глядел на смотрителя. Сдавать начал воевода. Месяц всего не виделись, а как будто годы прошли, седины и морщин добавляя.

— Муторно мне, — поймав взгляд креффа, признался Глава. — Беспокойно. Со всех сторон сороки летят. Только за седмицу последнюю шесть вестниц примчались. Ходящие как с цепи сорвались, чуть не белым днем нападать стали. Жальники встают, наузники не успевают упокаивать. Что-то сдвинулось в мире, Клесх, будто половодье. А я не знаю, как его остановить.

Ратоборец слушал, мрачно глядя исподлобья, а когда Нэд закончил, резко сказал:

— Допрежь надо было думать! Я тебе когда еще говорил, что у Ходящих Осененные появились? Так нет, надо было со мной, не с ними воевать. Нашел супротивника.

Крефф не стал жалеть Главу, не стал сочувствовать. Вины Нэда не умаляли ни возраст, ни заслуги. Вина она и есть вина. И ее надо не только уметь признавать, но и ответ держать.

— Я объехал те веси, из которых пропали Осененные дети, — сказал Клесх.

— И что? — Нэд жадно подался вперед.

— И то. Все сгибли. — Обережник прошелся туда-сюда по покою. — Одного пацаненка в чаще потеряли — пошли ребятишки к бортям, двое вернулись, а третий сгинул. Может, в болото канул, может, заплутал. Всей деревней аукали — не отыскали. Другой на озеро отправился выбирать сети и пропал. Испугались — думали, утоп, но снасти оказались нетронутыми, да и одежды на берегу не нашли, то есть до места парень даже не дошел. Еще один вместе с отцом на лов отправился, оба не вернулись. Только отец мертвяком через три дня в родной дом постучался, а сын нет. Вот тебе и все.

— Трое сгинувших, — смотритель покачал головой. — Дети, мал-мала. Среди них старше двенадцати весен ни одного не было. Мы бы за ними и не поехали, если бы не нужда такая. В этом году и вовсе послушников не набрали. А в тех, кого привезли, Дар едва теплится. Ихтор вон тоже пустой приехал. Вместо выуча кошку приволок и теперь с ней таскается.

— Кошку? — Клесх поднял брови.

— Кошку, кошку. — Глава с горечью усмехнулся. — За Донатосом дурочка хвостом ходит. Скоро Цитадель в ярмарочный балаган превратится, а мы как скоморохи кривляться тут станем, авось Ходящие от смеха и перемрут, на нас глядючи. Всего шесть послушников, Клесх, в этом годе у нас. Ратоборцев — ни одного.

— И трое пропавших Осененных… — задумчиво произнес Клесх. — Это те, про которых мы знаем. А сколько тех, о ком нам неведомо, а?

Нэд окаменел и задохнулся.

— Немало, поди, — твердо закончил Клесх. — А мы только заквохтали.

* * *

Лесана вошла в кузню. В лицо пыхнуло жаром. Коваль, одетый в кожаные штаны, валяные сапоги и кожаный фартук, мерно опускал молот на раскаленный прут, что лежал на наковальне.

На лавке у входа сидел дюжий широкоплечий бородатый мужик лет сорока, одетый в добротную рубаху и справные порты из льняной пестряди. Судя по всему, тот самый обозник, ждущий, видимо, когда кузнец освободится и подкует, наконец, лошадь, что нетерпеливо фыркала у входа.

Сыпались искры, стоял звон. Однако при появлении обережницы работа встала.

— Нужда тебя привела, вой? — уважительно поклонился кузнец. — Меч поправить или наконечников для стрел отсыпать?

— Купца я ищу, которого до Свиркова проводить надобно.

Торговец поднялся с лавки и с достоинством поправил плетеную опояску. Лесана с любопытством посмотрела на мужика. Загорелое дочерна лицо с выгоревшими бровями и ресницами. Одежа добротная, ладно сидящая, но без вычуры. Сапоги разношены, стоптаны, но крепки, всяк опытный знает: новьё — оно тело трет, покуда не усядется.

— Ты старший? — девушка кивнула обознику. — Как величать тебя?

— Я — старший, — мужик вперил в нее острый пронзительный взгляд. — Дружей кличут.

— Лесана. Обоз твой поведу.

Девушка назвалась и пытливо посмотрела на торгового: промелькнет ли на лице досада, что ратоборец — девка? Иль проглотит? Не проглотил. Губы неодобрительно поджались. Недоволен. Но слова поперек не говорит.

— Сколько телег в обозе?

— Дюжина.

Обережница помянула Встрешника. Экая змеища! Чуть не на полверсты растянется по дороге. Трудно с таким. Чуть сумерки забрезжат — сразу надо на ночлег вставать, а то не убережешь. Да и круг большой чертить придется. А народу, поди, на каждой телеге по двое, а то и по трое едет. Тьфу. Нэд, видать, решил, что после домашних щей с Лесаны можно три шкуры драть.

— Завтра с рассветом выходим, — тем временем сказала девушка купцу. — Половину серебряной куны за охрану ныне в казну Цитадели отдашь, остаток — мне в руки, когда до места доведу. Меня слушаться, как отца родного. Слово кто поперек скажет, пусть потом не ропщет. Все в обозе здоровы? Ни ран, ни крови ни у кого нет?

Лесана говорила ровно и спокойно, Дружа хмурился и недовольно дергал опоясок:

— Нет.

Девка-вой в ответ кивнула:

— Завтра поутру, до восхода солнца, встречаемся у конюшен. Чуть рассветет — тронемся. Мира.

— Мира и тебе, — пробурчал купец, глядя в спину уходящей. А потом повернулся к кузнецу: — Девка? Обоз поведет? Видать, Встрешник нам дорогу перешел!

Кузнец прервался, перестал тяжко ударять молотом по сплющенной раскаленной полосе, подхватил ее щипцами и окунул в бадью с водой, а потом сквозь шипение, бульканье и пар сказал Друже:

— Радуйся, что она вас поведет. Хранителей благодари. Говорят, сильней в Крепости обережника нет. Она, ежели что случится, и лечить может, — коваль насмешливо сощурил глаза. — А то, что молода… так это изъян поправимый. Со временем пройдет.

Обозник усмехнулся, но все-таки не поверил сказанному, мол, брешешь!

— Собаки брешут, а я говорю, — спокойно сказал кузнец, утирая с закопченного лица пот. — У любого спроси, тебе ответят, кто Дарена по ратному двору в пыли катал.

Купец вспомнил дюжего креффа ратоборцев, коего не единожды видел, когда бывал в Цитадели. Могучий мужик. Такой одной рукой пришибет. И девка супротив этакой глыбы вышла? И ринуть смогла? Мужик растерянно перевел взгляд на подмастерья. Парень широко улыбнулся и кивнул, подтверждая сказанное страшим.

— Чудны дела ваши, Хранители пресветлые, — протянул Дружа. — Девка сильнее мужика. Глядишь, и впрямь как по маслу до Свиркова долетим.

* * *

В этой избе была на редкость скрипучая дверь. В доме росли четверо ребятишек мал-мала меньше, и дверные петли нарочно не смазывали, чтобы слышать, когда непоседливые пытаются ускользнуть в сени.

Майрико уставала от детей. Она привыкла к тишине. Потому лепет, визг и хныканье больно били по душе, тревожили, мешали отдохнуть. Да еще и старший мальчонок, от силы пяти весен от роду, прилип к обережнице и всюду ходил за ней, засыпая вопросами. Креффу нравилась его любознательность, но к вечеру ребенок утомил ее паче чаяния.

Хорошо еще мать сообразила и забрала-таки чадо. Майрико винила себя за черствость, но понимала — малыши могут забавлять ее не больше пары оборотов. Потом их всех хотелось выдрать и расставить по углам. От этого становилось стыдно. Ведь целительница понимала, откуда в ней это. То брала душу досада. Досада, что никогда ей не познать простых бабских хлопот Не родить детей, не выйти замуж.

Хотелось ли? Если б было можно! Если бы мог позвать тот, кто каленой стрелой застрял в сердце… сидела бы у печи, ткала бы холсты, обстирывала, готовила, рожала детей. Его детей. И была бы счастлива. Но счастье обошло ее стороной. Оттого и глодала сердце досада. Досада на себя саму, на свою долю, на тех, к кому Благии были не так жестоки.

Вечером, когда ребятишки сладко сопели на полатях, молодая хозяйка хлопотала у стола, собирая обережнице вечернюю трапезу: молоко, хлеб.

Майрико провела в этой веси несколько дней — делала снадобья для ребятишек. В этом году в Млещицы пришла детская ржа. Хворь, убивавшая молодших детей и безобразившая тех, кто постарше. Оттого и отрядил Нэд лекарку по деревням. Кому как не бабе вожжаться с такой напастью? А выучей на Ихтора с Рустой оставить — не великий грех.

Отчасти целительница радовалась своему отъезду. Клесха в Цитадели не было, они успели повидаться, но он в тот же день уехал по поручению Главы. Вроде бы не бежал от нее, но и близки они, как когда-то, все одно — не были. Впрочем, главное — он простил. Об остальном целительница старалась не думать. Училась радоваться тому, что есть.

Стоял плодовник. Жаркий, знойный, как и все прошедшее лето. Люди молили Хранителей о дожде. Но дождя не было. Земля пересыхала, и трава была желта, словно лыко, но засуха не отступала.

А в Цитадели сейчас прохладно… Майрико пила парное молоко и толкла в голове, как воду в ступе, окаянные думы.

— Ой, госпожа моя, — охала хозяйка — жена молодого старосты по имени Скоряна. — Ты ешь, ешь. Я тебе завтра с собой пирожка дам. Ребятишек наших на ноги поставила, спаси тебя Хранители. Экая хворь пришла, насилу сдюжили! Говорят, и в Лущаны она же наведалась. Я было не поверила — там у лущанской вдовушки мужик — колдун. Этот ли не упредит! Чай постоянно наведывается, никого не стыдится, срамота одна. А она-то, бесстыжая, еще и дите от него прижила. Мне старостиха лущанская рассказывала. Мужик, как ворон — черный, угрюмый. Взгляд тяжелый. Такой ежели на праздную глянет ненароком, так дите скинешь…

Целительница хмыкнула. Ее никогда не развлекали сплетни, тем паче сплетни про насельников Цитадели, которых темные селяне по простоте душевной почитали чуть не самими Встрешниками. Но… обережник с семьей? Постоянно наведывающийся к женщине, родившей ему ребенка?

Черный.

Уж не Ихтор ли? Лекарь себе на уме. От такого чего угодно дождешься.

— Колдун-то какой из себя? — спросила Майрико.

Баба махнула рукой, обрадовалась, что может поделиться с заезжей странницей чем-то, чего та не знает.

— Страшный, как Встрешник! Пол-лица, почитай и нет. Чего только Дарина нашла в нем? Ну разве что нравится жить, как у Хранителя за пазухой — ни горя, ни беды не знать.

Крефф улыбнулась. Ай да Ихтор…

— Страшный? Одноглазый, что ли? — спросила она, уже зная, каков будет ответ.

— Какое там! Одноглазый… Два глаза. И ни в одном совести.

У Майрико похолодело сердце. Черный. С обезображенным лицом. Черный не волосом. Одежей. А такой крефф в Цитадели был только один. Клесх.

Просторная горница покачнулась перед глазами. Нет. Не он. Не может того быть. Мало ли ратоборцев! И все почти обезображенные. Может ведь к неведомой Дарине ездить и обычный сторожевик. Нет. Это не Клесх. Но в голове шумело, и рука, держащая кружку с молоком, задрожала.

— Далеко ли до Лущан? — негромко спросила Майрико. — Там я не была. Детей ихних надо бы посмотреть.

* * *

Она дожидалась, покуда хозяйка отправится топить баню.

Так часто Майрико не изворачивалась никогда в жизни. Обошла приветом старосту, напустившись на мужика, что, де, не отправили в Цитадель сороку, не известили, что дети хворают. И отправилась жить, будто в первую попавшуюся избу.

А на самом деле — в четвертую от тына. Все, как Скоряна рассказывала.

Целительница хотела видеть детей. Она бы по их чертам узнала все об отце, без расспросов и догадок. Но детей не было. Дома оказалась только хозяйка. Молодая и такая красивая, что у лекарки сжалось сердце. Она отчего-то думала, будто, увидев эту женщину, испытает досаду, негодование, может, презрение. Нет. Дарина оказалась приветлива, ласкова и заботлива. Рядом с ней Майрико не могла злиться.

Хозяйка сказала гостье о том, что детей своих отправила в соседнюю деревню к дядьям — туда ржа еще не добралась, и мать всячески надеялась уберечь тем самым дочь и сына. Майрико исподволь оглядывала дом. Изба была уютной, чистой, обустроенной с любовью и заботой. Да и обитательница ее источала тихую радость… Странная.

Дарина устраивала постоялицу, хлопотала, собирая на стол. Развлекала разговором. И не было в ее речах ни едких сплетен, ни простодушного оханья, ни хитрого выведывания. Она держалась просто и с достоинством, видя в Майрико равную себе, и себя считая равной обережнице. Ее не смутили ни короткие волосы пришелицы, ни мужская одежа.

— Я тебе, госпожа, баню затоплю, не ждала я нынче гостей, ты уж прости.

— Затопи, — кивнула крефф. — Париться не буду, и так от жары сомлела, пока ехала, мне бы от пота обмыться. А что, где хозяин твой?

Женщина прямо посмотрела на гостью и ответила:

— Он не часто бывает.

И не прибавила ничего. То ли знала, то ли нет, что сплетни целительнице известны. Но не смущалась этим, не стыдилась.

Майрико позавидовала такой упрямой уверенности в собственной правоте. Она бы на месте Дарины прятала глаза от досужих кумушек… И посейчас неловко было, когда таращились мужики и бабы на ее мужскую одежу. Но обережнице что — развернулась и уехала. А вот Дарина изо дня в день живет со своим позором, с осуждающими взглядами, с перешептываниями за спиной. Знает ли о том тот, кто обрек ее на эту жизнь и бросил одну, не имея возможности разделить позор на двоих?

Дарина тем временем вышла. Майрико слышала, как хлопнула дверь сеней. Целительница стремительно огляделась и подошла к сундуку, стоящему у стены. Подняла тяжелую крышку и заглянула внутрь. Ровные стопки холстин, рушников, обор… Но вот, под сложенной скатертью, что это? Сердце грохотало у самого горла.

Рубаха.

Черная.

Лекарка протянула подрагивающую руку, коснулась мягкой ткани, слегка подняла за уголок, чтобы увидеть ворот. Увидеть, убедиться, что ошиблась, и жить спокойно дальше. А она ошиблась. Точно ошиблась!

Клесх всегда ходил распахнутый. Сроду не вязал ворот под горлом, как делали остальные. Нет, случались среди мужчин те, кто завязки не любили, вязали их не туго, так, для виду, иные и не вязали вовсе, и тесьмы болтались на груди. Но Клесх ко всему подходил рачительно. И на всех своих рубахах завязки отмахивал ножом, чтобы не мешались. Так и ходил.

Майрико остановившимся взглядом смотрела на черную рубаху, на обтертый ворот.

Тесемок не было.

Целительница мягко сложила одежу, прикрыв ее сверху скатертью. Опустила крышку сундука и окаменела, глядя в пол на чисто скобленые доски. В голове воцарилась пустота.

Оцепенение спало, лишь когда хлопнула дверь избы.

— Ну, вот и все, через пол-оборота можно идти, — сказала с порога Дарина.

Гостья поднялась:

— Я пока одежу прополощу.

Хозяйка кивнула:

— А придешь, я уже постелю, отдыхать ляжешь. Вот холстину только возьми, а то там несвежие у меня.

И она полезла в тот самый сундук, в котором только что шарила ее постоялица. Достала чистую холстину, протянула женщине и улыбнулась.

Майрико поблагодарила. Она ничего не чувствовала. Глухое равнодушие поселилось в душе. Ничего не хотелось.

* * *

В бане целительница разделась, забралась на холодный полок, сжалась там, привалившись к смолистой стене, и замерла. Никогда в жизни ей еще так сильно не хотелось разрыдаться. Но приходилось молчать и смотреть на судорожно сцепленные, побелевшие пальцы. Если сейчас заплакать, то уже будет не остановиться, и придется вернуться в избу с опухшим лицом. Нельзя.

Поэтому лекарка сидела, глядя перед собой, и повторяла, как заклинание одно и то же слово: "Нет, нет, нет, нет, нет…" Ничего другого на ум не приходило. Ненавидела ли она Дарину? Нет. Злилась ли на Клесха? Нет. Верила ли в его верность? Нет. Может ли надеяться, что все станет, как прежде? Нет.

Нет, нет, нет, нет.

Поэтому она снова и снова повторяла это "нет", которое вдруг стало казаться исполненным смысла.

Нет, нет, нет, нет.

Почему? Почему так глупо все в ее жизни? Она никогда не считала себя наивной дурочкой. Знала, что у Клесха были другие женщины. Вот только прежде ее это не ранило. Он проводил в дороге большую часть жизни. Как тут упрекнешь? Да и с чего бы ему хранить верность, если Майрико сама от него отказалась?

Но… прежде обережница точно знала свое место в жизни любимого мужчины, знала, что отличает ее от прочих. Она была особенной.

К ней он возвращался раз за разом — к единственной, первой.

А теперь, кто она ему?

И страшное понимание накрыло с головой.

Ей нет места в его жизни. И никогда уже не будет. Потому что есть женщина, которая любит его так, как не сумела она. Да, они не ровня, да, они не похожи, но она дала ему то, чего никогда не даст Майрико. Дом, семью, детей, свою любовь. Настоящую, которая не требует ничего. У нее только одна мольба: будь рядом!

Лекарка уткнулась пылающим лбом в колени. Ее соперница умна. Красива. Спокойна. Она ничего не просит. А отдавать готова многократно. Вот почему он остался. И Майрико знала — он никогда не предаст Дарину. Знала об этом и сама Дарина. Потому и любила его. Если было что-то в характере Клесха особенного, так именно это. Преданность. Потому он и не забыл Майрико ее глупости. Она замахнулась на самое дорогое — на доверие. Подобное он так и не смог простить. Пытался. Но не смог.

А потом в своем странствии встретил красивую вдовушку. И когда спустя несколько лет вернулся, проезжая через деревню, увидел ребенка. Сына.

Клесх не помнил ни отца, ни матери. У него не было семьи. Он не знал ласки и заботы. Ему не у кого было этому учиться. Он бы и не научился, скорее всего. Особенно после предательства Майрико. Если бы не Дарина.

Женщина, которая приняла его таким, каким он был: одиноким, вспыльчивым, ожесточенным, изуродованным. Приняла и неуловимо смогла переменить. Выпестовать в нем все то, что не удалось Майрико. Взрастить, взлелеять, воспитать, словно ребенка. И правда, ведь после своей пятилетней отлучки Клесх вернулся совсем другим. Тогда Нэд решил, будто это скитания по дорогам выбили из парня дурь. Нет. Никто не понял. И Майрико не поняла. Он стал ровнее и спокойнее не от скитаний, не оттого, что осознал свои ошибки и повинился. А оттого, что нашел пристанище, дом.

Баня протопилась, уже можно было мыться, дрова весело трещали в печи, над чаном с водой курился пар. А Майрико все сидела и сидела, закрыв глаза.

Она никогда его не вернет. Она думала, они помирились. Нет. Ей просто позволили быть. Потому что она цеплялась за него, ходила след в след, как собака. И он не смог отказать. Тот прежний Клех смог бы. Этот, которого сотворила Дарина — не смог.

Да и что такого? Они бы ведь никогда не встретились. И жила б себе Майрико вполне счастливо, веря в то, что по-прежнему остается для него единственной, как он всегда был единственным для нее.

И вдруг глухое отчаяние поднялось в груди. Ну и пусть! Пусть! Пусть будет эта семья. Она сделает вид, что ничего не знает. Никогда не спросит. Никогда даже не подумает упрекнуть, да и за что? Будет молчать. И все станет, как прежде.

И тут же тихая тоска сдавила горло. Не станет. Все уже не как прежде. Он с ней, но она для него лишь прошлое. Прошлое, за которое он цепляется, потому что не может человек жить без корней. А у них — воспитанников Цитадели — корни вырваны. Ей не вернуться в свой род. Ему… ему вообще некуда возвращаться. И они были почти семьей. Первые друг у друга. Любимые друг другом.

Но теперь у Клесха есть сын, дочь, жена. Ему незачем держаться за Майрико. Вот почему раз за разом он бежит от нее. Вот почему не может остаться. Умом не постиг еще, что они чужие, но сердце уже не отзывается на воспоминания. И, наверное, Клесх чувствует самообман и душит это в себе, не верит. Она не нужна ему. И не понадобится больше. Если только семья его не сгинет, и горе само не швырнет к той, что всегда готова принять.

Однако ж… если сгинет семья, разве сможет утешить в этой потере Майрико?

Целительница встала, налила в ушат горячей воды и опрокинула на голову, затем ковш холодной, снова горячей, снова холодной. И так до тех пор, пока мысли не успокоились. Теперь она знала что делать. И плакать больше не хотелось.

* * *

Она готовила взвар прямо в избе Дарины, в ее печи. Шептала, щедро лила Дар, не жалея, сыпала травы. Она была очень сильной целительницей. Сильнее прочих. У нее получится.

— Вот, — Майрико повернулась к хозяйке дома, которая пряла при свете лучины. — Это снадобье очень сильное. Очень. Его мало. Вам — каждому по ложке. Тебе и детям. Выпьете, чтобы не болеть.

Женщина вскинула глаза на обережницу. Она слышала о подобных зельях. Стоили они столько, что можно было три деревни продать в закуп, а не наскрести и половины цены.

— За что мне почет и радость такая? — осторожно спросила Дарина, принимая кувшинец с зельем.

— Это не почет. И не радость. Ты в тягости. Я вижу. Детей твоих нет. А когда вернутся, не будет меня. Поэтому выпейте все, чтобы ни ржа, ни иная какая хворь к вам не прицепилась. Милости тут нет никакой. Глава приказал людей оберечь. И так Ходящие лютуют. Ежели от немочей умирать начнем, и вовсе не останется нас. Бери. Но помни: выпейте все.

Дарина благодарно кивнула. Майрико же помолчав, добавила:

— Тут ровно на вас. Смотри, от щедрот своих иным кому не дай. Остальных я завтра очищу. И тебя тоже. Но дети могут вернуться захворавшими, тогда как бы не умерли, да и тебе не сбросить бы плод. Поняла?

Хозяйка кивнула и вдруг сказала:

— Хорошая ты. Я знаю, снадобье это немалых денег стоит. Не мог ваш Глава такое приказание дать. Ты детей моих пожалела не как обережница, как женщина. Исполать тебе.

— Не за что, — сказала Майрико и отвернулась.

Ей было мучительно горько. Она не чувствовала себя ни доброй, ни щедрой. Хотелось завыть, забиться в угол и сидеть там, пока глухая тоска не отступит. Когда-то же должна она, окаянная, схлынуть!

— Завтра я уеду. Кувшинец не затеряй, — сказала целительница, собирая в заплечник травы.

— Не затеряю, — улыбнулась Дарина.

* * *

Ночью поднялся ветер. Майрико проснулась и лежала, глядя в темноту, вслушиваясь в неистовые завывания. Где-то хлопали ворота. Надсадно, страшно. Грохотали на ржавой петле. Ветер рвал крыши, выл в трубе, ударялся об стены дома — бревна стонали и, казалось, подрагивали. Стенал тягуче и грозно лес за тыном. Вот тяжко заскрипело, заревело и рухнуло где-то дерево…

Дарина села на лавке, положив ладонь на живот. Обережница Даром своим узрела то, что неведомо было пока досужим кумушкам. Дарина носила под сердцем дитя. И сейчас это сердце отчего-то щемило предчувствие горькой беды. И рука сама собой легла на начавший едва заметно округляться стан.

— Ураган идет… — прошептала целительница со своей лавки.

Дарина поспешно стала одеваться. Сама не зная зачем. Достала из сундука котомку, сунула в нее кувшинец с зельем и замерла, прижимая свою драгоценность к груди.

— Ты что? — окликнула ее гостья. — Испугалась?

Женщина ответила в темноту.

— Маятно мне. Воет страшно. Как бы крышу с избы не унесло…

И словно в подтверждение ее слов где-то яростно взревело, затрещало…

Майрико вскочила на ноги, поспешно вздевая штаны, натягивая рубаху. Выдернула из-под лавки свой заплечник.

— Иди сюда…

* * *

Эльха весь горел. Приложить руку к нему лишний раз было страшно, казалось, на ладони сразу же вскочит волдырь. Мальчишка метался в бреду. Не помогали ни питье из малины, ни липовый цвет с медом.

Тетка Любляна с ног сбилась, пытаясь выходить несчастного. Послали бы сороку за целителем, да так сталось, что вестницу выпустили днем раньше, чем с Эльхитом приключилось. Староста отправил птицу в сторожевую тройку с черной ниткой на лапке. Теперь в деревне ждали ратоборца.

Неспокойные дни стояли. По жаркому иссохшему лесу сновали волчьи стаи, а ночью под тыном собирались и выли оборотни — чуяли людей, да подобраться не могли. Такое страшное соседство пугало. Хоть и был тын надежно защищен, но Ходящие разогнали дичь, заставляли беспокоиться скотину. Коровы со страху почти перестали доиться. Ежели так пойдет и дальше — вовсе голод настанет в веси. Еще и жарево это — солнце. Что ни день, землю палит. Избы вон замучились водой обливать, чтобы уберечь от красного петуха.

Потому, когда с Эльхитом случилось, вестницы в деревне не оказалось.

Да и то — нешто невидаль какая? Пошли мальчишки в лес до ближайшего озерца — в надежде настрелять какой-никакой птицы. А вышел на ребятишек волк. То ли подранок, то ли одинец, из стаи изгнанный. Замер хищник, глядя колючими зелеными глазами на пятерых босоногих детей, замерли маленькие охотники, понимавшие, что легкими тонкими стрелами матерого не убить, только разозлить. Думали, постоит, как иной раз бывает, поглядит да потрусит в чащу.

Не тут-то было. Зверь подобрался и длинным прыжком махнул вперед. Мальчата порскнули в стороны. В страхе и панике никто не увидел даже, как страшный хищник настиг Эльху, повалил наземь, и клыкастая пасть сомкнулась у паренька на руке. Волк и человек покатились по сухой траве, а потом зверь стремительной тенью сорвался с простертого тела и исчез в чаще.

Только окровавленный, перепуганный Эльхит остался лежать, зажимая разорванную руку.

Раны брату Клёна промывала сама, в ужасе поджимая губы — прокусы оказались глубокие и рваные — до самой кости. А потом дядька Гляд держал орущего сестрича, пока знахарка закладывала тому в раны целительную мазь. Да еще зверина проклятущая сдернула с братца защитный оберег; видать, лопнул шнурок науза, пока мальчик и зверь катались по земле…

Мазь не помогла. Или помогла плохо. К ночи у братца начался жар. Сестра до утра не спала, то обтирая его водой с уксусом, то давая пить, то щупая огненный лоб. Эльху бил озноб, он невнятно бормотал, вскрикивал. Тетка Любляна гнала Клёну спать, но девушка не могла заставить себя улечься. Сидела на полу возле Эльхиной лавки и беззвучно плакала, едва Любляна отходила или ложилась хоть ненадолго вздремнуть.

Он был такой маленький, такой беззащитный. Потные волосы прилипли ко лбу и вискам, сухие губы приоткрывались, и дыхание сипло рвалось из груди. Клёна смотрела на застывшее мученическое личико и вытирала катящиеся по щекам слезы.

К утру рука под повязкой опухла, воспалилась, начала смердеть и гнить.

Снова приходила знахарка, промывала рану заговоренной водой, пропущенной через уголек, шептала, накладывала мазь.

Дядька Гляд седлал лошадь и отправлялся за Дариной. Клёна слышала, как он сказал на прощанье жене: "Только б не помер парень до матери-то. Хоть бы попрощаться успели".

От этих страшных слов у сестры закружилась голова, и девушка привалилась к стене избы, чувствуя, как немеют ноги. Эльха? Умрет? Хранители светлые, да что за нелепость? Разве может Эльха умереть? Да от чего, от укуса всего лишь! Не горло ж ему разорвали! Куда страшнее раны получали охотники, и выживали ведь!

Знахарка сказала — буде не станет парню лучше, утром придется руку отсекать. Но в голосе старухи Клёна не слышала уверенности.

— Бабка Звана, а ежели отсечь, поправится он? — со слезами в голосе спрашивала девушка.

Старуха в ответ качала головой, мол, все в воле Хранителей. Молись за братца.

Весь день Клёна провела рядом с Эльхой. Лучше ему не становилось. А вот хуже делалось, да… Прежде лежащий смирно, теперь он взялся стонать и метаться, раздирать здоровой рукой повязку, рвать на груди рубашонку.

Назавтра ждали возвращения дядьки Гляда с Дариной.

Клёна не спала уже вторые сутки. От страшного беспокойства не чувствовала ни рук, ни ног. Ей все казалось — покуда она не заснет, Эльхе ничего не грозит. Не может он умереть, когда она рядом! Однако усталость брала свое.

За окном повисла черная глубокая ночь. Прикорнула на полатях тетка Любляна — намаявшаяся за эти дни: сама тяжелая, ребят восьмеро, скотина, дом, Эльха захворавший — все на ней. Тихо стало в избе.

Клёна прижалась лбом к сеннику, на котором лежал Эльхит, и беззвучно молилась — просила Хранителей уберечь братца, дать сил перемочь недуг. Мало-помалу дыхание мальчика выровнялось, и он впервые за все обороты задышал спокойно и ровно.

Сестра беззвучно расплакалась от облегчения. Молитва ее была услышана. Пойдет Эльха в жилу. Вон даже гореть перестал, теперь хоть руки докоснуться можно, а то пылала, как головня из печи. С этими мыслями Клёна провалилась в глубокий сон.

Ей снилось, будто брат поправился, сидит на лавке и глядит на нее внимательно, но отчего-то без узнавания. В темноте его лицо казалось белым-белым, а глаза отсвечивали зеленью. Клёне сделалось жутко, но Эльха беззвучно спустился на пол и склонился к ней, словно принюхиваясь, ткнулся в ухо мокрым носом, заскулил, лизнул щеку…

Тьфу ты!

Юрса!

Девушка распахнула глаза и выпрямилась. В темноте сияли отливающие зеленью зрачки, а внимательный взгляд не отпускал. Толстый хвост постукивал по полу.

— Юрса, чего тебе? — шепотом спросила Клёна псицу, вздумавшую ее будить, и потрепала беспокойную по широкому лбу.

В ответ собака тихо и тревожно заскулила.

— Да что ты? — по-прежнему шепотом спросила девушка и замерла — дверь в сени оказалась приоткрыта, а Эльхина лавка… пуста.

— Где он?

Клёна вскочила и направилась из избы, но собака преградила ей путь, уселась перед раскрытой дверью и глухо зарычала.

— Юрса, ты что?

Девушка испуганно отпрянула. Своя-то она своя, да в дому не хозяйка. И мирная белая, словно первый снег, Юрса может легко броситься на гостью.

— Девочка, что с тобой? Я не пойду из дому, я только в сени выгляну. Эльхи, видишь, нет? Эльха! Эльха, ты там? Юрса, выпусти меня!

Она говорила шепотом, боясь разбудить умаявшуюся хозяйку и ребятишек.

— Выпусти меня, хорошая…

Но псица снова глухо зарычала.

— Тетка Любляна! — негромко позвала Клёна, боясь шевельнуться.

— Чего? Чего стряслось? — сонно отозвалась с полатей тетка и вдруг осеклась. Села, словно прислушиваясь.

— Меня Юрса в сени не пускает. Эльха поднялся, до ветру пошел, а я заспала, ты уж скажи ей, чтобы дала пройти… Ему, видать, худо стало, не отвечает даже!

Тетка в ответ молчала.

Клёна повернулась и в потемках увидела, как Любляна встала и подошла к собаке. Юрса преданно завиляла хвостом, но была так огрета по морде ладонью, что обиженно взвизгнула.

— Тетка Любляна, ты…

Женщина не ответила и даже не обернулась, а как была в исподней рубахе, вышла в сени. Клёна кинулась за ней и замерла на пороге — чистый лунный свет лился через открытую дверь. Сени были пусты. Любляна же шла к воротам чудной, какой-то незрячей походкой.

— Тетка Любляна… — Клёна застыла, оцепенев от ужаса и стискивая под рубахой деревянный оберег, давным-давно вздетый на нее отчимом. — Тётка Любляна…

Умом понимала — бежать надо. Бежать в страшную ночь, тащить тетку обратно, но ноги не шли, приросли к полу, будто прибили их, проклятые, гвоздями. Однако через миг девушка ожила и с ухнувшим в живот сердцем бросилась в пугающую посеребренную темень.

Весь дядьев была бедной — домов и подворий тут не заговаривали. Обносили обережным кругом тын, соскребая с каждого двора медяки на оплату колдуну. Клёна знала — ей ничего не грозит — деревня осенена защитой, а на шее оберег, какой мало у кого есть — заговоренный от Зова всякого Ходящего. Впервые девушка вспомнила отчима с благодарностью.

Как она пронеслась через двор — Клёна не запомнила, от ужаса сердце в груди ходило ходуном. Страх колючим комком скрутился в животе…

— Тетка Любляна!!! — Девушка повисла на плечах сродницы, мешая той подвинуть деревянный дрын-задвижку и распахнуть ворота. — Проснись! Проснись!

Она не кричала, лишь громко шептала женщине в ухо, боясь разбудить ребятишек.

— Очнись!!!

Но Любляна вдруг с невиданной силой стряхнула тонкие руки и оттолкнула назойливую помеху прочь. Да так оттолкнула, с такой силой, что Клёну швырнуло прямиком в поленницу. Падая, девушка запнулась о деревянные козлы для распилки дров, неловко повалилась спиной назад и крепко ударилась затылком. На миг перед глазами помутилось, вдруг показалось — она снова в доме, замелькали какие-то образы: братья, сестры, воющая Юрса, а потом в голове прояснилось, и несчастная поняла — все происходит въяве!

Неловко, держась за выступающие из поленницы дрова, Клёна поднялась на ноги и в лунном сумраке увидела, как тянутся за матерью из ворот ребятишки.

— Нет… нет… нет!

Она кинулась следом, схватила меньшую сестрицу за косу, дернула к себе, влепила пощечину, надеясь тем самым растормошить девочку, но тонкая семилетка вывернулась и вцепилась ей в волосы, дернула несколько раз изо всей силы, а потом еще и укусила за ослабевшую руку. Клёна охнула и выпустила тонкую косичку.

— Стойте! Да стойте же! — она закричала, срывая голос. — Любляна! Желан! Цветава! СТОЙТЕ!!!

Девушка кричала, подбегала к каждому, хватала, пыталась трясти, но идущие прочь из деревни люди не слышали ее криков, не внимали ее ужасу. Отталкивали только и вырывались.

— Дядька Водим! Да что же?.. — она с ужасом оглядывалась вокруг, судорожно прижимая ладони к лицу.

Все поселение поднялось. Дворы распахнуты, двери настежь, и люди идут, идут, прочь идут! Дети, взрослые…

— Дядька Водим! — девушка подбежала к старосте и повисла на нем, заливаясь слезами отчаяния. — Очнись! Очнись!

Ее снова ударили. Рука у старосты была тяжельше теткиной. Клёну снесло прочь, швырнуло об чьи-то ворота и торчащую из них железную скобу. Девушка сползла по иссохшим доскам на землю.

В этот миг завыли собаки. Все разом.

Словно сквозь толщу воды Клёна услышала эту жалобную возносящуюся к холодным звездам песнь отчаяния. В голове толчками, в такт биению сердца пульсировала боль, к горлу поднималась тошнота, мир вокруг кружился. Девушка попыталась подняться на ноги, но смогла только встать на четвереньки.

Растрепавшаяся косища перевалилась через плечо и тянула голову к земле. Тьма перед глазами качалась и плыла.

— Мама… — Клёна упала лбом в землю. Подняться не было сил.

И в тот миг, когда она плавала между явью и забытьем, тоскливому собачьему вою, поднявшемуся над деревней, ответил другой — протяжный, многоголосый. Волчий.

Девушку подкинуло с земли.

Оборотни!

Клёна пыталась оглядеться, но избы, ворота, тын вдали — все пестрило, неслось в свистопляске головокружения. От этого тошнота усиливалась, а земля под ногами раскачивалась так, что девушка снова рухнула на колени.

— Мама… Эльха…

Клёна уронила тяжелую от боли голову на руки. Она не могла ни бежать, ни идти, ни даже ползти.

У-у-у-у-у!!!

Этот вой раздался уже не за тыном. Выло совсем рядом. В деревне. Среди домов.

Малыши! Тетка Любляна!

Девушка рывком поднялась и замерла, раскачиваясь. Смазанные тени выныривали из тьмы. Где-то кидалось, рычало, каталось по земле, хрипело, булькало, влажно трещало. Но у нее так шумело в ушах, что все происходящее казалось дурным сном.

— Эльха! Эльха, где ты?! — ей казалось, она кричит, но на деле — лишь негромко шептала. — Эльха!

И вот огромный черный во тьме зверь метнулся из мрака. Скользящая тень вытянулась в прыжке. Клёна замерла, понимая, что все… для нее все закончилось. Навсегда. Как закончилось все для тетки Любляны, для малышей, для знахарки, лечившей Эльхину руку, для старосты, для… для всех, кто жил в здешнем печище.

Но между ней и смертью вынеслось что-то свирепое и рычащее.

Волколак припал к земле. Мир вокруг Клёны вертелся столь сильно, что она не смогла разобрать, что случилось, не увидела и яростной схватки. Лишь услышала, как взревел зверь, как свирепо и зло зарычала собака. Кое-как поднявшись на ноги, девушка побежала прочь, но на втором шаге споткнулась, упала и дальше поползла на четвереньках, не видя куда. Она ввалилась на ближний двор и там уже отыскала ледник. Несчастная не помнила, как поднимала тяжелую крышку погреба, не помнила, как опускала ее обратно, не помнила, как кубарем катилась в темноте по ступенькам и упала на кадушки, бочонки, вязанки чего-то мягкого, кринки. Она уже не чувствовала боли, потому что сознание ее покинуло.

* * *

Клёна пришла в себя с восходом солнца. Тонкие косые лучики просачивались через щель криво закрытой крышки ледника. Девушка лежала, скорчившись среди опрокинутых горшков и мешков. Ее трясло от холода, боли и пережитого ужаса.

Даже в лихорадочном забытьи она слышала крики, рычание, вой, звуки раздираемой плоти, ржание лошадей, испуганное мычание коров, лай, блеянье…

Голова болела и кружилась так, словно по ней ударили молотком. Крепкие кулаки у старосты. Девушку тошнило, несколько раз вырвало. Страх, боль, отчаяние — все смешалось, подступило к горлу, душило, да только рыдания никак не могли прорваться, словно что-то мешало им, застряв в гортани костью.

Но острее прочего было чувство вины. За всех, кто погиб. За Эльху.

Что она скажет матери? Что скажет отчиму? Почему не уследила за меньшим братом? Сама вон схоронилась, коровища…

Выбраться из ледника Клёна смогла лишь с четвертой попытки. До этого — падала со ступенек, не сумев сдвинуть тяжелую крышку. Когда же деревяшка поддалась, сияние солнца ослепило, а в лицо ударил запах крови, что вызвало новый прилив головной боли. Девушка вылезла из своего укрытия и едва не четверть оборота лежала, скорчившись на земле. Потом поднялась, отыскала взглядом приставленные к стене коровника вилы, взяла их и, опираясь, как на посох, побрела со двора.

Головокружение мешало видеть, яркий дневной свет резал глаза, к горлу опять подступила тошнота, но все, что Клёна могла исторгнуть из себя, она исторгла еще накануне, поэтому теперь лишь надсадно кашляла и покрывалась испариной.

Открывшаяся картина была страшна. У ворот лежала разорванная на две части собака — матерый кобель до последнего защищал человека. Это он дал Клёне возможность добежать до ледника… Всюду, сколько хватало глаз, были разбросаны окровавленные останки — страшные, обглоданные, изуродованные, растерзанные.

Клёна смотрела и не узнавала хорошо знакомую ей весь. На натоптанных тропинках чернели кровяные лужи, некоторые ворота хранили следы глубоких когтей, и всюду — тела, тела, тела… Точнее куски мяса, более не имевшие сходства с людьми. Но среди этих кровяных растерзанных груд могла лежать тонкая девичья рука или детская босая ножка, или…

Девушка упала на колени и закричала, почему-то зажав рот ладонями. Она кричала, надеясь, что вот-вот кость, застрявшая у нее в горле, сломается, и рыдания хлынут из груди, а слезы — из глаз. Она захлебнется в ужасе и боли, но потом сможет дышать, сможет думать… Не получилось. Она кричала и кричала, потом хрипела, потом скулила, а потом и вовсе замолчала. Поднялась, опираясь на свои вилы.

Солнце стояло в зените. Над растерзанными телами кружили мухи. К вечеру на такой жаре мертвая плоть начнет смердеть. А ночью придут Ходящие. Придут, потому что почуют запах человека. Живого человека. Ее — Клёны — запах. В этот раз добыча волколаков была слишком велика, они опьянели от крови и не стали искать последнюю жертву. Но ночью… Ночью они придут снова.

Клёна сидела на земле. Мир вокруг раскачивался. Она пережила эту ночь, но не переживет следующую, если не придумает, куда спрятаться. Остаться в деревне она не может. Потому что защиты тут нет ни на одном доме, да что там — на доме! — волколаки как-то ворвались в поселение, несмотря на обережный круг! А еще… тут всюду лежали мертвецы. Клёне даже представить было страшно, что она запрется в какой-то избе, а вокруг будут лежать груды мертвых тел, источающих смрад.

Девушка еще оборот бродила по деревне, в надежде отыскать хоть кого-то выжившего — лошадь, овцу, собаку ли. Впусте. На людей она старалась не смотреть, чтобы не узнать в растерзанных тех, которого хорошо помнила, кого видела живыми еще накануне.

И негде спрятаться. Если мертвецы поднимутся нынешней ночью… Клесх говорил — умертвия тупы, но вытащить ее из ледника или снять с сушил у них ума хватит. Лошадей волколаки разодрали всех, но даже и сыщись хоть одна — Клёна не успеет добраться до родной деревни засветло. Одна надежда — нынче дядька должен вернуться. Вместе они придумают что-нибудь. Обязательно придумают.

Был бы здесь Клесх!

Впервые девушка захотела, чтобы постылый отчим оказался рядом. Впервые думала о нем без гнева и досады.

Но Клесха не было, а солнце уже перевалило полудень и скоро начнет катиться к закату. Клёну трясло и лихорадило, головокружение не сходило на убыль, голова болела сильнее, и при каждом шаге к горлу подкатывала такая мучительная тошнота, что перед глазами темнело.

Но самое страшное было в другом, Клёна не знала, что ей делать. Не знала, куда идти. Ее утешали только две вещи: скоро должен вернуться дядька и приехать ратоборец, за коим еще несколько дней назад отправили сороку. Ей нужно переждать ночь, не больше. Так она уговаривала себя, сжавшись в комок на родном дворе.

Надежды… Им можно предаваться днями и ночами, но ими лишь одними не выживешь. Особенно ночью.

Клёна вышла за деревенский тын и огляделась. В стороне от леса, у тропинки, что вела на буевище, росла могучая сосна. Обнять ее потребовалось бы две пары рук. Гладкий мощный ствол в нескольких саженях от земли раскидывался могучими ровными ветвями.

Слезящимися глазами девушка смотрела на дерево. Ей не суметь. Нипочем не суметь. Но ничего иного она придумать не могла. Значит, надо сделать так, чтобы получилось.

…Когда на лес опустились сумерки, последние силы покинули единственную выжившую. Она вскарабкалась. Сумела. Притащила длинную лестницу и забралась. Одни Хранители ведают, чего ей это стоило: сколько раз она падала, сколько слез пролила, через какую боль переступила. Но она сумела. Влезла на эту проклятую сосну. Влезла, привязала себя к стволу веревками и вожжами, а потом втащила лестницу наверх и пристроила между могучими ветвями.

И лишь после этого осознала, какую глупость совершила. Теперь ей уже не слезть. Если помощь не придет — она не сможет спуститься. Завтра уже не сможет. Головокружение, тошнота и горячка усиливались. Правая рука болела, кулак на ней не удавалось сжать — всю простреливало до ключицы. Хотелось пить. Судорога усталости сводила тело. Колени были изодраны, ладони — в занозах. Но самое страшное заключалось в другом — сосна стояла в стороне от тына, в стороне от ворот. Если спасение и придет, никто не увидит жалкую испуганную девушку, схоронившуюся в кроне могучего дерева.

Она заскулила, вжимаясь щекой в теплую смолистую кору — стонала, проваливалась в смутное забытье, выныривала из него, покрытая испариной и трясущаяся от ужаса и озноба, снова уплывала в беспамятство и так много-много, бессчетное число раз.

С наступлением тьмы волколаки кружили под деревом, рычали, выли, скребли когтями толстый ствол. Клёне было все равно. Ее изнеможение и отчаяние достигли такой глубины, что она уже не могла бояться. Она хотела умереть, и лишь мысли о матери, а также глубокий стыд перед отчимом заставляли цепляться за жизнь, которая медленно оставляла слабеющее тело.

А над черным лесом стремительно неслись облака. Ветер набирал силу. И в воздухе впервые за долгие месяцы пахло дождем.

* * *

Он бежит, бежит, бежит… Быстрее! Прыжок! И сильное тело вытягивается, взлетает над узким логом, преодолевает его в один мах. И снова вперед, сквозь заросли папоротника, сквозь молодую поросль кустов бузины… Бежать, бежать, бежать! Хлопья пенной слюны летят и липнут к впалым бокам, язык вываливается из пасти. Бежать, бежать! Выпрыгнуть из тесной шкуры, сорвать ее с себя, сбросить, разодрать до мяса. Пусть боль! Телесная боль, но только не эта тоска, не отчаяние, не одиночество!

Волк несся лесом, стелился над землей. Казалось, по следу за ним мчатся охотники и вот-вот настигнут. Но никто серого не загонял. Если только сам себя, да засевшие в голове хрип, скулеж, рычание. Не успел, не успел, не успел! Сгубили всю Стаю! Всех вырезали. Добро же вам, скоты бессердечные. Будет радости. Он соберет новых. Будет мстить. Убивать будет, чтобы из дому высунуться боялись, чтобы ночью в погребах запирались семьями. Твари!

Нырнуть в молодой колючий ельник, упасть без сил и зарываться, зарываться в рыхлую теплую землю носом, выть, рычать глухо, грызть корни, захлебываясь от бессильной злобы, от обиды, от снедающей сердце боли, от ужаса…

Молодой сильный зверь катался между деревцами, скреб сильными лапами вокруг себя и надсадно страшно тосковал. Потом он устал и заснул. Ночь принесла облегчение. Одинец очнулся от забытья, поднял уши и затаился.

— Где вы, братья мои?

Он запрокинул голову, глядя на круглую бледную луну, вынырнувшую из-за облаков.

— Где вы, мои братья?

Серый закрыл зеленые глаза, в каждом из которых отражалось по ночному солнцу, и завыл. Протяжную и тоскливую поминальную песню. Он выл, выл и выл. Облака неслись и неслись. Лес отвечал молчанием. Но спустя пол-оборота откуда-то донесся ответный вой. Стая. Чует вожака. Он их соберет. Голодных, диких, соберет всех. Он даст им насытиться. Он уже придумал — как.

Добычу выслеживать просто. Идешь на запах — горьковатый запах дыма, парной запах скотины, сладкий запах людей. Ждете? Ждё-о-оте? Ждите, твари… Бойтесь.

А потом залечь в кусты, слиться с землей, поставить торчком чуткие уши и внимать лесу. Лес мудрый. Он все видит, обо всем расскажет…

Утро наползало медленно.

Дети вышли на полянку до полудня. Не заметили серого. А он их поджидал. С рассвета поджидал. Знал — сюда пойдут, этой тропой, она нахоженная, пахнет ими.

Когда он вырос перед ними, вынырнув из зарослей, щенки не сразу испугались. Застыли, глядя во все глаза. Ему даже стало на миг жалко их — бестолковых, человечьих малышей. Он сам когда-то был почти человеком. И помнил это. Все помнил. Но сейчас ему хотелось жить. И мстить. Хотя в какой-то миг слабости, он хотел уже утечь в чащу — оставить их, глупых — поискать добычи в другом месте.

Но мальчонок с оберегом на шее пах так знакомо… От этого запаха в жилах серого закипала кровь. И он бросился. Вцепился в детскую ручонку, прогрызая до кости. Зарычал, почувствовал сладко-соленую кровь, льющуюся в горло, прикрыл глаза и сделал несколько опьяняющих глотков.

А потом слетел с паренька и сгинул в зарослях.

Вот и не один он больше. Скоро будет у него своя Стая. Скоро.

…Когда ребенок отворил тяжелую створку ворот, волк вышел к нему из леса и замер напротив тына. Мальчик сделал несколько неуверенных шажков вперед.

Иди, иди сюда, глупый, иди ко мне.

Скользнуть к нему, перетечь под больную руку, глухо рыкнуть. Вот так, снимай повязку. Молодец. Не бойся. Больно не будет.

Зверь лизнул безобразную почерневшую рану: раз, еще, еще. С каждым новым прикосновением гладкого мокрого языка исчезали следы зубов, пропадали, словно и не было их.

Наклонись ко мне. Ниже. Еще. Лизнуть лицо. Раз, другой. Да, обними меня, умница. А теперь идем, идем… Ты слышишь лес? Слушай, мой сын. Слушай… Лес знает все. Он накормит. Расскажет. Научит. Идем. Слушай лес.

Крупный переярок и прибылой скользнули в чащу.

Вожак запрокинул голову и завыл. Во тьме ночи один за другим зажигались огоньки хищных глаз.

Идите. Все идите сюда. Я созываю вас на охоту.

Серый застыл, глядя в сторону распахнутых ворот. На миг его взгляд вспыхнул пронзительной зеленью. Он звал. Звал людей.

Сюда. Все сюда. Мы голодны…

* * *

Жара все никак не спадала. Каждое утро поднималось над лесом палящее солнце, и к полудню горячий воздух дрожал от зноя. Камни, коими был мощен двор Цитадели, раскалились, а железного ворота колодца и вовсе было не докоснуться, казалось, сразу волдыри на руках вздуются.

Послушники уже не кляли крепость за холод и промозглость. Теперь они лишний раз искали удачи спуститься в подземелья, где сохранялась хоть какая-то прохлада.

Деревья, шумящие за стенами Крепости, начали подергиваться желтой листвой, но тому виной была не приближающаяся осень, а сушь. Сушь и жара.

Однако же, несмотря ни на что, потянулись в твердыню обозы. Деревенские мужики спешили до наступления распутицы привезти обережникам припасов на долгую зиму. Вот и ехали в Крепость телеги с сеном и овсом, подводы с солониной, мукой, тканями… Через месяц-другой по первому снегу приедут сани с мочеными яблоками, капустой и клюквой, привезут и меда, и грибов, ежели будет щедр дождями урожайник.

А пока Койра — он же ларник крепости — знай себе набивал кладовые да клети первыми дарами года.

Старик придирчиво ходил между телегами, проверял лежащую на них пушнину, разворачивал отрезы тканей, щупал кожи, совал нос в мешки с просом и горохом, бубнил, торговался, грозился и… со вздохами и стенаниями отсчитывал серебро и медь в уплату. Мужики, знавшие желчный нрав креффа, спорили с ним до хрипоты, размахивали руками и тщились не сторговаться себе в убыток. С этого горбатого хрыча станется — ободрать заезжих как липку, да еще и сказать потом, будто так и было.

В Башне целителей царила привычная тишина. Ихтор рассеянно слушал разноголосый гомон, доносившийся со двора, и пересчитывал льняные мешочки с сушеницей, отмечая на вощеной дощечке — какие травы закончились, какие еще оставались и в каком достатке. Рыжка, сидящая на подоконнике распахнутого окна, рьяно вылизывала заднюю лапу. Иногда ей это надоедало, и она замирала, глядя в пустоту, а затем снова возвращалась к своему занятию.

Целитель поглядывал на нее и улыбался. Вот же… Казалось бы, кошка — животина самодовольная и своенравная. А сколько от нее тепла? Ведь и гладиться лишний раз не дастся — цапнет и стрелой убежит, ищи ее до вечера. Но отчего-то и уютнее с ней, и нет-нет — будто домом повеет.

— Рыжка! — позвал мужчина и подергал перед носом у пушистой чистюли пеньковой веревочкой, дразня.

Кошка смерила человека взглядом, полным презрения, и отвернулась, давая понять, что она думает о нем и его неуклюжих попытках ее расшевелить. Крефф хмыкнул и погладил любимицу. Она благосклонно плюхнулась на спину, вытянулась на подоконнике и подставила рыжее пузо под руку.

— Опять свою блохастую тискаешь? — В пропахнувшую травами комнатушку заглянул Руста.

Рыжка посмотрела на него, как на больного пса: брезгливо и с презрением, а потом отвернулась. Ихтор в который уже раз задумался — отчего кошка так не любит рыжего целителя? Хотя… кого она тут любила? Увидать бы диво этакое.

— Там обозники из Любшичей пришли. А с ними знахарка. Травы привезла на продажу. Сходи, может, глянь, есть там что годное или нет.

Обережник посмотрел на Русту единственным глазом и спросил сухо:

— А тебе зенки замазали, что ли?

— Да там… в обозе вдовушка занемогла, — рыжий растянул губы в глумливой улыбке, — сговорились посмотреть ее недуг.

Ихтор пожал плечами:

— Ну так смотри. Вон в Северную башню тащи ее. Там сундук внизу, на нем только ленивый недуги не смотрел. А допрежь…

Он хотел продолжить, сказать, что допрежь пойдет Руста и перетрясет все те охапки разнотравья, что им привезли, но осекся… Потому что мельком увидел в окно, как отразился солнечный луч от знакомой огненной макушки, как сверкнула в толпе рыжая коса…

— Вернусь через треть оборота — чтоб духу вашего тут не было, — бросил Ихтор через плечо и поспешил прочь из каморки, оставляя собеседника недоумевать.

Когда целитель вышел на крыльцо Башни и принялся вертеть головой в надежде отыскать взглядом ту, ради которой плюнул на Русту с его бесстыжестью, из толпы вынырнул злой, будто сыч, Койра. Старик шагал, прижав к груди кошель с деньгами, тревожно озирался и вообще был похож на боязливую бабу, которая опасается татей-лихоимцев.

— Очумели! Как есть очумели, клятые! — пожаловался ларник, едва не плача. — Серебрушку за мешок проса!

— Жить-то на что-то надо, — Ихтор не отрывал внимательного взгляда от мелькающих голов, — а с Цитадели не убудет.

— Не убудет?! — Старый крефф заковылял вверх по каменным ступенькам. — Чай, вас наперечет теперь! Откуда денег взять? По миру скоро все пойдем, как бродяги перехожие!

— Ну, а коли нас наперечет, так, значит, едоков меньше… — заметил лекарь, не проявляя никакого сострадания к горю скупердяя.

— Я за такие деньги покупать ничего не буду! — обиделся на мужиков Койра и насупился, сведя косматые брови на переносице. — В прошлом годе за четвертушку брал. Совсем стыд потеряли.

— Да ладно тебе, — Ихтор потер обезображенную щеку. — Им за защиту еще платить, а лето вон какое засушливое. Радуйся, что хоть это привезли.

— По миру пойдем! — снова завел прежнюю песню старик, но обережник, не вслушиваясь более в его причитания, спустился на двор, внимательно оглядывая приезжих.

— У, разорались… Орут и орут, будто Встрешник их за бока дерет… — послышалось рядом сварливое бухтенье — то Нурлиса, переваливаясь на кривых ногах, шла в свою каморку, неся в каждой руке по полену. — Как дала бы вон поперек горба-то! Приехали они… Дома не сидится! Ездят!..

Судьба, что ли, креффу нынче слушать этих сварливых стариков? Или то знак? Мол, скоро и сам таким же станет — будет ходить, скособочившись, ругать погоду, Нэда, деревенских мужиков и возросшие цены на ячмень. Хранители прости, подумается же такое!

Но вот опять, будто теплые солнечные лучи, будто золотая россыпь вспыхнула в толпе! Неужто и вправду? Нет, Ихтор понимал — не может она приехать. Что ей тут делать? Да и вообще… Но он все равно как зачарованный шел вперед, стараясь не потерять из виду сияющий затылок, не замечая толчеи и оживления…

Он, по чести говоря, даже не подумал о том, что ей скажет. Казалось, вот она обернется, и слова польются сами собой. Они ведь уже разговаривали, и это было так просто, будто знали друг друга много-много лет. Ему и хотелось от нее именно этого — доброй беседы, улыбки, теплоты во взгляде. Никто на него прежде так не смотрел. Взять хоть Айлишу, которая не была ни жестокой, ни равнодушной. Даже она — наивная нежная девочка — дрожала от отвращения и брезговала обезображенным креффом. Чего уж говорить о других. Ихтор привык, что обликом своим вызывает у девок испуг. И потом уж — неловкость, жалость.

А Огняна стала первой, кто словно бы не заметил его уродства.

— Здравствуй… — Рука целителя коснулась девичьего плеча.

Поворот головы и… на него смотрит незнакомая конопатая круглолицая девушка. Широкие скулы, вздернутый нос, карие глаза, наполняющиеся ужасом.

Обознался. И то было не странно…

— Прости, красавица, — отступил целитель, — с другой тебя перепутал.

Девка моргнула и покраснела. Устыдилась своего испуга, но в душе-то, поди, все одно радовалась, что не до нее этакая страсть дело имеет. Ихтор вдруг едва не рассмеялся над собой. Спасибо Хранителям, что хоть не заорала — вот бы потеха была…

— Ну чего встала-то, кобыла рыжая? — Нурлиса пригрозила испуганной девушке поленом. — Стоит она, рожу сквасила. Как дам вон, чтоб зенками не хлопала. Иди, иди отседова. Понаедут — ни пройти! Иль я тебя — корову здоровую — обходить должна?

И карга пошаркала дальше. А Ихтор, усмехнувшись, отправился туда, откуда пришел. Но так гадко стало на душе, словно бы не чужинка неведомая, а настоящая Огняна поглядела на него с отвращением. Да и далась она ему, Огняна эта? Чего ради вспомнил? Ну, коса рыжая, ну, голос ласковый. Подумаешь, эка невидаль — жалостливая девка.

Хотя… врал, врал обережник сам себе. Не было в глазах хозяйки лесной заимки жалости. И снова сделалось тошно, словно бы Огняна обещала ему приехать и обманула — нарушила данное слово. Не мог крефф объяснить своих досады и смятения, развернулся и, расталкивая обозников, едва не бегом направился в Цитадель.

— Ну, чего по углам хоронитесь, как мыши? Веником, что ли, вас гонять? — сердито рыкнул на выучей, дремавших над свитками в читальне. — Бегом в покойницкую!

Парни потянулись в казематы. Ихтор же, взяв кошель с деньгами, снова вышел на раскаленный двор. Рядом с ним тут же словно из-под земли выросла знахарка — крепкая мужеподобная баба с черной полоской усов, пробивающихся над верхней губой. Узнала по коричневому облачению лекаря и подступилась с разговором.

Ихтор перебрал привезенную ею сушеницу, проверяя, должным ли образом заготовлены травы, верно ли собраны, не перепутаны ли, не осыпаются ли соцветия девятисильника, не ломаются ли стебли чистотела, не напополам ли с мхом собраны медвежьи ушки. Но собственные пальцы, что с легкостью ощупывали ломкие былинки, казались лекарю мертвыми. Не торгуясь, он заплатил за товар и махнул рукой, показывая, куда все отнести, совсем при этом забыв, что Руста, возможно, еще обнимается в лекарской кладовой со вдовушкой.

Обо всех этих мелочах обережник не думал. Хотелось ему только одного — забыться. Вычеркнуть из памяти встречу с той рыжей. Но разве ж отыщешь в Крепости покоя? Только гаркнул на квелого первогодка, развешивающего под потолком пучки полыни, как со двора опять послышались крики. На этот раз тревожные.

Подбежал Руста в напяленной наизнанку рубахе и утащил в мертвецкую. Еще один обоз привез в Цитадель не товары, а искалеченных. Здоровенный оборотень напал на купеческие подводы, когда до Крепости оставалось лишь полдня пути.

Ратоборец бился со зверем насмерть и людей отстоял, но не всех…

На оббитом железом столе мертвецкой лежало изгрызенное мальчишечье тело. Волколаком к вечеру обернется.

Отца, по-медвежьи ревущего от глухой скорби, едва утащили Дарен и Озбра. Позеленевшие выучи стояли вокруг убитого паренька, кусая губы. Одно дело — просто мертвец. Уж к такому они начали привыкать. Но совсем другое — малец, который еще вот только-только дышал, когда его с телеги снимали, на помощь надеялся. А теперь в стылом воздухе каземата остро пахнет кровью, смертью, и кажется — этот запах оседает на языке и в гортани.

Да только наука неумолима.

— Глядите, — ровно говорит Ихтор, поддевая ножом изодранную плоть с грудины, — вот тут, где следы зубов…

И показывает рваные влажно блестящие края раны.

— Плоть почернела. Вот когда почернеет — уже не помочь. Если же синий край — спасти еще можно. Как?

Кто-то из выучей, с трудом подавляя тошноту, начинает рассказывать, вспоминая недавно прочитанный свиток.

Крефф слушает, потом передает нож парню и говорит:

— Доставай сердце.

Слова скупые, движения выверенные. Все это ему привычно. И выучи, зажимающие рты ладонями, и мертвые тела на широких столах, и горе людское, и равнодушие к этому. Все привычно, да. Нет сожалений, нет горечи, только неспешная деловитость. И лишь взгляд неведомо как оказавшейся в царстве смерти Рыжки вдруг царапает душу. Зачем пришла сюда? Прежде всегда пугалась, когда от него пахло смертью и мертвечиной. Нынче же сидит на пустом столе, смотрит внимательными желтыми глазами на то непотребство, которое творят руки человека, и откуда-то во взгляде столько тоски и понимания…

— А ну, брысь! — Ихтор топает на кошку, а руки… руки режут, пилят и выворачивают нутро того, кто еще день назад был живым непоседливым мальчишкой, поехавшим в первое свое путешествие. Просто ребенок, которому не повезло встретиться с Ходящим. Будь оно все проклято…

Из мертвецкой целитель вышел обессиленным и раздавленным, словно сам был второгодком и впервые видел мертвую человеческую плоть.

Забыться б, хоть на оборот… Не вспоминать тот рыжий затылок, мелькнувший в толпе… мальчишечье нескладное тело… кричащего отца… даже рожу свою страшную… все забыть… Стать просто Ихтой, тем, кем был до появления в родной деревне креффа, до того, как стал… кем? Тем, кем стал.

Очнулся он в мыльне, стоящим над бадейкой с водой и остервенело трущимся мочалом. Казалось, все никак не удается смыть запах крови. Поэтому, лекарь плюнул, окатился с головой и пошел одеваться.

В коридорах Цитадели пахло камнем и сыростью. Тошно.

— Ну, чего ходишь, будто Встрешник тебя гоняет? — высунулась из своей каморки Нурлиса. — У-у, коновал беззаконный… Иди сюда.

Мужчина вздохнул, но все-таки зашел в душный покойчик, пригнувшись, чтобы не удариться лбом о притолоку:

— Чего тебе?

— "Чего"? — передразнила бабка. — А ничего. На вот.

И сунула в руки ему свою долбленку.

— Это что? — холодно осведомился гость.

— Роса с бузины на волколачьих слезах, — сварливо отозвалась старуха. — Пей. Да спать иди ложись. Надоел, сил нет.

А может, и правда?

И он опрокинул долбленку в себя. Выкинуть из души все, что так некстати начало в ней бродить. А назавтра будет новый день, и все печали сегодняшние покажутся блажью.

— Спасибо тебе. — Он вернул бабке ее добро. На дне еще плескалось.

— Мира в пути, — едко напутствовала его карга. — Иль довести тебя?

— Да уж дойду как-нибудь… — отозвался Ихтор и направился прочь.

По телу разлилось обжигающее тепло, в голове шумело, но ноги слушались, и он добрел до покойчика, не обстукивая плечами стены. Открыл дверь, ввалился внутрь, и тут все выпитое обрушилось разом. Целитель рухнул на скамью, потом поднял тяжелую бездумную голову и сказал кошке:

— Ты уж прости, рыжая…

Она зевнула и отвернулась.

В темноте и тишине Цитадели Ихтор уплывал в сон. Ему мерещился слабый свет лучины и казалось, он снова на далекой заимке, а где-то рядом ходит женщина с косой цвета червонного золота. Он будто слышал жужжание ее веретена и даже то, как она тихо-тихо напевает песню, которую пели его старшие сестры…

Лес шумит вековой,
шепчет тайны свои…
Ой, прядись, моя нить,
поровней, поровней.
Лес да тьма за окном
знают о моей любви,
А мое веретено
только кружится быстрей.
Милый мой, торопись,
чую я — быть беде.
Ой, прядись, моя нить,
поровней, поровней.
Тьму и лес я спрошу
о тебе: где ты, где?
А мое веретено
только кружится быстрей.
Лес шептал: берегись,
на опушке у ручья!
Ой, прядись, моя нить,
поровней, поровней.
Ждет охотник его,
ждет его западня…
А мое веретено
только кружится быстрей.
Верю я, ты сильней.
Для тебя нет преград.
Ой, прядись, моя нить,
поровней, поровней.
Тьма-сестра, лес ночной —
мне вернут тебя назад,
А мое веретено
только кружится быстрей.

Ихтор хотел открыть глаза и сказать, что она поет неправильно, в этой песне другие слова! Какие охотники, какая тьма-сестра? Он даже оторвал голову от подушки и что-то недовольно замычал, но сестра погладила его по волосам и сказала, как говорила обычно:

— Спи уж, герой…

В этот миг он понял: все это — только сон, а тишину комнаты нарушают лишь громкое урчание Рыжки да свист ветра за окном.

* * *

— Эх ты, птаха, куда забралась! Если б не волколачья тропка — и вовсе проглядел бы.

Клёна попыталась разлепить веки, но ничего не получилось. От долгого сидения в неудобной позе, от боли, тошноты, холода, голода и жажды у нее совсем не осталось сил.

Ночью разразился ураган. Девушка слышала, как падали деревья в лесу, как трещали могучие стволы, как ревел ветер. Но ее сосна стояла исполином, лишь стонала, раскачиваясь. Волки выли, вторя непогоде, и звучала в их жалобах глухая тоска, словно бы оплакивали они сгибшую деревню, растерзанных людей. Но то глупости. Выли, должно быть, от голода и досады. А потом, когда Клёна уже устала бояться, в прореху несущихся по небу туч ударила длинная кривая молния, похожая на огромную птичью лапу.

Белая вспышка озарила лес. Черные тени стали еще чернее, ветер взвыл, рванулся, и оглушительный треск многоголосыми раскатами обрушился на чащу. Девушка закричала от ужаса и боли в разбитой голове, еще плотнее вжалась в могучий ствол, а небесные хляби разверзлись…

С черной неоглядной вышины обрушился водопад. Дождь, по которому истосковалась земля, не лил, не хлестал, не сек, он устремился вниз ревущими потоками, словно бы полноводная река пала на мир людей, грозясь смыть его без следа.

Клёна не видела, что творилось в лесу — стена дождя не позволяла. Сколько бушевала стихия, девушка не знала. Может быть, снова потеряла сознание, может, уплыла в болезненное забытье. Очнулась же от холода — буря шла на убыль. Резкие порывы ветра сделались из обжигающих, знойных — студеными, осенними. И снова Клёна, дрожа в размокших путах, провалилась в черноту, моля Хранителей больше из нее не возвращаться.

— Эх, птаха… Слышишь хоть меня?

Незнакомый мужской голос. Девушка слабо кивнула, но, видимо, ее шевеления не заметили, либо приняли за бесчувственное, лишенное смысла.

— Слы…шу… — сипло прошептала она.

— Сейчас сниму тебя, не бойся. Руки-то разожми. — Он говорил уверенно, спокойно и эта уверенность передавалась ей.

Клёна попыталась разжать пальцы, стискивающие веревки, коими она примотала себя к дереву. Впусте. Окаянные будто закостенели.

— Ну-ну… — Мужчина мягко погладил ее запястья.

Девушка про себя удивилась тому, какие жесткие и твердые у него пальцы, словно гвозди. Но он касался ее так бережно, что несчастная едва смогла сдержаться и не расплакаться от облегчения. Она не одна. Рядом есть кто-то, кто готов взвалить на свои плечи груз забот.

Что-то тесно обхватило со всех сторон — под плечи, вокруг груди — и Клёна повисла в пустоте и парила, парила, парила, а потом плавно опустилась на мягкое, теплое. Она хотела открыть глаза, но снова ничего не вышло. Боль пульсировала в голове, давила изнутри, распирала, к горлу снова подступила тошнота, а потом судорога страдания прошла по телу, затекшему от долгого неудобного сидения на ветвях. Клёна застонала, чувствуя, как к онемевшим рукам и ногам тягучими толчками приливает кровь. Мир в очередной раз канул в темноту.

Она пришла в себя оттого, что те самые жесткие руки, которые гладили ее запястья, теперь снимали с тела одежду. Девушка попыталась вяло отмахнуться, вырваться, но в ответ на ее жалкие трепыхания все тот же голос сказал:

— Тихо, тихо…

И нож разрезал обе ее рубахи — верхнюю и исподнюю, оголяя тело. Шершавые ладони скользили по воспаленной коже. Клёну вертели, будто тряпичную куклу, снимая обрывки одежды.

А ей даже не было стыдно, что лежит совершенно нагая перед незнакомым мужчиной. Потом он протирал ее тряпицей, смоченной в теплой воде: лицо, плечи, грудь, руки, бедра, ноги. Эти прикосновения несли облегчение. Затем ее завернули в чистую сухую холстину, укрыли меховым одеялом до самого подбородка, а к губам поднесли посудину с пахучим отваром. Девушка жадно сделала несколько глотков. Питье оказалось приторно-горьким. Ее едва не вывернуло, но отчего-то нутро удержало отвратительную жижу, а потом по губам провели ложкой с медом. Клёна поймала целебное лакомство, улыбнулась, чувствуя, как блаженное тепло растекается по телу.

Солнце уже опустилось за верхушки деревьев, и ослепительные лучи больше не тревожили девушку. Она наконец смогла разлепить веки. Удивилась тому, что глядит, словно через узкие щелочки, и увидела склонившегося над ней мужчину. Она не поняла — молод он или стар, красив или безобразен, высок или низок. Но отчетливо видела сияние вокруг его головы.

— Ты… Хранитель?

— Можно и так сказать, птаха, — ответил он, и в голосе слышалась улыбка. — Спи, не бойся ничего.

И Клёна провалилась в сон.

* * *

Пахло едой. Сладкий запах готовящейся похлебки и дыма. Клёна открыла глаза. Темно. Ночь. Над головой шумят деревья. Но мир, все одно, кружится и вертится, стоит ей только попытаться оглядеться. Привычная тошнота встряхнула судорогой нутро. Хочется умереть.

— Где… мы… — прошептала девушка, чувствуя, как слова царапают сухую гортань.

Думала — не услышит. Но он услышал.

— Проснулась? Это хорошо. Сейчас поедим.

— Где… мы…

— В лесу. Как тебя зовут? Помнишь?

— Клёна…

— Красивое имя, как ты… — Он мягко приподнял ее голову, снова приложил к губам плошку с приторно-горьким питьем.

Снова Клёна сделала несколько глотков, снова ее до испарины скрутила тошнота, и снова страдание отступило.

Потом спаситель поил ее теплой похлебкой. Девушка покорно глотала. Но и этот труд оказался для нее непосилен — тело обсыпал горячий пот, от слабости не достало сил даже поблагодарить. Ее опять укрыли до подбородка меховым одеялом. Где-то недалеко протяжно и тоскливо выл волк. Однако Клёна больше не боялась. Сытая, она уснула. Голова болела, но это была привычная уже мука.

Мужчина задумчиво смотрел на простертую в телеге бесчувственную девушку. Ее лицо было черно от синяков, глаза затекли, одна рука покоилась в лубке, а занозы из узких ладоней он вытаскивал полдня. Судя по всему, она очень крепко приложилась головой — на затылке вздулся огромный кровяной желвак, его пришлось надрезать, пока она была без сознания.

Им нужен был лекарь. Очень нужен. Покуда удавалось спасаться травами и притирками, которые есть в заплечнике у любого обережника. Но девчонка была совсем плоха. Едва дышала. До города же еще ехать и ехать…


Дальнейший путь для Клёны превратился в череду сумбурных пробуждений. Вот ее безудержно рвет. Темнота. Вот ее опять поят горькой настойкой. Пот по всему телу, вкус меда на губах. Темнота. Вот она открывает слезящиеся глаза, видит склонившегося над ней мужчину, пытается что-то сказать, но слышит лишь собственное сиплое дыхание. Жар. Ломота во всем теле. Темнота. Тряска. Телега катится по лесной дороге. Вот подпрыгнула то ли на камне, то ли на кочке. Затылок тут же отозвался тошнотворной болью. Темнота. Вот скрипят ворота, ветер доносит многоголосье большого поселения — лай собак, скрип телег, разговоры. Темнота. Вот ее несут куда-то в избяное тепло, а она чувствует, как безжизненно болтаются ноги, словно тряпичные. Темнота.

Вот с нее снимают холстину, оставляя лежать нагой на мягком сеннике. Больше не трясет. Она не в повозке. Лежит на широкой лавке. Раздетая. И над ней склонились трое мужчин. Сквозь пеструю круговерть она ищет взглядом того, который привез ее сюда — с золотым сиянием вокруг головы, находит и успокаивается. Ей все равно, сколько их. Все равно, что она раздета. О, как приятно скользят прохладные руки по огненному телу! Кажется, от них разбегаются щекотные искорки, забираются под кожу и несутся по жилам.

Клёна хихикает.

— Эх ты, птаха…

Она слышит в его голосе улыбку и затаенную нежность. От этого становится так хорошо и спокойно, что девушка сворачивается калачиком на мягком сеннике, зарывается носом в подушку и…

Темнота.

* * *

— Как она ночь-то пережила?

— На дерево забралась. Там недалеко от деревни сосна растет. Здоровая, не вдруг обхватишь. Ты бы видел, как ей ствол измочалили! Вся кора когтями содрана сажени на полторы вверх.

— Еще бы! Человеком пахнет. Хм… Волколаки прошли обережную черту…

— Кто-то ворота открыл. Ночью.

— Дела… А ты видел, какой оберег на ней? Чудн

о

— единственная во всей деревне с таким наузом. Денег великих стоит. Откуда?

— Окрепнет, спросим.

— Мама…

Разговаривавшие при свете лучины мужчины обернулись. Клёна медленно водила глазами, оглядываясь. Просторная горница. Неуютная — ни тканок вышитых на лавках, ни подзоров… Ничего лишнего: скамьи, печь, стол. И за этим столом — двое мужчин в темных одеждах. Девушка с трудом задержала взгляд на говоривших. Одного из них она знала. Это он снял ее с дерева и привез сюда, но лишь сейчас Клёна поняла — то, что она в полубреду приняла за сияние вокруг его головы, было всего лишь коротко остриженными светлыми как лен волосами.

— Очнулась? — Обережник подсел к ней на лавку и коснулся ладонью лба. — Все равно огненная… Спи. Мамы здесь нет. Спи, птаха.

— Как… тебя… зовут… помнишь?..

Он улыбнулся.

— Помню. Фебр. Спи.

Успокоенная неизвестно чем девушка опустила ресницы и заснула.

* * *

— Что это? — Дарина вздрогнула, услышав сухой раскатистый треск. — Что? На дерево не похоже вроде…

Майрико смотрела застывшим взглядом в пустоту. А потом ответила глухо:

— Молния.

Целительница отодвинула заволоку от оконца и выглянула в ночь. Тын полыхал! Порывы ветра раздували, гнали огонь, он ревел, бушевал, летел и стелился. Иссохшая за месяцы жары трава вокруг тына вспыхнула, и рваное пламя стремительно побежало во все стороны.

— Бежим! Быстрее!

Лекарка схватила замершую в ужасе женщину за локоть и потащила прочь из дома.

Сухая гроза.

Хранители! Что делать? Делать что?!

Они вынеслись в ночь, которая уже не была ночью: огонь ревел и рвался.

— Пожар! ПОЖАР!!! — Майрико завопила так, что Дарина присела, столь мощным и громким оказался у нее голос.

Крайние избы уже занялись. Дарина бросилась к ближайшей, загрохотала в ворота. В доме завыла, залаяла собака.

— Будивой! Сгорите!

Майрико бежала, грохоча по калиткам.

— Выходите! Выходите!

Пока женщины бегали, крича, от дома к дому, ветер раздувал пожар все сильнее.

Целительница пинками гнала из избы какую-то орущую в ужасе бабу, а сама держала в каждой руке по ребенку:

— Иди, дура! Сгорите!

Люди высыпали на улицу, покинули избы, в дыму и жару метались лошади. Хозяева пытались их ловить, но все без толку, кому-то пробило голову копытом. Визжали и плакали дети, причитали женщины. А жар, волнами расходившийся от домов, делался нестерпимым.

— Уходим! Уходим! — звала Майрико, цепко держа за гриву свою кобылку. — Уходим!

Она рванула Дарину за плечо и прокричала ей в лицо, сквозь рев пламени:

— Уходим! Быстро!

— Люди, людей вывести! — надрывалась та в ответ и забрасывала на спину напрягшейся лошади ребятишек.

Весь охватила паника, кто-то пытался тушить огонь, но яростный ветер так стремительно разносил пламя, что колодцы, даже наполнись они до краев, не дали бы столько воды. Кто-то ринулся спасать добро и не выбежал, сгинув под обрушившейся кровлей, кто-то пытался выгнать на улицу скотину… Майрико кое-как поймала еще одну невзнузданную лошадь, подсадила на спину зареванную девку, сунула ей в руки двоих малышей.

— В лес! В лес, дура! Дарина, выводи их!

Клесхова жена оказалась единственной, кто, как и лекарка, сохранила трезвый ум. Она накинула плетеную опояску на шею коню и потянула за собой. Целительница криками и тычками гнала к распахнутым воротам всех, до кого могла дотянуться. Иные очнулись и взялись помогать: тянули прочь тех, кого ужас и растерянность лишили на время ума. Обережница сорвала голос. От жара пересохло в горле, глаза слезились и ничего не видели в дыму.

Когда немногие уцелевшие вырвались из огненного кольца, деревня полыхала так, что вокруг было светло, словно днем. Майрико оглядела орущих детей и тех немногих полуживых баб, мужиков, парней и девок, что вырвались вместе с ней.

Дарина держала под уздцы лошадей. Дети ревели, бабы рыдали. Одеты все были только в исподние рубахи.

— Уходим! — Майрико махнула рукой. Даже здесь, на опушке леса, от жара горело лицо. — Уходим!

Она говорила сипло, но ее услышали. Лущанский староста, с обгорелой всклокоченной бородой, обернулся к колдунье и гаркнул:

— Куда? Куда уходим? Там лес — ночь! Сожрут!

— Гостяй, ветер в нашу сторону ежели задует — сгорим! — Дарина повернулась к мужику. — И убежать не успеем!

— Все одно! — махнул он рукой. — Сгорим, сожрут ли — до утра никто не доживет.

Майрико шагнула к упрямцу и вдруг со всего маху ударила по лицу. Да так, что тот не удержался на ногах. Обережница нависла над оглушенным старостой и просипела:

— Коли решил подохнуть, оставайся. А баб и детей мне не будоражь! Сказано идти — значит, пойдете.

— Куда? Куда идти? — взвыл с земли Гостяй, утирая окровавленный рот. — Куда с тобой идти? Нешто ты ратоборец?

Целительница плюнула и повернулась к сбившимся в кучу лущанцам.

— Что в стадо сбились, как коровы? В одну черту вставай. Быстро!

Лекарка дернула из-за пояса нож, полоснула себя по ладони и, погрузив палец в кровь, зашептала слова заклинания. По очереди она обходила людей, нанося каждому на лицо защитные резы.

Полыхала деревня, ветер рвал кроны деревьев, разгоняя волны жара, пламя рвано металось, и лекарка понимала, что Гостяй, скорее всего, прав. Не удастся им спастись. Но в тот миг, когда она обреченно думала о смерти, небеса разверзлись, и на людей потоком хлынула вода. Словно бы излились разом все дожди, на которые так скупилось нынешнее лето. Стена воды скрыла горящую деревню. За всю жизнь Майрико не могла припомнить такого ливня. Небо рассекали молнии, дождь лил, оглушая.

Подойдя к Дарине, целительница в самое ухо прохрипела ей:

— Обойди всех, скажи, чтобы не разбредались. Надо чертить обережный круг.

Женщина кивнула и бросилась собирать сельчан. Майрико же, нагнувшись, погрузила нож в воду, которую пересохшая земля пока еще не хотела принимать, и стала обходить погорельцев, проговаривая слова заклинания. Круг получился огромный. Лекарке пришлось пролить немало крови, чтобы замкнуть его, закончив заклинание.

— Скажи, чтобы закрывали лица. Если дождь смоет резы…

В этот миг Дарина с ужасом увидела, как девочка-подросток шагнула во тьму за обережную черту.

Майрико проследила за ее взглядом, выругалась и шагнула следом, за шиворот втаскивая девку. Та вырывалась, но целительница швырнула ее в чьи-то руки, спешно снова закрыла круг и склонилась над буйной, опять чертя резы. Несчастная успокоилась. Дождь смывал кровяные полосы. Люди, кто поняли угрозу, закрывали щеки ладонями, но около десятка человек Майрико упустила — они так и прянули на верную смерть. Забеспокоился и вырвался деревенский конь, метнулся в ночь, задев копытом голову старосты. Лекарка едва поспевала закрывать разорванную обережную черту.

Ливень перестал не скоро. Люди вымокли до нитки, колдунья с ног сбилась, проверяя на лицах защитные резы. Она иссекла себе обе руки, кровь уже еле сочилась. Майрико чувствовала — надорвалась. Ноги подкашивались, тело дрожало от слабости. Казалось, еще пара мгновений — и упадет прямо в лужи. Лишь бы закрыть глаза, провалиться в беспамятство! Нельзя. Никак нельзя. Нужно сохранить оставшихся людей, научить их, что делать. Нужно собрать все силы, нужно выстоять.

Такова судьба обережника — превозмогать себя. Вопреки здравому смыслу, усталости и отчаянию. На нее смотрят. Если она дрогнет — дрогнут все, и тогда — смерть. Поэтому целительница старалась дышать глубоко и ровно, старалась не показаться слабее, чем была. Выжившим не нужна ее слабость. Только сила. А что от силы той ничего, почитай, не осталось — о том лущанцам знать ни к чему.

Дождь прекратился лишь к утру. Люди, сбившиеся в тесный круг, жмущиеся друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, наконец увидели выступившую из полумрака деревню…

* * *

Донатос смертельно устал.

Он уже не помнил, когда последний раз высыпался. Казалось, с той поры прошло много лет. Наверняка, так оно и было. Впрочем, что толку гадать? Но сегодня впервые за много лет изнеможение показалось неодолимым.

В мертвецкой царила тишина, только едва слышно потрескивали коптящие сальные свечи да вились к темным сводам струйки черного дыма. Ни выучей, ни креффов, ни прислужников. Никого. Хорошо… А к смраду мертвых тел он давно привык, перестал замечать.

Наузник опустился на низкую скамеечку, куда обычно ставили лоханки для потрохов, и прикрыл глаза. На миг даже захотелось лечь на свободный стол, укрыться рогожей и уснуть — не тащиться по темным переходам в мыльни, не брести потом в свой покойчик, а уснуть тут же. Все одно, едва проснется, сюда спускаться.

Остановила только дурость послушников. Найдут — решат еще, что помер, возьмутся упокаивать. Донатос зевнул и потер руками лицо. Надо подняться на ноги и идти. Что тут сидеть? Ворует время у сна.

Но подниматься не хотелось. Он стосковался по тишине. По покою. Когда не дергает никто, не бежит, ничего не просит, не заставляет торопиться и не принуждает в который раз объяснять то, что уже десятки раз объяснялось. Как надоело все…

В одного Тамира пока ум вкладывал — думал, с тоски рехнется. Парень же, с иными коли сравнить, толковый был. А сколько других? Поплоше, поглупее, поупрямее? Боязливые, балованные, Дар едва-едва теплится. А надо выучить, надо вбить в голову то, что противно людскому естеству. Иной раз уже и пороть их рука не поднимается. Не из жалости. От усталости. Из года в год одно и то же. Ему уж блазнится, будто он, как ручная белка в колесе — бежит, бежит, а с места не трогается.

Иногда он путается в именах этих Тамиров, Зирок, Велешей, Званов… Сколько их было? Сосчитаешь — и ужаснешься. А будет еще сколько? Лучше не думать. Донатос не забыл себя в их годы. Ему наука давалась легко. Он даже и харч не метал, в отличие от прочих. Обережник задумался, припоминая…

Первый раз он увидел мертвеца весен в пять. На ярмарке пьяные обозники передрались, и один пырнул другого ножом в живот. Донатос тогда удивился, сколько в человеке вмещается кишок. Казалось, из того мужика они никогда не закончат вываливаться: блестящие, спутанные.

Мать закрыла малому глаза ладонью, чтобы не глядел. Но он запомнил и свой страх, и отвращение, и потрясение от того, что увидел. Изнутри человек-то, как оказалось, ничем не отличался от скотины, разделанные туши и потроха которой мальчонок видел на торгу.

Детское любопытство оказалось столь сильно, что пересилило отвращение. Дня через два он поймал лягушку и разрезал ее ржавым обломком старого ножа, вынимая на свет то, что таилось под серой шкуркой.

После лягушки настал черед большой, пойманной кошкой в курятнике, крысы. Мальчику было страсть как любопытно сравнить. Нутро у лягушки и крысы оказалось на загляденье — и похожим, и различным.

А спустя пару месяцев отец взял сына на первый лов. Выслеживание зверя не вызвало в пареньке отклика, но шкурить и потрошить ему понравилось. Он с любопытством разглядывал скользкий ливер, без брезгливости брал его в руки, вертел перед глазами.

Сметливый отец мигом разглядел в мальце тягу к тому, что у других не вызывает приязни. Тогда, папаша, окрыленный надеждой, что Хранители вложили в сына склонность к лекарскому делу, показал первенца знахарке. Та долго глядела слезящимися глазами, а потом сказала, что толку из мальчишки не выйдет — лекарствовать он не сможет, лекари-де ищут, как исцелить, а он чужой боли не чует, ему смерть милее.

Отец приуныл. Лекарское искусство дорогого стоило, а какой толк от разделывания мертвечины?

Донатос же обиделся на старую дуру. Живодером он не был. Кошек и собак не убивал. А в мертвых, если попадутся, что ж не поковыряться? Однажды он нашел в брюхе дохлого бездомного кобеля полупереваренное человечье ухо. Но тогда он лез в нутро без всякого смысла, из одного лишь любопытства. Первый раз осознанно потянулся, когда умирал Гром.

Старый волкодав скулил и мучился, ходил кровью, рычал на людей. Издыхал мучительно и долго… А когда помер, маленький хозяин решил выяснить, что убило верного пса. Резать Грома было тяжело. Он был свой, родной. Да еще и здоровенный. У Донатоса едва хватило силенок распахать брюхо отцовым охотничьим ножом. Тогда паренек вытащил из потрохов могучего кобеля с десяток мелких рыболовных крючков, разорвавших волкодаву нутро…

Вытягивая из мертвой плоти острое железо скользкими от крови и нечистот пальцами, мальчик беззвучно плакал. Слезы горохом катились по щекам. Огромный зверь — здоровый, смелый и добрый — превратился в груду мяса и свалявшейся шерсти из-за нескольких ржавых рогулек, которыми и щуку-то добрую не выловишь!

Сердце разрывалось от беспомощности, злобы, обиды и невозможности сыскать виновного! Сыскать и наказать. Тогда еще подумалось — жаль, что у мертвых ничего не выведать. Уж он бы дознался у Грома, кто скормил ему лакомство, начиненное смертью и страданием. Но, увы, выведать ничего уже было нельзя.

Жалел Донатос об этом и когда помер отец. Батю сын не любил. Был тот сквалыга и трус. Всех боялся — колдунов, Ходящих, татей… А денег, хоть и шорником был знатным, в семью не нес. Перебивались с хлеба на жидкий квасок, с кваска на грибы, с грибов на пустые щи. Мать помалкивала, возмутиться не смела. А батя все только говорил, что де, накопит звонкой монеты, и заживут они… вот-вот уже. А сам "вот-вот" взял да и помер. Куда же серебро и медь припрятал — так никому и не сказал. И пришлось единственному сыну, которому тогда едва минуло тринадцать, добровольно идти в закуп. Не мать же с сестрами туда отдавать?

Сколько злобы тогда душа перемолола!

Досталась семье доля лихая — и без того едва тянули, тут же и вовсе голодать начали. У матери по весне взялись выпадать зубы. Сестра меньшая расхворалась и умерла. Еле пережили первый год. Донатос всеми силами души ненавидел отца, который украл деньги собственной семьи. Вот когда он по-настоящему жалел, что у мертвых ничего не узнать. Сильно жалел. Куда сильнее, чем по Грому страдал. Только Грома жалко было. А батю хотелось из земли вытащить и все кости перетрясти.

В закупе у кожемяки Донатос ломался на непосильной работе три с небольшим года, покуда не приехал в их городишко крефф и не положил мучениям парня конец — забрал с собой в Цитадель. Кажется, тот впервые понял, что за счастье — есть досыта, жить не как скотина под ярмом, не ломать хребет на тяжелом приработке. А уж сколько здесь было покойников! Один краше другого.

Но про папашу Донатос не забыл, нет.

Учила юного обережника Бьерга. Она же и удивилась тому, с каким любопытством он лез туда, куда иные взглянуть страшились и бледнели до зелени. А тощий как щепка парень с черными кругами вокруг глаз науку постигал жадно, давалась она ему легко. Он не брезговал, не корчился, проглатывал каждое новое знание, запоминая навек.

Молодой колдун и впрямь не боялся покойников. А потом, когда закончил обучение и смог вырваться наконец из Цитадели, первым делом отправился домой. Ох, как не терпелось ему оказаться на старом жальнике, возле заветного бугорка…

Папашу сын поднял той же ночью, проломил подгнившую крышку домовины, вытащил жалкие останки, сложил в мешок, науз-оберег зашвырнул обратно в могилу — не понадобится. А следующей ночью черные кости зашевелились в мешке… Колдун бросил туда две монетки. Ох, как застучало, задергалось! Почуял, старый козел! Из посмертия почуял.

Три горшка с серебром сын нашел закопанными под старой собачьей будкой. Отцовы кости жалко и беспомощно дребезжали, пытаясь подползти к тому, что столь дорого было при жизни, но колдун лишь небрежно отпихнул мешок в сторону, чтобы не копошился.

Упокоения старый хрыч, конечно, не заслужил, но долг обережника удержал Донатоса от мелочной мести почившему. Упокоил по порядку. Хоть и под Громовой конурой, но чин по чину. Пусть лежит там, где самое ценное берег.

Деньги, все до монетки, колдун отдал матери. Хоть на старости лет поживет в довольстве и сытости. И сестрам приданое справит. Девки, правда, боялись его, не понимали, но любили — благодарность оказалась наипаче обожания. Однако когда мать умерла, брат с ними больше не виделся. Уже лет двадцать прошло. Денег отправлял с оказией, сам же не ездил. К чему?

Крефф дернулся, поняв, что привалился спиной к мощной ножке стола и начал задремывать. Тьфу, сморило. Он поднялся. Нынче все через усилие. Тошно, маетно, душа себе места не находит. И усталость… Усталость с каждым днем растет, иной раз и думать сил нет. А надо ж ведь за дураками малолетними следить, чтобы не набедокурили и руки на себя не наложили, как целительница та малахольная, которая с башни шагнула.

А еще… жил в душе страх. Гаденький суетный страх, который заронила Лесана. Страх, что однажды Дар не отзовется и покойник не встанет на глазах первогодков. Теперь всякий раз, когда приходило время призывать силу, крефф замирал и только благодаря недюжей воле душил в себе бунтующий ужас.

Страх разъедал рассудок. Не давал покоя. Что если лишится наузник сути своей? Куда подастся, утратив ремесло? Как жить будет? Да и будет ли? А если будет, то зачем? Чего для? Верно, не для чего.

— Ну хоть высплюсь, — пробормотал обережник, толкнул дверь мертвецкой и тут же споткнулся о кучу ветоши, сваленной у самого порога.

Колдун кое-как устоял на ногах и лишь теперь увидел — груда тряпья оказалась человеком. Девкой.

Светла.

Хранители спаси.

Каких еще грехов он в этой жизни наделал, коль такое наказание ему отмеряли?

— Чтоб тебя Встрешник три раза да через колено! — выругался крефф, и в сердцах поддал продирающей глаза девке сапогом под то место, на котором она сидела.

— Не ругайся, свет мой ясный, не ругайся, — залепетала скаженная. — Я вот поесть тебе принесла, а то ты в трапезной-то и не появлялся…

И дурочка достала из кармана передника зачерствевшую горбушку.

— Прибью… — прошипел колдун, отталкивая от себя руку, держащую ломоть.

— Прибьешь, родненький, прибьешь, — согласилась юродивая. — Только поешь сначала. Откуда силы-то набраться? Вон еле ходишь.

Крефф почернел лицом, выругался, помянул Хранителей, пихнул дуру в сторону и ушел.

А Светла, сжимая в одной руке краюху, а другой держась за осклизлую стену, тихонько кралась следом. И с каждым шагом ее спина распрямлялась, как у всякого, кто твердо идет к поставленной цели и не собирается отступать. Во дворе Цитадели скаженная подошла к колодцу, не обращая внимания на раззявивших рты послушников, и стала любоваться на себя в деревянную бадью. Поворачивалась то так, то эдак, ловила взглядом отражение, поправляла лоскутки ткани и перышки в кудлатой голове.

Здесь и нашел ее Ихтор.

— Ты где была? — встряхнул блаженную лекарь. — Я всю крепость обошел, покуда тебя сыскал. Дел у меня иных нет, что ли?

— Дак чего меня искать? Я ж не бусина, под половицу не закачусь, — удивилась девушка.

— Еще раз улизнешь — выпорю без всяких разговоров, — склоняясь к ней, раздельно проговорил крефф. — Поняла?

Она покраснела и кивнула, а сама непроизвольно потерла то место, которое уже натерпелось от Донатосова сапога.

— То-то же, — сказал целитель и добавил: — А теперь к Главе пойдем. Пусть решает, куда тебя девать, горе луковое.

* * *

Нэд был найден на ратном дворике, где задумчиво смотрел, как Дарен с Озброй гоняют первогодков. Лицо у Главы было хмурым, брови сошлись на переносице.

— Скачут, как кобылы беременные… — пробормотал он и повернулся к Ихтору. — Опять ты с ней? Обневеститься, что ли, надумал?

Целитель досадливо поморщился:

— А куда ее девать? Ты ее в поломойки отрядил — так служки прогнали, говорят, нет в ней ни ума, ни сноровки. Отрядили к искройщикам, те тоже жалуются, мол, поручение дашь ей, так и пропадет до вечера, или не сделает ничего, или напакостит не со зла. На скотный двор отправили, там скотина пугается, видать, девка волками навек пропахла. И что прикажешь? Волочу ее за собой, как хвост, а только отвернусь — уже сбежала, уже где-то егозит.

— Ты его не ругай, дяденька, — ласково заговорила Светла и подошла поближе к смотрителю.

Рослый крефф как скала возвышался над дурехой. А та без страха смотрела ему в глаза и безмятежно улыбалась. Так, как могут улыбаться только дети и блаженные — без ума и смысла, с одной душой.

— Не ругай, он ведь не виноват, что я глупая такая. Да и ты себе сердце не рви, — забормотала дурочка, обходя Нэда по кругу. — Любит она тебя, любит. Но все бежит. Не одну пару сапог стопчешь, пока догонишь. Она ж у тебя как речка быстрая.

— Ты чего мелешь? — растерялся Глава. — Какая речка? Какие сапоги?

— Обыкновенные, — улыбнулась скаженная и вдруг вцепилась в ремень воеводы. — Ой, опоясок какой у тебя справный! Но душит он тебя. Душит. Потерпи, родненький, потерпи. Скоро все кончится. Вздохнешь спокойно. Не горюй. Вот держи, — она пошарила в кармашке передника и достала оттуда глиняный черепок. — Держи, держи, миленький, у меня еще есть.

Глава стоял — дурак дураком — посередь ратного двора с осколком старой миски в руке и молчал. Глядел на скаженную и… завидовал. Потому что не было у нее на плечах груза забот о Цитадели и выучах, не приходилось ей думать о том, как защитить людей от Ходящих. Вся ее немудреная радость — бусины да лоскутки.

— Ты б определил ее, Глава, куда-нибудь, — донесся из-за его спины голос Ихтора, — не могу ж я с ней ходить до старости.

— Может, к Нурлисе в мыльни приставить? — с сомнением отозвался Нэд.

— Приставь меня к свету моему ясному, — с мольбой проговорила Светла. — Я за ним пригляжу. Совсем вон неприкаянный ходит.

Глава смерил дуреху внимательным взглядом. Блаженные ежели что в голову вобьют — кнутом не перешибить. Так и Светла. Взбрело ей опекать Донатоса — и хоть ты тресни. Таскается за ним уже который день, выматывает обережнику душу. То возле покоя его караулит, то по следу бредет, то пытается в накидку теплую закутать, чтобы не мерз, то коркой сухой подкармливает. И не боится ведь. Однажды до того его вывела, что вытянул розгой поперек спины. Так эта бестолочь рубец терла, плакала, но все одно бродила за колдуном, будто навь неприкаянная.

Крефф то и дело врывался к Главе, требуя убрать от него подальше скаженную, грозился прибить ее. Ненадолго удавалось Светлу спрятать, а потом дура-девка опять вырывалась на свободу и бралась за наузника с новой силой. Уж и шишки ему к поясу привешивала, и лоскутки на рукава вязала, чтобы краше стал. Сколько раз крефф за ухо блаженную к Главе приводил — не счесть. Но наука ей впрок не шла.

Нэд смотрел на безумицу и думал, что нынче же надо будет отправить Донатоса куда-нибудь по требам: глядишь, проветрится и внимание на глупую обращать перестанет. Безобидная она, что возьмешь. Ну вот вбила в голову, будто опека ему нужна. Назад ведь ум не вывернешь…

А может, выделить каморку, пусть запирает ее там, чтоб под ногами не мельтешила?

— Ступай в мыльню, воды возьми, да иди на поварню котлы чистить. Узнаю, что отлыниваешь — запру в чулан, а света твоего ясного отправлю на год по деревням скитаться. Коли завел себе такую дуру бездельную, пусть хоть сам пользу приносит.

Угроза достигла цели. Блаженная сошла с лица, испуганно захлопала переливчатыми глазищами и поспешила прочь. Нэд усмехнулся. Диво, что раньше не додумался этак пригрозить. Долго, конечно, она не продержится, но хоть на время Донатоса спасти. Совсем-то ведь все равно не отвяжется.

* * *

Через седмицу к Нэду пришла стряпуха. За руку она тащила зареванную Светлу, у которой даже тряпицы в волосах обвисли скорбно и печально.

— Глава, что хочешь со мной делай, но дуру эту забирай, — с порога кинулась Матрела. — Ни к чему не пригодная девка. Воды скажешь принести — так будто за Встрешником посылать. С утра попросишь — дай Хранители, к вечеру притащится. С пустым ведром. И так во всем. Только отвернешься, а ее уж след простыл.

— И куда же ты бегаешь, отчего не трудишься? — вкрадчиво спросил Нэд. — С чего взяла, будто хлеб свой задаром есть будешь?

Девка потерла щеку, на которой цвел переливчатый синяк, и ответствовала:

— Ну что вода, родненький? Принесет ее кто-нибудь. Вон сколько народу тут. А свет мой ясный без догляда в каземате сидит. Не понятно, в чем жизнь-то теплится.

— Чего?! — вызверился воевода. — Ты опять, вместо того чтоб работать, за Донатосом бегаешь?

— Бегает, окаянная, словно привязанная, — сурово поджала губы стряпуха. — Только в подземелье ее найти и можно — возле покойницкой или мертвецкой. Старая я, Глава, по нижним ярусам как коза скакать. А девки мои боятся туда ходить, эту же кудлатую наверх и калачом не выманишь. Да еще норовит с кухни что-нибудь стянуть. То хлеба, то меда, то горшок со щами… Сил моих больше нет!

Нэд нахмурился и грозно спросил у виновато насупившейся Светлы:

— Ты почто снедь таскаешь?

— Я же не себе, — всхлипнула девушка, — я ж свету моему ясному! Ведь прозрачный совсем стал, ничего не ест! Как сосулька на солнышке тает!

Глава, приметив синяки на руках и лице девки, устало спросил:

— Это свет ясный тебя этак приласкал? — и кивнул на кровоподтеки.

— Что ты, родненький, что ты! Как же он на меня руку-то поднимет? Я ж судьба его. Ну, заденет по неловкости, так я зла в сердце не храню.

Воевода устало вздохнул и ответил:

— То-то и оно. Матрела, следи за девкой, а то ведь не доживет до зимы, забьет он ее. А ты, — смотритель повернулся к блаженной, — допросилась-таки. Говорил — работать не будешь, отправлю твоего ненаглядного на выселки? Я слово держу. Завтра же духу его в Цитадели не будет. Покуда не увижу, что ты за ум взялась. Иди отсюда.

Несчастная выбежала, захлебываясь слезами от ужаса предстоящей разлуки. Следом вышла и Матрела, на круглом добром лице которой отразилось жалостливое понимание

* * *

"Тык-дык, тык-дык, тык-дык…" — Тамир уже всей душой ненавидел этот размеренный звук. Увы. Ничего другого в последние дни слышать ему не доводилось. Он бы и рад, но копыта усталого жеребца извлекали из окаменевшей от засухи дороги только эти заунывные глухие "тык" и "дык".

Раскаленный воздух обжигал затылок и плечи, во рту пересохло. Несколько раз он прикладывался к баклаге, но нагревшаяся вода не утоляла жажды. Он плескал на темя, умывал лицо, чтобы пот не разъедал глаза, и ехал дальше.

На небе ни облачка… Рубаха уже давно снята в глупой надежде, что горячий ветер обдует изнывающее от жары тело, и станет полегче. Как бы не так! Даже сейчас, когда солнце уже катилось к горизонту, от земли по-прежнему пыхало жаром.

Тракт вился меж пожухлых лугов, но впереди уже виднелся лесок. Слава Хранителям, тень! В старину, когда такая жара стояла, обозы и странники только по ночам в путь пускались. Ныне же — терпи и не ропщи.

Заветная опушка приближалась, и даже уставший Ярко припустил резвее, позвякивая сбруей. И ему в прохладу хочется.

Через пол-оборота обережник расседлал скакуна, вытер тяжело вздымающиеся бока жеребца холстиной, обнял за шею и погладил по усталой морде:

— Замаялся, да?

Конь фыркнул.

— Ну, идем, идем, ручей где-то рядом совсем.

Брести им и впрямь пришлось недалеко. Ручеек оказался тоненьким, мелким — лишь напиться. Даже лечь в него, чтобы хоть немного омыться, и то не получилось бы. Кое-как Тамир обтерся сырой тряпицей, выполоскал задубевшие от соли рубаху и порты, а потом надел их, как были — сырыми. Благодать!

Ночлег обустраивал уже в подкравшихся сумерках. Наломал лапника, приготовил нехитрое ложе, застелил ветки войлоком. Развел костер, обнёс место стоянки обережным кругом, стреножил и привязал коня. Похлебка весело булькала на огне, пахло луком и мясом, по телу разливалась благодатная истома. Привалившись спиной к переметным сумам, странник устало прикрыл глаза. Три последние седмицы высосали все силы. Ныне даже не верилось, что все закончилось, и он возвращается в Цитадель.

…По приезде из родного города, Нэд отправил Тамира в Тихвень. Упырь разодрал там обережника, обескровил, паскуда, сторожевую тройку. Вот и пришлось выучу Донатоса спешно ехать в городишко, принимать требы и ждать, пока Нэд пришлет нового колдуна. По чести сказать, Тамир недоумевал, почему его самого не оставят в Хранителями забытом Тихвене, но, видать, Глава отмерил ему мотаться по дорогам.

Донатос на прощанье сказал:

— Ты, как был дурак-дураком, так и остался. Отпускать-то боязно. Поди, в первую же ночь обглодают где-нибудь в овраге.

Молодому обережнику стало смешно. Наставник брюзжал скорее по привычке, чем со зла. Однако теперь уже не казалось странным, что тот, кого Тамир ненавидел первые годы обучения, нынче стал ближе отца. И потому выуч успокоил креффа:

— Не обглодают.

— Да уж надеюсь. Езжай. И гляди, чтоб по уму все. Не то шкуру спущу.

Послушник кивнул, а Донатос продолжил:

— Сторожевиком быть — труд неблагодарный. Хранителей моли, чтобы не оставили тебя в этом Тихвене. Как сменят, сразу назад езжай. Ты здесь нужнее. А по пути жальники проверь, какие встретятся, а то отожрешься, опять рожа станет больше лохани.

Тамир усмехнулся, пропуская мимо ушей слова наставника про тяжкую долю сторожевиков. А зря. Жизнь показала, что крефф снова был прав. Тихвень оказался городишком далеким и многолюдным. Возле него аж четыре жальника насчитывалось. Да еще деревень и весей, заимок и хуторов по окрестностям столько, что в пору крылья себе отращивать, как у сороки, дабы поспеть везде.

Едва не каждый день прилетала вестница — то покойник где встанет, не пойми с чего, то помрет кто. Всеми днями колдун носился от веси к веси. На заду уже мозоль седлом натер, руки все изрезал, язык на наговорах отболтал, пальцы стер, наузы плетя.

Вот тогда-то и вспомнились слова Донатоса. Сладкой патокой ученье в Цитадели теперь казалось, а наставник — мамкой ласковой. Всего и дела у послушников — урок твердить да старших слушать. Ни забот тебе, ни хлопот. Ныне же только успевай оборачиваться. Иной раз вернешься в тройку, а там уж новая сорока. Переоденешься, лошадь переменишь, кусок в зубы схватишь, да и обратно.

А еще жара эта.

От нее, казалось, даже Ходящие одурели. Каждую ночь под стенами посада выли и рычали волколаки. Ратоборец едва успевал отыскивать лежки и вырезать Стаи. Замаялся. Одни глаза остались. Хвала Хранителям, что пожары еще нигде не вспыхнули. По правде, не три обережника такому городу нужны, а шестеро-семеро, вот только где набраться их…

Скорей бы зима. Там хоть упыри худо-бедно угомонятся…

Тамир еле дождался приезда Радда. Тот, загорелый дочерна, рассказывал, что задержало в пути:

— Жара… Старики мрут — тяжко им в пекло такое. Дети тонут частенько. Разок пришлось за день пятерых покойников отчитать. Утром, думал, сам не встану…

Колдун качал в ответ головой и думал, что этак его обратная дорога до Цитадели растянется на полгода.

— Лесанку опоясали, знаешь? Нет? Она Дивена по всему ратному двору катала, а потом ладонь ему ножом к земле пригвоздила, — меж тем продолжал вещать Радд. — Нэд аж пятнами весь пошел. Особливо, когда она рану при всех исцелила. Теперь говорят, будто из обережников нет ее сильнее. Ты б видел лица креффов…

Но рассказ Радда не позабавил Тамира, наоборот, вызвал прилив забытой уже тоски. Сердце тихонько ёкнуло. По сей день помнил, как та, которую он считал единственным близким человеком — другом считал! — словно подлый враг ударила в спину. Почему? За что? Как смогла променять того, с кем делила хлеб и кров, на дикую кровожадную тварь? Отчего забыла все, чему учили?

Хотя… что толку теперь былое вспоминать? Нет уж ни Тамира того, ни той Лесаны. Умерли друг для друга. Вот только колдун и по сей день не мог простить вероломства. Чтобы простить, понять надобно, а он не понимал. И тяжельше муки смертной было ему встречать ее в Цитадели, видеть виноватое лицо и жестоко пресекать неловкие попытки начать разговор, вымолить прощение, вернуть то, что по дурости сама же и растоптала.

Потому, когда отправили девушку на выселки вместе с креффом, частенько ловил себя Тамир на недостойной, немужской мысли, что лучше было бы Лесане сгинуть где-нибудь в чащобе. Так сильны оказались его обида, досада и… острое сожаление, что уже ничего между ними не будет так, как прежде.

До сих пор он помнил, как все внутри цепенело от этой мысли. Как пусто и холодно становилось на душе. Казалось, будто смерть Айлиши и предательство подруги проломили на месте сердца сквозную брешь, и с той поры в эту брешь промозглый сиверко вытягивал все, что оставалось в жизни хорошего. Даже память об этом хорошем.

А ведь были когда-то у него верная подруга Лесана и девушка по имени Айлиша. Нежная, ласковая, красивая… Но обе бросили его. Оставили один на один с холодом Цитадели. Не объяснив ничего, не попрощавшись даже. И сколько дней и ночей он провел без сна — только Хранители ведают.

Сначала мучился, когда погибла Айлиша. Все пытался воскресить в памяти каждую минуту их близости, пытался понять — где и когда что-то сделал не так? Чем обидел? Как не заметил, как допустил? И искал причину то в себе, то в других. Но не находил. Не понимал. Перестал есть, потому что не чувствовал вкуса еды и не испытывал голода. Сама мысль о том, чтобы набивать пузо, когда единственная его любовь лежит в мерзлой земле каменоломен, казалась кощунственной.

Лесана тогда пыталась его растормошить, есть принуждала, но друг был, как тряпичная безвольная кукла. Ничему не внимал.

Его шатало. Он ни с кем не разговаривал, никому не перечил, покорно делал все, что ни прикажут. А самому казалось, будто не с ним все происходит, с другим кем-то…

Чем бы это закончилось, неизвестно, но спустя пару седмиц наставник сгреб его за грудки в мертвецкой и встряхнул несколько раз, будто пыльную тканку.

— Ты чего удумал? Уморить себя решил из-за дуры той малахольной?

Тамир смотрел на креффа с ненавистью и молчал.

Тогда Донатос схватил его за шиворот и поволок на верхние ярусы, подстегивая пинками и затрещинами. Крефф гнал послушника до своего покойчика, потом втолкнул туда, наподдав ногой по заду так, что Тамиру показалось — копчик промялся. Выуч растянулся на полу, но колдун тут же вздернул его на ноги, швырнул на лавку и придвинул горшок теплых щей, принесенных служкой.

— Жри.

Парень упрямо закусил губы и буркнул:

— Не хочу.

— Я сказал: жри. Будешь артачиться — выловлю Клесхову девку и отлупцую так, что ходить не сможет. А за что — придумаю. Послушников пороть, всегда повод отыщется.

Угроза возымела действие.

Выуч взялся за деревянную ложку и принялся вяло есть. Теплое хлебово растеклось по животу, согревая…

— А теперь лег, глаза закрыл, руки вдоль тела. И только шевельнись.

Он подчинился, недоумевая, что за диковинные приказы. Однако едва вытянулся на лавке, едва укрылся меховым одеялом и почувствовал в животе уютную сытость, как сладкое забытье заключило в объятия…

Юноша спал без сновидений. Не пришла к нему опять Айлиша с обезображенным смертью лицом, не плакала жалобно, не искала неведомого ребенка, не обвиняла.

Спасительная темнота сковала рассудок.

Тамир проснулся поздним вечером и с удивлением оглядел незнакомый потолок, чужие стены. Наставник дрых на соседней лавке. Негромко трещали поленья в очаге… Однако едва парень завозился, Донатос открыл глаза, со вкусом зевнул и сказал:

— Хватит бока отлеживать. Сутки прошли. Жри давай да в мертвецкую спускайся. Я через оборот приду, — с этими словами он перевернулся на другой бок и мгновенно заснул.

Послушник поел, впервые за многие дни испытывая голод и впервые чувствуя себя отдохнувшим, а не чуть живым. Привычную уже боль сменило глухое безразличие.

Это безразличие давало трещину только тогда, когда парню случалось встретиться с Лесаной. Девушка изредка выбиралась к нему и они подолгу говорили, утешали друг друга, как могли… А потом Лесана его предала. Только еще гаже, чем Айлиша. И снова он не знал причины.

Но в этот раз Тамир уже так не убивался. Хотя найти в себе сил на то, чтобы сказать креффам о проступке выученицы, юный обережник не смог. Лесану за это ждала смерть. А его самого Донатос наверняка заставил бы потом упокаивать дуру-девку, чтобы тоже свое получил.

Но не это пугало Тамира. Упокоить Лесану он бы смог. Вот только… его вины в случившемся было ничуть не меньше. Ведь и сам хорош. Дал крови выродку Ходящей.

Оттого и промолчал потом. Не возмездия испугался. Стыдно было признаться. Мучительно стыдно. И стыд этот был сильнее страха. С той поры ненавидел себя парень и Лесану вместе с собой, за то, что проявил слабость, которой она воспользовалась.

Потому из-за досады он и думал иногда, что лучше было бы Клесховой ученице сгинуть навек.

Но она не сгинула. Вон что Радд говорит. Хотя и на брехню похоже.

— Как вой может и целителем быть? — недоверчиво спросил Тамир. — Поди, всего и умеет, что царапину зашептать да юшку из разбитого носа остановить.

— Ну, ежели рана сквозная — это царапина, то да, — усмехнулся обережник.

— Да и Встрешник с ней, — отмахнулся колдун, думая о своей "сквозной ране", в которую опять потянуло холодом.

Дальше говорить о девке не хотелось. Она свой выбор сделала, он свой. Только глаз да глаз за ней отныне, а то, кто знает… Оглянуться не успеешь — ворота Цитадели Ходящим откроет. Коль один раз предала, веры больше нет.

— Ты когда вертаться-то будешь? — Радд вопросительно глянул на неразговорчивого собеседника. Видно было — надеялся парень, что Тамир еще на седмицу-другую задержится, поможет ему. Но тот мигом развеял глупые чаяния:

— Утром тронусь. По дороге жальники проверить надо. Вон сорока из Пружениц прилетела, колдуна просят…

— Нет больше Пружениц, — Радд потер переносицу, — сожрали. Я туда ехал обережный круг обновить. А приехал — мертвецов упокаивать.

С этими словами он встал и, прихватив смену одежды, ушел в баню.

Вечером же молодой колдун до самой ночи рассказывал обережникам байки про Донатоса и блаженную дурочку, что взяла опеку над самым злющим креффом Цитадели, про Ихтора с его кошкой, про Нурлису…

А на заре Тамир уехал. Отчего-то на душе было легко, словно разговор с соучеником влил в нее новые силы.

Да только эти самые силы за несколько дней странствия ушли безвозвратно. Вымотался обережник. Сколько деревень проехал, сколько буевищ проверил — не счесть. И везде смерть и горе. Понимать он стал наставника, отчего тот сделался равнодушным к людским страданиям. Но сам молодой колдун пока еще не оброс ледяной коркой. Нет-нет, да кололо сердце, когда видел, как убивалась по покойнику родня.

Ветер тихо шелестел в кронах… На лес опустилась ночь. Странник неторопливо поел, присыпал кострище землей и с наслаждением вытянулся на войлоке. Черное небо, заплатками видневшееся из-за крон деревьев, серебрилось звездной россыпью. Вот с небосклона сорвалась одна сияющая точка… за ней другая… третья… Звездопадец… Вроде бы так называли раньше Велик-день, про который он и вовсе забыл? Веки колдуна отяжелели, и он сам не заметил, как уснул.

Разбудил его холод. Не предутренняя зябкость, не внезапный кусачий ветерок, а холод, расползающийся изнутри, поднимающий дыбом волоски, обсыпающий тело мурашками.

Этот холод был знаком обережнику. Тамир выпростал руку из-под овчинного одеяла, которым укрывался, и посмотрел, как под кожей серебрятся, переплетаются путаные линии.

Навь где-то рядом.

Колдун пошарил взглядом вокруг. Никого. Только шумит лес. Ну ладно же. Поднялся на ноги и посмотрел за обережный круг.

— Выйди.

Она появилась у самой черты. Тонкая, бледная, в ношеной рубашонке. Девчонка весен восьми-девяти прижимала к груди дохлого щенка и смотрела на человека бездонными черными глазищами.

— Дяденька…

— Чего ты хочешь? — вздохнул колдун, понимая, что опять задержится в пути, потому что сейчас его попросят или отыскать любимую собачку, или любимую игрушку, или маму…

Но ответ ребенка удивил:

— Я спать хочу, дяденька.

Тамир смотрел удивленно.

— Что?

— Спать. Собачка моя спит. И я спать хочу.

Она кивнула на дохлого щенка. Обережник посмотрел на безвольно обвисшего в детских руках зверя и с удивлением признал в "собачке" маленького волчонка. Недоумевая, наузник шагнул из круга. И в этот миг…

Тело сковал холод. Рванулась по жилам не горячая кровь, а студеная вода и обрушилось внутрь что-то чужое, стылое. Распахнулись перед взором звериные желтые глаза, потянули в черную пустоту.

Ах ты, дрянь этакая! Играться вздумала? И колдун одним несильным напряжением воли вышвырнул навь из тела.

Девчоночка скорчилась на земле, по-прежнему прижимая к груди дохлого волчонка и заскулила:

— Бо-о-ольно…

Мужчина склонился над ней и с холодной яростью произнес:

— Я тебя за это к месту на кровь привяжу. Век тут бродить в трех соснах будешь, паршивка.

Она заплакала безутешно и горько, понимая, что человеку, на тело которого по глупости покусилась, достанет сил выполнить угрозу.

Тамир шагнул обратно в круг и склонился над переметной сумой, чтобы достать узкий кожаный ремешок и сплести науз. Навья поскуливала у него за спиной — жалкая, скорбная.

Как же, жалкая! Скольких она уже сгубила? Может статься, что и не один десяток, если не первый год тут бродит.

— Дя-а-аденька… Не на-а-адо… — захлебывалась девчонка.

— Ты что плачешь? — вдруг услышал Тамир за спиной мягкий мужской голос.

Навья затихла. Колдун рывком обернулся и увидел стоящего за кругом незнакомца. Лет ему было около сорока — высокий, длинные посеребренные годами волосы убраны в хвост, в темной бороде от уголков губ вниз пролегли белые полоски седины. Одет в сермягу, посконные штаны и сапоги из рыбьей кожи. На колдуна диковинный гость не смотрел.

— Намаялась? — спросил он ласково у девочки. — Ну, иди сюда. Я тебя спать отпущу.

Она вскинула на мужчину полные надежды глаза и шагнула вперед. Тамир смотрел на происходящее, затаив дыхание, нащупывая на всякий случай убранный за пояс нож. Ну как придется быстро кровь отворять…

Широкие как лопаты ладони легли на голову ребенка.

— Уходи с миром, — сказал незнакомец, и его руки охватило мертвенное зеленое сияние.

Маленькая хозяйка волчонка улыбнулась и… исчезла. А мужчина обернулся к стоящему в круге колдуну и сказал:

— Устал я с ними…

Ночь отозвалась шумом деревьев, и Тамир остался один.

* * *

Черное пепелище. Сырое, вонючее, страшное. Погорельцы медленно разбрелись по дворам, выискивая хоть что-то уцелевшее. Над мертвой деревней летали причитания и плач…

Майрико обессиленная опустилась на обгорелый чурбан и уткнулась лицом в изрезанные ладони. Ее колотил озноб, а в груди разлилось гулкое опустошение. Не терзала совесть, не лезли в голову переживания о сгинувших людях. Страшно озябли и вымокли ноги. Болела поясница — видать, сорвала, когда закидывала девчонку-подростка на лошадь. Откуда только мощи столько взялось? А теперь вот, едва опасность отступила, накатила мучительная слабость. Дергало израненные руки, ломило каждую косточку, а тело охватила мелкая дрожь.

Однако все же и у едва живой целительницы достало сил оторвать себя с насиженного места, добрести до распростертого на земле Гостяя — бледного, хрипло дышащего. Дар лился медленно, с натугой, но скоро бледное сияние охватило разбитую голову старосты, и тот перестал надсадно со свистом втягивать в себя воздух, успокоился и более не метался. Правда, по-прежнему оставался без памяти, но теперь хоть не помрет.

Закончив лечить мужика, Майрико вернулась на насиженное бревно и попыталась собрать в кулак остатки расползающейся воли. Мысли в голове едва ворочались.

Нужно спасти людей. Уцелели только несколько изб. Да и то… как уцелели — не рухнули. Крыши у всех огнем траченные, стены обуглились. Если собрать выживших в одном доме и обнести его чертой, можно дождаться подмоги из сторожевой тройки. Хотя, нет. Не получится. Обережник из тройки приедет, самое быстрое, через двое суток, да и то, если сорока его в городе застанет. А если нет? Если по требам уехал? Не успеет в Лущаны до того, как поднимется навь.

Сколько народу сгорело нынешней ночью? Даже думать о том страшно. А ведь обережный круг, начерченный целительницей, от бесплотных не защитит. Тем паче, что сроков, когда поднимается навь, даже колдуны до сей поры толком не знают. Зимой вставали, чаще всего, на третьи сутки. А летом, бывало, в следующую же ночь. Значит, с наступлением сумерек могут прийти в деревню бестелесные душить и терзать людей, искать себе новые тела. И те, кого Майрико спасала на пределе сил — погибнут.

От горькой безысходности в сердце всколыхнулась злоба. Нет. Не допустит. Для того они столько пережили? Для того она надрывалась, чтобы сгибли все до единого? Идти надо. Оставаться нельзя.

— Найди, во что одеться, — глухо сказала лекарка Дарине, опустившейся рядом с ней. — Застудишься. Дите скинешь. Иди, поищи сухое.

Дарина перевела на обережницу остановившийся взгляд и ужаснулась. Та была серой от усталости. Кожа обрела мертвенный цвет, и мокрые светлые волосы казались теперь крашеной паклей. Коричневое одеяние лишь усиливало болезненный вид.

— Тебе лечь надо… — мягко сказала женщина. — Устала ты. Или… вот!

Она порылась в суме и достала кувшинец.

— На! — раскупорила и поспешно протянула целительнице.

Та отпрянула, словно ей в лицо ткнули ядовитую змею, и покачала головой.

— Нет. Для тебя наговорено, на имя. Мне от него толку не будет. Иди, оденься. Да скажи мужикам, чтобы телегу нашли. Треньку мою пусть впрягают и ребятишек сажают туда, да скарб, какой в пути понадобится, соберут. Много пусть не тащат, а то не дойдем. До полудня выдвинуться надо…

— Куда?

— В Цитадель вас поведу. — Она закрыла глаза. — Собирайтесь.

— Да как же? Может, в деревню какую?

— В какую? У вас тут навь вот-вот поднимется. Если сорока не сгорела — отправь птицу с серой ниткой на лапке. С двумя нитками. Так лучше. А нам уезжать надо.

Дарина опустила глаза:

— Дети у меня… в Вестимцах…

— До Вестимцев навь в ближайшую седмицу не дойдет. Ей сил набраться надо. А вот ежели мы туда потащимся, бестелесные на родную кровь мигом явятся, она их тянуть будет. Сгубим Вестимцы. Да никто и не захочет такую беду на порог пускать. Так что поведу в Цитадель.

— А ежели навь в пути нас настигнет? Ночью?

— Навь к печищу тянется. Она к нему привязана — к месту, где люди жили либо живут. На пустую дорогу не потянется. На пустую дорогу упыри лишь могут выползти. Но от них я вас уберегу. Скажи там Гостяю, пусть собирает народ. И еще… где поворот от большака, на дерево самое приметное повяжите белую холстину, побольше и позаметнее. То знак для путников будет, что поселение разорено и ехать к нему опасно. Главное, не позабудь ничего…

И Майрико вытянулась на обгорелом бревне. Дарина поднялась, с ужасом зажимая рот ладонью. Сердце у нее рвалось к детям в Вестимцы. Душа болела за сельчан, бродивших по пепелищу. Но ум понимал — обережница права. Путь им один — в Цитадель. Да дойдут ли? Заступница их вон без памяти лежит, уж и путаться стала, забыла, что Гостяй с пробитой головой в бреду мечется. Как поведет их?

— Эй! Будивой! — махнула Дарина соседу, стоящему напротив сгоревшего дома. — Созывай, кто в уме! В путь собираться надо. Сороку сыскать, ежели не сгорела, лошадь в телегу запрячь.

Здоровый мужик посмотрел на нее пустым взглядом, но потом сморгнул и кивнул.

…Сорока, слава Хранителям, не сгорела. Птице привязали на лапку две серых нитки и отправили с молитвой в небо. Вестница унеслась, только ее и видели.

С Гостяева подворья, по счастью сгоревшего не до пепелища, взяли крепкую надежную телегу, мяса с ледника, крупы, лука. Прихватили насколько топоров, кожаные полотнища — укрыть телегу на ночь, да оделись во что нашли. С грехом пополам собрались. К телеге привязали чудом уцелевшую козу.

Так и тронулись: заплаканные, усталые, жалкие, пропахшие дымом, одетые кто в рубахи с чужого плеча, а кто и вовсе в куски холстины. Всего их собралось восемнадцать человек. Пятеро баб, трое мужиков да десять ребятишек, ревущих без умолку.

Будивой устроил бесчувственную Майрико в телеге на куске овчины рядом со старостой. Люди смотрели на обережницу с опаской и страхом — не помрет ли в пути? Хотели было ослушаться — отправиться к ближайшей деревне, но не посмели — до ночи туда таким ходом все одно не добраться.

Целительница очнулась к вечеру от злой перебранки:

— Нахлестать ей по щекам! Солнце к закату вон идет!

— Только тронь! Лишь посмей руку вскинуть! Совсем очумел? Она за тебя кровь лила, а ты ее по щекам хлестать вздумал?

— Чего там у вас? — сипло спросила Майрико у Дарины, которая загораживала ее собой от разгорячившегося Будивоя.

— Смеркается уже, — виновато объяснил испуганный мужик. — На ночлег становиться надо. А ты спишь…

Лекарка села, с трудом понимая, чего от нее хотят. Оглядела жалкую кучку людей и вздохнула. Привычно дернула из-за пояса нож, полоснула себя по ладони…

Когда она осенила всех резами, очертила и заперла круг, в тело вновь возвратились мелкая дрожь и озноб. Дарина уложила обережницу поближе к огню, укрыла овчиной, принесла в миске отвара из брусничного листа. Заставила выпить. Майрико покорно глотала, понимая — ей это не поможет. О Клесхе не думалось. И о Дарине, как о сопернице — тоже. Была она обычной для нее. Просто женщиной. Изможденной, напуганной, жалостливой.

Поэтому целительница позволила заботиться о себе. А еще потому, что о ней уже много-много лет никто не заботился. Дарина устроилась с ней под одной шкурой. И, как почувствовала, что занемогшая зябнет — прижалась всем телом, в попытке согреть. Колдунья была ледяная…

Наутро Майрико кое-как смогла проснуться и даже встать на ноги. Женщины хлопотали у костра — бледные, перепуганные… Видать, до свету тряслись, не спали. Впервой им — ночевать под открытым небом. А может, и упыри с родного печища вдоль круга топтались.

За ночь, как оказалось, расхворались сразу несколько ребятишек. И теперь метались в бреду и горячке. Лекарка едва не оборот хлопотала вокруг них, наводя отвары, налагая руки… Дар лился нехотя. Даже не лился, сочился едва-едва. И от усилий, с которыми приходилось его будить, кружилась голова.

Когда трое ребятишек перестали пылать, Майрико снова едва стояла на ногах. Но теперь в телеге, вместе с Гостяем, лежали истомленные дети. Туда же посадили и молодуху, накануне подвернувшую ногу.

Жаль, на козе нельзя верхом ехать, вон как трусит. Самая из них из всех живехонькая. Майрико побрела рядом с повозкой, крепко держась за бортик.

— На отдых останавливаться не будем, — сказал она. — Пойдем до сумерек.

— Ведь не дойдешь… — прошептала Дарина, поддерживающая ее за плечи. — Не дойдешь.

— Ежели остановимся, то уже и не встану, — честно ответила целительница, с трудом переставляя ноги.

— Давай в телегу, потеснятся…

— Нет. Тренька падет. Устала она, сама едва тащится. Лошади лишимся — точно не доведу вас.

После полудня Майрико уложили в телегу. Лекарка споткнулась и уже не смогла встать на ноги. Она что-то бессвязно шептала, приказывая Дарине куда-то идти, кого-то звать, а потом замолчала и словно окоченела. И губы начали синеть.

Маленький отряд едва двигался: еле ковыляла с березовым костылем обезножевшая Нелюба, дети тоже устали и висли на руках у взрослых, лошадь, не привыкшая таскать груженые телеги, брела, с трудом переставляя ноги…

Когда над лесом начали сгущаться сумерки, люди с облегчением остановились на ночлег. За день пути они так устали, оголодали и измучились, что теперь их не страшили даже Ходящие. Ну, умрут. Ну и что?

— Майрико… — тихо звала Дарина. — Майрико…

Думала, не очнется. Но нет, длинные ресницы затрепетали, поползли вверх. Бессмысленный взгляд скользнул по лицу склонившейся женщины.

— Ночь? — едва слышно спросила целительница.

— Ночь.

— Подними меня.

Вдвоем с Будивоем они держали ее за плечи, когда обережница обходила их маленький ночлег по кругу, тянула ножом черту, выдавливала с изрезанной руки кровь, бормотала слова заговора. Потом мужчина на руках отнес ее к костру — туда, где уже настелили лежанку.

Дарина пристроила голову лекарки у себя на коленях и смотрела полными слез глазами на тонкое бледное лицо, черты которого медленно, но неумолимо менялись, становясь резче, острее, безжизненнее.

— Цитадель… далеко еще. Меня тут оставьте… Там, в заплечнике, мешочек белый. В нем трава. Присыплешь меня — звери не тронут… Вы же быстро идите. Как сможете. Если поторопитесь… успеете… до темноты… Прямо вам…

Ее голос слабел. Дарина гладила короткие светлые волосы и по щекам катились слезы. Никогда прежде она не видела, чтобы умирали с таким мужеством, с таким… равнодушием к смерти.

— Живи… — шептала она обережнице. — Живи…

Хотелось крикнуть: "Не ради нас живи! Просто… живи!" Молодая. Красивая. Ведь ждет же кто-то. Кто-то любит. Как оставишь, как бросишь?

Что за долю такую они унаследовали горькую?!

Спустя пол-оборота целительница очнулась от забытья и попросила шепотом:

— Найди… бересты… полоску. Грамотку напишу.

Когда ей принесли лист бересты размером с ладонь, лекарка села и кончиком ножа взялась что-то царапать на теплой гладкой поверхности. Иногда она замирала, уткнувшись вспотевшим лбом в колени: видимо, боролась с дурнотой. Нож несколько раз выпадал из ослабшей руки, но колдунья переводила дыханье и снова бралась за письмо. Наконец, кое-как закончила и протянула грамотку Дарине:

— Отдашь Главе… там про деревню вашу — как и что… знать должны… — и упала обессиленная обратно на овчину.

Некоторое время словно спала, потом открыла мутные глаза и едва слышно спросила:

— Где… отвар… твой? Где?

Дарина поспешно порылась в суме, доставая кувшинец.

— Выпей… мне так… спокойнее будет… Три глотка. Пей.

Она кивнула сквозь слезы и послушно сделала три глотка.

Перед глазами потемнело. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, сознание поплыло, а потом все отступило, и в тело пролилась сладкая истома усталости.

— Спи… — едва слышно сказала Майрико. — Спи крепко…

* * *

Солнце перевалило за полудень, когда во Двор цитадели въехал не привычный здесь торговый поезд, а обоз, состоящий всего-то из пяти повозок. Зато каких! Добротные, крепкие, с кожаным верхом, укрывающим путников от обжигающего солнца. Телеги не везли товаров, лишь людей. И только мужчин.

Койра, высунувшийся из окна своего покойчика, насчитал больше дюжины справно одетых осанистых мужиков с посадскими гривнами на шеях, да еще почитай столько же с поясами старост. Ходоки, никак, припожаловали к Нэду? Рожи у всех суровые, решительные. Значит, приехали с требой, с прошением каким-то.

Окаянные!

И старый крефф заторопился к Главе, чтобы до того, как новоприбывшие поднимутся на верхний ярус, успеть пошептаться с Нэдом с глазу на глаз.

Собственно, все шептанье-то сводилось к одному — жалобам на неблагодарный люд, который не желал продавать Цитадели товары за жалкие гроши. Сия несправедливость бередила торгашескую Койрину душу, лишала его сна и покоя. За долгие годы бытья ларником обережник превратился из некогда толкового целителя в желчного, подозрительного и неуемно жадного барышника. И сейчас всей своей сквалыжной душой он почуял, что мужики приехали требовать более высокой платы за те товары, кои покупала у них Цитадель.

— Нэд! Там к тебе посадники со старостами приехали! Ты гляди, спуску им не давай, — переведя дыхание, затряс узловатым кулаком перед носом удивленного Главы старик.

В покой он ввалился запыхавшийся, трясущийся и оттого какой-то жалкий. Однако сторонними глазами Койра себя не видел и потому продолжал частить обиженным голосом:

— Поди, хотят цены задрать! Да только нет у нас денег, так и скажи! Едва концы с концами сводим. А коли будут напирать, так нам придется тогда за требы плату повысить. Пусть одумаются! Ишь…

Лицо старика плыло гневом, но в глазах при этом отражалась обреченная беспомощность. Понимал он, что посадники и старосты — не бродяги перехожие, их взашей не вытолкаешь, ибо люди за ними стояли, сотни людей, измученных страхом и нищетой.

Глава вздохнул и положил испуганному ларнику руку на плечо:

— Охолонись. Я уж и сам подумывал за требы большую плату брать. Негоже Осененным впроголодь жить и кровь проливать за бесценок.

С этими словами смотритель подтолкнул запыхавшегося креффа к лавке, а сам махнул рукой служке, менявшему в настенных кольцах факелы:

— Поди Матреле передай, чтобы стол к вечере накрыла щедрый. Гости к нам высокие да знатные припожаловали. Живке скажи, пускай покои в гостином крыле обустроит. Но поперед всего вели обережнику, что обоз привел, ко мне подняться немедля. И креффов созови! — последнее Нэд крикнул уже в спину бросившемуся исполнять поручения парнишке.

Койра поерзал на лавке, пригладил лысину и сказал:

— Нутром чую, добра от них не ждать…

Нэд едва не выругался: мол, настрекочи еще! Однако сдержался и вздохнул. Не припоминал он, когда последний раз посадники являлись в Цитадель с требами. У них без того дел немало, не до праздных разъездов. А тут, гляди, сколько собралось… Города и веси оставили без догляда и водительства, в путь опасный тронулись.

Пока смотритель Крепости расхаживал туда-сюда по покою и томился недобрыми предчувствиями, за дверью раздались шаги, а через миг створка распахнулась, и на пороге возникли Гляд и Сней — ратоборцы сторожевых троек. Один из Печищ, другой из Любян. Знать, совсем дело плохо, коль сразу двое воев с обозом пришли.

— Мира в дому, — вразнобой поприветствовали обережники Главу.

— Мира в пути. Да заходите, заходите.

И Нэд приобнял каждого из крепких, пропахших потом и дымом мужчин, похлопал их по спинам, радуясь видеть живыми и невредимыми.

— Ну, говорите, что там у посадников на уме? А то как снег на голову…

Сней вздохнул и отер лоб. Светлые глаза воя, обрамленные выгоревшими ресницами, казались на загорелом дочерна лице незрячими, будто бельма:

— Да с бедой они к тебе, Глава. С бедой. Зажирают Ходящие. Возле Печищ малый хутор погрызли, никто не уцелел. Ночами же подходят к городскому тыну, воют, скребутся. Посадские ропщут, говорят — Цитадель дерет три шкуры, детей забирает, а толку нет. Чуть сумерки спускаются, так мороз по коже. Ночь пережил — уже в радость.

Гляд — смуглый мужик лет тридцати, низкорослый и кривоногий — был на несколько лет моложе Снея и сейчас молчал, давая старшему высказаться, однако едва тот смолк, втерся в разговор и поддержал спутника:

— Мы что ни день, то Стаи выслеживаем. Колдуны наузы от упырей плести не успевают. От жары этой старики мрут, да и Ходящие как взбесились. Недавно волколак в ранних сумерках к деревне вышел — девку, что из леса возвращалась с подругами, на глазах у половины деревни загрыз и был таков. Там и крик поднять не успели, а она уж лежит с горлом разорванным. И ведь то не ночь была — светлое время. Люди ропщут, что нет им защиты даже за те немалые деньги, которые платят. Говорят, Цитадель поборы ведет, а на то, что от Ходящих роздыху совсем нет — ей плевать.

Койра вскочил с лавки и затряс сухим кулаком:

— Очумели, клятые! Мы кровь свою за них льем…

— Правы они, — отрубил Сней. — Кровь льем. А толку? Скоро и днем будет страшно нос за околицу высунуть!

И Нэд вдруг понял в этот миг, что в Снее и Гляде не снискать ему понимания. Эти двое молодых еще мужчин со следами застарелой усталости на лицах вымотались и сами озлобились. И на Ходящих, и на Цитадель, и на Главу. Читалось в их глазах отчаяние, какое бывает в глазах людей, вершащих непосильный для них труд, который вместо того, чтобы убывать, все тянется и тянется без конца и краю, и становится понятно — все усилия тщетны. Не будет от труда этого избавления, не будет удовлетворения от сделанного. Будут лишь усталость да глухое отчаяние.

Даже ларник — говорливый и въедливый — и тот не нашелся, что возразить, всматриваясь в такие разные, но при том одинаковые лица двух ратоборцев. Они вдвоем были младше пожившего креффа, но оба при этом казались рядом с ним дремучими стариками — такие застывшие взгляды были у обоих.

Повисла тишина. Тяжкое безмолвие нарушил короткий стук. Снова хлопнула дверь. В покой вошел, скупо кивнув прибывшим, серый от усталости Донатос. За ним тянулись остальные креффы. Хмурые, недовольные.

Глава про себя вздохнул — как дети малые. Каждый себя невиданной величиной мнит, каждый думает, будто трудится более прочих, тянет на себе весь воз, а тут оторвать от дел удумали. Донатос вон, как муха сонная; видать, едва-едва лег, как разбудили, оттого и рожа такая, будто все тут ему должны по серебряной куне.

Дарен употевший весь, только с урока.

Ихтор с кошкой на плече и руками поцарапанными.

Бьерга, пыльная с дороги, уставшая.

Руста, пропахший полынью и крапивой.

Озбра и Лашта, наспех омывшиеся, с мокрыми еще волосами.

Следом за ними прохромал к лавке Ольст.

Понятно, каждый был своим делом занят, а тут — бежать, как на пожар. Старики только радостные — им лишь бы посудачить хоть о чем, побрюзжать, возраст свое берет, никуда не денешься. Рэм и Ильд вон к Койре подсели и "шепчутся" на весь покой. Пни глухие.

Нэд поймал себя на том, что злится на каждого, кого видит.

Последним вошел Клесх.

Кому не пропасть.

И уселся, как обычно — на крайнюю лавку, ближе к двери. Ни дать ни взять — сирота Цитадельная. А в душе, поди, посмеивается над Главой. Смотритель с трудом подавил в себе гнев и обратился к хмурым обережникам:

— Вот что сказать вам хочу. Ныне пришел к нам обоз с посадскими. Сейчас они там с дороги остынут и придут. Приехали же требовать защиты и послабления в оплате.

— Чего? — взвился с лавки Рэм. — Послабления? А жить нам на что?

Нэд бросил на старого креффа такой тяжелый взгляд, что тот осел обратно, недовольно дернув подбородком, заросшим жидкой бороденкой.

— Сейчас посадники и старосты сюда поднимутся. И нам ответ перед ними держать. Что скажете?

— А что сказать? — негромким и усталым голосом отозвался из своего угла Донатос. — По мне, так пусть выплеснутся. Поорут — может, отпустит…

Он сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза, а на потертом ремне, стягивавшем серую верхницу, болталась привязка — пеньковая веревочка с шишкой на конце. Колдун, видать, так вымотался, что попросту не замечал "украшения" вздетого ему на пояс вездесущей Светлой.

Бьерга на слова Донатоса лишь неодобрительно покачала головой. Приезжие ратоборцы, хмурые и молчаливые, стояли в стороне, слушая креффов, и будучи при этом наособицу от них.

— Не можем мы плату урезать. Едва жива Цитадель… — вновь завел свою песню Койра.

Глава досадовал. Насельники крепости молчали, привыкшие ждать окончательного решения от него. Да только у Нэда не припасено нынче решения. И греховно было возлагать принятие оного на обережников, которые, измотанные, сидели сейчас по лавкам и ломали голову над тем, что даже он не знал, как решить.

В дверь постучали.

Ну вот.

Смотритель устало потер переносицу и громко сказал:

— Входите с миром.

— Исполать, Глава, — поклонился от порога старший обоза.

Смотритель Крепости тотчас признал в мужике посадника Гродны — большого города к полудню от Цитадели. В Гродне жили аж три сторожевых тройки, так она была велика. Следом за посадником в горницу входили остальные прибывшие. В покое мигом стало тесно. Мужчины смотрели на обережников сурово, без заискивания, и в лице каждого отражалась твердая решимость стоять за свою требу насмерть.

Глава припомнил имя гродненского посадника и произнес:

— Мира в пути, Корислав, и мира под нашей кровлей. Долго ли добирались?

— Не долго, хвала Хранителям, — ответил тот, стараясь ничем не выказывать своего напряжения. — Добрались быстро, и ночи выдались спокойными.

— Что ж вы роздыху себе не дали? — мягко спросил Нэд, надеясь незаметно для Корислава выторговать себе лукавую отсрочку на раздумья. — Сходили бы омылись с дороги, выспались, а завтра бы и слово держать пришли…

Высокий крепкий мужик с бронзовой гривной на шее, стоящий рядом с Кориславом, вдруг качнул седой головой и ответил:

— Нет у нас времени, Глава, пиры пировать да кости парить. Пока мы к тебе ехали, два града без ратоборцев остались. Зажирают нас, Глава. Нас, деревни наши, веси, жен и детей. Живьем гложут, а вам и дела нет. Ни защиты от вас, ни подмоги. Только, знай, деньги отсчитывай. А у кого их нет — значит сгибнуть судьба. Не дело то. Нет в этом добра. И правды нет. Да и защита ваша, что ни день — слабее. К нам жалобщики со всех углов идут, говорят, нечисть едва не к самым домам выходит. Покойники после отчитки подымаются. За что ж мы платим?

Стоящие рядом с ним мужчины закивали.

Нэд почувствовал, как каменный пол Цитадели уходит из-под его ног. Впервые Глава понял, что не знает, как быть. Сбавить цену? А жить на что? И в тот миг, когда воевода лихорадочно собирал разбежавшиеся мысли, со своей лавки поднялся Клесх.

Его не сразу заметили, ибо ратоборец был не только моложе всех креффов, но еще и сидел ниже всех от управителя, однако спокойный ровный голос отвлек внимание старосты с бронзовой гривной на шее.

— Как звать тебя, уважаемый?

Посадник обернулся, окинул Клесха быстрым взглядом внимательных глаз и ответил:

— Кресом. Из Росстаней я.

— Я был в Росстанях лет пять назад, у тебя тогда родилась внучка.

При упоминании о ребенке жесткое лицо мужчины разгладилось, а во взгляде колючих глаз появилась теплота.

— Да. Пять годков сравнялось.

— Дело ваше мы рассудим, Крес, по всей правде. Я ездил в вашу сторону за выучами этой весной. Видел по пути разоренную деревню. Того мы больше не допустим.

Корислав неуверенно кашлянул и как можно учтивее сказал:

— Ты прости, обережник, да только пояса воеводского на тебе я не вижу. Отчего ты за Главу слово взял и говоришь, будто он тебя отрядил?

Нэд спросил:

— А ты, Корислав, требу разобрать приехал? Или на пояс поглядеть?

Смотритель шагнул вперед. Солнце, падающее в узкие окна, отразилось на медных бляхах тяжелого широкого ремня из турьей кожи.

Коротким отрывистым движением старший крефф расстегнул пряжку, снял с себя знак власти и перекинул Клесху через плечо, насмешливо обращаясь к посаднику:

— Так тебе его лучше слышно будет?

В горнице повисла тишина. Так тихо сделалось, что ветер донес крики выучей, скачущих по ратному двору и стучащих учебным оружием. Донатос открыл воспаленные от бессонницы глаза и посмотрел на окаменевшего Клесха. Лицо Бьерги было застывшей личиной изумления. Остальные креффы молча переглядывались.

— Так — лучше, — кивнул с достоинством Корислав, который путем и не понял, что произошло у него на глазах.

Клесху пояс показался горячим, многопудовым и каким-то негнущимся. Мерещилось — ноги вот-вот подломятся под неслыханной тяжестью.

— Цитадель может вовсе не брать с вас денег за оберегание, — тем временем сказал ратоборец, надеясь, что со стороны не видно, как он покачнулся, ощутив плечом многопудовую ношу.

— Как так? — удивился Крес, чуя подвох.

— Если вы согласитесь, Цитадель перестанет взимать серебро за работу Осененных. И защиту получат все, даже последние бедняки. Обережной чертой обнесем каждое поселение, каждую весь, каждую заимку. Но за то каждую зиму по санному пути будут приходить в Цитадель обозы с оброком. Десятую долю прибытка с каждого двора будешь собирать и отряжать сюда, в Крепость. Старосты снимут десятину всяк со своих. Без утайки, без лукавства. Узнаю, что хоть плешивую кунью шкурку утаили — самолично приеду головы сечь.

Ходоки переглядывались. Десятина. Кусище немалый, но посильный. Всякому посильный. Вот только…

— А какую защиту упредишь за этот оброк людям? — быстро спросил Корислав. — За десятину что ж, каждый двор сможет обережника позвать, буде понадобится?

— Каждый. Оградительная черта, помощь целителя в родах или детской хвори, с которой не справляются травницы и знахарки, провожание поезда торгового до места, упокаивание мертвых. Все, что сверх — уже за отдельную плату. Может, жене твоей притирок захочется, чтоб лицом моложе девки красной стать? За такое уж ты из своего кармана платить будешь.

Ходоки усмехались в бороды.

— Но это не все, — продолжил Клесх. — Еще вы, посадники, при каждом городе срубите детинец. И туда на выучку ратоборцу отдадите по крепкому неженатому парню возрастом от шестнадцати до семнадцати весен с каждого двора в обучение. Ежели осиротеют в городе какие дети — их туда же определяйте, а не в закуп. Еще найдите десяток волкодавов. И чтоб псарня была при каждом детинце. Сверх того, отправьте ребятишек. Пусть наловят сорок для сорочатника. Птиц по двадцать.

Глаза Корислава и его спутников начали округляться, но обережник не дал мужчинам разразиться вопросами:

— Деревянная крепость будет для вашей защиты поставлена. Сам видишь — ратоборцу одному не по силам город оберегать. Рук не хватает. Будет учить ребят, будет водить на облавы, будет собак на след натаскивать. Да. Еще. Тех, кому и десятину платить невмочь — присылай в Цитадель. Здесь им найдется работа.

Когда ратоборец наконец замолчал, в горнице повисла тишина.

Посадники осмысливали услышанное, прикидывая выгоды и потери. Креффы молчаливо переглядывались. Однако Нэд впервые был на стороне Клесха, о чем весьма ясно дал понять. Поэтому насельники Цитадели старались ничем не выказать удивления, чтобы их смятения не заметили гости.

Наконец один из мужчин с широким поясом старосты поперек упругого живота сказал:

— Ты, обережник, говоришь за Главу?

— Я говорю с его согласия, — ратоборец кивнул на переброшенный через плечо пояс. — Послухов тут достаточно. От обещанного Цитадель не откажется.

— Хвала.

Посадники загудели, и теперь, глядя на их довольные лица, трудно было поверить, что эти самые люди еще четверть оборота назад глядели враждебно и хмуро и были готовы передраться со всеми креффами, лишь бы отстоять свою правду.

— Отдохните с дороги. Сходите в мыльни, вечером соберемся в трапезной, там и поговорим еще…

Мужчины закивали и один за другим покинули покой.

Обережники остались одни.

Клесх обернулся к Нэду и сказал, снимая с плеча тяжелый, гнущий его к полу пояс:

— Спасибо.

— Носи с честью, — ответил Глава, почувствовав, как в горле запершило.

Вот и все. Из грозного управителя станет он обычным стариком, будет хиреть, как Койра и Рэм, брюзжать… Тянулась жизнь — и прошла. Ничего после себя не оставила. Ни радости, ни памяти. Только горечь и пустоту в душе. То-то Клесх, поди, ликует. Честь ему на три года раньше отошла. Но ратоборец протянул пояс прежнему его хозяину, снова того удивив, и сказал:

— Не по мне ноша. Тяжел слишком. Мне свой пока не жмет.

Нэд смотрел с недоверием. Клесх вздохнул, догадавшись, что тот снова его не понимает, и объяснил:

— Смотритель должен быть при Крепости. Чтобы все здесь держать хозяйской рукой. А я вряд ли тут задержусь. Одних разъездов, почитай, на год. Пока всех к делу приставишь, пока недовольных усмиришь…

Глава слушал и впервые испытывал благодарность к человеку, которого привык считать не иначе как помехой и укором собственной совести. Впервые осознал, что нечего ему с Клесхом делить, потому как и впрямь хотел тот не самолюбие потешить, а удержать Крепость, не дать ей пасть от дурости насельников.

Поэтому, сглотнув ком, стоящий в горле, Нэд негромко, но твердо сказал:

— Без пояса ты никто. Обычный вой. Я тебе отдаю знак власти. Носи с честью. А Цитадели, чтоб стояла прочно, и посадника хватит. А уж кто им станет — тебе, Глава, выбирать.

И с этими словами отошел. Клесх положил пояс на стол. Звякнули медные чешуйки. Сколькие мужчины до него вздевали на себя это ярмо? И все ли мечтали о такой доле? Он не знал. Да то и не было важно. Однако когда обережник застегивал тяжелый ремень, на миг поблазнилось, будто десятки невидимых глаз устремили пристальные взоры на него из темной вечности. По коже пробежал холодок.

Новоопоясанный Глава повернулся к креффам. Решение Нэда было похоже на злую насмешку, потому что всякий сидящий в этой горнице был старше Клесха. В душе они вряд ли сразу примут его, поэтому Нэд оказался вдвойне прав, говоря о том, что в Цитадели должен остаться посадник. Прежде такого обычая не водилось, однако…

— Я прикажу, чтобы тебе отковали железную посадскую гривну. Не откажи в чести.

Недавний властитель Крепости вскинул на Клесха удивленный взгляд. Ратоборец про себя с досадой подумал: отчего же Нэд постоянно думает о нем хуже, чем он есть? Неужто впрямь уверился, что у нового Главы достанет дурости отправить не старого еще креффа на покой, как ненужного дурака? Нет. Поразмыслил бы и понял — только его примет Цитадель.

Кто еще знает ее так же хорошо? Кому достанет силы и властности держать креффат и выучей железной рукой? Только ему — Нэду. С виду покажется, словно ничего не изменилось. Клесх уедет, а пока отсутствует, остальные обережники свыкнутся с мыслью, что именно он над ними теперь старший. Да и Нэду рано покуда на покой.

— Не откажу…

— Железную? — удивился со своего места Лашта. — Железную гривну?

— Дар, кровь и железо — есть суть Цитадели, — ровно ответил Клесх. — А серебро нам пригодится для торговли.

Колдун поразмыслил и медленно кивнул, признавая правоту этих слов.

— А поведай нам, воевода, как ты собрался выполнить данное посаднику слово? — мягко спросил со своего места Ольст, по-прежнему поглаживая больное колено. — Не уразумели мы.

— Мы не можем поднимать плату за свой труд, — Клесх сел за стол, потому что возвращаться на край скамьи, где он сидел до этого, было нелепо, — однако Цитадели нужны деньги. Десятина с каждого печища — это немало. Нам хватит, чтобы Крепость и те, кто здесь живут, ни в чем не знали нужды.

— Как ты собираешься дать всем защиту? Нас слишком мало, — напомнил Донатос, который столь внимательно слушал недавнего креффа, что даже не заметил, как Рыжка подкралась к нему и начала осторожно ловить лапкой болтающуюся на поясе шишку.

— Колдуны из троек займутся мертвецами и покойниками, а также начертанием обережных кругов там, где их нет. Старые же круги подновлять отправим подлетков. Тем, кто отучились три-четыре года, это уже по силам. Ратоборцы же отныне займутся выслеживанием только больших стай и сопровождением обозов. Остальное время будут готовить молодых парней…

— Ты никак дружины собирать решил? — загудел со своего места Дарен. — Да только какого Встрешника они нужны, коли Ходящего лишь Даром свалить можно?

— Они нужны прежде всего для защиты Цитадели. Мы будем кормить их, учить ратному делу. Это будут верные нам люди. И ежели вдруг случится бунт или недовольство, они станут стеной между людьми и Осененными. Думаешь, всякий захочет десятину платить? Нет. Иным купцам дешевле осенить двор защитой да нанять воя для обоза, ибо наторгуют они много больше, чем истратят. А тут из году в год — отстегивай, хочешь не хочешь, десятую долю прибытка. Обязательно найдутся те, кто начнут припрятывать добро и лукавить. Думаешь, ратоборец станет бегать на каждый двор и грозить мечом? То-то. А купцу с посадником своим сговориться — дело нехитрое: отдаст треть сбереженного — и в расчете. Мы и не дознаемся никогда.

— А дружина твоя дознается будто, — не сдавался крефф.

— Дружина та из местных парней будет, и уж они-то знают, о ком в городе какая слава идет. А еще учти, что в детинец всякая семья самого худого по родству парня отдаст. Купец свою кровь не пошлет мечом махать, и посадник тоже. Значит, отправят туда того, с кем расстаться не жаль, или того, кто глаза намозолил. Смекаешь?

Могучий обережник задумался, а потом медленно кивнул.

— Но то еще года два, не меньше, пройдет, прежде чем будет нам польза от этих ребят. Потом можно их и в ночь выводить. Убить волколака или упыря не смогут, а вот ранить — да. И если с обозом дружина и обережник идут, то уже сила немалая. Ежели на звериный запах волкодавов натаскать, они на лов выходить станут и выслеживать помогут. Донатос, Лашта, вы теперь волколаков шкурите. Чтоб на каждой псарне шкура была. Псы должны к запаху привыкнуть, не бояться.

Колдуны переглянулись.

— Как скажешь, — ответил Донатос.

Новоставленный Глава тем временем продолжил:

— И еще. Ежели знаете, где дети Осененные, но с Даром слабым есть, тех надо забрать в Цитадель. Толку от них в деле мало, но сорок привадить к месту смогут. Будут при сорочатниках в детинцах службу нести. А там, может, еще на что сгодятся. Теперь — ратоборцам. Отныне с четвертого года подлетков своих на лето отправляйте в сторожевые тройки. Там они и под приглядом будут, и пользу принесут, и крови понюхают. Сами же делом займётесь — Ходящих с лежек снимать, логова искать.

Его слушали молча, не возражая, не оспаривая, но с трудом свыкаясь с мыслью о том, что уклад жизни в Крепости изменился круто и, по всей вероятности, навсегда. Клесх сам без дела сидеть не рассчитывал и другим этого позволять не собирался.

— Теперь — целителям. Ихтор, Руста. Отныне к каждому зимнему обозу с податью готовьте зелья от самых злых хворей. Будем отправлять сторожевикам, чтобы те жилы из себя не тянули, случись что.

— Мы тебя поняли и услышали, — скрипучим голосом отозвался со своего места Ильд. — Круто ты забираешь, Глава. Стелешь уж больно жестко. Сдюжат ли люди и Цитадель?

Клесх посмотрел в слезящиеся старческие глаза и понял, что от того, как он сейчас себя поведет, будет зависеть всё. Даст слабину, замнется, сробеет — и за ним… нет, пойдут, конечно, но до цели не доберутся. Как пить дать. Поэтому он ответил сухо и жестко:

— Оставим все как прежде — через пару лет ни людей, ни Цитадели не будет. А если кто вздумает поперек идти и преграды выстраивать, того я к Хранителям отправлю без всякой печали.

С этими словами он встал и сказал:

— Посадником в Крепости остается Нэд. Перед ним о всяком деле ответ держать будете. Я по городам поеду. Со сторожевиками все обговорю, места под детинцы обозначу, погляжу, кого из парней в дружины урядят.

— Ты не сказал, что делать с людьми, которых соотчичи отрядят в Цитадель. Зачем они нам? — напомнил Руста. — К чему Цитадели вдовы, бедняки? На что нам их кормить?

— Цитадели нужны люди. Половина ярусов пустует, пусть здесь живут те, кто не спасется один. Для них Крепость станет домом. Они будут работать на нее, а она — давать им защиту и кров. По лету поставят за стенами деревню. Когда в Цитадель повезут оброк, работа найдется всем.

— Если тут станут шастать бабы и девки, как удержать послушников от блуда? — сурово спросил Рэм.

Клесх пожал плечами:

— Тебя как от блуда удерживали? Или скажешь, девки за всю жизнь ни разу не коснулся?

Старик свел кустистые брови на переносице и зло стукнул кулаком по лавке, на которой сидел:

— Цитадель — это не только, как ты говоришь, Дар, кровь и железо, но еще и долг. А ты парней молодых к подолам бабским привязать хочешь.

Обережник перевел на старика тяжелый взгляд:

— Я гляжу, тут одни постники собрались, которые воздержание с малолетства блюдут, — насмешливо сказал он. — Не хотите, чтобы выучи слонялись, делом их займите, а бабские подолы… пусть бабы сами выбирают — жить им с обережником будущим или нет. Пока учебу не окончат и опоясаны не будут — свадеб им не светит, а там как хотят. Или, скажешь, ни у кого из вас жен беззаконных не было?

— Клесх… — впервые голос подала Бьерга.

Ратоборец заметил, что за весь вечер злоязыкая колдунья не проронила ни слова, молчала, как воды в рот набрала, будто онемела и оглохла разом.

— Не слишком ли ретиво ты, Глава, взялся? С плеча рубишь. Как бы худа не было… — она сказала это без злой оглядки, искренне, потому что немало пожила и знала, как трудно поворотить закосневшую громаду, которая веками матерела, не меняясь ни в одну сторону.

— А я пока и не взялся, — спокойно ответил ей крефф. — Или вы не видите, что тут ни баб, ни девок, ни посада за стенами, ни саней с оброком во дворе? Покуда Крепость этим всем обрастет — годы минут.

Колдунья задумчиво кивнула, не отводя взгляда от изуродованного лица молодого Главы. Впервые за много-много лет в душе Бьерги шевельнулась… надежда?

* * *

Первым покой нового Главы покинул Нэд.

Бывший смотритель Цитадели, по воле Хранителей ставшим первым посадником, уходил растерянным. Вроде и сомнения душу не разъедали, а беспокойство все одно свербило изнутри. Нэд прислушивался к себе, пытался понять причину волнения, но все никак не мог ее уловить. Лишь когда дверь покоя захлопнулась за спиной, уразумел. Впервые за долгие годы он уходил из просторной горницы не хозяином, а гостем.

— Да… дела… — проскрипел Ильд, приглаживая бороду. — Эк взялся-то молодой Глава…

Старые креффы переглядывались, не решаясь обсуждать случившееся. Слишком неожиданными стали перемены.

— Ты, Нэд, — отозвался Рэм, — все правильно сделал. Клесх резв, как жеребец, плетью ужаленный. Только этакий телегу и вытянет.

— Ежели постромки не порвет… — пробормотал идущий следом Руста.

Койра смерил целителя взглядом, в котором сквозила насмешка:

— Гляжу, тебе новый Глава не по сердцу, рыжий?

Лекарь хмыкнул:

— Он не девка красная, чтоб мне по сердцу быть.

— Вот и помалкивай, — посоветовал старик. — Не дело это — воеводе Крепости кости мыть. Ежели что сказать хочешь, так воротись и говори в лицо. А за спиной нечего баламутствовать. Не баба.

Руста скривился и ушел.

Бьерга проводила молодого креффа глазами и сказала задумчиво:

— Как бы не учудил Руста. Не принял он твой выбор, Нэд.

— Ну и поедет в сторожевую тройку, коли тут ему тесно покажется, — ответил посадник.

Рядом негромко крякнул Дарен:

— Ты, Нэд, мужик умный, да только нынче я согласен с Рустой: поторопился ты воеводский пояс жаловать.

Крефф поглядел на ратоборца и сказал негромко:

— Что и когда жаловать — решать мне. Ваше дело — не судить да рядить, а принять, что назначено. Воли много я вам дал, коли в моем выборе сомневаетесь.

— Да что ж то за выбор? — прогудел Дарен. — То ты его по выселкам гонял, как собаку заблудшую, то облагодетельствовать решил. Чай, можем удивиться.

— Можете, — согласился Нэд. — Только ты нынче не удивляешься, ты супротив воли моей идти пытаешься.

Ратоборец набычился.

— Прав Нэд, — отозвался Лашта. — Иль вам с Рустой гордыня не позволяет голову склонять перед тем, кого столько лет дурковатым считали?

Он хохотнул и потрепал могучего воя по плечу:

— Ничего, Дарен, будет время привыкнуть.

Крефф ратоборцев стряхнул ладонь колдуна и ушел, мрачный как грозовая туча.

Остальные наставники молчаливо переглядывались. Понимали — расходиться надо, но будто держало всех что-то. Переминались, как дети растерянные.

— А Донатос-то где? — удивился Ольст. — Глава, что ли, оставил?

Ихтор пожал плечами.

— Как бы не передрались… — задумчиво протянул Лашта.

— Окстись уж… — Бьерга толкнула креффа в спину: — Идем, идем. Ишь, сгрудились, как стадо.

Мало-помалу разошлись.

* * *

Тяжело переступающий копытами Ярко внес Тамира в Цитадель. Колдун еще поводья из рук выпустить не успел, а к нему уже подлетел щербатый парнишка из служек и выпалил на одном дыхании:

— Крефф Донатос велел, как приедешь, к нему идти!

Наузник кивнул. Неторопливо спешился, снял со спины жеребца переметные сумы и пошел к колодцу.

В спину донеслось:

— Крефф гневаться будет…

Тамир лишь дернул плечом. Говорить что-либо казалось ему делом зряшным. Он вообще стал подмечать в себе нелюбовь к болтовне. Даже в разговоре с Раддом больше слушал, чем языком чесал.

— Пойдем, ну пойдем… — заныл парнишка. — Вызверится ведь, ежели сразу тебя не приведу…

— Умоюсь и пойду. Над душой не стой. Конем вон займись.

Мальчишка обиженно шмыгнул носом, но настаивать не решился, взял Ярка под уздцы и повел в стойло.

А Тамир, зачерпнув воды, припал к ведру и долго с наслаждением пил. Потом заголился до пояса, окатился, наспех вытерся своей же несвежей рубахой, достал из сумы чистую, надел. Свинья-свиньей, но все же лучше, чем провонявшим потом к наставнику идти. Чего там такого срочного, интересно?

Спускаясь в казематы, обережник все гадал, зачем крефф так торопится его увидеть? Загадка.

Донатос нашелся в мертвецкой среди молодших послушников, которые, кашляя и задыхаясь, мучительно прощались с содержимым желудков.

Колдун потрошил упыря, однако появление старшего выуча заметил сразу:

— Явился никак. И сало подкоптил. Аж коричневый весь.

Тамир усмехнулся. Наставник никогда не изменится.

— Меня у ворот чуть не хлебом-солью встречали, сказали ты, крефф, заждался.

— Не я. Глава, — ополаскивая руки под рукомойником, ответил Донатос. — Отправить тебя хочет в сторону Фирюсихи, оттуда уже третья сорока прилетает. Идем.

Следуя за наставником, молодой наузник гадал — что от него понадобилось Нэду, ежели Донатос и так уже все ему, по сути, рассказал?

В покое Главы Тамир по привычке посмотрел в правый угол, где обычно сиживал смотритель, разбирая свитки или сорочьи грамотки. В этот раз место за столом пустовало. Лишь у окна стоял, глядя вдаль, Клесх.

Молодой колдун сморгнул — поблазнилось, будто рубаху креффа стягивает воеводский пояс. Захотелось протереть глаза, но в этот самый миг наставник врезал парню между лопаток, заставляя вспомнить вежество и поклониться.

Клесх обернулся:

— Мира, колдун.

— Мира, — непослушными губами выговорил обережник.

— Что застыл? — в спину снова ткнулся кулак Донатоса. — Пока ты сало свое на солнышке топил, Глава у нас сменился. Клесх теперь старший.

— А Нэд? — опешил Тамир, в душе кляня себя, что не сдержался.

— Меня Глава поставил над Цитаделью посадником, — раздался голос от очага и наузник наконец-то увидел того, о ком спрашивал. — Как в Тихвень съездил, рассказывай.

Парень бросил острожный взгляд на Клесха. Ведь только что Нэд по привычке оттеснил нового воеводу, взяв разговор на себя. Клесх же потер подбородок, словно тем самым пытался скрыть невольную улыбку.

— Чего молчишь? Говори, — устало приказал Донатос и опустился на лавку.

Колдун рассказал про то, как сбилась с ног сторожевая тройка, как отчитывал покойников и вязал наузы, о встающих жальниках, о том, как под городскими стенами по ночам кружат Стаи волколаков, а днем обережник вырезает все новые и новые лежки.


Клесх слушал с молчаливым вниманием, по-прежнему задумчиво глядя в окно. Наконец, когда парень закончил, Глава распорядился:

— Завтра поутру поедешь в сторону Фирюсихи. Посмотришь, что там. Сороки с нитками оттуда без остановки летят. По пути гляди во все глаза — не появилось ли за Ходящими ухваток новых каких. А еще на обратном пути заедешь в Старые Починки, передашь тамошнему ратоборцу грамоту от меня. Вон и спутник твой явился. Послушаем, что расскажет, — и он кивнул в окно, откуда заприметил появление Тамирова попутчика.

Молодой обережник кивнул и тоже опустился на скамью. В горле пересохло от болтовни. Хранители пресветлые, как же пить хочется! Да и спина зудит, клятая, в мыльню бы сходить…

На радость, ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, и в покойчик вошел ратоборец. Солнце из окна светило Тамиру в глаза, оттого он не сразу углядел, кто прибыл. А прищурившись, рассмотрел-таки… Ведь тогда на конюшне думал, поблазнилось. Куда там.

— Прибыла, краса ненаглядная? — улыбнулся Клесх.

— Прибыла, — Лесана чуть запнулась, — Глава.

Тамир смотрел пристально. Куда только что делось? Ведь три года назад было еще в ней что-то от девки. Плавность, красота какая-то. Теперь же стоял перед ним угрюмый поджарый парень. Только смотрел Лесаниными глазами — синими, ясными.

Больше от той — прежней — Лесаны ничего не осталось. На душе сделалось вдруг на редкость погано. А еще отметил про себя, что девка научилась выдержке: вон увидела его — и глазом не моргнула, да и воеводскому поясу на Клесхе хоть и удивилась, но не спросила ничего. Видать, стесали с нее года в Цитадели и тело, и пустозвонство. Приучилась молчать.

— Как обоз сводила? — меж тем спросил Нэд.

— До места доставила, все чин по чину, как положено. — Видно было, что Лесана не знает, как теперь обращаться к бывшему Главе.

— Почему приехала на три дня позже? — Клесх в упор глянул на обережницу. — До Ирени седмица ходу. Где тебя Встрешник носил?

Девушка вспыхнула:

— Ходящие, Глава, как взбесились. Думала, не дойдем. Приходилось засветло на стоянку обустраиваться.

— Так лютовали? — нахмурился Клесх.

— Туда шли — одна ночь только спокойной была; так, упырь выполз… А потом… — Лесана бездумно потерла правое плечо. Знающему это многое сказало… — На Петуховом броде в засидку чуть не попали. Я вперед поехала, гать проверить, гляжу, а там как-то чудно все. Тихо уж больно. Стала по кустам шарить — следы волколачьи нашла. Ну, я назад, пока солнце не зашло. Обоз остановила, кругом обнесла. Едва сумерки спустились — такая свистопляска началась… Я этакую Стаю давненько не видала. Ну, они побегали, повыли, а наутро, когда мы дальше тронулись, оказалось, они всю гать разнесли. Мужики было погутарили — новую проложить, но я воспротивилась. Что толку набрасывать? До ночи едва управишься, так они снова все разорят. Вот и тронулись в объезд. Я лишь тряпицами белыми деревья на пути к гати обвязала, чтоб остальные обозы знали — ходу там нет. Но, может, сволота эта волколачья посрывала их все.

Нэд, Клесх и Донатос переглянулись.

— Большая Стая была? — переспросил колдун.

— Большая. Да вдобавок с волколаками я троих рысей насчитала. Допрежь не видала, чтобы они вместе охотились.

— Посадник, было на твоем веку, чтоб волколаки засады устраивали? — Глава обратился к Нэду.

— Не случалось этакого, — медленно ответил тот.

— Как назад шла? — снова обернулся Клесх к своей выученице.

— Еще хуже. — Обережница нервно сжала кулаки. — Обоз вела через Буковищную падь. А там оборотни, видать, кровососов с Гнезд подняли. Одну ночь те мимо нас стороной прошли, не напав, а под утро — я по следам видела — оборотни за ними прошли.

— Девка… — зарычал посадник, — а не поблазнилось ли тебе со страху-то? Уж больно твой рассказ на бабий вымысел похож.

— Нэд, — негромко сказал Донатос, — один раз нам уже помстилось, будто кое-какой рассказ на вымысел похож. Что из того вышло, помнишь?

Бывший смотритель подавился воздухом и с размаху сел на лавку.

Тамир посмотрел на застывшую Лесану, на задумчивого Клесха, и с удивлением отметил, как эти двое меж собой похожи. Как две ложки. Неужто и они с наставником со стороны словно два сапога пара?

— Посадник, рассылай сорок, предупреждай обережников о новой напасти. Вкруг каждого города надо лов объявлять. Уряди ратоборцев со старшими выучами на вылазку. И еще. С сороками надо разослать грамоты о новом укладе Цитадели и взимании десятин. Всем ратоборцам приезжим разъясняй, как отныне жизнь изменилась. Пусть до троек своих донесут. Чтоб поперед слухов успели. Не то смута начнется. Я тем временем по городам поеду, надо посадников уже шевелить. Вы же, голуби сизокрылые, — обратился Глава к Тамиру и Лесане, — завтра на заре поедете в сторону Фирюсихи. Во всякой веси старостам про десятину расскажете, а в Старые Починки, как сказал, грамоту посаднику передадите, и ратоборцу из тройки.

Лесана посмотрела вопросительно, на что наставник коротко пояснил:

— Позже зайдешь, объясню. Ступай пока.

Девушка кивнула и вышла.

— А ты чего расселся, как на сватинах? — пробурчал Донатос. — Иди давай.

Тамир замялся.

— Ну? — наставник пихнул его в бок.

— Мне бы с Главой… наедине… — сказал парень.

— Ишь ты… Ну, наедине так наедине, — и Донатос вышел.

Следом за ним, храня на лице задумчивое недовольство, оставил горницу и Нэд.

— Глава… сказать хочу. Только ты не подумай, будто я умом скорбен.

— Ну? — потерял терпение Клесх.

— Я навь вижу и говорить с ней могу, — как в омут кинулся Тамир.

— Ишь ты, — спокойно отозвался ратоборец. — И давно это с тобой?

— Года три уж.

— А молчал чего?

— Сначала думал — поблазнилось. Потом… побоялся. Слышал, как тебя Нэд выгнал, когда ты ему про Осененных рассказал. И про то, что наставник мой тебя высмеял тогда. А потом… не знаю, — признался колдун. — Наверное, привык в себе держать.

— "В себе держать…", — передразнил его собеседник. — Со всякой навью говорить можешь, или нет?

— Ежели не упокоенная — со всякой. Они сами являются, — сказал Тамир.

— А с Ходящими? Среди них навь есть?

Колдун захлопал глазами. Навь? Среди Ходящих? Эх, и быстрый ум у креффа!

— Не знаю… — и он запоздало вспомнил девочку с "собачкой" на руках.

— Ты молодец, что про дар свой впусте не трепался, — тем временем одобрил ратоборец.

Парень кивнул.

— Все рассказал-то или утаил чего? Я не Нэд и не Донатос. Что такое полоумным быть — на своей шкуре знаю. Все говори. — Взгляд серых глаз был пронзителен и остер.

Молодой наузник помялся, а потом нехотя признался:

— Когда навь рядом, у меня по жилам как серебро течет, через кожу мерцает, но видеть никто не видит.

— Это еще что за украшение? — удивился Глава.

— Да я это… Встрешника видел, — сипло ответил Тамир.

Обычно невозмутимый крефф ратников застыл.

— Чего-о-о? А с Хранителями ты брагу, парень, случаем не пил? — уточнил он.

— Вот и ты не веришь, — горько улыбнулся колдун. — А ведь умный мужик. И кто б мне поверил, сунься я это рассказать?

— Никто.

— Вот и я о том. Явился он мне ночью у Встрешниковых хлябей. Я думал — навь как навь, покою ищет, а он меня коснулся, и как ведро воды студеной в жилы налили. Все своими глазами видел.

Непривычный к долгим беседам, обережник едва не оборот рассказывал о том, что явилось ему в холодном весеннем лесу. Клесх слушал молча, глядя в одну точку. И видно было, что мыслей в голове смотрителя Цитадели проносится великое множество.

— Значит, бродит, стервец… — задумчиво проговорил крефф, едва парень смолк.

— Да, навь бесприютная, — сказал Тамир. — Я столько раз его найти пытался, а впусте. Не видал больше.

Клесх долго молчал, задумавшись. Колдуну уже показалось, будто собеседник и вовсе забыл о нем, как Глава очнулся и произнес:

— Всякую навь упокоить надо. А уж такую — особенно. Будем думать — как.

— То еще не все, — сказал обережник. — Позже я видел другое.

И он рассказал о девочке с "собачкой".

— У меня от твоих исповедей голова разболелась, — вздохнул ратоборец. — Все, иди. Обдумать надо это. И гляди, больше от меня не таись. Мира в пути.

— Мира в дому, — наузник поклонился и вышел.

Идя гулкими коридорами Цитадели, Тамир размышлял о том, что теперь надумает Клесх. И поможет ли новое знание молодому Главе, на которого и так навалилось столько, что не пожелаешь и врагу. Да еще мысли нет-нет, а возвращались к Лесане. Узнала она его? Если и узнала, так виду не подала… Как с ней теперь ехать? Веры-то нет ни на грош.

* * *

Когда бледный рассвет только-только занимался, и солнце еще даже не отлепилось от края горизонта, Дарина проснулась. Ей показалось, что никогда прежде она не была такой отдохнувшей, такой свежей и полной сил. Женщина села и огляделась — ее измученные спутники спали вповалку, кто как. Умаялись так, что не боялись уже Ходящих, не вздрагивали от каждого шороха, даже зябкая прохлада и роса не беспокоили крепкий сон людей.

Дарина склонилась к обережнице, укрытой по самые глаза овчиной, и осторожно отодвинула уголок шкуры, боясь разбудить.

Майрико была мертва.

…Они не хоронили ее. Перенесли тело подальше в тень, прибрали, как сумели, подвязали подбородок тряпицей, на глаза положили камешки, в ногах пристроили потрепанный заплечник, с которым странствовала целительница, и присыпали пахучей травой, чтобы не сунулись звери.

Плакали скупо и недолго. Да и кроме Дарины вряд ли кто убивался по самой колдунье. Кто ее знал? Боялись не дойти до Цитадели. Боялись, что весь проделанный путь может оказаться напрасным.

Торопились как могли. Чем ниже садилось солнце, тем сильнее поспешали, хотя силы уже давно покинули их. Когда начало смеркаться, испуганный Будивой принялся нещадно погонять шатающуюся Треньку. Лошадь едва брела, а потом припала на передние ноги и стала заваливаться… Хорошо еще вовремя успели перерезать постромки, не опрокинулась телега.

Заголосила перепуганная Нелюба, ей хором вторили остальные бабы и ребятишки. У Дарины зашлось сердце. И вдруг откуда-то издалека ветер донес будто бы скрип ворот.

Как же бежали! Подхватив на руки меньших ребятишек, подгоняя тех, кто постарше… Будивой, взвалив на спину Гостяя…. Они неслись, затылками чувствуя наползающую Ночь. Тьма выглядывала из-за деревьев, растекалась чернотой, догоняла, настигала…

Дарина закричала первая, прижимая к себе двоих соседских ребятишек и чувствуя, как немеют от усталости, разжимаются руки. Она кричала и кричала, в надежде, что их услышат, помогут. Дыхание сбилось, ноги путались в подоле. С ужасом она поняла — уже так темно, что не видно ни зги. Они не успели. Не успели!

И в этот самый миг впереди блеснул свет.

Им навстречу кто-то спешил. Неслись крики, а уже через миг задыхающуюся бегунью подхватили под локти, переняли детей. Мелькали огни факелов, оставляя в воздухе яркие сияющие полосы, скрипели огромные ворота, со всех сторон торопливо стекались люди… Дарина оскользнулась на гладком камне, коими был мощен просторный двор, и повалилась прямиком в руки изумленному Клесху.

* * *

Высокий поджарый волк нес через ручей голенастого нескладного волчонка. Крепкие зубы стискивали холку, и переярок запрокидывал лобастую голову, чтобы не окунуть свою беспомощно виснущую ношу в ледяной поток.

Перенес, поставил на землю и отряхнулся, подняв шерсть на хвосте и загривке мокрыми клочьями.

Ярец покатался в траве и попытался разыграть Серого, припал на передние лапы, зарычал, бросился, цапнул за шею, отскочил, снова припал, но получил удар под зад и виновато заскулил. Кувыркнулся через голову — и вот в траве сидит мальчишка в потрепанной одежде.

— Чего дерешься? — обиженно спросил он волка.

Тот еще раз встряхнулся и тоже обратился человеком — молодым мужчиной, в сырой, липнущей к жилистому телу одеже.

— Не балуй, — ответил Серый. — Не до игр. Пришли вон.

И он махнул рукой в черные шумящие заросли.

Ярец втянул носом воздух, и ночь отозвалась сотнями запахов — прелой земли, травы, хвои, зайца-русака, бегавшего где-то поблизости, воды, бобра, дыма и…

— Чуешь? — спросил мужчина.

Мальчик кивнул. Он уже научился различать запахи и понимать расстояние до их источника. Научился бесшумно красться или бежать, прижавшись носом в земле, взяв след зверя. Наука эта давалась нетрудно, но еще несколько седмиц назад молодой волчонок не понимал лес, только дурел от острых, источаемых им запахов, глохнул от шума и трясся.

Однако Серый учил сурово. Его и остальную Стаю. Правда, Ярца он особенно любил — за живой преданный нрав, проказливость, любопытство и жажду все постичь. Ласки от вожака редко дождешься, но иногда, когда он был особенно доволен, то прихватывал волчонка за загривок. И Ярец замирал, прижимался к поджарому телу…

Батя…

На лов они ходили ночами. Первые дни у Ярца мутилось в голове от запаха человечины. Он дурел и рвался, едва почуяв людской дух. Будто Каженник вселялся. Каженник — это злой дух. Налетит, ума лишит, душу выпьет. Так Серый говорил. Волчонок Бате верил. Батя был терпеливым. Но наказывал больно.

Когда Ярец в ум входил, свирепствовал супротив всех. Казалось, нутро в брюхе месят, кишки тискают, горло сжимают — дышать не дают. И ярость такая в груди поднималась, что пелена на глаза падала. Ух, он кидался! Рычал, лютовал, ничего понимать не хотел. Чуял запах вожака — сладкий, зовущий, слышал, как бьется его сердце, перегоняя по жилам кровь — тягучую, густую… Страсть как хотелось этой крови! Душу бы Каженнику продал за глоток.

Вот уж его Серый повалял тогда на зависть всей Стае! Лупил — едва кости не переломал. Но он все одно кидался. В голове ничего кроме лютой злобы и жажды не было. Серый еще позабавлялся, а потом обернулся человеком и руку ему голую протянул.

Ярец (который тогда еще не получил кличку и был просто Малым) даже замер и повел чутким носом. Он чувствовал запах. И слышал, как толчками ходит сердце вожака — равномерно, гулко, спокойно.

А потом он рыкнул и повис на подставленной руке, вонзаясь крепкими зубами в мягкую сочную плоть. Хлынуло в пасть остро-соленое, густое, обжигающее. Перед глазами все помутнело, а потом глухая жадность отступила. И стало противно. Он с трудом разжал сведенные от усилия челюсти и виновато ткнулся в ногу человеку. Раз, другой, третий, а потом жалобно заскулил, вымаливая прощение.

Серый опустился на колени, потрепал звереныша за ушами, лизнул в нос.

— Ну-ну… Ишь, разъярился-то. Думал, не оттащу тебя. Наелся? Давай теперь, кувыркайся.

Он взял Малого за холку и задние лапы и перекинул его через голову…

Мальчик сидел на мягкой лесной земле и озирался испуганно.

— Ну что, Малой, надо тебе дать какое-нибудь имя. Как хочешь зваться?

Какое там "зваться"! Он, испуганный, заревел во весь голос и уткнулся вожаку в грудь, содрогаясь от ужаса и отвращения к самому себе. Мужчина обнял ребенка здоровой, не искусанной рукой.

— Будет, будет… Разошелся.

Из чащи медленно выступала остальная Стая. Серый протянул кровоточащую руку, и волки по очереди подходили и вылизывали безобразную рваную рану. Малой насчитал дюжину зверей, на которых не обращал внимания все эти дни непроходящего бешенства. Молодые, сильные. Были среди них и волчицы. Одна особенно красивая — с длинной тонкой мордой и раскосыми зеленющими глазами.

А потом Стая шла, шла, шла… Серый учил их охотиться. И первые дни они совсем не принимали обличья людей. Ярцу, который к тому времени получил имя, нравилось бегать волком. Четыре сильных лапы, чуткий нос, острый слух… Нравилось ему загонять зверя или пугать в тростниках лесных озерец боязливую выпь.

Человеком было хуже — тело как деревянное, непослушное, медленное. Только Серый все одно заставлял, и попробуй ослушайся… Он один всю Стаю собой кормит, чтобы не перебесилась.

Ярец любил ходить на лов. Вдвоем с вожаком или всей Стаей. Звериное мясо было живым и сочным. Особенно нутро — скользкое, жирное. Другое дело падаль — мягкая, разопревшая, сладкая… Но самым вкусным был человек. Ох, как он пах! От одного запаха озвереть можно было. Только Серый не разрешал охотиться на людей. Колчий попытался — и где теперь Колчий? Дикие его в овраге доедают…

Есть Серый разрешал только себя. Он тоже был вкусный, но кусок-то не отхватишь. А хоте-е-елось… Ух. Но вожак ведь. Батя. Нельзя.

— Ты дурак просто, — говорил Серый Ярцу, — человека жрать нельзя. Раз начнешь — не остановишься. Кровь человеческая силу дает, но если много съешь — разума лишает. Слышал, по ночам Дикие воют?

Малой слышал. Выли люто. Батя говорил — эти обернулись, а вожака с Даром у них не оказалось. И пошли грызть всех подряд. Так и одурели. Даже друг дружку рвали и жрали с голодухи-то. Фу-у-у.

— Зачем тогда мы тебя грызем? — спрашивал мальчик.

— А чтоб не озвереть. В крови, в которой Дар течет, сила особенная. Она рассудок в теле держит. Раз в луну налакаетесь — и душу не бередит.

Малой понимал. Раз в луну. А к исходу этого срока начиналось беспокойство, куда-то среди ночи тянуло, днем же сны снились тревожные, и слюны полон рот, и не наешься ничем. Бывало, Стая за ночь лежку кабанов поднимала. Но насытиться все равно не могли. Люто приходилось. А Батя накормит — и как рукой.

— А ты сам? — заглядывал Ярец в глаза Серому. — Людей ешь?

— Ем.

— Вкусно?

— Вкусней оленя.

— Что ж не бесишься?

— Остановиться могу. Дар ума не лишает.

— А я?

— А ты не сможешь. Диким хочешь стать?

— Не-е-е…

И он испуганно замотал головой. Диким. Хранители прости… Скажет тоже. Видел он Диких. Глаза бешеные, что говоришь — не внимут. А то и броситься норовят. Пару раз пытались прибиться к их Стае. Но Серый прогнал. Ярец сперва думал — волчицами делиться не захотел. Но нет. Поглядел на морды скаженные и понял. Куда этих в Стаю? Только Охотников приваживать. Так и вытурили. А одному батя хребет сломал. Чтоб остальным неповадно было.

Днями, когда Ярец спал, зарывшись в заросли папоротника или свернувшись клубочком в старой медвежьей берлоге, блазнилось ему, что вырастет он и тоже поведет Стаю. Хотя, какая Стая? Дара у него нет. Жалко…

Сильные пальцы дернули за ухо. Малой взвизгнул от неожиданности.

— Ты чего? Совсем что ли? — Он тер горящее ухо и смотрел обиженно на вожака.

— Нечего сорок ловить. Идем.

Батя поманил мальчика прочь от ручья.

Они шли недолго. Петляли в зарослях, держа путь на запах дыма и еды. Людьми не пахло. Диво.

— Куда мы идем? — тихо спросил Малой.

— А ну, стоять!

Перед путниками выросли двое мужиков. Широкоплечих, с крепкими рогатинами.

— Куда прете? Кто таковы? Как Черту перешли?

— Умеем, — ответил Серый.

— Где вожак ваш?

Мужчина оглядел чужинов и буркнул, понадежнее перехватывая копье:

— Иди отсюда, волк. И Стаю уводи.

— Уйду, когда захочу. Боишься, что ли? Так я из Помнящих. И дите со мной. Веди, кровосос. Сказать имею.

— Сказать он имеет… Какого Каженника приперся? Чего тут тебе надо? Лес мал?

— Лес не мал, а укрыться негде. Скоро же и вовсе нос из норы не высунешь. Думать надо.

Ярец стоял молча и внимательно разглядывал двоих кровососов. Мужики как мужики, но пахнут… А никак не пахнут. Ничем. Вроде и слышно, как сердце стучит, а запаха нет.

— Идем, малой. Чего вылупился? — сказал старший из незнакомцев.

— Меня Лихом звать, а тебя как?

— Малым. Или Ярцем.

— Бывает.

Они двинулись в сторону черного, поросшего папоротниками провала. Ух ты! Да тут пещеры! Волчонок мигом перекинулся, чтобы ловчее было спускаться по глинистому, размытому ночными ливнями откосу. Ничего себе! В пещере было тепло и гуляло эхо. Пахло камнем и влагой. Мальчик снова перебросился.

— Ты б угомонился, Малой, — беззлобно сказал Лих. — Чего туда-сюда вертишься? В глазах рябит.

— У вас тут избы? — удивился паренек. — Бать, смотри, дома!

И он ткнул пальцем вперед.

— Вижу, — отозвался Серый. — Вот иди, погуляй. Я тебя потом найду. Иди, иди.

— Но если хоть одна курица сгинет, шкуру спущу, — пообещал вслед Лих.

— Да нужны мне ваши куры! — огрызнулся Ярец через плечо и утек в ближайший закоулок.

Волчонок рассматривал избы, вдыхал запах сладковатого дыма, пытался разглядеть теряющиеся в высоте своды пещеры. Красотища! Хлопнула дверь одного из домов.

— Ух ты, собачка! — Белобрысая девчонка с тонкой косой, одетая только в посконную рубаху, стояла на пороге с решетом в руках.

— Сама ты "собачка"! — перекинулся Малой.

— Ой! — взвизгнула дуреха и выронила решето. — Ой!

Ярец покачал головой.

— Юна, ты что? — позвал женский голос из-за двери.

Девчонка пискнула и скрылась в доме.

Однако уже через пару мгновений дверь приотворилась, и оттуда показалось любопытное личико:

— Ты волколак, да? — шепотом спросила трусиха.

— А ты кровососка?

Юна надулась.

— Чего тут ходишь? Иди отсюда! — топнула она ногой.

— Разбежался.

— Я все бате скажу… — пригрозила она.

— И я скажу.

— Дурак какой.

— Сопля.

Она схватила решето и запустила им в мальчика. Он ловко увернулся. Юна засмеялась. И снова вышла на крыльцо.

— А у нас дядька по весне перебесился, — сообщила она.

— Человека съел? — с пониманием спросил Малой.

— Не-е-е… Каженник сглазил.

— Врешь!

— Да чтоб мне пусто было! — поклялась она. — Пришел в избу — и ну кидаться.

— Чё ж не задрал вас?

— А я за батей выскочить успела.

— Похоронили?

— Дык! А хочешь, я тебе пирожка дам? — безо всякого перехода спросила она. — С брусникой.

— Хочу.

— Сейчас! — и она убежала в дом.

Пирог оказался сладким. Ярец жевал его, прикрыв глаза. Он давно не кормил человеческое тело обычной едой. Хватало того, что съедал волком. Уже и забыл, что пироги бывают вкусными…

— Хочешь, я тебя в лес сведу? — повернулся он к девочке, вытирая сладкие пальцы о штаны. — Плотину бобровую покажу?

— А далеко?

— Не-е-е… Версты четыре.

— Мама не пустит.

— А ты не говори.

— Дык увидит. А ежели солнце встанет?

— Не встанет. Успеем.

Она нерешительно потопталась, а потом проказливо улыбнулась:

— Пойдем.

* * *

Клесх лежал, незряче глядя в темноту и слушая ровное дыхание жены. Дарина крепко спала, прижавшись к нему мягким нагим телом. Узкая ладонь лежала у обережника на груди, и он задумчиво поглаживал тонкие пальцы.

Майрико мертва. Она никогда больше не постучится в его дверь, не будет сидеть, скрестив ноги, на потрепанной волчьей шкуре в покое Главы… Ее силуэт не мелькнет в окне Башни целителей, а голос более не разнесется под каменными сводами Крепости.

Ее нет.

Навсегда.

Это новое непривычное знание не будило в душе Клесха ни печали, ни тоски. В голове воцарилась пустота, мысли разбежались, как тараканы, и он лежал, слепо вглядываясь в полумрак.

Он уже однажды потерял Майрико — когда они прощались во дворе Цитадели перед долгой пятилетней разлукой. В тот день было больно. Глухое отчаяние прихватывало за ребра, воздух комками застревал в горле, а сердце то грохотало, будто хотело выпрыгнуть, то вдруг осаживалось и едва трепыхалось. Тогда Майрико была жива. Но он испытывал такую боль, словно потерял ее безвозвратно, а вместе с ней и половину себя. А сейчас лекарка мертва. По-настоящему. И ему… все равно?

Но если бы умерла не Майрико, а Дарина?

Крефф вновь прислушался к себе, уткнулся носом в макушку спящей. Ее волосы пахли мыльным корнем и еще были слегка влажными.

Дарина… Он никогда не был к ней нежен. Не подкарауливал, чтобы защекотать, а потом неловко отдать порядком измявшийся за пазухой первоцвет. Он не выменивал ей пряников у заезжих купцов, не покупал костяных гребешков, не дрался за нее, не любил с неудержимым голодом в каком-нибудь пыльном закутке просто потому, что дойти до покойчика было выше всяких сил.

Ей он честно сказал, что мужем будет плохим. Приезжать сможет лишь изредка, да и то ненадолго. А коли и приедет, так больше отсыпаться, чем в доме хозяйничать. И еще решил: если Дарина окаменеет лицом или заговорит после этого холодно, то он развернется и уедет. Ну ее. А она… улыбнулась. Без грусти, без обиды. Мягко коснулась его плеча и ответила: "Ты, главное, приезжай". Ничего не просила, не обвиняла…

Он не баловал ее. Не дарил подарков. Отдавал деньги, справедливо полагая, что все нужное она купит без него. Но однажды, сам не зная почему, купил на ярмарке расписной ларчик. Небольшой, с ладонь всего. И не сказать, будто сильно дорогой. Увидел и взял. Потом долго вертел в руках, не зная, зачем ему понадобилась эта коробчонка. Задумался. Купил иголок, ниток, какой-то тесьмы, наперсток. Дурак дураком. Потом снова поразмыслил — решил выбросить, к Встрешнику. Но что-то удержало.

Когда приехал в Лущаны, и Дарина выбежала встречать, он не решился отдать ей подарок. Подумал — вдруг еще не понравится… Зачем он вообще все это затеял? Что у нее — ниток нет? Или иголок?

Но ларчик лежал в переметной суме, и следовало что-то с ним сделать — или выбросить, или отдать. Отдать Клесх так и не отважился. Вечером, когда жена уже спала, поставил на стол и долго задумчиво глядел. Потом плюнул на все и лег.

Утром Дарина вела себя, как ни в чем не бывало, но расписная коробчонка куда-то исчезла. Клесху стало совсем не по себе, однако он угрюмо молчал, словно бы ничего не случилось. Жена тоже не обмолвилась ни словом, покормила детей, убрала со стола, отпустила Клёну с Эльхой к соседской ребятне и захлопотала у печи. Клесх вышел в сени, собираясь принести дров на истоп, когда его окликнули.

Он обернулся, и в этот миг пестрая тесьма промелькнула перед глазами, захлестнула шею. Дарина дернула мужа к себе. Он наклонился, увлекаемый тканой лентой, хотел что-то сказать, но промолчал, удивившись тому, как сияли ее глаза, и какое счастье в них отражалось. На душе стало легко-легко.

— Спасибо. — Она поцеловала его так, словно получила в подарок не нитки и деревянную коробочку, а перстень с самоцветом.

…За окном ветер швырнул в каменную стену дождем. Клесх прикрыл глаза. Умерла Майрико, а он думает о Дарине. И на душе пусто.

* * *

Выезжали утром, еще в сумерках. Лесана настороженно смотрела, как наставник приторачивает к седлу заступ. Тамир проверял содержимое переметной сумы, затягивал подпругу.

— Ну? Едем? — спросил он, закончив.

— Едем. — Клесх рывком забросил себя в седло.

Трое вершников правили в серый предрассветный лес. Ехали молча. Лесана искоса поглядывала на креффа, он чувствовал ее взгляд, но делал вид, будто ничего не замечает. Девке явно было не по себе.

Указанное Дариной место они нашли, не плутая. Возле дороги, под кряжистой старой сосной, лежало одинокое мертвое тело, брошенное, словно забытый в спешке скарб. Клесх спешился первым.

Он не раз и не два видел мертвецов. Видел, как те, кто только что дышали, в ком горел огонь жизни и воли, вдруг становились лишь пустой скорлупой. Знал и то, что тело, едва его покинет душа, меняется до неузнаваемости. Но он никогда прежде не думал увидеть такой Майрико…

Порожний сосуд.

Крефф стряхнул с одежды и лица покойницы травяную пыль, отпугивавшую зверье, и всмотрелся. Перед ним лежала не Майрико. Это застывшее, вытянутое, бледное тело с восковыми чертами, проступившими скулами, ввалившимся глазами, синюшными губами, острым носом и слежавшимися безжизненными волосами не могло принадлежать той, которую он когда-то любил.

Мужчина осторожно коснулся холодного бескровного лица и прошептал:

— Что ж ты… — а после нескольких мгновений молчания повернулся к спутникам и сказал: — Нужно ее перенести.

— Зачем? — удивился Тамир, который начал уже было готовиться упокаивать целительницу.

— Тут низина, докопаемся до воды.

Колдун удивился:

— Ну и что? Докопаемся так докопаемся.

Обережник посмотрел на него снизу вверх и сказал ровно:

— В воду я ее не положу.

— Тамир… — Лесана осторожно коснулась плеча наузника, словно прося не перечить.

— Ну, понесли тогда, — стряхнул он ее ладонь.

— Бери.

Выуч Донатоса помог Клесху поднять с земли тяжелое безвольное тело, и крефф направился со своей скорбной ношей выше по дороге. Лесана шла следом, неся заступы — с коротким и длинным черенами.

— Здесь.

Ратоборец опустил лекарку в траву.

Они копали, сменяя друг друга, около двух оборотов — вгрызались острыми заступами в изрытую корнями землю, тяжело дышали и иногда ругались сквозь зубы. Ямина и впрямь оказалась сухой.

Наконец, сели отдыхать. Поели хлеба с вяленым мясом, попили воды. Все молча. Тамир стал готовиться к обряду, достал наузы, вытянул из-за пояса нож. Потом склонился над покойницей и внимательно оглядел тело — стопы, ладони, затылок. Лесану подхватило и понесло ощущение уже виденного.

Айлиша.

Хранители, как все повторяется! Пока звучали слова заговора, пока кровь колдуна капала в могилу, Клесх и Лесана сидели, глядя в пустоту, размышляя каждый о своем. Наконец, Тамир махнул рукой, мол, давайте.

Девушка достала из переметной сумы отрез добротной белой ткани, разложила на траве. Мужчины перенесли тело, обернули в холстину, перевязали веревкой. Потом крефф спрыгнул в ямину и кое-как перенял покойницу. Уложил.

Когда пришло время засыпать могилу, Тамир вдруг обернулся к Клесху и негромко сказал:

— Своих хоронить — дело особое. Чужого зарыл — и забыл. С близким же кусок себя закапываешь.

Ратоборец кивнул.

Первая лопата земли тяжело упала на ткань, и Лесана испугалась: больно, должно быть! Но сразу вспомнила, что Майрико все равно. И удивилась сама себе.

Земля глухо падала в яму, и скоро последний уголок белой ткани исчез под черными комьями. После того как Тамир еще раз окропил холмик кровью и начертал ножом последние резы, Клесх приладил заступы к седлу и махнул спутникам, отпуская.

Лесана уезжала с тяжелым сердцем. Наставник был спокоен. Причем видно было — спокойствие это не напускное. Оттого становилось страшно.

Когда двое уехали, крефф опустился в траву и положил руку на рыхлую прохладную землю, в которой теперь лежала женщина, что была жива еще сутки назад.

На душе снова было пусто. Он думал о том, что их с Майрико разделяют теперь не обида, не взаимная вина и даже не полторы сажени земли. Их разделяют пустота и вечная невозможность все исправить. Он пытался вспомнить, как они расстались в последний раз, о чем говорили и… не смог. Не смог воскресить в памяти ее лицо в тот день. Да и не получалось до сей поры понять, как же это так — ее больше не будет. Никогда.

Первое время он, наверное, станет забывать, что она умерла. Будет думать о ней, как о живой. Будет просыпаться по утрам и с холодной пустотой в душе понимать, что ее по-прежнему нет. Научится свыкаться. Иногда, должно быть, встрепенется от желания что-то ей рассказать. Иной раз, может, поблазнится, будто во дворе мелькнула на солнце светловолосая голова. Он по привычке станет размышлять о том, что она скажет на совете у Нэда, а потом запоздало будет вспоминать, что ничего. Ничего уже не скажет. Никому.

Чуть позже он стерпится с этой мыслью. Она уляжется у него в голове. Потом он забудет лицо и голос, позже начнет забывать и ее саму, и свою обиду на нее, останется светлый образ, лишенный изъянов, но постепенно сотрется из памяти и он…

Это жизнь, так и должно быть.

Мужчина погладил ладонью рыхлую прохладную землю.

Это жизнь.

Кто же виноват, что живут — всяк свой срок? И умирают в страшной для себя и близких внезапности.

Жизнь.

Клесх отряхнул руки, отвязал от деревца безмятежно пасущегося коня, привычным рывком забросил себя на спину вороному. Ничего уже не изменить. И странно, что мысли текут в голове так размеренно и ровно, и нет горечи потери. Странно, что ему все равно.

Обережник медленно ехал через чащу. И если бы кто-то попался одинокому вершнику навстречу, тот бы, наверное, испугался тому, какое мертвое лицо было у живого человека.

* * *

Прошло несколько седмиц, прежде чем Клёна смогла самостоятельно сидеть и есть. Несколько раз Фебр на руках относил ее в слабо натопленную баню и передавал какой-то жалостливой бабе. Та мыла девушку, причитая и всхлипывая. От этого Клёне и самой хотелось плакать. Особенно же горько — после того, как она первый раз увидела свое лицо — худое, изможденное, с темно-зелеными синяками вокруг глаз. Уродище страшное.

Ей теперь было невыносимо стыдно перед своим спасителем. И хотя тело уже шло на поправку — заживали кровоподтеки, отсыхали болячки с локтей и коленей, затягивались ранки заноз, Клёна сама себе казалась уродкой. Она исхудала до полного истощения, была очень слаба, даже голову держала с трудом, а сидеть могла, только подпертая со всех сторон подушками.

Болезнь отступала медленно, неохотно. Целитель по имени Орд лечил девушку каждый вечер. Она уже привыкла к тому, как ее головы касаются его ладони, охваченные прозрачным голубым сиянием. Орд был насмешник.

— Что, птичка, щекотно? — и он быстро-быстро перебирал пальцами в волосах Клёны, отчего та принималась хихикать, потому что колючие огоньки сыпались под кожу и бегали там, словно мураши.

Клёну ни о чем не расспрашивали и берегли, как умели. Колдун по имени Полян был старшим из троих обережников и, пожалуй, самым неразговорчивым, но и он иной раз находил для приживалки доброе слово. Поди, тоже слышал, как ночами она тихо стонет в подушку.

Страшно, очень страшно осознать, что ты — одна на всем белом свете. Сгиб малолетний братец, сгибла мать… Сердце не хотело принимать горькую правду, но Полян был неумолим. Лущан не осталось. Сгорело больше половины деревни, оставшиеся дворы разорены волколаками. Только смерть там осталась. Смерть и мертвецы.

— Такие дела, девочка.

Клёна тогда отвернулась к стене и замолчала. Она молчала до вечера. Все примеривала в уме страшную весть. "Такие дела, девочка". Как же? Совсем никого? Одна? И куда идти? Кому она нужна?

— Поплачь, птаха… — Фебр подсел к ней, когда за окном сгустились сумерки. — Поплачь. Горе слезами выливается.

Он погладил ее по острым плечам. Клёна повернулась к своему спасителю и хрипло сказала:

— Не могу…

И впрямь не могла. Не получалось. Кость опять засела в горле. Грудь щемило, сдавливало от рыданий, но… не получалось.

Тогда мужчина мягко поднял ее, обнял за плечи и сказал:

— Плачь. Надо.

Она уткнулась лицом в его черную рубаху и тихо-тихо заскулила. Как слепой щенок, потерявшийся от мамки. Твердая, словно деревяшка, рука гладила ее затылок.

— Плачь, плачь…

Рыдала Клёна долго, до икоты. Рубаха у него вымокла, а руки, должно быть, устали монотонно скользить по ее спине и плечам.

— Хоть кто у тебя есть родной? Дядья, может?

Она, разбрызгивая слезы, помотала головой, а потом вдруг спохватилась и ответила гнусавым голосом:

— Отчим. Но он не будет рад.

— С чего так думаешь? — удивился Фебр.

— Эльха… погиб… сын его. Мамы нет. А я — на что?

— Не любил тебя? — спросил обережник.

Клёна покачала головой, которая от рыданий снова начала болеть.

— Я его. Не люблю.

— А он?

— Не знаю. Поди, тоже.

— Надо увериться. Как окрепнешь, поедем. Где живет отчим-то?

Девушка вскинула на собеседника красные от слез глаза и просто ответила:

— В Цитадели.

— Вот так оборот… — крякнул с полатей Полян. — Как, говоришь, зовут батю твоего?

— Клесхом.

В горнице воцарилась такая глухая тишина, что Клёна подумала, будто ее не расслышали. Однако Фебр смотрел оторопело, а Орд оторвался от свитка, который читал при свете лучины, и теперь глядел на девушку круглыми от изумления глазами.

— Вот так оборот… — повторили хором за Поляном оба обережника.

* * *

Нэд сидел на привычном месте — за столом в своих покоях, в которых сиживал последние двадцать лет. Однако с трудом сдерживался посадник, чтобы не ущипнуть себя, не проверить — въяве ли все происходит? Блазнилось — пустили его, дурака старого, на родную лавку из жалости, чтоб не захирел с тоски.

Клесх ходил по покойчику вперед-назад и говорил глухо:

— Майрико упокоили, как подобает. Я уезжаю нынче. Опасно время терять, на печи сиживая. Нужно в люди идти, новый уклад до них доводить, недовольных усмирять, сомневающихся убеждать. И брать всех под одну руку, чтобы не расползались. Просить тебя хочу, Нэд…

Он замолчал и обернулся к настороженно слушающему его мужчине.

— Да что ты все волком смотришь? — раздосадовался ратоборец. — Что тебе опять не так?

Посадник помолчал, собираясь с мыслями. А правда, что ему не так? Да все! Чувствовал себя, будто пес дворовый, которому, чтобы не брехал, кость мозговую бросили.

— Ну? — Клесх подошел к собеседнику и навис над ним, упираясь ладонями в стол. — Чем опять тебя не уважил? Всякий раз так будешь теперь бычиться?

Нэд с трудом поборол в себе желание грохнуть кулаком по столу и потребовать, чтобы молодой крефф не забывал о почтении. Однако вовремя опамятовался.

— Ты… прости… Глава… — с трудом выталкивая слова, заговорил он. — Тяжко после стольких лет себя перековать. Трудно.

В ответ ратоборец в сердцах плюнул на пол и рявкнул:

— Чего трудно? Где сидел, там и сидишь, что делал, то и продолжишь! Я в Цитадели появляться буду, дай Хранители, в несколько месяцев раз. Мне ни хоромы твои не нужны, ни креффат. На тебя все оставляю!

Он замолчал, досадуя твердокаменному упрямству бывшего Главы. Уж, казалось, ну чего делить им? Так нет! Сидит бирюк бирюком, брови супит, рожа недовольная…

— Нэд, — Клесх вздохнул, — я в крепости жену оставляю. Непраздная она. Пригляди. Не знаю, когда вернусь. Может, уж родит к тому времени.

У новоиспеченного посадника глаза полезли на лоб. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, сомкнул и разомкнул губы, закашлялся и просипел:

— Какую жену?..

— Беременную! — рявкнул Клесх, однако усилием воли взял себя в руки. — Она без дела сидеть не привыкла. Жить будет пока в моем покойчике, ей хватит. Работу любую знает. И пряха, и ткаха. Но ты проследи, чтобы ее грамоте учить начали. В Цитадели пригодится. Да и просто… приглядывай…

Посадник растирал под рубахой грудь. Пень бестолковый! Ведь узрел во вчерашней суматохе, как молодая красивая баба жалась к креффу, но в голову взять не мог, что жмется не просто так! Девки к нему вечно липли, как к прянику. Случалось, доходили до Нэда слухи о Клесховых похождениях. Баб он любил. А уж по дорогам, где обозы водил, поди, ни одной деревни просто так не миновал. Стервец. Но чтоб женой обзавелся?

Все эти мысли, как пчелиный рой, гудели в голове посадника, мешая ему сосредоточиться.

— И вот еще что. У меня дети в Вестимцах. Мальчишка и девка. Ежели с каким из обозов приедут, определи их к матери. Она уж и так извелась вся, — тем временем продолжал ратоборец.

— Ты… — подал, наконец, голос посадник. — Майрико…

— Говорю ж, упокоили. Досуха исчерпалась… — Крефф замолчал, глядя в пустоту, вспоминая изуродованное смертью, обескровленное восковое тело. — Дарина про нее ни сном ни духом. Узнает так узнает. Но уж нарочно языками-то не мелите.

Нэд усмехнулся. Ежели что Клесха когда и погубит, так это неумная любовь к бабам. Не Ходящие, нет. Бабы.

— Эх, соберутся, Клесх, как-нибудь твои девки всем миром… — заговорил посадник, пряча улыбку.

— Избави Хранители, — усмехнулся ратоборец, одновременно чувствуя, что лед между ним и Нэдом отчего-то… не треснул еще, но уже поддался, заскрипел.

— Значит, сын и дочь?

— Падчерица. Дарина сказала, будто Майрико грамотку тебе нацарапала. Что там?

— Да все то же, — вздохнул посадник. — Про весь разоренную, что да как случилось. Сколько народу сгибло. Видать, боялась, что деревенские перепутают со страху или приврут…

Клесх кивнул:

— Ладно, прощевай. Мира в дому.

— Мира в пути.

Хлопнула дверь. Нэд остался сидеть, глядя в пустоту.

Сгибла глупо и страшно лучшая целительница крепости. Сгибла как ратоборец, спасая людей, уводя их от опасности, делая то, чему не училась, чего не умела. Хорошая была Майрико девка. А уж лекарка и вовсе предивная. Жаль, Хранители отмерили ей жизнь короткую и горькую. Ходила за Клесхом своим, будто сговоренная. А теперь вон умерла, а ему и дела нет. Раздал указания, как пряники, и был таков.

Еще и обженился. Детьми обзавелся.

И горько вдруг стало Нэду от того, что понял он, чего лишился. И чего других лишиться принуждал.

Сын. Падчерица. Жена беременная.

* * *

— Дяденька, а дяденька! — разнесся по каменному коридору звонкий голос. — Дя-а-аденька!

Клесх замер и обернулся. В нескольких шагах от него стояла чудная патлатая девка. К груди она бережно прижимала ком мятого тряпья.

— Дяденька!

— Чего тебе? — Он внимательно ее оглядывал.

— У тебя глаза-то мертвые какие! — испугалась она. — И страшный ты весь!

— Страшный — так не гляди, — пожал он плечами и развернулся, чтобы идти дальше. Уже понял, что наткнулся на Донатосову дурочку.

Но Светла забежала вперед, снова глянула в изуродованное лицо обережника и сказала назидательно:

— Ты вот зря обиделся. Правду ведь говорю. Страшный ты. Безжалостный. И смерть вокруг тебя. Так и вьется!

Крефф вздохнул и как можно спокойнее произнес:

— Светла. Узнаю, что донимаешь Донатоса — распоряжусь, чтобы отправили тебя в самую захолустную сторожевую тройку. В Любяны. Колдун ихний без дела чаще мается, чем ненаглядный твой. Вот и будешь там докуку чинить. Ему смех, тебе развлечение. Поняла? Только узнаю, что креффу кровь портишь…

Она испугалась, забеспокоилась, закивала:

— Поняла, поняла, родненький. Ух, злющий ты! Яростному судьба покоряется. Но твоя судьба — горькая. Тоски в ней больше, чем радости. Зверь тебе дорогу перешел, родненький. Тоже злющий. Тоже яростный. Как ты.

Ратоборец слушал бессвязный лепет, а потом устало сказал:

— Это я все и без тебя знаю. Ты чего меня окликнула-то?

— Ой! — Она почесала кудлатую макушку. — Я уж и забыла.

— Так я и поверил, — усмехнулся обережник.

Светла застенчиво улыбнулась и тихо спросила:

— А ты ненаглядного моего не видел ли?

Клесх все-таки не смог удержаться от мелочной мести колдуну, с которым никогда не был в особенном ладу:

— Видел. В покой он к себе пошел. Отдыхать.

Девка просияла лицом, однако крефф ее радость тут же и погасил:

— Узнаю, что допекаешь…

— Помню, помню, родненький! — закудахтала она. — В Любяны.

— В Любяны.

Он развернулся и ушел, оставив скаженную томиться и ждать пробуждения ненаглядного.

* * *

Донатос в кои веки хоть раз выспался. Впервые за последние седмицы. Спал он всегда без сновидений. Давно уже ничего не снилось. Должно быть, с детства. А в детстве снилась еда. Вот с той поры, как стал есть досыта, сны более и не волновали.

Колдун потер лицо и начал одеваться. Вроде бы усталость отступила. Голова не тяжелая, в висках не гудит и по жилам не гуляет дрожь, как это бывало в пору сильного изнеможения. Однако силы так и не прибыли, и делать ничего не хотелось. Он сам себя не понимал, оттого только злился.

В дверь поскреблись. Поди, кто-то из служек.

— Чего еще? — недобро спросил крефф, натягивая рубаху.

Однако когда он просунул голову в ворот и оглянулся, то увидел на пороге не прислужника и даже не выуча. Там стояла Светла.

И улыбалась с привычной уже дурковатостью.

— Родненький… — ласково позвала она колдуна и тут же запричитала: — Худой-то какой! Кожа да кости. Ребра вон все на просвет видать. Рубаха-то, как на жерди повисла…

Девка потопталась на пороге, но понимая, что внутрь ее не пригласят, заговорила жалобно и заискивающе:

— Что ж ты ходишь словно неживой? И одет-то, как неприкаянный. Серый весь и с лица, и платьем, будто валун придорожный. А вот, погляди, погляди, ненаглядный мой, какую я тебе обнову справила.

С этими словами блаженная развернула перед Донатосом свое сокровище, что держала скомканным и прижатым к груди.

В лучах заходящего солнца, заглядывавшего в окно, крефф разглядел криво сшитую рубаху из добротной крепкой небеленой холстины. По всему видать — дуреха старалась. Стежки положила так крепко и туго, что всю обнову перекосило и собрало сборками. По вороту вкривь и вкось тянулась нескладная вышивка, а узор… не то сорока набродила, не то пальцы грязные кто-то вытер. Подол был украшен привесками, на кои сгодилось все, что Светле удалось добыть: обломок старой ложки, шишки, обрывки траченого мошкой меха, узелки, кисточки из пеньковой веревки, палочки…

Наузник смотрел на дуру, и глаза наливались кровью.

— А ну… — сказал он тихо, потому что губы онемели от гнева и едва повиновались: — Пошла вон отсюда…

Испуганная Светла отступила в коридор, прижав спроворенную обнову к груди.

— Родненький… — залепетала девушка. — Да за что ж ты меня так?..

— Пошла вон… — свистящим шепотом повторил Донатос. И рука потянулась к ножу.

Кажется, блаженная впервые испугалась. Пискнула, пустилась наутек, однако далеко убежать не успела — врезалась с разлету в шедшего куда-то Ольста и залепетала что-то, захлебываясь слезами.

Ратоборец едва устоял на ногах, охнул, чуя, что больное колено вот-вот подломится, но кое-как совладал и в сердцах встряхнул ревущую девку, пытаясь понять, что она лопочет и чему так напугалась. Однако через миг крефф увидел изникшего из своего покоя Донатоса и все понял.

— Скажи ей, чтобы на глаза не попадалась, — по-прежнему негромко и сипло произнес колдун. — Доведет ведь до греха.

— Ты совсем очумел? — спросил вой, глядя на наузника поверх трясущейся дурочкиной макушки.

В этот миг Светла оторвала зареванное лицо от Ольстова плеча и гнусавым голосом пролопотала:

— Родненький, как же тяжко ему! Как тяжко! Всю душу растратил. Даже радоваться разучился. Почернел весь. И рубаха моя не понравилась. А она гляди какая…

И, размазывая по лицу слезы, она показала свое сокровище мужчине, чтобы тот понял, насколько очерствел душой Донатос.

Ольст едва сдержал смех. Но скаженной было не до веселья. Слезы лились ручьем. А колдун стоял в нескольких шагах поодаль, играя желваками.

— Гляди. Совсем не видит он, какая красивая…

Это оказалось уже слишком, в два прыжка "свет ясный" преодолел расстояние до блаженной, выхватил из рук скомороший наряд, швырнул его на пол, влепил дуре тяжелую затрещину и направился прочь, отпихнув рукоделье ногой.

Светла залилась слезами еще пуще. Ольст стоял дурак дураком.

Кое-как успокоив девчонку, обережник нагнал Донатоса и дернул его за плечо:

— Что ж ты делаешь, а? Совсем озверел? Зачем руки распускаешь? Чего с блаженной взять?

На колдуна было страшно смотреть.

— Пусти… — прохрипел он. — Пусти, покуда еще и руку не сломал тебе.

В этот миг в ноги Ольсту кто-то вцепился, стискивая больное колено, и заверещал:

— Родненький, худа ему не делай! Не надо! Меня ударь, если нужда есть, его не трогай!

Девка прижалась щекой к сапогу креффа и заплакала. В тишине каменного перехода были слышны судорожные рыдания Светлы да тяжелое дыхание готовых сцепиться мужиков.

— Таскается за мной! Всю душу вымотала! — выругался наузник и дернул плечами, стряхивая руки заступника: — Пусти, Ольст.

Вой разжал пальцы.

— Уймись. Клесх сказал, ежели будет тебе докуку чинить, отправить ее в Любяны. Как придет обоз, сбудем с рук. Перетерпи покуда. Не кидайся.

Донатос вздохнул, пытаясь успокоиться.

Светла на полу скулила:

— Не надо! Не надо! Не надо в Любяны. Не трону его! Хранителями клянусь, не трону! Только не прогоняйте…

И зарыдала так горько, что мужчины переглянулись.

Колдун вдруг не выдержал и рассмеялся. Сухим лающим смехом.

— Не тронет меня, гляди.

Ольст усмехнулся.

— Вставай, горе.

Девка кое-как поднялась и вдруг погладила своего заступника по плечу:

— Болит нога-то?

— Бывает.

— Ох, родненький, скорбей в свете — множество великое. Твоя еще не самая тяжкая…

И, шмыгнув носом, Светла протянула мужчине обрывок пеньковой плетенки:

— На вот, не горюй.

Обережник пожал плечами и отправился своей дорогой.

А когда пришел обоз, идущий оказией через Любяны, Светлу не сыскали. Всю Цитадель перерыли. Донатос едва не каждый угол проверил. Как в воду канула, окаянная.

Лишь спустя сутки появилась дура. А где пряталась — так никто и не дознался. Жаль только обоз о ту пору из Цитадели уже отбыл.

* * *

Вороной был по самое брюхо забрызган грязью. Да и всадник его оказался ничуть не краше. Он приехал, когда солнце уже клонилось к закату, грозясь вот-вот закатиться за кромку высокого тына. Славуть затихала, и улочки обезлюдели.

— Скажи посаднику, чтобы к полудню купеческим сходом пришел к сторожевикам, — обратился странник к молодому парню, стоящему у ворот.

Тот поклонился:

— Скажу, обережник. Мира в пути.

— Мира в дому.

Колдун тронул пятками уставшего коня.

Парень проводил вершника хмурым взглядом и почесал затылок. Седмицу тому из Елашира приходил обоз. Ратоборец, его приведший, о чем-то долго толковал со сторожевиками, а те потом — с посадником. И не сказать, будто после беседы той городской голова был доволен. К хоромам своим шел мрачнее тучи, а дворняге, коя под ноги попалась, такого пинка отвесил, что старая псица еще долго подволакивала лапу и жалобно скулила.

Какие вести привез заезжий ратоборец — никто так и не дознался. Тимлец — посадник Славути, держал язык за зубами, только ходил смурной. Под горячую руку не попадайся! Тяжелый и крутой нрав городского головы знали все, да и кнута его многим случалось испробовать.

Поэтому парень заторопился донести до посадника весть о прибытии обережника и сердцем чуял, что за весть этакую его не одарят. Хорошо еще, если взашей не погонят с богатого Тимлецова двора, не спустят с высокого крыльца, чтобы тощим задом все ступеньки пересчитал. Так думал Карасик — рыбацкий сын, когда потея и томясь, спешил выполнить поручение заезжего колдуна.

…Клесх лежал в бане на полоке, уткнувшись лбом в скрещенные руки, и дремал. Последние седмицы он только и делал, что ездил от города к городу, от поселения к поселению и трепал языком. За всю жизнь ему не приходилось столько болтать. И от болтовни этой он устал сильнее, чем уставал некогда, водя обозы.

В весях и деревнях платить десятину Цитадели были только рады, мужики быстро смекали, что так и спокойнее, и проще, однако в бегающих глазах иных тут же начинали мелькать мыслишки о том, как утаить часть добра. Обережник усмехался:

— За кем недоимку сочту, вышвырну ночью за ворота. Лучше судьбу не пытайте.

Однако умом понимал — будут, будут исхитряться. А значит, придется над кем-то и впрямь вершить суд. И суд этот должен быть стремительным, неизбежным и страшным.

Поэтому Клесх везде, где останавливался, пересчитывал подворья, люд по головам и записывал на берестяных грамотках, у кого что в хозяйстве.

— Не вздумайте добро утаивать, — говорил он. — Головы сечь самолично приеду, ежели хоть медяка не досчитаюсь, не то что куны серебряной.

Мужики переглядывались, пугались и кивали, мол, что ты, что ты, господине, все сделаем честь по чести. Но рожи у некоторых были хитрые… И Клесх отмечал в грамотках, из какой веси подати надобно проверять с особым тщанием. Обсчитывать города и большие поселения он поручал целителям из троек. Обережники хватались за головы:

— Да тут сто свитков испишешь, прежде чем…

— Значит, испишете, — непреклонно отвечал Клесх. — И прилежно будете счет вести. Рожденным, помершим, корову новую купившим. Берите под руку свою всех. Чтобы не вы по ним бегали, а они к вам приходили.

А сам в душе ужасался тому, какие горы свитков предстояло исписать, а потом и прочитать.

— За сбор десятин с вас спрашивать буду. Иначе для чего вы тут посажены? Порядок вести, людей защищать; вот и занимайтесь.

Сторожевики не возражали, но Глава хорошо понимал, сколь не по сердцу им его веления, однако в скомороший труд он свои указы превращать не собирался. Мало потребовать десятину с каждого двора, ее еще и собрать надо. А нет гаже пакости, чем когда простой люд обманывает своих же заступников и знает безнаказанность лжи.

— А ежели не досчитаемся? — спрашивали обережники.

— Ежели не досчитаетесь — значит, плохо объясняете, собираете плохо. А тем, кто подать утаивает — казнь без оглядки.

Мужчины переглядывались, но кивали, хотя и понимали, что прежде чем новый уклад приживется — немало голов придется снять с плеч.

Клесх ехал, оставляя за собой растерянные тройки и взбудораженный люд. Внезапно изменившийся привычный уклад, конечно, не всем приносил радость. Иные управители городов и весей молча негодовали, поджимали губы, супили брови. Но все одно, летели во все стороны сороки — нежданные вестницы новой правды. А еще, справедливости ради, надо сказать, что недовольство старост и посадников новоявленного Главу заботило мало. Любят, не любят — лишь бы платили исправно.

В Славуть обережник приехал с особым смыслом. Славутский посадник — мужик прижимистый, властный и с дурным неуживчивым нравом. Город свой держал Тимлец волчьей хваткой. И властью делиться не любил. Случалось, пытался и сторожевиков подмять под себя, но в тройке здесь стоял выуч Ольста — Чет. Твердый, как камень, и спокойный, как телок. Тимлецова ретивость разбивалась об ратоборца, как порыв ветра о стену.

Однако, зная все это за славутским посадником, Клесх понимал, что заставить его покориться будет непросто. Рачительность Тимлеца превосходила совестливость. А коли так, добра не жди. Наконец, у нынешнего Главы Цитадели и городского посадника была давняя нелюбовь. С того самого дня, когда восемнадцатилетний Клесх провожал обоз Тимлеца свет Вестовича от одного торжища до другого.

Тимлец бушевал сперва, не желая идти под охраной юнца, которого "только оторвали от материнской титьки". Клесх же, в отместку за эти слова и излишнюю заносчивость торговца, вел его обоз вместо трех суток пятеро и останавливал людей на постой, когда солнце только начинало клониться к горизонту — буде, так спокойнее.

А теперь вот снова жизнь сводила. И подсказывало чутье — тот, кто был недоволен юным ратоборцем, вряд ли будет доволен молодым Главой. Сердце предчувствовало свару. И, греясь в остывающей бане, обережник размышлял, как раз и навсегда на примере Тимлеца у всякого отбить охоту оспаривать решения Цитадели. С дороги клонило в сон, и мысли еле ворочались.

* * *

Чутье не подвело. В полдень явился купеческий сход, во главе с посадником. Клесх вместе со славутскими обережниками ждал городскую маковку в горнице. Чет говорил:

— У Тимлеца шурин в Ершиме. Оттуда надысь обоз пришел, а с ним сестрич посадский — погостить. Так что уж все новости обсудили. Небось и языки сточили, злословя… Ходит с той поры, как пчелами покусанный — злой да красный.

Ратоборец пожал плечами. На каждый роток не накинешь платок. Пусть болтают. Воля и власть над ними все одно — его только.

Когда славутские вошли в горницу, в просторном покое сразу стало тесно от народу, красных рубах, нарядных опоясков, блеска гривен и начищенных сапог. Рядом с сияющей купеческой знатью Глава Цитадели гляделся нищим голодранцем в своей черной поношенной рубахе и кожаных истертых штанах.

— Ну что, мужички, разговоры будем разговаривать. Рассаживайтесь, в ногах правды нет, — кивнул обережник на стоящие вдоль стен лавки.

Стали рассаживаться, оправляя одежу, приосаниваясь со значимостью, приглаживая бороды.

— Поди, ведомо, с чем приехал к вам? — не желая ходить вокруг да около, спросил Клесх.

— Ведомо, — густым голосом ответил Тимлец.

За годы, что Клесх не видел посадника, тот изрядно раздался вширь, но в волосах не проблескивало и нити седины, лишь залысины пролегли глубже, да морщин прибавилось.

— Ведомо, — повторил городской голова и прибавил: — Ты не серчай, заступник, дело, тобой предложенное — благое, да только нет в людях понимания ему…

И он обвел широкой ладонью пришедших с ним купцов.

— У нас все чин чином. Город под защитой. Тын осенен. Беднякам и холуям нашим ничего не грозит. Почто ж они будут жилы из себя тянуть, десятину Цитадели отдавать всякий год, коли можно раз в три весны деньги на обережную черту собирать? Славуть особя стоять не хочет, но и городишко у нас — не чета Гродне, Ершиму или Старграду. Захолустье. Какая с нее подать? Ты уж не серчай, заступник, но славутские бояре надысь сход собирали и постановили — как платили Цитадели допрежь, так и ныне будем. Вам с того никакого убытку, а нам облегчение.

Клесх слушал спокойно, но про себя ухмылялся. Ишь как заливается! А у самого, поди, в закупе треть бедняков славутских, кому за оберег платить нечем, и кто добровольно идет под ярмо — отрабатывать свою долю в общей защите города.

— Это ты не серчай, Тимлец Вестович, — миролюбиво сказал обережник. — Да только не вы тут постановляете. А Цитадель. И постановила она всем одинаково — от бедного до богатого — платить десятину с прибытка. Так что, чего вы там на сходе порешали — мне без интереса. Для того я вас и собрал тут, чтобы о сем известить. Ежели Славуть пойдет супротив десятины, сегодня же тройка сторожевая с места снимется и уедет туда, где ей в чести и плате не откажут. Думайте.

Бояре загудели, переглядываясь. Тимлец стал черен лицом и не выдержал, вскочил:

— Ты, Глава, воеводой стал — без месяцу седмица. В сыновья мне годишься. Я твоей чести не умаляю, но ратная слава — одно, а ум пожитой — другое. Одумайся, чего творишь. Добра от сего не будет. Кто ж станет платить десятину из своих прибылей за благости для бедняков? Что от рыбацкого достатка — десятина? Корзина ершей. А от купеческого? Ткани, утварь, меха! Где видано такое?

— Не надобны мертвецу ни утварь, ни ткани, ни меха, ни ерши. Ему упокоение нужно. Если есть кому упокоить, — мягко заметил Клесх, в надежде, что посадник одумается.

Впусте.

— Глава, дай хоть день на раздумья, — сказал со своего места один из бояр. — Как же так — с плеча-то рубить?

Клесх обвел всех тяжелым взглядом.

— Как вы дела-то купеческие ведете, если речи простой не разумеете? — спросил он. — Я не уговаривать вас приехал. А о новом укладе поведать. Обсуждать вам нечего. Раздумывать — тоже. Ваше дело на ус мотать да десятину откалывать. Ибо — не досчитаюсь если, добром для вас не кончится.

От его неуважительной речи славутский посадник дернулся, как от удара хлыстом, мигом растеряв и степенность, и вежество:

— Не много ль воли взял, чернец-удалец? — возвысил он голос. — Казнить нас берешься и миловать, а за что, не ответишь ли? Или не платим мы за требы ваши все до медяка? Или, может, торгуемся, когда вы серебро с нас берете? Или отказался я ныне за труд ваш платить? Нет! Одного лишь просим — роздыху. Десятина — где ж это видано?!

И он тряс кулаком, а сидящие на лавках купцы согласно, хотя и негромко, гудели в поддержку. Обережник слушал спокойно, не выказывая ни гнева, ни негодования. Наконец, когда посадник смолк, Клесх сказал:

— Я тебя выслушал, Тимлец Вестович. И скажу так. Десятина возложена на все города и веси. Славуть ничем не краше и не гаже прочих. Как все платить будут, так и вы. Пользы городу от этого будет немало, сам посуди — все под защитой, как у Хранителей за пазухой. На деньги ваши сторожевики детинец утвердят, воев в нем учить будут. Вдов и сирот из города приберут, дабы глаза не мозолили. Лекарь ходить станет по требе, ратоборец обозы водить — сколько понадобится. В чем худо-то?

Крефф все пытался достучаться до посадника, которому злоба и жадность застили ум. Увы. Тимлец не слышал здравых рассуждений. Лицо его багровело, делаясь в один цвет с рубахой.

— Это с какой радости я должен за баб и сирот платить? Да еще из году в год? У меня подворье заговорено, родичи все с оберегами. Такие деньги уплачены! Да мы на три года защитой осенены! Хоть все сейчас с места снимитесь, мы и не почуем! А драть с себя три шкуры не дам! Ваше дело холопское: платят — делай. Аль ты, Глава, во власть поиграться решил? Дак чтоб в нее играть, не только статью, но и умом выйти надо. Сегодня Славуть от тебя отворотится, завтра Ершим, послезавтра Семилово и Елашир, а там, глядишь, и Старграду с Гродной не понравится, что их до костей обдирают. Недолго твое воеводство продлится: свои же попросят! Удумал нас под ярмо подвести? В горсть взять? А десница-то крепка? Удержит? Гонору молодого много в тебе, а главного не понимаешь. Ежели с купцов в пользу босяков стружку снимать — недолго они тебе кланяться будут.

Обережник слушал его терпеливо, а когда посадник замолчал, набирая в грудь воздуха, сказал:

— Уж не удумал ли ты, будто Ходящим разница есть — купец перед ними или босяк? И тех и других они жрут одинаково. И под твои же стены потом приходят. Нет сейчас ни купцов, ни босяков, а есть просто люди. И всем им жить хочется, оттого и платить все будут по силам. — Он говорил это и понимал, что Тимлец его не слышит.

Так оно и оказалось. Городской голова зло шипел:

— А я раз сказал и еще повторю: мы за свою защиту серебра Цитадели уже отсыпали. Второй раз не пытайся за то же сызнова тянуть! А откажешь в помощи, да город жрать начнут, поди многие зададутся мыслями о том, кто нынче Цитадель возглавил. И надолго ли.

Клесх вздохнул, но все же спросил, чтобы не было между ними недосказанного:

— Стало быть, десятину ты платить отказываешься, власть Цитадели и волю ее над собой не признаешь и людей своих на то же подбиваешь?

Купцы вновь загудели.

— Все ли согласны с посадником? — перевел ратоборец взгляд на пришедших.

На ноги поднялся худой, узкий в кости мужик в богато вышитой рубахе и с длинными светлыми волосами, лежащими по плечам:

— Не все, Глава. В твоих словах есть правда. Лучше раз в год отдавать десятую часть прибытка да голову более не ломать, чем всякий раз отсчитывать монету и ждать, когда Цитадель снова поднимет плату за требы.

— Значит, не все с тобой согласны, Тимлец Вестович, — со значением проговорил обережник, краем глаза отмечая, как рядом с худым купцом наметилось оживление — кое-кто из бояр согласно кивал, поддерживая высказавшегося.

— Коли хотят, пущай платят, — огрызнулся посадник, бросив злобный взгляд на соотчича.

— Да ведь не об том речь. Коли есть те, кто хотят платить, не могу я Славуть без помощи оставлять. Вот ведь оно как… Поразмысли, может переменишь решение свое?

— Я решений своих не меняю, — угрюмо подвел черту Тимлец.

— Ну, раз нет… — Клесх кивнул сидящему слева от него колдуну.

Наузник подался вперед и, прежде чем посадник успел отшатнуться, осенил того неровным движением ладони.

— За сим налагаю на тебя Мертвую Волю, — сказал обережник и опустился обратно на лавку.

Лицо Тимлеца покрылось белыми пятнами. В горнице повисла тишина. И в этой тишине Клесх негромко спросил:

— Есть ли еще среди вас те, кто считают себя вправе не подчиняться общей правде?

Посадник рванул ворот нарядной рубахи и рухнул на колени. Губы беззвучно что-то шептали, но не могли исторгнуть ни звука. Обережник, отмеривший боярину страшную участь, не смотрел в сторону покаранного, словно тот уже не считался живым. Клесх обводил пронзительным взглядом славутских купцов, на лицах которых был написан ужас.

— Лад, велика ли семья у Тимлеца Вестовича? — спросил Клесх колдуна.

— Жена, сын, да три дочери-девицы, — ответил тот.

— Вдову отправить в Цитадель. Будет там в прислуге. Из скарба разрешаю взять один ларь с самым необходимым. Поедет с первой же оказией. Сына… в Любяны. Будет жить при детинце, вразумляться ратному делу, глядишь, иначе чем отец станет на труд обережников глядеть. Дочерей… Этих — нынче же ко мне. Ну, а дом и все имущество посадника переходят Цитадели.

Он помолчал и обвел глазами славутчан:

— Я так и не услышал: есть ли еще те, кто не хотят платить дань Крепости?

Купцы загудели вразнобой, замотали головами, и среди общих гомона и суеты поднялся на ноги молодой мужчина, посмотрел остановившимся взором на корчащегося на полу посадника и глухо спросил:

— На меня какую виру возложишь, обережник?

— А ты против десятины?

— Нет. Я — зять Вестовича, — с трудом выговорил он. — На старшей дочери его женат.

— До тебя мне дела нет. И до жены твоей тоже. Речь идет о вдове и сиротах.

Страшно прозвучали эти слова при еще живом, дышащем человеке.

— Идите.

Они заторопились и уходили без того степенного достоинства, с коим явились — спешили, переглядывались, бросали полные ужаса взоры на слабо царапающего половицы посадника.

Когда горница опустела, Тимлец мало-помалу затих. Он так и умер с раскрытым ртом и выкатившимися глазами.

— Упокой его с миром. И скажи — пусть снесут на буевище, — сказал Клесх Ладу. Тот кивнул.

Едва служки утащили мертвеца и смыли с пола нечистоты, как на пороге появились три заплаканных девки, вместе с воющей бабой, повисающей на их руках.

— Батюшка, не губи! — повалилась вдовица. — За что же? Да как?

— Выведи ее, — кивнул Клесх Чету. — Про нее все решено.

Ратоборец кивнул, подхватил причитающую боярыню под руки и выволок прочь. Клесх же задумчиво смотрел на дочерей посадника. Ладные девки. С косами, бусами, лентами, в расшитых рубахах, но зареванные и с опухшими носами. Одна — самая старшая, лет семнадцати, сжимала дрожащие губы и смотрела на отцова убивца с горделивым презрением во взоре. Молодшие — двойняшки Клёниного возраста, похожие с лица, но разного роста, тряслись и плакали, ожидая страшной участи.

— Вот что, красавицы, — миролюбиво сказал Клесх. — Батя ваш супротив Цитадели идти удумал. Смуту взялся чинить. Народ на непослушание подначивать. Увещевал я его долго, но впусте. За его дурь ответ вам всем держать придется. Но горя я лишнего чинить не хочу. Потому судьбу свою выбирайте сами. Могу отправить Цитадели в услужение. Могу замуж отдать.

— За к-к-кого? — сквозь слезы выдавила одна из меньших — невысокая, с толстой русой косой и мелкими кудряшками над высоким лбом.

— За кого прикажу, за того и пойдешь, ясноокая. Отцовой воли над вами теперь нет. Лишь моя.

Девушки переглянулись, хлюпая носами, но старшая промолвила голосом студеным, как вода в полынье:

— Я мать не брошу. Коли она в прислуги, так и я с нею.

Обережник пожал плечами:

— Воля твоя. Ступай, в дорогу собирайся. Завтра и поедем. Доведу вас до Ирени, а там обозу передам.

Гордо вскинутый подбородок стал ответом Главе. Надменная, но едва сдерживающая рыдания дева развернулась и вышла, бросив сестер одних.

Та из двойняшек, что была поменьше ростом, проглотила слезы и сказала:

— Я тоже с матушкой…

Ратоборец посмотрел на нее, и под взглядом пронзительных глаз Тимлецовна сникла.

— Хочешь век портомойкой коротать? — мягко спросил он.

— А матушка…

Он вздохнул:

— Замуж выйдешь и заберешь свою матушку. Нужна она Цитадели…

Девушка судорожно всхлипнула и задумалась. Некоторое время молчала, а потом подергала сестру за руку. Они переглянулись и та, что повыше, неуверенно спросила:

— А как же замуж-то без приданого?

Клесх вздохнул. Девки всегда девками останутся.

— Будет вам приданое. Не в закуп же отдаю.

Они снова переглянулись.

— Ну? — не выдержал Глава. — Долго я вас тут обхаживать буду?

И тогда меньшая, краснея и задыхаясь, выдавила:

— Замуж.

Та, что постарше, задумалась крепче, но потом тоже кивнула и покраснела, видимо, стыдясь своей слабости и нежелания ехать в изгнание с матерью. Клесх прикинул в уме, в какой из сторожевых троек помоложе парни. По-хорошему, отправить бы ту, что выглядит постарше, в Старград к Фебру. Но ему там не до свадьбы. Город велик, хлопот много, куда ему жену молодую — дома-то не бывает.

— Ты собирайся в Радонь, а ты в Семилово. Завтра Чет вас отправит. А я грамотки отпишу.

Девушки испуганно переглянулись. По их лицам Клесх читал все немудреные тревоги. Что там, в Радони и Семилове? Даль далекая. Да доедут ли? А если доедут, то к кому? Даже имен не знают. Меньшая тут же заревела, уткнулась носом в плечо сестре. Так и вышли, скуля в два голоса.

Целитель, сидевший рядом с Клесхом, вздохнул:

— Крут ты больно, Глава, — потом задумался и закончил: — но иначе никак. Радонь и Семилово? К ратоборцам?

— К ним, — кивнул собеседник.

Лекарь улыбнулся.

— А меньшой повезло. Семиловский вой собой хорош и нравом ровен. Ему, поди, и двадцати пяти не сровнялось… — Он улыбался, вспоминая себя в этом же возрасте. — Мне б тогда жену прислал тоже…

— Пришлю, ежели еще где заартачатся, — легко согласился Клесх. — А в Радони ратоборец тебя весен на семь моложе? Ольстов выуч?

— Так и есть. Поди, годков тридцать. Хорошо рассудил. Будут Тимлецовны, как у Хранителей за пазухой. Вот обережники-то удивятся… — и сторожевик хохотнул, жалея, что не увидит лиц новоявленных мужей.

…А наутро Клесх покидал славутские стены, увозя на телеге посадникову вдову и старшую дочь. Мать рыдала, а девка утешала ее и бросала на Главу Цитадели такие жгучие взгляды, что полагалось бы душегубцу сгореть заживо. Но тому все было нипочем. Не то что не сгорел, а даже и не задымился, проклятый.

* * *

Распахнутые ворота тоскливо скрипели в полуденной тишине. "Кри-и-и-и… Кра-а-а-а… Кри-и-и-и…" Лесана не выдержала и закрыла створки на щеколду. В деревне было тихо. Только мухи жужжали да пахло мертвечиной, полежавшей на солнце.

После урагана, принесшего долгожданные дожди, плодовник перестал пыхать жаром, но дни по-прежнему стояли теплые, хотя в воздухе уже чувствовалась приближающаяся осень.

Хлопнула калитка крайнего двора, и на безлюдную улицу шагнул мрачный Тамир.

— Тут кровь горстями лить придется, — сказал он. — Я насчитал сорок семь человек.

Лесана предложила:

— Могу разбить тебе нос.

— Что? — Колдун, рывшийся в переметной суме, повернулся к собеседнице.

— Говоришь, кровь надо лить горстями, — пояснила она. — Я не сломаю, не бойся. Будут тебе горсти.

Он смотрел на нее тяжелым ненавидящим взглядом.

— Еще что скажешь?

Девушка пожала плечами и отвернулась.

— Я не заставляю.

Это был первый их разговор за два дня странствия. Молчание истомило Лесану. Да только колдун словно воды в рот набрал. Она исподволь наблюдала за ним и теперь уже недоумевала, как могла по возвращении в Цитадель, тогда, на конюшне, перепутать его с Донатосом. А через миг сама же отмечала, сколь сильно Тамир похож на наставника. Настолько, что иной раз у спутницы по спине пробегал холодок — блазнилось, будто Донатос рядом во плоти.

На ночлег они обустраивались каждый в своем обережном круге и не перекидывались даже парой слов. Лесана привыкла к неразговорчивости Клесха, но молчание Тамира действовало на нее гнетуще. Несколько раз она пыталась заговорить с ним, однако наталкивалась на все то же молчание, потому отступилась.

Через сутки путники выехали из чащи в луга Поречья. Здесь было рукой подать до старицы Радокши, которая разливалась каждую весну и до самого пролетья стояла водицей в низинах. Фирюсиха жалась к лесу, куда вода не доходила, а на заливных лугах пасли скотину, собирали землянику, в затоне же ловили рыбу. Места эти были б и вовсе хорошие, да только сыро, а потому гнус роился едва не до осени, да еще и гадюки кишмя кишели.

Деревню обережники увидели сразу же, и поняли, что ничего хорошего там не найдут — ворота покачивались на ветру, но ни людских голосов, ни даже квохтанья кур не доносилось.

Когда же стали подъезжать к поселению, лошади забеспокоились, почувствовав кровь, а в распахнутые ворота стали видны черные лужи и распростертые, изорванные, погрызенные тела.

Тамир пошел по дворам считать убитых. Лесана осталась глядеть обережную черту, резы на стенах тына, подранные когтями вереи. Первая сожранная деревня на их пути… И, верно, будут еще.

Девушка оставила лошадей у ворот и направилась к дому старосты, обходя трупы с роящимися над ними мухами. В убитых можно было с трудом угадать людей: детей, женщин, мужчин, стариков — изглоданных, с разорванными животами и шеями. Волки резали, по всему видно, не ради еды, а одурев от крови. Младенчика одного и вовсе разнесли по всей деревне, трепали крохотное тельце, подбрасывая и волоча.

В горле стоял ком. Что, обережница, стыд не соль — глаза не ест? Гляди. Во все глаза гляди. Ты-то вот, живая. Ходишь тут. А люди, которых защищать должна бы — вот они. Не люди уже, мяса куски. Смотри. Запоминай.

И она смотрела. И запоминала. Потому что впереди ждали разоренные Лущаны, а оттуда рукой подать до Вестимцев, где Эльха и Клёна. Живы ль? Страшно было даже помыслить иное. И Лесана не стала, к тому же добавились ей другие думы, ибо на воротах старостиного дома…

— Тамир… — тихо-тихо позвала она, но в звенящей тишине колдун услышал.

— Что?

Подошел и присвистнул, глядя на сороку, прибитую за крылья к тесовой створке. Лапы вестницы в насмешку были обмотаны шнурком с деревянным оберегом.

Наузник тронул гладкий деревянный язычок и сказал:

— От волколачьего Зова заговорен. Никого в живых не оставили. Даже скотину всю загрызли…

Лесана подцепила ножом шляпки гвоздей, и те с противным скрежетом подались. Сорока упала на землю. Колдун продолжил:

— До ночи буду их упокаивать. Не стой столбом, идем, стащим тела в крайнюю избу. Обряд проведу, чтобы не встали, да…

В этот миг обережница стиснула его локоть, и колдун осекся. Приученный подчиняться ратоборцу, наузник замолчал и напрягся, глядя на спутницу. Та замерла, обводя глазами деревню и прислушиваясь, а потом шагнула в сторону, одним слитным движением вытянула из притороченных за спиной ножен меч и медленно двинулась по улице.

Колдун смотрел ей вслед и не двигался. Ждал, когда махнет рукой, показывая, что опасности нет. Однако она не спешила, беззвучно ступала по залитой кровью земле, и столько скрытой силы таилось в каждом движении, что Тамир на миг залюбовался. С чего он решил тогда, в покоях Главы, будто она стала похожей на парня? Да, худая, да, жилистая, но в походке и повадке до сих пор проглядывают девичья плавность и легкость.

Лошади у ворот захрапели. Лесана подобралась для прыжка. В тени дровяника окраинного дома что-то шевельнулось. Обережница перехватила рукоять меча, но в этот миг сдавленный голос попросил:

— Не губи… сам выйду.

Девушка замерла, и на свет выступил парень. Он был одного с ней роста, в простой рубахе, видавших виды штанах с заплатками и стоптанных сапогах. Длинные русые волосы собраны в хвост на затылке, а в руках — туго набитый узел.

— Поставь на землю, — приказала Лесана.

Он подчинился.

— Не губи…

— Ты откуда? — Она вернула меч в ножны.

— С Унара… — Он виновато опустил глаза, стараясь незаметно отодвинуть ногой узел.

— С Унара?

— Ага.

Тамир наблюдал, не вмешиваясь.

— Почто пришел?

— Дак стрый у меня тут… вот, нынче приехал, а вона чего…

— В узле что?

Парень покраснел.

— Так… барахло…

— Ах, барахло… — протянула обрежница.

Незнакомец попятился, оправдываясь:

— Дык, стрыю уж не пригодится, а я взял-то… сапоги да холстов несколько…

— И не побоялся? — негромко спросил колдун.

Парень стрельнул на него светло-карими глазами, в которых отразились испуг и досада:

— Да чего их бояться? Мертвые ж! И солнце в зените.

— Солнце в зените, — кивнула Лесана, а Тамир отметил про себя, как незаметно она подбирается к вору.

— Как звать тебя? — спросил наузник, чтобы отвлечь парня от обережницы.

— Белян, — ответил тот, краем глаза косясь на девушку.

— А где, Белян, лошадь твоя? Или ты с Унара пятнадцать верст пёхом шел? — спросила вдруг Лесана.

В этот миг Белян повел глазами, ставшими мертвенно-белыми, без проблеска зрачка, и прыгнул в сторону. Лесана стремительной тенью метнулась следом, в воздухе коротко свистнул нож. Тамир не успел толком понять, что случилось — вспышка зеленого света ослепила, но тело отозвалось быстрее рассудка — колдун оглушительно свистнул, поднимая стоящего у ворот Ярка на дыбы.

Белян прянул от копыт, а в следующий миг на него налетела обережница, несколькими ударами вбила беглеца в пыль, приложив Даром, и уселась сверху, сноровисто обматывая заломленные руки веревкой.

Тамир подошел к хрипящему парню. Лесанин нож торчал у него в бедре, но все равно пленник бился и рычал, пытаясь вырваться.

— А ну, тихо! — девушка схватила Беляна за волосы и приложила лбом об землю. — Ишь, дергается.

Ярко и Зюля тревожно гарцевали поодаль, однако привыкшие к запаху Ходящих и трупной вони, с повода не рвались. Колдун успокоил лошадей и повернулся к спутнице:

— Как ты его заметила?

— Сразу, — ответила она, рывком ставя парня на ноги. — Зюля уж больно разволновалась. Я ее нарочно у ворот оставила и створки заперла. Выйти-то отсюда все одно — только этим путем можно.

Белян стоял, пошатываясь, по бедру текла черная кровь.

Тамир развернул пленника к себе и ножом разжал ему зубы.

— Кровосос… — удивленно сказал он.

Парень дернул подбородком, высвобождаясь.

— Не брыкайся, — прошипела Лесана, — а то так и оставлю — с ножом в ляжке.

Он зарычал и оскалился, показывая острые клыки.

— Лесана… — колдун потрясенно смотрел на девушку, — еще же солнце не село…

Ходящий тяжело дышал и молчал. Только поводил белыми глазами.

— Я тебе жилу затворила, так что не ярись, — негромко сказала ему обережница. — Смирно стой.

И она без жалости дернула нож из его ноги. Парень зашелся воплем, от которого снова загарцевали, забеспокоились лошади. Его мучительницу это нисколько не разжалобило, наоборот! Она ударила кулаком по ране, заставляя Беляна взвыть еще громче.

— Ты один тут?

— Да-а-а!

— Где твоя Стая?

Он снова заорал, но на этот раз не ответил.

— Где? Твоя? Стая? — раздельно спросила Лесана, сопровождая каждое слово ударом.

Пленник захлебнулся воплем и повалился на землю.

Обережница снова нажала на рану, и Ходящий захрипел, а глаза, ставшие вновь человеческими, помутнели:

— Где твоя Стая? Ты все равно расскажешь.

— Нет… — выдавил он сквозь зубы, и по подбородку из прокушенной губы потекла кровь.

Лесана ударила еще раз. Со всей силы.

Белян снова заорал, вгрызаясь в землю.

— Расскажешь…

Он жрал песок, захлебываясь и давясь, мучительница скучала, слушая вопли.

Тамир сказал:

— До темноты надо упокоить убитых, не то поднимутся. Оставь его пока. Делу — время. Все равно молчит. А солнце уже за полдень перевалило.

Обережница кивнула, признавая правоту его слов, а колдун отвернулся и пошел на ближайший двор.

Кровосос скорчился на земле. Девушка вытерла пальцы о его рубаху, а рану в ноге пленника затворила, позволив плоти слегка зарубцеваться.

— Вставай! — рывком подняла на ноги, перерезала веревку, стягивающую руки за спиной и перевязала запястья сложным наузом. Точно так же поступила и с ногами. — Идем.

И толкнула в спину. Он похромал, куда приказано, пошатываясь и подволакивая ногу. Убежать не сможет, ударить тоже. Зато к работе способен.

— Собирай, — кивнула Лесана на разорванные тела.

— Пусть несет в крайнюю избу! — крикнул с соседнего двора Тамир.

…Несколько оборотов все трое стаскивали тела, куда указал колдун. Белян работал молча, с застывшим лицом. Даже взгляд у него был остановившимся. Будто сам помер.

— Ни одного целого… — досадливо выругался Тамир. — Поднять бы хоть кого, дознаться, что тут у них стряслось. Так нет, у всех глотки перегрызены.

Пленник вскинул на наузника полный ненависти взгляд и ответил:

— Чего тут у них стряслось, я тебе сам сказать могу.

Колдун приблизился:

— Ты ведь связно говоришь… — протянул он, — по-людски.

Лесана молчала, давая ему понять давно уже очевидное для нее.

Белян смотрел исподлобья:

— Я не Дикий. Чего ж мне не говорить?

Обережники переглянулись.

— Дикий? — переспросила девушка.

Ходящий дернул плечом. Рубаха его была измарана в крови, лицо покрыто грязными разводами.

— Дикие не говорят связно… — глухо сказал он. — Лишь подражают речи. Но надолго их не хватает. И я не скажу тебе, где моя Стая, Охотница. Не потому, что выдержу любые издевательства. Я просто не знаю, где они. Я их отпустил.

С этими словами Белян подхватил с земли разорванное тело и волоком потащил прочь.

— А ты толкового кровососа поймала, Лесана… — сказал Тамир и направился следом за парнем.

На Фирюсиху уже спускались сумерки, когда колдун заканчивал обряд отпущения душ. Покойников сложили в крайней избе, и теперь от вони, царившей там, можно было задохнуться. Выдерживал только наузник. Лесана вышла, Белян тоже. Этот вообще пошел серыми пятнами.

— Ты чего? — пихнула его в плечо обережница.

— Смертью пахнет… — сдавленно ответил он.

— Когда добро их воровал — не пахло, — усмехнулась девушка.

— Тоже пахло. Как ты лишила меня Дара?

— Я умею.

— Как?

— А где твоя Стая?

Парень опустил глаза:

— Вам их не настигнуть.

— Мы попробуем.

— Они далеко. Я шел несколько дней. А теперь я их отпустил.

Лесана насторожилась:

— Что значит "отпустил"?

— Я сказал, что меня поймали. Они снимутся с места, и куда уйдут — я не знаю.

— Сказал?

— Ты ничего о нас не знаешь, верно, охотница?

— Я вас убиваю.

Белян горько усмехнулся:

— Ну так убей. Или опять рану ковырять будешь?

— Пока не решила.

— Реши. Мне больно.

— Тем, кого сейчас отчитывает колдун, тоже было больно. А мы не можем их даже похоронить. Просто закроем тела в избе. Не по-людски.

Пленник вздохнул:

— Я их не убивал.

— Ты убивал других.

— Мне нужно жить.

— И нам.

Он вскинул глаза:

— А если я тебе скажу, кто извел эту весь, ты не станешь меня мучить?

Девушка усмехнулась и повторила уже сказанное ранее:

— Пока не решила.

— Я расскажу все, что знаю. А ты просто меня убьешь. Это хороший обмен, — предложил он.

— От живого и такого говорливого толку будет больше, — заметила обережница, и взгляд пленника потускнел. — К тому же, ты и так мне все расскажешь, — напомнила Лесана.

— Тебе понадобится время, а если пообещаешь меня не мучать, узнаешь все еще до заката.

— Спешить некуда. Пара оборотов ничего не решат. А ты под ножом, глядишь, еще что вспомнишь.

Парень привалился спиной к бревенчатой стене избы и негромко ответил:

— Деревню вырезал Серый. У него огромная Стая. Они выманивают людей не Зовом. Обычно Серый кусает кого-нибудь. Его принимают за волка — он же нападает днем. А потом он зовет оборотившегося, и тот сам открывает ворота. Серый очень силен. У него Дар горит, как пламя.

— Ты видишь Дар? — подалась вперед Лесана.

— Вижу.

Перед ней стоял Осененный, который, окажись он человеком, мог бы стать креффом.

— Зачем Серый вырезает поселения? Не в голоде ведь дело, да? — спросила обережница.

Белян вздохнул:

— Не в голоде. Он натаскивает Стаю. Учит. И запугивает людей. Волколак, живущий на крови человека, очень силен. Кровосос — тоже. Больше крови — больше силы. Главное — знать меру. Не то взбесишься.

— А ты что ж такой хилый? — насмешливо спросила девушка.

Парень посмотрел на нее с неприязнью:

— Думаешь, всякий живет ради лютости? Я хотел сбежать от вас. Не запри ты ворота, я бы успел. А окажись тут Серый, он бы вас убил.

— Серый — это имя?

— Он так себя называет.

— А имя?

— Я не спрашивал. Ты что, сватов засылать к нему собралась? — горько усмехнулся пленник.

— Да. Из Цитадели, — ответила Лесана.

Белян опустился на чурбан для колки дров, стараясь устроить больную ногу так, чтобы меньше ее тревожить, и продолжил:


— Серый звал меня в свою Стаю. Я отказался. Он делает плохо. Убивает без разбору. По лесам теперь рыщут Охотники. И прятаться все труднее…

И вдруг безо всякого перехода парень попросил:

— Отпусти меня.

— Нет.

— Тогда хоть не мучай.

— Подумаю. Будешь сидеть тихо — не трону.

— Я буду.

Хлопнула дверь избы, на крыльцо вышел бледный, с изрезанными руками, Тамир.

— Все. Заночуем здесь. На сеновале вон ляжем.

Лесана кивнула:

— Я подновлю черту вокруг деревни. Ты отдыхай, — с этими словами она дернула пленника за веревку.

Тот покорно побрел, куда ведут.

Но колдун сразу отдыхать не пошел. Сперва убедился, что спутница замкнула черту так, как полагается, а уж потом забрался на сушила и упал там замертво. Глаза у него были мутные. Видать, соображал от усталости совсем туго, не то обязательно бы уколол Лесану, спросив, не собирается ли она и этого кровососа отпустить. А тут и на злословие сил не осталось. Девушку это порадовало.

Пленника обережница посадила на собачью цепь. Пес все равно был мертв, а цепь держала крепко, особенно на нашептанном ошейнике. Парень так и скорчился на земле, подальше от разорванной собаки. А Лесана тем временем пошарила в леднике старостиного дома. Нашла скисшее молоко, мясо, в избе отыскались зачерствелый хлеб, крупа. Скоро и похлебка сготовилась. На костерке, разведенном прямо во дворе.

Белян зарылся носом себе в локоть, но очень скоро не выдержал:

— Охотница…

— А? — она повернулась.

— Пахнет вкусно.

— Ты хочешь есть? — девушка смотрела задумчиво.

— Я ел давно. Еще вчера.

— Кого?

— Рыбу.

Она подошла к нему и опустилась рядом на корточки. Красивая стройная девка, только худая и со злыми глазами, которые глядят так пронзительно и пристально, что у Беляна вздрагивает сердце.

— Рыбу?

Ему стало страшно. Она ничего не знает. Совсем ничего не знает о таких как он… И парень пояснил:

— Человечиной кормятся только Дикие.

— Вон оно что… — протянула она. — Долгая ночь у нас впереди, верно?

Он тоскливо кивнул. Но она все-таки принесла еды, от запаха которой у пленника мутился рассудок. И дала ему ложку.

— Сколько тебе весен, Белян?

— Не знаю… — он старательно дул на похлебку. — Девятнадцать. Может, меньше. Может, больше.

Вдруг он поднял глаза от миски и спросил, глядя девушке в глаза:

— Что вы со мной сделаете?

— Отвезем в Цитадель.

Ложка со стуком упала в тарелку.

…Из деревни они выехали глубоко за полдень. Тамир продрал глаза, когда солнце уже стояло в зените. Он слез с сушил на запах стряпни:

— Мира на постое, — сказал он помешивающей кашу Лесане.

— Мира… — отозвалась она. — Садись, поешь. Да трогаться надо.

Беляна колдун увидел возле будки, посаженного на собачий ошейник. Правда, рубаха на парне была чистая, хотя и с чужого плеча.

— Надо было меня разбудить, — упрекнул Тамир спутницу.

— А если там, дальше, еще одна такая же деревня? — возразила девушка. — А ты еле ноги таскаешь…

Пришлось кивнуть, признавая ее правоту.

— Что с этим-то делать будем? — ткнул наузник ложкой в сторону пленника.

— Повезем в Цитадель. Жилу я ему затворила. Наузы на руках и ногах не дадут убежать. А нам надо еще Вестимцы проверить и через Невежь проехать.

— Невежь? Туда-то зачем? — Тамир прикинул в уме расстояние.

— Там Осененного забрать. Да и по пути поглядим, что к чему.

* * *

Когда они увидели привязанного к дереву человека, то так резко натянули поводья, что едва не поставили лошадей на дыбы. Дорога в этом месте делала крутой поворот, за изгибом которого стояли две старые, перевитые меж собой сосны. И у подножия мощных деревьев…

Лесана спешилась, а бредущий за Зюлей Белян споткнулся и не удержался на ногах.

Девушка бросилась вперед.

Человек стоял на коленях.

Руки его были заломлены за спину и задраны так высоко, что, вероятно, вывернулись из суставов.

— Милад… — Лесана на нетвердых ногах подошла к мужчине в черном облачении ратоборца. — Милад…

Она узнала его по смоляным, круто вьющимся волосам. А больше ничего от того Милада, которого она помнила — не осталось. На месте левого глаза — кровяная дыра, лицо разбито, нос сломан, губы превращены в запекшееся месиво, отвисшая челюсть перекошена, от передних зубов остались одни осколки. Тело черно от побоев и ран. Но самое страшное… ко лбу воя был прибит оберег. Наговоренный на защиту от Зова кровососа.

— Тамир… — шатким голосом сказала Лесана, отказываясь узнавать в этих страшных останках прежде живого человека, того, с кем ела в темноте Цитадели вяленую рыбу и ворованные пряники.

Колдун встал рядом.

— Чего стоишь? Отвязывать давай. Надо упокоить и похоронить. — Он наклонился, разглядывая тело, а потом сказал: — Убили вчера. И ты погляди, руки до костей обглоданы…

Последние его слова она не дослушала, повернулась к сидящему на земле Беляну, и парень сжался, закрывая голову и лицо руками. Потому что в глазах Лесаны была смерть. И черная жуть, обещающая страдания.

— Стой, — колдун удержал обережницу, — не тронь его. Надо могилу рыть. Дай ему заступ. Пусть работает.

У Беляна дрожали руки, когда он поднимал с земли брошенный ему девушкой заступ. И лицо все ходило мелкой дрожью. Мягкая лесная земля поддавалась легко. Пленник копал яростно и торопливо, боясь оглянуться на двоих Охотников. Страх бился в животе тугим клубком, и сердце колотилось так, что в глазах темнело.

Парень уже по пояс зарылся в землю, когда на него сверху упала тень. Он испуганно вскинулся, щурясь против солнца.

— Это тоже Серый? — спросила она.

Белян сглотнул застрявший в горле комок:

— Я не знаю наверняка… но наши бы не стали… — сказал он.

Девушка наклонилась, сгребла его за грудки и дернула вверх:

— Не стали? НЕ СТАЛИ?

И она трясла пленника, словно тощее деревце.

— Зачем нам?! — испуганно выкрикнул он.

— Лесана…

Тамир отцепил ее от парня.

— Оставь. Он-то тут при чем?

— Мы сторонимся Серого. Он бешеный… Зачем нам Охотники? А он выманивает вас в леса. И оберег этот — нарочно!

— Заткнись и копай, — посоветовал колдун.

Девушка перевела взгляд на спутника:

— Этот урод убил обережника. Не просто убил. Схватил и мучил.

— Его ели, — спокойно сказал колдун, — выцедили до капли. Крови не осталось.

Эти слова упали в тишину леса, и Белян судорожно всхлипнул, уткнувшись лбом в кромку могилы.

* * *

Полностью Клёна так и не оправилась. Хотя окрепла. Однако голова часто болела, а к вечеру начинала кружиться. Обережники разъехались, и девушка осталась предоставленной самой себе. Полян отправился в отдаленную весь, откуда прислали вестницу, Фебр повел обоз до соседнего города, Орд приходил с треб поздно вечером, ел и замертво валился спать.

Дни тянулись для Клёны однообразные и монотонные. Она немного округлилась. Зажили синяки и ссадины, и однажды вечером целитель, осматривая ее, заключил:

— Фебр вернется — можно будет тебя к бате отправлять. Теперь доедешь.

Из всего этого Клёна услышала только: "Фебр вернется". И сердце в груди обмерло. А отчего, она не поняла. Вспомнила только, как на вторую седмицу, когда все еще под вечер лежала в полубреду, то забываясь тяжелым сном, то вновь выныривая в явь, услышала разговор обережников.

Ратоборец говорил:

— Надо отправить Клесху сороку. Сказать, что дом разорен, но девочка жива.

— Нет у нас сорок лишних, — угрюмо отвечал Полян. — Нету. Нынче отправишь, а завтра тебя порвут и надо будет воя просить — и что делать тогда?

— Дочь ведь… — мягко напоминал Фебр.

— Вот потому, парень, мы тут и бессемейные все. Крефф твой не дурак, понимать должен. Девка жива. По осени отправим с надежным обозом, тогда пусть и возрадуется. А ныне нету сорок, послания ему сердечные слать. Ежели пойдет торговый поезд какой через Цитадель, можно передать писульку с ратоборцем. А сороками раскидываться нечего.

— Да понимаю все… — вздыхал вой. — Так ведь жалко мужика, дойдет известие, что разорены Вестимцы…

— Жалко. Но девчонка жива, рано или поздно увидятся. Тем радостнее будет.

А Клёна про себя молилась: "Нет-нет, только не отправляйте сороку, не говорите ему…" И слезы душили, вставая у горла, но приходилось дышать ровно, чтобы не выдать себя. Девушка утыкалась головой в сенник, боролась с отчаянием и ничего так сильно не хотела, как навсегда остаться здесь — в Старграде.

И вот, Фебр возвращается. Она ждала его, волнуясь неизвестно чему.

Он приехал под вечер. Клёна сидела на крылечке, подставив лицо заходящему солнцу, и слушала, как квохчут беспокойные куры, гуляющие по двору. В воздухе пахло осенью. Сердце стискивала тоска. Привычно к вечеру болела голова.

Когда ворота заскрипели, девушка не раскрыла глаз — нынче к Орду зачастили с требами, поди, опять пришли за настойкой или припарками какими. Однако стук копыт вырвал ее из задумчивого полузабытья, заставил разлепить веки и увидеть того, кого так ждала все эти дни. Фебр! Ратоборец улыбнулся ей белыми губами:

— Что, птаха, перышки греешь? — спросил он и начал медленно заваливаться в седле.

Клёна закричала так, что куры, чинно гуляющие по двору, порскнули в стороны.

По счастью, возле конюшни оказался служка — молодой крепкий парень. Он ринулся и таки успел подхватить воя у самой земли. Хлопнула дверь избы — это выскочил Орд. В три прыжка преодолел расстояние и склонился над белым как снег обережником. Выругался и сказал:

— В избу понесли!

Мужчины тащили бесчувственное тело, а Клёна жалась к перилам крыльца, закрывая ладонями рот. Фебр был словно мертвый, а на левом боку плотная ткань черной рубахи набрякла от крови.

— Ты не ходи! — бросил девушке запыхавшийся лекарь. — Напугаешься еще. Тут посиди.

Но она не послушалась, зашла в дом, где на скамье Орд при помощи все того же служки разрезал ножом одежду ратоборца.

— Ступай, воды из бани принеси, — отрядил парня лекарь. — Клёна, чего пришла?

— Я… — она обмерла, глядя на распаханные острыми когтями ребра Фебра. Сглотнула. — Я помочь могу.

А саму уже мутило от вида разверстых ран. И горница покачивалась перед глазами.

— Ляг. Без тебя справлюсь. Зеленая вся, — отрывисто приказал обережник и полез в огромный ларь за чистыми холстинами.

От дверей протопал служка с ведром воды.

Клёна закрыла руками лицо. Видеть бесчувственное израненное тело оказалось выше ее сил. Она слышала плеск воды, треск разрываемых холстин и молилась Хранителям, чтобы все это не оказалось напрасным, чтобы он ожил, как в сказаниях оживают испившие живой воды. Только вот где взять воду ту?

Хриплый стон ворвался в лихорадочную молитву.

— Очухался? — зло спросил Орд. — Ты отчего перевязался так паскудно, а? Не учили тебя, что ли, припарки накладывать? Или трав с собой не было? Совсем сдурел? С распаханной бочиной верхом ехать?

— Я… все сделал… — сипло ответил Фебр. — Воды… дай…

— Поленом тебе поперек хребта, а не воды, — продолжил свирепствовать целитель. — Почему перевязался так паскудно, спрашиваю? Мозги где твои были?

— Да хорошо я перевязался. И притерпелся уж. Дня два как подрали. Рана рубцеваться начала, я на телеге с обозными ехал, а тут нынче утром подумал — вроде и верхом можно. Не рассчитал…

— Не рассчитал… Вот и ехал бы на телеге. Чего тебе неймется-то?

— Да долго ж. Я обоз до Рявы вел, там и распрощался. Чего мне было оттуда на телеге тащиться сутки, коли верхом за день добраться можно? Кто вас знает, чего тут стряслось, пока меня не было…

Лекарь в ответ только плюнул.

— Все через одно место. Лежи, зашью. Рысь, что ли, тебя этак?

— Рысь. Мелкая, сволота, но когти — острые! Еще смеркаться не начало даже, когда она из чащи вышла. Мы как раз на стоянку устраивались, я только-только круг чертить собирался. А эта как вылетит…

— Одна? — удивился Орд.

— Одна. Мужику на спину прыгнула и давай рвать. Еле отбил. Злая, как сыч.

— Прибил хоть или утекла?

— Дам я ей утечь. Прибил, конечно. Ты попить принесешь или нет?

Пока целитель ходил за ковшиком с водой, Фебр оглянулся и увидел наконец Клёну — бледную, с дорожками слез на щеках.

— О, птаха, а ты чего тут сидишь, пугаешься?

Девушка потупилась.

— Иди сюда… — он поманил ее.

Она подошла.

— Суму переметную принести сможешь?

— Да.

— Тащи, — и он жадно припал к ковшику с колодезной водой, который подал Орд.

Переметные сумы оказались не такими уж и тяжелыми, Клёна принесла их в избу, стараясь не смотреть в сторону мужчин. Целитель деловито сшивал одну из кровавых борозд. Фебр терпел, кусая губы.

Возвращение Клёны немного отвлекло воя и он, глухим от боли голосом, сказал:

— Подай-ка…

Она подвинула ему суму. Мужчина, стараясь лишний раз не шевелиться и не мешать лекарю, нащупал поклажу рукой, ослабил горловину и пошарил внутри.

— Держи, — на протянутой ладони лежала красивая синяя лента, — а то как мы тебя бате отдадим, без ленты-то в косе? — Он подмигнул.

Девушка залилась краской и взяла подарок.

— Спасибо…

— Не за что. Орд, больно! Ты там чего, узоры, что ли, вышиваешь?

— Лежи и помалкивай, — огрызнулся лекарь. — Седмицу теперь, не меньше, выхаживаться будешь, окаянный.

Фебр улыбнулся и закрыл глаза.

А Клёна сидела, прижимая к груди синюю ленту, и вдруг с ужасом подумала о том, о чем никогда не думала прежде — что отчим ее вот так же, должно быть, бывал подран оборотнем. И так же лечили его, где-нибудь в сторожевой тройке, ругая и честя. И глаза так же мутнели от муки, как у Фебра, и губы белели. И, наверное, хотелось пить. И рвало от боли. И до раны было не докоснуться, а потом она, заживая, зудела под повязками.

Отчего же падчерица раньше никогда о том не думала? Отчего всегда считала отчима живучим, как осот? И мать родную не понимала — почему каждый раз каменеет от тоски, провожая его? Что ему сделается, клятому? А вот узнала жизнь обережников такой, какой не чаяла — и сердце зашлось.

Ведь примечала на теле отчима следы старых шрамов. И не пугали они ее вовсе. Ну, есть и есть. Мало ему. А теперь поняла вдруг, что за каждым рубцом — не только боль, но и чья-то жизнь и смерть.

Может так же, как Фебр, Клесх выхаживал больную осиротевшую девку, привозил ей ленты, чтобы не ревела целыми днями, называл "птахой" в попытке отдать хотя бы часть душевного тепла… Почему же Клёна видела в нем только камень и холод? Не обижал ведь сроду! Слова дурного не говорил, не то что руку поднять. И мать любил. Девушка теперь понимала, что любил.

Отчего-то вспомнилось, как однажды отчим менял рубаху, и мать увидела на руках розовые следы едва затянувшихся ран. Он перехватил ее взгляд, поспешно натянул одежу и сказал: "Зажило уж, чего ты?" А она уткнулась носом ему в плечо и заплакала.

Клёна тогда в ум взять не могла: чего она убивается? Правда ведь зажило. Вон здоровый, как лось. И от того, как отчим целовал Дарину в макушку, падчерице стало так горько, что она вышла, не в силах видеть его нежность.

А нынче сама себя не понимала. Зачем дурила, курица глупая? Что доказать хотела? Что не нужен он им? Что грош цена ему и заботе его? А теперь? Поедет защиты искать, будто ничего дурного не было?

Вот только, ежели Клесх на зло памятлив окажется? Ежели со двора покажет? Зачем ему в Цитадели заносчивая вредная девка, которая сроду его не ставила ни во что? Жену с сыном не вернешь, а падчерица к чему? Глаза мозолить?

И как ей быть? Ведь не скажешь, что он остался единственный родной человек на всем свете. Не скажешь, что поняла, как неправа была. То есть, можно сказать, да только цена словам тем будет — полушка. Этак всякий запоет, в нужде-то. Прежде нос воротила, а как прижало — на шее повисла.

Клёна свернулась калачиком на лавке, и по лицу вновь потекли медленные тяжелые слезы. Выгонит ее Клесх. Вон обережники все бобылями ходят, нешто захочет он позориться? Развернет от порога да отправит, куда глаза глядят. И прав будет.

— Эй, ты что? — Фебр, туго-натуго перевязанный, подсел к девушке, стараясь беречь растерзанный бок. — Чего опять плачешь?

— Испугалась.

— Кого? — не понял он.

Она кивнула на его повязки. И покраснела. Курица глупая. То-то сказки на полатях слушаешь про отважных девок да парней, и кажется — сама ничуть не уступишь им, коли придется, и боль стерпишь, и храбрость явишь. Ну, так то в сказках. А в жизни вон как все обернулось. Плоть увидела истерзанную — чуть без чувств не упала. И мутит до сих пор.

— Нашла чего пугаться. На, — он протянул ей рушник вытереть лицо, — не плачь. Послезавтра обоз до Цитадели отправится, поедешь к бате.

От этих его слов она едва не разрыдалась еще горше.

* * *

Малой догрызал лягушку. Тонкие сладкие косточки хрустели на крепких зубах. Лягушка попалась шустрая, и ловить ее было весело, а есть — вкусно. Да еще и большая. И мясо упружистое, сочное…

А потом он развалился на мшистой земле и покатался с боку на бок. Полежал на пузе, понаблюдал за букашкой, бежавшей по своим делам. Опрокинулся на спину, послушал шум ветра в кронах.

Все бы хорошо. Но скучно.

Серый как всегда подкрался неслышно. Как у него так получается?

Ярец отвернулся, делая вид, что Батя ему неинтересен. Но тот кувыркнулся, меняя обличье, и сильной рукой сгреб волчонка за холку, оторвал от земли, поднял к глазам:

— Что за вычуры? — строго спросил и встряхнул.

Малыш, как всегда это бывало, сробел, зажал хвост между задних лап и виновато потупился. Серый опустил его обратно и заставил перекинуться.

— Ну? — строго спросил он.

Шмыганье носом показалось уж слишком нарочитым, но Ярец все же выдавил:

— Ты все уходишь… Так надолго. Этих с собой уводишь. А я тут остаюсь.

И он насупился, обиженный тем, что вожак совсем про него позабыл, оставляя на попечение старших, которые были ему чужими. Стая разрослась, да еще эти появились. Так Ярец называл матерых, примкнувших со своими семьями к Серому и ходивших с ними на охоту. Простых волков эти с собой не брали. Боялись — перебесятся. Но и сами возвращались такими, что не подходи. Лютые. Страшные. Спьяневшие от крови. Иногда прихватывали друг друга за ляжки, когда не могли поделить волчицу. Начинали грызться, яриться. Но Батя лихо их разнимал. И волчицы все были его.

А про Ярца вожак не вспоминал. Так, цапнет зубами за холку — и будет. Глупый тосковал, обижался. Один раз чуть было не сбежал, но вовремя опамятовался. Куда бежать? Что делать? Диким стать? Ну, уж нет.

— Тошно тебе? — тем временем спросил мужчина, вытягиваясь на траве.

Мальчонок кивнул. В Стае не было никого ему по возрасту. Он у них единственное дите — всем докука.

— Нынче снова к подружке твоей пойдём. Беседа есть до тамошних. Вот и наиграешься.

Тяжелая рука взъерошила волосы на затылке.

— Там ребятишек много. Своди их плотину бобровую поглядеть. Да там по реке выше падун есть. А возле него камень старый. На человеческий череп похож.

— Брешешь! — Ярец аж сел от такого известия.

— Как есть говорю, — усмехнулся Серый. — Череп. А в глазницах — мох.

— Далёко?

— Не шибко.

Малой заерзал.

…В Лебяжьи Переходы они отправились следующей ночью. С этими. Две волчицы, три переярка, один матерый. Красивые… Ярцу вовек таким не сделаться — чтобы мышцы буграми, чтоб прыжок тягучий и легкий, а лапы большие и сильные. Он глядел, завидовал. Хорошо им. Охотятся с Батей. А от таких, как он, Малой, какой толк? Пока-а-а еще вырастет. А и вырастет, этим не станет. Обузой только. Корми его… Зачем такой нужен Стае?

Он глодал сам себя, забыв, что в Стае, кроме этих, немало подобных ему — самых обычных и таких же бесполезных. Только они старше были.

Юна сидела на крылечке, пеленала в рогожку соломенную куклу.

— Ой! Давно вас не было! — обрадовалась девочка и вполголоса сообщила: — А батя с дядькой Званом все на твоего ругались. Ой, ругались…

И тут же забылась, глазки заблестели:

— А надолго вы?

Ярец ответил с достоинством:

— Как беседа сладится…

Девочка понятливо закивала, но потом простодушно сказала:

— Не сладится. Дядька Зван старшого твоего припадочным называл. Говорит, мол, все у него без ума, на одной злобе. Как ты с ним живешь? Не обижает тебя? — и она с жалостью заглянула мальчику в глаза.

Тот насупился от обиды за вожака и буркнул:

— Батя — самый лучший. А дядька Зван твой — дурак.

Юна тут же вспыхнула:

— А что ж говорят про него, что лютый больно? А правда, будто он людей грызет и вас учит? Тебя не учил?

Малой уже пожалел, что пришел к этой болтушке. От ее слов было и обидно, и горько, и досадно. Чего б понимала! А ведь все лето они водили дружбу. Когда Серый наведывался в Лебяжьи Переходы, обязательно брал с собой щенка. Ребятишки встречались и подолгу играли. А уж сколько раз наверх сбегали — и вовсе без счету! Правда, и попадало за это…

Ярца-то Батя никогда не ругал, говорил:,"Волк — не пес. На цепь не посадишь. Бегай, коли ноги есть. Когда вам еще наиграться?" Но Юне нагорало, если узнавали.

— Ничего он не учит, — буркнул обиженно мальчик.

— Ты сердца-то не держи, — попросила подружка, почувствовав его горечь. — Боязно только. Меня заругают, если опять с тобой убегу… А то и всыплют.

После этих ее слов Ярец совсем сник, даже слезы на глаза навернулись. А он-то…

— Ну и сиди тут, — буркнул мальчик. — А я ей череп показать хотел каменный. У-у-у… хухря!

— Сам ты хухря, — обиделась она и тут же спросила: — А что за череп?

— За плотиной бобровой…

— Да ну?

— Чтоб мне пусто было!

А далече идти-то… — протянула девочка.

— Вот и не ходи.

— Дак со мной братья просились и сестра. Сведешь?

— Со мной же нельзя, заругают, — из вредности напомнил Малой, в душе радуясь, что подруге все же интересно.

Девочка потупилась. Отец и впрямь просил не ходить больше с волчонком. Не водить с ним дружбы. Сказал, со зверем шутки плохи. Но Юна не понимала, что не так с Ярцом, таким серьезным, смелым и любопытным. Да и на череп страсть как хотелось посмотреть. В Пещерах было спокойно, но ведь и скучно тоже. Камень да эхо. То ли дело наверху! Там пахло землей, травой, хвоей, водой и ветром!

Они улизнули незаметно, когда старшие собрались в избе дядьки Звана.

Лес встретил пятерых ребятишек согласным шумом высоких крон и мерцанием звезд. Ночь казалась бесконечной и тихой. Плодовник подходил к концу…

За бобровой плотиной на версту вверх по течению реки и впрямь сыскался падун — вода, журча, лилась с невысокого каменного уступа, в стороне от которого над потоком навис гранитный лоб мшистого валуна.

— Ой… и впрямь череп… — Юна восторженно сложила ладошки на груди. — Экая громадина! Стёха, ты, поди, целиком в рот к нему поместишься!

Ярец молчал, гордый произведенным впечатлением. Будто сам притащил сюда эту глыбу и придал ей нынешний облик.

Мальчата уже полезли по каменистому склону, когда волчонок почуял…

— Стойте! — Он вдруг припал к земле, с ужасом втягивая носом воздух.

Ребятишки замерли, испуганно переглядываясь. У них не было звериного волколачьего нюха, и оттого испуг Ярца, вызванный неведомой опасностью, показался страшным вдвойне.

— Чего там? — негромко спросил Стёха — Юнин двоюродный брат.

— Тихо… — одними губами ответил Ярец.

В этот миг ветер донес запах…

У волчонка мутился рассудок. Пахло человеком… пахло смертью. Он никак не мог этого понять. Как человек может пахнуть не одуряющим сладким запахом крови и плоти, а…мертвечиной?

— Охотник? — спросил дрогнувшим голосом Стёха, и лицо его сделалось бледнее луны, висящей в черном небе.

Малой почувствовал, как от страха подводит живот. Потому что Стёха угадал. Охотник!

Лишь теперь волчонок понял, какую глупость они все пятеро совершили, уйдя так далеко от взрослых, от пещер, от безопасной Черты. Но ведь Батя… Он не предупреждал, что надо бояться, что тут может быть нахоженное место! Напротив, сказал: "Сходите, поглядите, там тихо".

Голова кружилась от запаха. Захотелось в кусты, потому что кишки постыдно прихватило от ужаса. Батя!

И в этот миг, когда они — растерянные — застыли, надеясь, что Охотник пройдет мимо, в воздухе свистнула стрела. Она пролетела, искрясь, так близко, что вспотевший лоб Ярца обдало ветерком. Юна не успела даже вскрикнуть. Лишь нелепо вскинула руки, опрокинулась навзничь, да так и осталась лежать, глядя в небо, со стрелой, торчащей из горла.

Заорал Стёха и метнулся вперед, сверкнув в полумраке побелевшими глазами. Опять засвистело, справа, слева… Мленя завизжала. Оглушительно, распугивая тишину леса. Упал Желан. Так же беззвучно, как Юна. Покатился по склону. И больше тоже не поднялся.

Только Малой по-прежнему стоял, не в силах сделать ни шагу, и глядел на неподвижную девочку, в открытых глазах которой застыло по маленькой луне. А в следующий миг левое плечо ему обожгло, словно в кожу втравили горящую головешку. Мальчик упал, растянулся на земле. От страха и боли даже не сразу смог перекинуться, а когда смог, серой тенью метнулся прочь.

Лес превратился в запахи и смерть. Ярец мчался, унося в плече стрелу. Он петлял и кидался, прыгал из стороны в сторону, не понимая скудным детским умом, что никто за ним — подранком — не гонится, что стрелять в такой чаще, да еще в темноте — дело зряшное. Страх гнал и гнал его.

А когда пригнал обратно к пещерам — едва живого, покрытого пеной и кровью, горизонт уже начал светлеть.

— Ярец! — Батя подхватил его на руки, гладя измученную морду. — Малыш…

Он никогда не говорил так ласково. И волчонок заплакал. От облегчения и страха. Потому что знал: следом за ним бежит девочка с луной, блестящей в зрачках, и стрелой, засевшей в горле. И бежать она за ним будет всякую ночь и всякий день, въяве и во снах. И она никогда не умрет. И не оставит его в покое. Потому что он виноват перед ней, и эту вину не искупить.

— Серый! — Вожака волколаков рывком развернули куда-то в сторону. — Он уходил не один. Где остальные?..

Голос Звана осип от горького предчувствия беды.

Оборотень взглядом показал на сломанную стрелу, торчащую под левой лопаткой щенка.

— Остальные вряд ли вернутся…

И Малой заплакал еще горше, когда увидел, как помертвело лицо стоящего рядом с вожаком мужчины.

— Зря вы меня гоните, — донесся откуда-то издалека голос Бати. — Отсидеться под землей не получится, Зван. Лучше соглашайся, пока не потерял всю Стаю.

А больше Ярец ничего не услышал. Потому что умер.

* * *

С самого утра зарядил нудный моросящий дождь. Дорога раскисла, ехать приходилось шагом. Низкие тучи повисли над лесом, будто решили остаться тут навек.

Зюля уныло тряхнула отяжелевшей от воды гривой.

— Устала, девочка… — Лесана потрепала лошадь между ушей и свернула с дороги.

Вот-вот начнет смеркаться. Надо устроиться на ночлег.

Мокрый до нитки Белян вытер со лба дождевые капли и поплелся следом. Натянутая между его поясом и седлом Охотницы веревка не давала пленнику отстать. Он так и тащился, будто пес на привязи — сырой, несчастный, понурый. Горбился от тоски и страха. Ждал привала, потому как смертельно устал, и в то же время боялся становиться на постой с обережниками. Знал: начнут мучать. Однако теперь изнеможение его достигло такой глубины, что юноше было все равно — станут его пытать или просто позволят упасть на землю и заснуть прямо в жидкой грязи…

Тамир покачивался в седле. Голова гудела, тело казалось вялым и непослушным, словно после долгого и тяжелого сна. Упокоить мага, после упокоения целой веси — задача для поистине двужильного колдуна.

Хотелось поесть горячего и завалиться спать. Ну их всех к Встрешнику…

Да еще этот малахольный кровосос еле плелся… Наузник едва перебарывал в душе желание подогнать Ходящего хлыстом, чтобы резвее бежал. Какая-никакая, а отрада для сердца.

Поэтому, когда остановились на ночлег, Тамир был рад ничуть не меньше Беляна. Устал он. Лесана отвязала от седла полумертвого кровососа, стреножила Зюлю и занялась обережным кругом. Ее спутник отправился в чащу: собрать дров и лапника.

Девушка возилась с нехитрой похлебкой, колдун рубил шалаш, никто не говорил ни слова. Пленник сидел, скорчившись у корней старой сосны, и затравленно следил за трудами людей. Ему было страшно.

Вскоре от костра потянуло кашей, заправленной салом и чесноком. Сытный запах, от которого вмиг напомнило о себе пустое брюхо. Кишки заворочались, забурчали, проклятые, чуть не на всю чащобу… юноша едва сдержался, чтобы не расплакаться от голода, одиночества и беспомощности. Охотники были как мертвые: взгляды колючие, лица застывшие. И каждый в своем деле. Молчаливые, хуже покойников. Даже зверь дикий на человека больше похож, чем эти двое.

Когда Лесана поманила пленника к себе, он поднялся и побрел обреченно, волоча тяжелые от долгого перехода ноги. Подошел, остановился в шаге, уперев взгляд в землю. Что с ним теперь сделают? Вон как Охотница кидалась, когда нашли они растерзанного воя, думал — на ремни порежет. Теперь, видать, выместится.

Но она снова его удивила.

— Садись. Я гляжу, ты и огня не боишься?

Она говорила ровно. И гнева в голосе он не услышал.

— Не боюсь, — кивнул Белян и с готовностью затараторил: — Осененные огня не боятся. И свет дневной нас не слепит…

Колдун, сидящий с другой стороны костра, зло усмехнулся. Видать, его забавляла болтливость и угодливость пленника. Ну и пусть. Лучше он сам все скажет, чем железом тянуть станут. Все равно ведь выведают…

— Ну так садись, раз не боишься, — кивнула девушка. — Или не замерз?

Белян замерз. Сильно замерз. Говоря по чести — зуб на зуб не попадал. Хотя это не от холода было. От страха. Но он боялся о том сказать. Вдруг увидят, как ему худо, и прогонят от огня, чтобы поиздеваться? Поэтому он сел не слишком близко к костру. И руки к пламени тянуть не стал — сдержался. Лучше не показывать, как они трясутся. Засмеют ведь.

Охотники ели, по очереди черпая из котелка вкусно пахнущую кашу. Молча.

Пленник сжался, вбирая тепло костра, которое туда, где он сидел, не больно-то долетало. Да еще ветер этот… И дождь. Мелкий, но все сыплется и сыплется.

Лесана жевала гороховую кашу и мрачно размышляла о том, что до Вестимцев ей теперь, по всему судя, не скоро добраться, а уж до родного печища — тем паче. Нестись им теперь через чащу, как волколакам голодным, таща ценного пленника, и дай Хранители, чтобы не приключилось в пути ничего, чтобы не сбежал проклятый, или не вышли на троих путников те, кто одолели Милада. Подумать тошно…

Да еще Тамир тут… Всю душу своим молчанием вымотал. Лесана-то, дурища, решила, будто после случившегося в деревне, после того, как упокоили и похоронили Милада, колдун к ней переменится. Хоть чуть смягчится. Куда там! Все где было, там и осталось. Прошлый Тамир, может, и не стерпел бы этой гнетущей тишины между ними, а этот, что даже разворотом плеч походил на Донатоса, выдерживал. И не морщился.

— Охотница… — негромко позвал Белян, — мне б в кусты…

Девушка раздраженно выдохнула, но делать нечего — поднялась.

— Идем.

Стыдясь самого себя, он поплелся следом.

Мудреные наузы не давали сбежать. Да он бы и не пытался. От этих разве убежишь… Быстро справив нужду, парень заторопился обратно в очерченный обережный круг.

— На, ешь, — Лесана подвинула пленнику котелок с остатками ужина, протянула свою ложку и дала краюху черствого хлеба.

Парень вытер руки о рубаху, поглядел с сомнением на ладони и сказал едва слышно:

— Мне б хоть умыться…

— Жри, пока дают, — дожевывая корку, посоветовал со своего места колдун. — Все одно — дерьмо от дерьма не пачкается.

— Я ж не свинья какая… — тихо-тихо отозвался пленник.

— Не свинья… — Наузник потянулся. — Жа-а-алко…

Белян поник головой, но все-таки нерешительно взял ложку и принялся есть. Он старался не торопиться, не выказывать того, как сильно проголодался. Получалось плохо. Уж больно каша оказалась вкусная. Да еще и теплая. И оставили ему много. Он не ожидал. Думал, едва дадут котелок обскрябать. Но нет, наелся досыта. И глаза начали слипаться.

— Иди, ложись, — Лесана кивнула пленнику на сваленный у подножья сосны лапник. — На вот, укрыться.

Она бросила ему кожаную накидку.

Юноша устроился на ветках, скорчился и затаился, боясь шевельнуться. Сквозь крепко зажмуренные веки не пробивались даже отблески пламени прогоравшего костра, но слезы все равно сочились. Исхитрялись.

Лесана забралась под кожаный полог, устраиваясь на войлоке… Думала, едва ляжет, сразу уснет. Не тут-то было.

На погоду разнылся старый шрам на спине. Не то что болел и мучал… так, напомнил о себе. Поворочавшись с боку на бок, девушка выбралась обратно к прогоревшему костру.

Дождь перестал. Вместо него меж деревьями повис густой туман. В трех шагах — ничего не видать. Обережница пошуровала в углях палкой, отчего ввысь устремились ярко-красные искры. Внезапно тишину разорвал истошный крик, а потом как ребенок заплакал. Лиса воет… Что-то рано нынче. Обычно в конце листопадня они глотки драть начинают.

Видать, с голодухи заходится. Волколаки, поди, всех зайцев перегрызли… И снова глухо кольнуло сердце, когда вспомнилось обезображенное до неузнаваемости лицо Милада. Семилово осталось без обережника. В такую-то пору, когда деревни жрут… Нет, скорее до Цитадели добраться, сбыть с рук Беляна — да обратно пускаться. Но теперь уж другой дорогой, проверив другие веси. Вот ведь напасть…

Сыскать бы этого Серого… Да ведь он, стервец, наверняка затаится теперь; гадай, где сызнова объявится. А что объявится — без домыслов ясно. Все одно — зверь, почуявший кровь, не уймется.

Опять заплакала в чаще лиса. Надрывно и жалобно… Лесана слушала детский плач и ей мстилось, будто то плачет лес. Вековая чаща, измученная лицезрением смертей.

Блазнилось даже, будто всхлипывает старая сосна. Глухо, в надежде, что не услышат. А белый туман, что полз среди могучих стволов, приглушал звуки. Вот снова всхлипнуло старое дерево. Дерево?

Девушка встала и подошла к скорчившемуся на лапнике полонянину.

— Эй.

Он сжался и застыл. Видать, надеялся, она не заметит.

— Не спишь, я вижу.

И тут плечи парня затряслись, всего его заколотило, забило, и Ходящий разрыдался, уткнувшись лицом в ладони.

Обережница замерла над ним, не зная, что делать.

— Эй, — повторила она.

Но он все плакал и плакал.

Пришлось опуститься на корточки, развернуть к себе. И тут с удивлением и запоздалым прозрением Лесана поняла — Белян-то дите совсем. С чего он ей показался взрослым уже парнем? Вон борода, и та не пробивается. Только ростом с верстовой столб, а так — дите дитем. Поди, и попался-то только по глупости.

— Ты чего? — спросила девушка, не зная, что с ним — рыдающим и жалким — делать.

А парень вместо того, чтобы ответить, рывком отвернулся и вцепился в нарубленный лапник так, будто Лесана пригрозила ему немедленной мучительной смертью за то, что помешал ей спать. Обережница коснулась плеча, которое под ее рукой сразу напряглось и окаменело.

— Чего рыдаешь?

Белян молчал. А потом все же собрался с силами и глухо проговорил:

— Зачем я только на свет появился? Чем Хранителей прогневал? — А потом обернулся и попросил: — Убей меня? Только быстро. Ты же можешь, я знаю. Убей. Не хочу, чтобы замучили.

И взял ее за руку:

— Убей. Я все что знал — рассказал. Какой от меня теперь толк?

Охотница в ответ усмехнулась:

— Гляди, экий несчастный… А людей когда жрал, быстро убивал? Или не убивал, а кровососами делал?

Белян всхлипнул:

— Думаешь, хотелось? Думаешь, радовался тому? А когда в груди печет и в голове мутится? Когда речь людскую забываешь, себя не помнишь — думаешь, ты бы справилась? Никого бы не тронула? Думаешь, я мечтал кровососом стать? Меня отец в закуп продал. Я с десяти весен подневольный, как пес. В хозяйском доме прислужник-приживала. Думал, вырасту, выкуплюсь. Да еще обережник через хутор наш ехал, признал во мне Дар. Сороку в Цитадель отправил. Радости-то было! Креффа за мной ждали. А тут хозяина дернул Встрешник отправить нас с ребятами в лес борти проверить. Позвали меня там. Ум и сердце отнялись. А потом… вот таким сделали. Не хочу больше! Голод этот… Убей за ради светлых Хранителей!

Девушка смотрела на него тяжелым взглядом. А потом вдруг встрепенулась, с трудом узнавая в возмужавшем изросшемся парне мальчонка, виденного три года назад:

— Ты не из Решетна ли?

Юноша взглянул на нее с изумлением и гнусаво ответил:

— Оттуда…

— Так вот оно что… — протянула Охотница, ничего, впрочем, не объясняя. И добавила: — Спать ложись.

Думала, вправду ляжет. Послушается.

Но он лишь сильнее затрясся.

— Ты успокоишься или нет? — Она рассердилась, дернула его за плечо и вдруг поняла, что плечо ледяное. — Замерз, что ли?

Он кивнул, пряча зареванное лицо.

— Вот же напасть с тобой! — в сердцах сказала обережница и направилась к седельным сумам. Выудила из недр шерстяную просторную куфайку и протянула пленнику: — Вздень. Смотреть страшно — весь синий и зубы стучат.

Белян поспешно напяливал на себя сухую одежу.

— Все. Никшни. Надоел.

Испуганный, он послушно вытянулся на своем ложе, укрылся кожаным плащом, еще несколько раз надрывно всхлипнул и уснул. Лесана уже сонному укрепила наузы на руках и ногах и снова забралась в свой шалашик. А в голове билась мысль: вот куда делся один из мальчишек, по коим Клесх слал в Цитадель сорок. Вот куда…

Чудно — уснула, как подстреленная.

* * *

Следующим днем дождь перестал. Проснулись рано, зябко ежась и зевая. В молчании поели и снова тронулись в путь по раскисшей дороге в пелене плотного тумана. С деревьев на голову и за шиворот сыпались тяжелые холодные капли. Лес был глухим, незрячим и казался тесным из-за белой завесы. Стволы сосен выныривали, будто из ниоткуда, грязь чавкала под ногами.

Белян тащился следом за Зюлей, и лошадь с сидящей на ней Охотницей казались ему из-за тумана зыбкой навью. По коже бежал мороз. И от тоски сосало под ложечкой. Шли неспешно. Долго-долго.

Полонянин брел, ни о чем не думая. Выдергивал ноги из раскисшей земли, иногда оскальзывался и замирал, зябко обхватив себя за плечи. А потом ужище натягивалось и ему снова приходилось брести. Он привык к долгим переходам и был вынослив, однако до сей поры ни разу не оказывался в плену, да еще и на привязи.

На привал остановились в середине дня, когда туман уже рассеялся. Охотница приготовила похлебку, щедро сдобрив ее вяленым мясом и укропом. В полнейшей тишине поели, немного передохнули и снова тронулись в путь. Белян опять шагал за Зюлей, иногда, нет-нет, а чувствуя косой взгляд колдуна. От этого взгляда парень, сам того не замечая, съеживался, втягивал голову в плечи и прибавлял шаг.

Когда начало вечереть, пленник уже еле брел, спотыкаясь на каждом шагу и мечтая об остановке, совсем как надысь. Но снова липкий страх заворочался в душе. Ну как колдун удумал чего?

По счастью, нет. Не удумал. Обережник поел безо всякой охоты, устроил себе лежанку, завернулся в меховую накидку и заснул, так и не проронив ни слова. За весь день. Неживой он, что ли?

Охотница тоже устраивалась на ночлег — снова подновила наузы да кивнула, мол, иди спать. Белян улегся на ворохе лапника, закрыл глаза и провалился в сон, даже не успев ощутить, как колючие ветки впиваются в бока.

А проснулся от жадного причмокивания. Распахнул глаза и уставился в кромешную тьму. Рядом кто-то шаркал, сопел, слюняво сглатывал…

— Кто тут? — тихо спросил юноша, мгновенно обсыпаясь холодным потом. — Кто?

— Родимай… голодно…

Юноша испуганно шарахнулся, потому что голос раздался всего в полушаге.

— Родимай…

Белян уткнулся носом в колени и всхлипнул.

— Голодно…

Пленник трясся, поскуливая от ужаса. Вскорости от лежки Охотников послышался недовольный хриплый со сна голос:

— Чего ты там?

Ходящий торопливо пополз на четвереньках поближе к обережникам и подальше от страшного гостя.

— Можно тут лягу? — спросил, трясясь и оглядываясь во тьму.

— Еще чего, — недовольно пробурчала Лесана. — Катись обратно.

— Там… там… Дикий ходит!

— Чего-о-о? — Она села, с трудом продирая глаза.

— Дикий… — повторил Белян и попытался не стучать зубами на весь лес.

— А тебе-то что?

— Страшно… — и он затрясся еще пуще, потому что девушке было все равно, и она собиралась прогнать надоевшего пленника.

Охотница зевнула и прислушалась.

— Родимай… — снова причмокнула темнота. — Родима-а-ай…

Лесана потянулась к лежащим в изголовье переметным сумам, достала оттуда веревку, которой вязала Беляна к седлу, и шагнула прочь из круга. Парень в ужасе скорчился на земле, закрывая лицо руками, но вспышка мертвенного света просочилась и сквозь пальцы, ожгла глаза.

А уже через миг Лесана втаскивала в круг связанного и оглушенного Ходящего — бородатого мужика, бледного, с ввалившимися от голода щеками и почерневшими губами.

Слабое голубое сияние озарило место ночлега.

— Вы поспать дадите? — сердито отозвался со своего места колдун. — Шастают туда-сюда…

— Вот. Гость к нам припожаловал. — Охотница пнула связанного Ходящего.

— Еще один?

— Этот — Дикий.

— Какой? — Тамир зевнул и подошел. — Кровосос тоже? Гляди, друга тебе приволокли. Обняться не хочешь? — насмешливо обратился наузник к Беляну.

Тот позеленел, сошел с лица и стал медленно отползать в сторону.

— Не надо… я все скажу… не надо…

— Чего скажешь? — оживился вмиг колдун.

— Все скажу! Только его не развязывай! — заверещал пленник, натягивая на себя Лесанин войлок и прячась под ним, как дите под лавкой.

— Да уймись ты! — Девушка сдернула с юноши подстилку. — Чего заблажил?

— Он дикий! — едва не визжал Белян. — Дикие без ума живут! Одним голодом! От крови дуреют!!!

Словно услышав его вопль, кровосос очнулся и тут же ощерился, являя острые зубы.

— Ишь ты… мяса хочу. Крови хочу. Ишь ты… Родимай, ко мне поди. Аль испужался?

Мужик клацал острыми зубами, облизывался и порыкивал через слово. Потом снова взялся причмокивать.

— Ой, пахнете, ой, душу вынимаете…

— Как тебя звать? — Тамир стоял над Ходящим, ожидая связной речи. — Как звать?

Но тот вместо ответа рванулся, захлебываясь рыком:

— Мяса твоего хочу!!! Ух, сладкое! Кро-о-ови… — и он давился слюной, скопившейся во рту, пытался вырваться, но сдерживаемый Даром Лесаны, мог лишь дергаться, неся прежнюю околесицу, выкрикивая бессвязные речи и не разумея, о чем его спрашивают.

Тамир отвернулся и легонько пнул скорчившегося Беляна:

— Отчего ты как человек говоришь, а он нет?

Парень трясся и в свете голубого сияния казался еще более жалким:

— Он — Дикий!

— Еще раз это повторишь, зубы выбью, — предупредил колдун. — Говори толком.

Белян заскулил:

— Дикие без вожака живут, сбиваются стаями, а то и поодиночке ходят. Ничего не умеют. Не понимают. Те же упыри, только говорящие…

Лесана тем временем достала нож, крепко ухватила рвущегося кровососа за волосы и одним скупым резким движением перерезала глотку. Снова полыхнул Дар, на миг ослепляя. Тамир поморщился, но даже не оглянулся. А пленник, над которым нависал наузник, от зрелища хладнокровной расправы только пуще задрожал, застучал зубами.

— Как Дикие получаются?

— Ежели укусят человека, но выпьют не всего — он становится кровососом. Ежели Дара нет, всю жизнь свою забываешь. Ничего не помнишь. А ежели есть, хоть слабенький, тогда все помнишь, разум не теряешь. Только первые лет пять от родной крови яришься.

— От родной крови? — Лесана вытирала нож о ветхую рубаху убитого кровососа. — Это как?

— Родная кровь хоть в пятом колене заставляет яриться, будит голод и жажду… Трудно с этим справиться.

— Это что же, родных первыми сожрать хочется? — удивился Тамир.

— Да. Кровь родная… она душу вынимает, сердце рвет, злобой точит… И голод такой, что ум застит. Не справиться. Ежели вожака нет и научить некому — пропадешь.

— А вожак тут с какого боку припека?

— Вожак… вожак кормит. По первости жрать постоянно охота и зубы растут, чешутся… — юноша покраснел и потупился. — Но много жрать нельзя. Человеческая кровь рассудка лишает, если много выпить. Вот только голод силен, чем больше ешь, тем больше хочется. А вожак не дает дуреть. Собой кормит, пока три-четыре луны не угомонится нутро.

— Собой? — Тамиру показалось, он ослышался.

— Собой. — Белян засучил рукава и показал изрезанные руки. — Кровь Осененного кормит Стаю, не дает беситься. Без Осененного Стая одичает.

— Это что же, Стая людей не жрет? — насмешливо спросила Лесана.

— Нет! — яростно вскинулся Белян. — У хорошего вожака Стая никогда не пробует человека. Года хватает, чтобы ярость охолонилась. Разум верх держит. Кому ж в уме захочется людей-то грызть?

— А вожак? — холодно спросил колдун. — Кто кормит вожака?

Пленник опустил глаза и прошептал:

— Люди. Без людской крови оголодаешь, обезумеешь и… одичаешь. Но хороший вожак человека досуха не ест! И до полусмерти тоже. Днем в лесу просто на людей набрести, а дальше дело нехитрое — Зовом опутал, разум затуманил, пригубил — и силы вернулись. Тут главное — остановиться суметь. А потом отпустить. Тебя и не вспомнят…

Охотники переглянулись, не веря услышанному.

— И сколько раз в день вы едите?

Белян захлопал глазами.

— Не в день. Мы едим раз в луну. Сменяется луна — надо окормлять Стаю и самому есть. Это если без детей! — поспешно добавил он и тут же пояснил: — С детьми — чаще. Им расти надо. А без крови они болеют и мрут. У нас в Стае детей восьмеро.

— Так много крови надо? — снова спросил Тамир.

— Кому?

— Стае. Раз в луну. Много?

— Кому как. Чем старше, тем меньше. Но все одно — надо. Меня-то вожак обратил, потому что Стая большая у него. Не мог их один кормить. И вот… — Его голос осип, на глаза навернулись слезы.

Охотники переглянулись.

— А Дикого чего ты так испугался? — спросила Лесана.

— Загрызет ведь… Он же чует, что меня грызть можно… От крови моей Дикому толку никакого — в ум не войдет. Да еще и мясом нажрется от пуза… Они ж как звери.

Белян снова всхлипнул:

— Я все рассказал, Охотница, обещай, что меня, как его… быстро.

— Спать иди, дурья голова, надоел с мольбами своими. — Обережница убрала нож и добавила: — Все. Утро вечера мудренее…

И они разбрелись всяк на свою лежку. Но девушка еще долго слышала, как ворочается Тамир. Видать, и у него в голове, в который уж раз, сызнова звучал рассказ пленника.

Дела…

Утром же Беляну показалось, будто глядят на него не так мрачно. А может, просто привык.

* * *

Радонь встретила ратоборца настороженно. Затаясь. Вести из Славути, Елашира и Семилова за седмицы странствия Главы сюда уже добрались, и на дворе перед избой обережников было тесно от телег. Люд свозил подати. Клети уже ломились от запасов. Оставалось дождаться, когда закончится распутица, уляжется снег да установится санный путь.

На Клесха радоньцы не обратили внимания. Колдун и колдун. Мало ли их? О том, что в городишко их захолустный прибыл воевода Цитадели, никто не догадался. И наместник Крепости тому порадовался. Прошел в избу, поздоровался с воем из тройки, единственным, кто оказался на месте. Стрежень был постарше Клесха, но они учились вместе, поэтому принял сторожевик гостя по-братски, хлопал по спине, тряс за плечи.

— Который день ждем, когда припожалуешь. Посадник-то все глаза на дорогу проглядел, как девка сосватанная, — посмеивался ратоборец.

— Беспокоится? — спросил Клесх, снимая перевязь.

— А то! Чай десятину оттяпали. Которую уж седмицу ходит зеленый от жадности.

— Зеленый? Знать, не все отдал… — задумчиво протянул гость.

— Отчего же? — удивился собеседник. — Добра изрядно от него привезли, на нескольких телегах.

— Коли отдал бы в достатке, был бы зол. А раз не зол, значит, что-то утаил, — заметил Клесх, умываясь в углу. — Скажи, чтобы баню затопили. Да пока не извещай, что Глава прибыл. Осмотреться хочу.

— Ну, осматривайся, осматривайся… Я нынче по окрестным весям уезжаю. Волколаки у нас тут кружат, спасу нет. Вчера только ввечеру приехал, а нынче снова отправляюсь.

— Мира в пути.

— Мира… — вздохнул обережник.

…Весь следующий день Клесх слонялся по городу, зашел на торг, послушал, о чем болтают люди, купил Дарине бусы, держа в памяти то, что жена осталась только со сменой рубах, какие уж там украшения. Взял лент для Клёны. Подумал и добавил к ним еще серьги. Девушка все-таки. На выданье почти… Приданого, правда, нет, но так ведь и жениха пока — тоже. Вот появится, и видно будет.

Он ходил, как всякий проезжий колдун, и люди, введенные в заблуждение поношенным плащом, скрывающим пояс, почти не обращали на перехожего странника внимания. Но цену драли. Знали — у обережников в карманах пусто не бывает. Клесх платил, не торгуясь. Своим деньгам он счета не вел, на что их тратить, придумать не мог, поэтому расставался без всякой жалости. А главное — услышал много чего.

Простой люд на десятину не роптал. Купцы и ремесленники, кто побогаче, бухтели недовольно, но не все, а, видать, лишь те, кто стояли ближе к посадскому двору. Что ж… оно понятно, откуда вода мутится.

Вечером, лежа в натопленной бане, Глава Цитадели размышлял о том, как переломить радоньского посадника, заставить платить десятину, не утаивая барышей… Мертвую Волю наложить? Всех не поубиваешь, да и незачем. То ли дело славутской голова, пошедший на откровенный мятеж. Радоньский вроде платит. И платит немало. Вот только перед Цитаделью все равны должны быть. От босяка до боярина. Иначе не будет страха, не будет уважения, начнется смута. А ныне Ходящих хватает. Ежели, помимо нежити, еще и людей косить — вовсе один останешься.

Он дремал, вдыхая влажный банный дух.

Что же делать? Как вывести посадника на чистую воду? Как, не лишая жизни, не сея вокруг Цитадели страх и ненависть, заставить платить без утайки? Вот же мужичье клятое!

Скрипнула дверь.

— Господине…

Клесх с трудом разлепил один глаз и покосился на вошедшего. Крепкий парень работного вида, нос картошкой, стрижен под горшок. Стоит, мнет в руках шапку, а сам в испарине весь от жары и волнения.

— Ты кто? — спросил обережник.

— Господине, слово молвить дозволишь?

— В предбаннике хоть пожди. Что ж мне — бесштанному тебя выслушивать?

Парень покраснел, торопливо поклонился и вышел.

Клесх опрокинул на себя бадью холодной воды и направился следом.

— Ну, чего? — спросил он, обтираясь.

— Господине, ты ж Глава Цитадели?

— С чего взял? — Ратоборец неспешно одевался.

— Дак пояс твой видел. На торжище. Ты кошель доставал, а я рядом стоял, да и заприметил. Вот попросился до тебя у колдуна нашего. Он добро дал.

— Говори тогда, с чем пожаловал, раз глазастый такой. — Обережник вязал оборы.

— Сказать тебе важное хочу, но… — парень замялся, отводя глаза в сторону, — просьба у меня.

— Ишь ты. Еще и толком не объяснился, а уж просьба, — усмехнулся Клесх. — Говори сперва, а уж я решу, что с просьбой делать твоей.

— Я, Глава, после того, что молвлю, в живых могу не остаться. Хоть обещай, что в тайне сохранишь.

Вот те раз! Клесх смерил собеседника цепким взглядом:

— Ежели дело скажешь, ничего не бойся.

— Дело. Вот какое. Я — сын посадника Растея свет Долгенича.

— Больно уж ты нищий, для такого-то бати, — заметил крефф.

Парень потупился, сжимая в руках ношеную шапку так крепко, что пальцы побелели.

— Я сын евонный от робы. Сам робич. И… сестра у меня.

— Плохо держит Растей Долгенич сына своего…

— Как есть. Потому я до заката лет в робах и не хочу ходить, господине…

— А ко мне чего явился? Воли просить?

— Да.

Клесх покачал головой. Парня он понимал, но освободить его без дозволения отца не мог.

— Тут я тебе не помощник. Да и с чего бы?

— Я тебе дело скажу. Все, как есть. А ты… сделай так, чтобы с сестрой нас вызволить из-под ярма. Ты ж Глава. Тебе все по силам! — он говорил с жаром, видя в Клесхе единственную свою надежду.

— Объясняй свое дело. А я подумаю, можно ли тебе помочь. — Обережник помолчал мгновение и добавил: — И стоит ли.

— Я знаю, отец десятину не полную уплатил. Часть добра утаил. Могу сказать, где.

Мужчина нахмурился.

— Где же?

— Я в клети сплю, которая рядом с коровником, — начал рассказывать парень. — Отец ко мне под вечер подошел, да и в дом отослал, де, холодно, как бы не застудился. Да только какой холод, коли я до первого снега там ночую? А тут… ну и утресь я пришел, гляжу, а пол-то перебран. Доски вскрывали. Кто не знает, не заметит, да только мне каждая доска, как родная. Сразу увидал. А ночью я осторожно одну половицу-то отжал, приподнял, глядь, а там в подполье — бочки, тюки… Долгонько они там не пролежат — сыро. А несколько седмиц перетомятся…

Крефф усмехнулся.

— Вот оно как… говорил же — не все посадник на двор привез… — протянул Клесх.

— Господине, — подсел к нему ближе парень. — Спаси из-под ярма. Я тебе жизнь вручаю. Узнает Растей Долгенич — шкуру спустит…

— Верю. Я б тоже спустил…

Парень побелел.

— Да не дрожи. Придумаю что-нибудь. Сестре твоей сколько?

— Как мне. Восемнадцать весен.

— Ясно. Один ты у отца робич-то?

— Один…

— Иди покуда. Подумать надо. Нет, стой. Звать как тебя?

— Уруп, — буркнул тот.

* * *

…Растей Долгенич растекался сладким медом. Слова меж собой сплетал — любому поучиться. Такую вязь вывязывал — заслушаешься. Клесх кивал боярскому сходу, делая вид, будто сладкие речи ему приятны. Посадник душой воспрянул. Он-то боялся увидеть цепкого и злобного мужика, а приехал молодой, на лесть податливый. С таким дело сладится! Про себя же гадал, чем славутский голова не угодил обережнику, нешто не мог красно говорить?

И, держа в уме печальную кончину славутчанина, Растей заливался соловьем. Обережник с довольным видом кивал, обрадованный, видать, тому, что хоть здесь ему не чинят препон и к приезду уже все собрали без роптаний. В душе свет Долгенич только диву давался глупости иных посадников и старост — к чему перечить, зачем супротив воли идти? Кивай да соглашайся. Ан делай по-своему.

— По сердцу мне, что в Радони с понятием подошли к наказу Главы. Видел, видел, как расстарались вы. Добра немало собрали. Скоро детинец поставите, сынов своих туда отдадите, и жизнь спокойнее будет. Не станут уж нас так донимать. Вот ты, Растей Долгенич, кого из сынов своих отдашь в дружину? Ты посадник — другим пример и наука.

Обережник замолчал, а городской голова смешался. Сынов к сторожевикам? Кровь родную? На нежить ходить?! А убьют? А покалечат? Видимо ли дело — люди простые супротив Ходящих!

— Э-э-э… — протянул Растей.

По счастью, Глава сам на помощь пришел:

— Я ж не супостат какой. Поди, у каждого тут робичи есть? Их и присылайте.

Посадник оживился, радуясь, что не требуют с него драгоценных наследников:

— Урупа тебе пришлю, господине. Он парень двужильный. В хозяйстве нам подспорье, но за ради дела такого, разве ж я стану артачиться?

— Дело говоришь, — одобрил ратоборец. — Значит, порешили. Парня своего завтра присылай, рабочие руки нужны. Клети надо поставить, чтобы добро сберечь, да и стружия заготавливать уж пора, стрелы… А то будет дружина к весне голая и безоружная. И вот еще что. Завтра соберите сюда люд. Говорить буду.

Купцы и бояре переглядывались, не понимая, о чем Главе беседовать с простолюдинами. Однако спросить не осмелились.

* * *

На следующий день двор перед избой обережников ломился от народа. Клесх вышел на крыльцо, окинул многоголовое волнующееся море коротким взглядом и сказал, разом перекрывая нестройный гомон:

— Ныне хочу вам в пояс кланяться, что без промедлений собрали подати. И еще скажу. Ежели кто утаил добро от Цитадели, так пусть не радуется, будто сумел обмануть Крепость. У Осененных на всякую мразоту управа есть. Для того Дар им Хранителями и даден. Поэтому, ежели кто по глупости или по неразумению утаил в этот раз добро, тому дозволяю невозбранно недоимку принести. Сердца на него держать не стану. Ежели не покаетесь, но дознаюсь… — обережник перевел взгляд на стоящего рядом колдуна, тот кивнул — и Глава продолжил: — Одним словом, думайте, мужики. Сгоряча карать никого не буду. Но коли узнаю про обман — не взыщите.

По толпе пробежал ропот.

А к вечеру в Цитадель приехал на крепкой заваленной добром телеге Уруп.

— Растей Долгенич велел кланяться и сказал, что на двор его сегодня весь день люд нес то, что по забывчивости не додал. Сюда побоялись.

Лицо у парня было хмурое.

— Так разгружай, — усмехнулся Клесх.

Он все понимал. В обмане сознаваться боязно. И пока поселенного в душах страха хватит, чтобы избавить Цитадель от недоимки. А позже каждый двор обойдут, добро сочтут, и уже не отвертишься.

— Чего хмуришься? — миролюбиво спросил обережник у робича.

— Сестра-то…

— О сестре разговор особый, Уруп. Пока пускай там, где есть, побудет. Отец твой — не дурак.

— Не дурак, — буркнул Уруп, — его утайки в телеге нет…

— Ишь ты… А другие?

Уруп виновато пожал плечами:

— Не ведомо мне, господине. Но могу поспрашивать.

— Поспрашивай. Будет польза от тебя — сделаю свободным. Узнаю, что юлить пытаешься — до смерти засеку.

— Господине, — парень вскинул гневные глаза, — да я всю жизнь об тебе Хранителей молить буду, что из-под ярма увел. Я ж не пес какой неблагодарный!

— Надеюсь… — Ратоборец горько усмехнулся и пошел со двора.

Шел и думал одно: когда ж это все закончится? Неужто так и воевать ему с теми, кого паче чаяния защитить хочет? С одной стороны Ходящие, с другой — люди?

К дому посадника Клесх пришел мрачнее тучи. Сумерки уже совсем сгустились, когда нежданный гость постучал в запертые ворота. Думал, не откроют, но его, видать, заприметили из высоких хором, и девушка, лицом похожая на Урупа — с темными глазами, русыми волосами и носом-картошкой — выбежала отворить. Она тряслась от страха, и даже рядом с обережником никак не могла успокоиться.

— Веди к Растею, — приказал ратоборец.

Долгенич сам выскочил на крыльцо — заполошный, в подштанниках и исподней рубахе:

— Господине, случилось чего? — засуетился посадник.

— Случилось, Растей, случилось, — и безо всякого перехода Клесх сгреб мужика за бороду. — Мне тебя эдак через всю Радонь проволочь, паскудника?

— Господине…

— Или, думаешь, Цитадель обмануть — дело благодарное?

Посадник выпучил глаза и затрясся:

— Не губи!

— Решил — я впусте трепал? Думал, ратоборцы только мечом махать приучены, а голова у них, чтобы шапку носить? Решил, неведомо мне, как ты податями житья люду не даешь? Мостовые мостить, тын обновлять… Деньги со всякого двора дерешь, а сам десятину отдал такую, что только прослезиться впору! Иль ты не слышал, как я старосту славутского милостями осыпал?

— Не губи… не губи, господине! Что хочешь сделаю…

Клесх за бороду втащил посадника в избу. Злоба кипела в нем и клокотала, и теперь он решил не сдерживаться:

— Зови, кто грамоту ведает.

Звать не пришлось. Из горницы через миг уже изникнул худющий парень — перепуганный и жалкий. Видать, меньшой сын.

— Бери писало, бересту и царапай, — приказал обережник. — А ты — вещай мне, у кого какой двор, какой прибыток, и кто еще Цитадели недодал. Ну!

Староста торопливо заговорил. Про соседей, про то, кто сколько скотины держит, какие дела ведет, какой достаток имеет. Сын писал, царапая бересту, вздрагивая от отцова сиплого дыхания. Клесха-то уже попустило, и ему расхотелось дальше стращать дураков, но делать нечего — сверкал глазами, зубами скрипел, рожу делал злую, как у Встрешника. Знал, как пугает перемена в человеке, который сперва казался прирученным и вдруг явил нежданную лютость.

Растей лопотал, давясь от ужаса словами, и приплясывал на скобленых половицах. Он изливался не меньше половины оборота. В дверях горницы появилась было испуганная жена, но обережник сверкнул на бабу глазами, и она исчезла.

Зачем жене видеть, как мужа унижают… Ни к чему то.

…От посадника Клесх уходил со стопкой исписанных берестяных листов. У двери, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Еще раз будут какие недоимки с твоего двора — расскажу всей Радони, как ты мне про чужие прибытки рассказывал, да про тех, кто добро утаивал. А тебя после этого при всем честном народе самолично кнутом до костей вытяну. И вот еще. Смотрю, челядно у тебя. А у обережников рук рабочих не хватает. Девку ту, что мне ворота открыла — забираю; раз не боится в потемках из дому шастать — значит, сгодится сторожевикам щи варить. Она тебе кто?

— Роба… — ответил красный взопревший посадник.

— Вот и славно. Скажи, пусть пожитки собирает, завтра поутру жду ее.

С этими словами Клесх вышел в ночь.

Эх, Радонь…

Обережник вздохнул, понимая, что и здесь — в этом городишке — привычно оставит после себя ненависть, злобу и досаду.

* * *

Донатос, злой как упырь, ворвался в свой покой. Дверь хлопнула о косяк с такой силой, что едва не разлетелась на доски. А колдуну в этот миг хотелось или мертвяка на куски разрубить, или живьем кого-нибудь зарыть. Сам себя не понимал толком.

Проклятая дура не шла из головы. Как же хотелось шею ей свернуть! Хранители! Никогда еще крефф не сталкивался с такой назойливой девкой. И не боялась ведь его, окаянная! Ни крика, ни побоев. Ничего! Хоть кол на голове теши, таскаться не перестанет.

Ему уже мнилось, будто выучи в спину посмеиваются. Креффы-то уж давно не сдерживались, им Светла забавой была — ходит за колдуном, увещевает его — потеха!

И только сам Донатос не понимал, да и не хотел понимать, почему и зачем девка к нему прицепилась и что ей от него надо. И до свирепой ярости доводили его чужие насмешки. Давеча не утерпел, сорвался. Схватил блаженную за ухо, поволок прочь из казематов, вышвырнул на улицу, да еще и пинком напутствовал. Упала. Заревела. Лежит на камнях в луже, а руки к нему тянет. Чтоб ей пусто было!

Собака, и та не подошла б к хозяину, возьмись он ее пинками от себя гнать. Но Светла хуже псицы — как навь бесприютная вьется за колдуном.

— Чтоб тебе Встрешник привиделся… — шипел мужчина, собирая заплечник. — Чтоб тебя упыри сожрали… — В суму летели сменная одежда, обереги, наузы.

Выскочив во двор, Донатос чуть не бегом кинулся в конюшни седлать коня. Хотелось скорей вырваться из Цитадели и там, за высокими стенами, выпустить терзающий его гнев. Может, пошлют ему Хранители навстречу Ходящих.

— Свет мой ясный, чего ты взыскался? — раздался от соседней клети дрожащий голосок. Зареванная дурочка стояла в трех шагах от колдуна, вытирая лицо уголком рукава.

— Уйди, Светла. Хранителей ради, уйди… — Колдун сцепил зубы.

— Возьми меня с собой! — заломила руки блаженная, поняв, что у креффа на уме. — Как же я без тебя останусь? А ты как без меня будешь? Родненький мой! Кто обогреет, приголубит кто? — Скаженная тихо заплакала, размазывая по щекам слезы. — И рубаху не вздел, — жалобно всхлипывала она.

— Давай сюда, — вздохнул Донатос, понимая, что так просто от нее не отделаться.

Блаженная радостно сунула ему свое рукоделье. Колдун, не глядя, запихал одежу в переметную суму, а сам подхватил девку под локоть и потащил со двора:

— Идем, красавица, со мной. Покажу, где жить будешь, пока меня нет. Оглянуться не успеешь, вернусь, — а на лице зазмеилась так хорошо известная Тамиру усмешка.

Окажись молодой колдун рядом, предостерег бы дуру идти куда-то с наставником. Но Тамира не было, оттого и отправилась Светла за своим ненаглядным на самые нижние ярусы Цитадели. В подземелья. Улыбаясь с тихой радостью тому, что свет ясный сменил гнев на милость…

— Тут дожидайся, — впихнув девушку в каземат, Донатос закрыл ржавую решетку.

Светла припала к холодным осклизлым прутьям и с любовью глядела из-за них на колдуна:

— Дождусь, родненький!

— Слава Хранителям… — выдохнул наузник и повернулся к выучу, что караулил дверь в каземат: — Вечером выпусти дуру эту.

Парень кивнул.

И Донатос уехал. А как только оказался за стенами крепости, выкинул из головы блаженную девку. Не в ум ему было, что сидит скаженная в темнице и всхлипывает:

— Свет ты мой ясный, ты только вернись… вернись ко мне, родненький!

* * *

— Дарен, веди его отсюда, а то стоит — уши развесил, — Нэд кивнул на ссутулившегося посреди покоя Беляна.

Могучий ратоборец стиснул пленника за плечо и подтолкнул к выходу. Мальчишка затравленно посмотрел на враждебные лица креффов и поспешил к двери. Он трясся, как цуцик, озирался, отчего его становилось… жалко. Людям было жаль… Ходящего. Кровососа. Это не укладывалось в головах и оттого досада на паренька, ни в чем, по сути, не виноватого, лишь усугублялась.

Едва дверь за воем и полонянином закрылась, Нэд повернулся к сидящим по лавкам наставникам.

— Что делать будем? Хочу всех выслушать.

Мужчины переглядывались, Бьерга неотрывно смотрела под ноги, словно боялась встретиться глазами с посадником.

Рассказ Лесаны и Тамира казался вымыслом. Да только вон оно — доказательство их правдивости — ушло, ведомое Дареном.

— Нужно тройки перво-наперво оповестить, — проскрипел со своего места Ильд, — чтоб не шастали в одиночку-то. Эдак всех перебьют.

Нэд кивнул:

— Остальные что скажут?

Ихтор медленно проговорил:

— Людей известить, буде кого в лесу укусит дикий зверь, чтобы сразу отсылали сороку за колдуном, а человека того запирали, дабы выйти не мог, — и добавил мечтательно: — Облаву бы устроить…

— Устроишь тут, — поморщился Лашта. — С кем устраивать-то? Сторожевики при городах едва справляются, в такое время их не отзовешь на лов. Выучей тащить… можно попробовать. Взять тех, кто постарше. Хоть погонять немного нечисть эту.

Осталось непонятно, кого он имел под нечистью — выучей ли, Ходящих ли.

— А еще сорок разослать, приказать колдунам из троек в каждую деревню, в каждую весь, на каждую заимку отправить хоть по одному оберегу, защищающему от Зова, чтобы, если покусанные будут — на шею им вздевали, — сказала задумчиво Бьерга. — Иначе, ну, запрут такого, а он начнет рваться да биться. К чему людей пугать? Да и человека самого вдруг спасти удастся, зачем страдания пустые?

Нэд снова кивнул, давая понять обережнице, что согласен, и заключил:

— А вы, наставники, поговорите с выучами. Особенно со старшими. Пусть знают о том, какие дела творятся, готовы будут. Да и младшим рассказывайте, — и сказал с нажимом: - помаленьку, не то с перепугу штаны будут по ночам пачкать.

Посадник в сердцах махнул рукой и поморщился:

— Ольст, Озбра, готовьте старших. Дарену я сам скажу, как обратно из казематов поднимется. Завтра отправитесь на лов. Возьмите самых толковых. Ихтор, Руста, отрядите с ними на каждую ватагу по целителю, мало ли что там. Лашта, а ты — по колдуну. Из Донатосовых подлетков тоже кого-нибудь отбери. Ратоборцы. Вы разделитесь на три отряда. Один — в сторону Гориц, другой — к Вайлугам, третий — к Тихим Бродам. Оттуда ныне сорока прилетела, слезницу принесла — де зажирают. Да и Милад погиб. Стало быть, Броды из Семилова ратоборца не дождутся. Заменить парня надо… Ольст, отправь туда Звенца. Он из твоих — самый толковый. Ну и… осторожны будьте, всяко Серый в те места направится: знает, мерзавец, что сторожевики обескровлены. Коли удастся кого из Стаи его схватить — везите в Цитадель. Может, узнаем, что у паскудника на уме.

Обережники кивали. Нэд прервался и заключил:

— Тяжкие времена для Цитадели настали. Идем, как по тонкому льду. Осторожны будьте. Выучей берегите, да и сами… Лесана.

Посадник отыскал девушку глазами. Она сидела на краешке скамьи, в точности на том месте, где раньше обосновывался ее наставник. Обережница услышала свое имя и встрепенулась. Тамир, который стоял рядом, привалившись к стене, тоже устремил взгляд на Нэда.

— Вы отдохните пока, тронетесь через пару дней с одним из обозов в сторону Белого Яра.

Девушка в ответ покачала головой:

— Мне домой дорога, — сказала она негромко, — там брат у меня. Осененный. Забрать надо да в Цитадель привезти, а то не вышло бы, как с Беляном.

— Осененный? — удивился Глава. — Отчего ж молчала?

Лесана покраснела и ответила:

— Дите ж совсем. Одиннадцать весен. Меня в семнадцать забирали. Думала, рано…

Нэд сердито постукивал ногой по полу:

— Думала… ну, добро, хоть думала. Одно жаль — молча. Не известив никого.

У выученицы Клесха полыхало лицо. Стыдища-то!

— Ладно, хватит ушами гореть. Эдак пожар тут устроишь, — смягчился посадник. — Поезжайте. Тамир, по пути все деревни и веси наузами снабди. Людям объясните, что к чему, да не переусердствуйте. Зазря не пугайте. А потом обратно сразу же — мальца под защиту Цитадели. Ну и… тоже… без лютости там… поберегитесь.

Забота у бывшего Главы вышла неуклюжая, какая-то неловкая, и оттого каждый, находящийся в покое, заметил ее, уловил тщательно скрытое волнение.

— Нэд, — подал голос со своего места Ольст и привычно потер больное колено, — ты не сказал, что делать с парнем.

Посадник сперва не понял, о каком таком парне толкует ратоборец, да и креффы не сразу дошли, а когда дошли, помрачнели. И правда, что с ним делать теперь?

— Лашта, науз на нем поднови, чтобы не мог кинуться.

Колдун кивнул и спросил:

— А… в остальном как с ним быть?

— То-то и оно. Кто его накормит? — дребезжащим голосом поинтересовался Ильд, приглаживая плешивый затылок. — Ему ж, поди, рано или поздно крови захочется.

— Подумаю, — ответил Нэд, понимая, что сколько ни думай, а кому-то все одно придется нацедить пленнику вещей руды. Хранители прости. И не денешься никуда.

Расходились в тяжелом молчании. После рассказа Лесаны и разговора с трясущимся Беляном в душах креффов поселилась беспросветная темная тревога.

Каждый новый день только добавлял людям горестей, усугубляя взваленную на обережников ношу. Ежели и дальше так пойдет — даже каменный хребет Цитадели рано или поздно переломится. Отчего, когда казалось, будто хуже быть уже не может, судьба-злодейка обрушивала на Осененных свой железный кулак?

Увы. Ответа на этот вопрос не было ни у кого.

Ой, светит со-о-олнце по-над ле-э-эсом…
Ой, мне девице — пе-э-эча-а-аль…
Ой, мой лю-у-убый не верне-о-отся-а-а…
Перепу-у-утались пути-и-и…

Голоса у Светлы не было вовсе. Как и слуха. От этого в темном каземате, где и без того было жутко, а под каменными сводами тукалось эхо, делалось еще тоскливее. Да и песню она выбрала… как назло — тошную, долгую, горестную.

Что будет в этой песне дальше, Стеня знал. Девица будет долго-долго убиваться по уехавшему любому, расписывать, как ей одиноко, как летят над лесом облака, как опускается ночь, а потом начнет предполагать, что же случилось с ненаглядным — задрал ли его волк в чащобе, накинулся ли упырь, конь ли ногу сломал или еще какая напасть приключилась. После этого девушка поклянется ждать ненаглядного во что бы то ни стало, а потом приедет ее отец и скажет, что любимого больше нет, де, сгиб обоз, с которым он ехал. Тогда девушка будет петь о том, как ей одиноко, как опустел белый свет, как опостылело все, а потом пойдет на закате бросаться в омут, но из леса к ней вынырнет волк. Тогда несчастная узнает в нем жениха и умрет от его когтей и клыков, плача о горькой своей и его доле, но радуясь, что хоть в миг страдания смогла снова оказаться рядом с ним.

Да, песня была длинная, тоскливая и заунывная. А что самое страшное — сейчас Светла стояла только в самом начале бесконечного жалобного повествования…

Шелкова-а-а трава пони-и-икла,
Тучи че-о-орные ползу-у-ут…
Ой, мой, ми-ы-ылы-ы-ый не верне-о-отся,
Ой, оста-а-алась…

В этот миг, к немалому облегчению Стени, дверь в казематы распахнулась и в проеме возник Дарен, толкающий поперед себя затравленного паренька. Хм. Вроде ж не из выучей. Новенький если только.

— Ишь ты, Стенька, — усмехнулся крефф, — да тебя тут песнями балуют. А вы все каземат караулить не любите. Вон какая красота, заслушаешься…

Светла, услышав разговор, прервала свои скорбные завывания и приникла лицом к прутьям:

— Ой, родненький, это ж кого ты привел? А тощий-то, Хранители прости, тощий…

— Цыц, глупая, — беззлобно шикнул на нее Стеня.

Дарен, крепко держа Беляна за острое плечо, провел его в соседнюю темницу и втолкнул внутрь.

— Тут пока посидишь. Потом решим, что с тобой делать.

Юноша всхлипнул и забрался на деревянный топчан.

— Будет уж сопли-то развешивать. Как девка, право слово! — упрекнул его ратоборец и вышел, запирая решетку.

Пленник скорчился на жестком ложе и подтянул колени к груди.

— А ты-то чего тут сидишь, а? — крефф повернулся к Светле, жадно наблюдающей за ним из своей темницы.

— Дак света своего ясного жду. Вот, сказал, тут будь. Я и сижу, родненький. А как ослушаешься? — И она снова забралась на топчан, где лежала шерстяная накидка.

Стеня виновато сказал наставнику:

— Я ей плащ отдал. Озябнет же…

— Да Встершник с ней. Отдал и отдал. Вот что. Парень, которого я привел — кровосос. Не бешеный, Стенька. В разуме. Говорит, как человек простой. Сидеть ему там, пока Глава не решит, что с ним делать. А твое дело — бесед с ним не вести. Ежели взъярится, пришлешь сразу вестника к Главе… к посаднику бишь. Все понял? Заходить к нему только креффам дозволено. Сиди пока, я тебе Ургая пришлю. Будете вдвоем куковать. А то мало ли…

При упоминании выуча колдунов Стеня встрепенулся. Хоть человек живой! Хоть словом перекинуться, а не слушать Светлины завывания в одиночестве.

Едва дверь каземата за Дареном закрылась, Донатосова дурочка опять приникла к прутьям и тихонько позвала нового обитателя темницы:

— Э-эй, родненький, как звать-то тебя?..

Стеня шикнул на девку:

— А ну, молчи! Посадили? Сиди молча, ишь.

Блаженная застенчиво улыбнулась:

— Дак я ж хоть имя спросить.

— Сиди молча, говорю.

— Ну, молча, так молча.

Она влезла обратно на топчан и вновь разразилась подвываниями:

— Светел ме-э-эсяц в небе то-о-оне-э-эт…

Тьфу! Несчастный страж вернулся на свое место. Скорей бы Ургай пришел!

Тот и впрямь явился меньше чем через четверть оборота. Сел рядом на лавку, затеплил в светце еще одну лучину.

— А чего это она у тебя тут заливается, а? — Колдун посмотрел в сторону темницы, из которой неслись дурехины песнопения. — Выпусти ты ее. Там уж в трапезной вечерю накрывают.

— Выпускал, — пожаловался Стеня на скаженную. — Не идет, клятая! Говорит, свет, де, ясный велел здесь дожидаться.

— Так что ж ей, с голоду, что ли, помереть? — удивился старший. — Донатос, прости Хранители, через седмицу вернется.

В ответ юный ратоборец только плечами пожал.

— Дай ключи, — Ургай взял связку и подошел к темнице Светлы. — А ну, родненькая, давай, кшыть отсюда. Нечего нам песнями душу рвать. Иди, иди…

— Ой… — девушка стиснула на груди шерстяную накидку и посторонилась испуганно. — Да как же я пойду?

— Вестимо как. Ногами. Вверх по всходу. Топай, топай.

— Не-е-ет, родненький…

— А я что говорил, — подал голос со своей лавки Стеня. — Не идет, хоть ты кол ей на голове теши.

— Ладно, — вздохнул колдун, — ступай в трапезную, поешь и возвращайся.

Лицо дурочки расцвело в улыбке:

— Радость ты моя! — Она чмокнула опешившего выуча в щеку и с достоинством отправилась прочь. — Я скорехонько!

— Да не торопись… — не удержался от мольбы Стеня.

Светла ушла.

— Фух… хоть тихо стало.

Тишиной парни наслаждались около оборота, не меньше, и уже было понадеялись, что Светла, как все скорбные рассудком, отвлеклась, нашла себе новую жертву и не вернется, ан, нет.

Тяжелая дверь отворилась и на пороге возникла скаженная:

— Заждались, родненькие? — ласково спросила она.

— Да уж… все глаза проглядели, — признался Ургай.

— Так вот, вернулась я, значит. — Она улыбнулась, держа в руках пузатый горшок, от которого пахло кашей и мясом.

— А это зачем? Про запас, что ли? — спросил Стеня.

— Не-е-ет, — дурочка улыбнулась. — Ему.

И она кивнула в сторону темницы, куда Дарен запер Ходящего.

— Сдурела? — мигом вскочил колдун. — А ну дай сюда!

— Не дам! — Светла с удивительной прытью прянула в сторону. — Чай голодный он!

— Отдай горшок, бестолочь!

— И не подумаю! А ну, пусти! Пусти, я сказала! — Дура-девка уперлась плечиком в твердую грудь колдуна.

Ургай пытался вытолкнуть блаженную прочь из казематов. Она сопела и не хотела уходить.

— Что ж вы за душегубы! — вскрикнула в сердцах. — Я ведь еле выпросила у стряпухи!

— Коли выпросила, так сама и ешь, — увещевал ее Стеня.

— Да я ж поела, нелюдь ты клятый! Что ж мне теперь, выбрасывать? — Она чуть не плакала.

— Дай сюда, мы сами съедим, — вырвал колдун у дурехи горшок.

— А он?

— Его позже накормят, клянусь. Хоть ты не лезь, вдруг цапнет!

Светла сбавила напор. Успокоилась. Перестала рваться, снова сделалась смирной.

— Ну, коли так…

— Так, так. Иди уж, — выдохнули с облегчением оба парня.

— И правда. — Блаженная улыбнулась и… направилась обратно к своей темнице.

Выучи переглянулись.

— Ты куда, глупая?

— Куда велено, — важно ответила скаженная. — Свет мой ясный велел тут дожидаться. Ну как вернется, а меня нету? С ног ведь собьется.

— Да уж, — хмыкнул Ургай и шагнул к двери темницы, чтобы запереть.

В этот самый миг казематы огласил свирепый вопль. Колдун подпрыгнул, понимая, что в потемках наступил на что-то живое, а из-под его ног в тот же миг стрелой метнулась рыжая кошка.

— Тьфу ты! — выругался парень и рассмеялся. — Вот ведь нечисть хвостатая. Что, за крысами пришла?

Стеня перехватил кошку на руки и погладил.

— Гляди, ты ей лапу до крови отдавил, — покачал он головой.

— Дак не видел же… — Ургай запер дверь Светлиной темницы и вернулся на скамью. — Дай.

Кошка свернулась на коленях выуча и благодарно заурчала, позволяя осмотреть переднюю лапу.

— Это не я. Видать, крыса цапнула, — покачал головой парень. — Ну, иди, иди, а то крефф тебя хватится.

С этими словами парень выставил рыжую охотницу прочь из казематов.

* * *

Беляну казалось — он окаменел. В этой темноте и холоде. Толстые стены и потолки давили на плечи. Воздух был влажным и затхлым, а в груди попеременно вздымались то страх, то гнев, то ярость, то снова страх. Что он им сделал? Все рассказал, ничего не утаил. За что ж его сюда, как скотину? Неужто убьют все же?

И горячие слезы катились по лицу. Да еще бешено стучало сердце, подпрыгивая к самому горлу. Билось яростно и просяще.

Он, наверное, задремал… А проснулся оттого, что продрог. Это был плохой, очень плохой знак. В последние дни он мерз слишком часто. И силы то покидали без остатка, то переполняли, как половодье. Белян знал, что с ним происходит. Знал и боялся пуще всего. Убьют. Точно убьют.

Юноша сел на жестком топчане, обхватив руками трясущиеся плечи. Под низкими сводами каземата послышались разговоры. Пленник встал и подошел к решетке — послушать, о нем говорят или нет. Он едва успел приблизиться, как…

Чья-то крепкая сильная рука зажала ему рот, а другая обхватила за плечи с такой силой, что не дернуться.

Узник заорал бы изо всей силы, но не смог — держали крепко. Поэтому он в ужасе забился, не понимая, как в темнице мог оказаться кто-то еще, если она была пуста.

— Тихо, тихо, не трону, — шепотом сказали ему на ухо. — Не блажи, глупый. Тихо…

Он замер. Во-первых, потому что его явно не собирались убивать, во-вторых, потому что говорили спокойно и даже ласково, а в-третьих, потому что голос был женским.

— Ты кто? — едва слышно спросил он, оборачиваясь.

В синильной тьме сверкнули золотом глаза.

— А тебе-то что?

Пол под ногами пленника закачался. А собеседница мягко отступила вглубь темницы. Теплое золото глаз блестело и переливалось.

— Ты…

— Чш-ш-ш…

Юноша слышал, что в коридоре каземата разгорелась яростная перепалка. Что-то громко говорили Охотники, им звонко вторил девичий голосок.

— Сколько дней осталось до исхода твоей луны? — негромко спросила гостья.

— Два… — ответил пленник и поник головой.

— Плохо дело. На.

Он услышал, как она мягко ступила ближе, а потом почувствовал сладкий запах и тепло кожи. Рассудок заволокла пелена, но юноша смог совладать с собой и отпихнул протянутую руку.

— Пей, дурень, — зашипела незнакомка, — не то не успеешь. Да не бойся ты. Пей. Только меру знай.

Страшно нестерпимо зачесались зубы. Во рту пересохло, язык сделался шершавым и словно распух. Горло судорожно сжималось, сердце стучало в висках.

Медленно-медленно он склонился к тонкому девичьему запястью. Она пахла так сладко, так… Нельзя, нельзя терять ум. Острые зубы пронзили кожу, в рот потекла пряная кровь. Тотчас стало теплее, а мир сделался четче. Белян разглядел стоящую напротив невысокую девушку с тяжелой толстой косой, с отсвечивающими золотом глазами и полными губами…

А потом он с трудом оторвался от ее руки и облизал рану.

— Глупый… — тонкие пальцы потрепали его по макушке. — Дите совсем… как же ты попался? Ну, спи, не бойся. Я еще приду.

Она подтолкнула его к топчану. Беляну не хотелось спать, но он покорно лег и отвернулся к стене. А когда повернулся, чтобы спросить, откуда она здесь взялась и кто вообще такая — в темнице было пусто. И все, что он услышал — рассерженный кошачий вопль, а потом разговор Охотников, что стерегли подземелье.

После этого веки пленника отяжелели, и он провалился в блаженную сытую темноту.

* * *

С тяжелым сердцем Млада зашла в хлев. Сердито ткнула в морду корове ломоть ржаного хлеба, присыпанный солью, накинула на себя старенькую свиту и села доить. Сердце со вчерашнего вечера не находило покоя. И по сей миг не унималось — трепыхалось болезненно, и казалось, будто камень под ним лежал раскаленный. Да и пятнистая кормилица, чуя настроение хозяйки, тревожно переступала с ноги на ногу и недовольно махала хвостом.

— Да стой ты, окаянная! — Досадливо хлопнув по крутому коровьему боку, Остриковна сморгнула вдруг побежавшие слезы.

Ручейка обиженно замычала, не понимая, отчего к ней нынче относятся с такой немилостью. Да и откуда ей знать о людских печалях?

…Когда седмицу тому назад в подступающих сырых сумерках в дверь избы постучалась старшая дочь, Млада еще подумала: кого это Встрешник принес, на ночь глядя? И только когда путник откинул с головы капюшон, мать признала в незнакомце Лесану.

— Мира в дому, мама.

— Дочка… — Всхлипнув, Остриковна обняла девушку.

— Мира в дому, хозяйка. — Из-за спины гостьи выступил мужик, обряженный в такой же, как у Лесаны, длинный плащ.

— Мира; да не стойте, не стойте, проходите, Стояна, Елавь, Русай! Сестра приехала! — крикнула Млада через плечо и засуетилась вокруг приезжих.

Вот только радость ее погасла, когда спутник дочери сбросил с плеч плащ и остался в сером облачении. Колдун! По спине женщины пробежал холодок.

Домочадцы при виде нежданной гостьи радостно загудели, но, завидев угрюмого наузника, смешались. А тот, привалившись плечом к дверному косяку, равнодушно взирал на семейство.

— Это Тамир — соотчич мой по Цитадели, — садясь на лавку, скупо обронила Лесана и начала стаскивать сапоги. — Руська, сумки тащи из сеней, гостинцы там у меня.

Молодший умчался выполнять указание сестры — только пятки босые по половицам застучали.

— Стояна, чего к лавке приросла? Беги баню растапливай. — Юрдон поклонился обрежнику.

— Не надо. Темнеет уж, — пожалел Тамир растерявшуюся Стешку, теребившую в руках кончик пушистой косы. — Сам затоплю.

С этими словами он вышел, оставив родичей обниматься.

— Ты надолго, дочка, к нам пожаловала? По делу аль проездом? — незаметно вытирая ладонями повлажневшие глаза, спросил отец.


— И по делу, и проездом. Завтра поутру обратно отправимся. Дело у меня до старосты, — сказала Лесана, а сердце сжалось.

— Что ж за дело, коли не тайна? — отец опустился на лавку.

— Не тайна, завтра все расскажу. Утро вечера мудренее.

— И то верно, — закивала Млада, расставляя на столе миски. — Дочь только порог переступила, а ты ее пытаешь. Завтра все, завтра. Пускай отдохнет…

Вернулся Тамир, устроился рядом с Лесаной, вытянул под столом длинные ноги, привалился спиной к бревенчатой стене, прикрыл глаза. Как всю жизнь тут прожил. Причем хозяином. Девушка ткнула его локтем в бок, призывая вспомнить вежество. Наузник дернулся, открыл глаза и Юрдон с удивлением понял — парень заснул! Едва спина опору нашла — прикемарил тот же миг.

— Устали мы, мама, — улыбнулась Лесана, — а тут тепло у вас и…

Она развела руками, не зная, как объяснить — в избе пахло щами, томленой ячменной кашей, дымом, людьми, деревом… Тот, кто несколько дней ехал по лесу и ночевал под открытым небом — поймет. Иным — не растолкуешь.

Поели в молчании, только девушка замечала краем глаза отчего-то обеспокоенные взгляды, которыми обменивались родители. Руська сидел в углу на лавке и гладил сестрин меч, не решаясь при отце вынуть грозное оружие из ножен. Соскочила с печи сонная ленивая Мрыся. Поглядела на гостей, потянулась, зевнула, запрыгнула Лесане на колени и потерлась головой, как бы давая понять, что не забыла.

— Ладно, — поднялся с лавки Тамир, — пойду в баню, а то вовсе сморит.

— Ага. — Девушка одной рукой гладила Мрысю, а другой соскребала с тарелки остатки каши.

Едва дверь за колдуном захлопнулась, мать подступила к старшей дочери и растерянно сказала:

— Доченька, я тебе-то на лавке постелю, а уж другу твоему — на полу. Иначе и улечься-то негде. Не осерчает?

Та в ответ улыбнулась:

— Да не суетись, ложитесь, как всегда. Мы на сеновал уйдем…

И лишь по тому, как вытянулись лица родителей, поняла, что сказала что-то не то. Сперва не сообразила даже — что именно, а потом уразумела. Незамужняя девка. Молодой мужик. И оба идут спать на сеновал.

— Это что же, родненькая… — мать прижала руку к щеке, — муж твой?

Дочь, как всегда с ней случалось, ежели не понимали, рассердилась:

— Мама, какой еще муж? Что ты выдумываешь?

Остриковна охнула. Юрдон закашлялся. Молодшие застыли.

— Так как же… вы ведь с ним вдвоем… на сеновал… — шепотом проговорила Млада, заливаясь краской.

— Мы с ним вдвоем шесть суток до вас ехали. И всякую ночь вместе проводили на одной поляне, в одном обережном кругу. А перед тем меня Клесх отсюда увозил. И я с ним ночевала. И на сеновалах тоже приходилось. Что ж они мне — все теперь мужья?! — Ее негодованию не было предела, особенно после того, как в глазах родителей вместо понимания девушка увидела осуждение.

— Ну… что ж… коли так… — проговорил отец, — тогда ступайте.

Будто мог не пустить! А по лицам Лесана поняла — стыдно родителям за нее, друг перед другом, перед меньшими. И в груди всколыхнулась прежняя обида. Только порог отчего дома переступила, как опять будто в душу наплевали! Потому от досады Лесана не осталась ночевать в избе, не попыталась хоть как-то избегнуть родительского осуждения. Хотят — пусть судят.

Млада с Юрдоном уже поняли, что снова чем-то обидели дочь, ставшую за годы жизни вне родительского гнезда, такой нетерпимой и резкой. Родители смутились, но она словно не заметила этого, подхватила переметную суму и вышла из дома в ночные сумерки.

Родители горько переглянулись. Не приведи Хранители соседи прознают, что старшая девка с мужиком чужим на сеновале ночь коротала. Поди, докажи, что он сопутник всего лишь ее. Принес же Встрешник… Со дня на день к Стояне сваты должны прийти, сговорить девку со двора. А теперь, покуда тут колдун на постое, жди-пожди. Хорошо хоть завтра со двора тронутся гости нежданные.

…И вот ночь миновала. Млада доила Ручейку, дергая ту за вымя и кляня сама себя. Дите ведь. Пусть непутевое, пусть от рода оторвавшееся, но дите же! Да только дите уедет, а родителям, сестрам и брату тут жить еще, глядеть в глаза соотчичам. Ох, доля горькая. И так не так, и этак не этак.

Мать не знала, что накануне Лесана, наскоро омывшись в слабо натопленной бане, забралась на сеновал и легла, зарывшись в сено. Не знала она и о том, что дочь, давно уже отвыкшая плакать, в эту ночь горько всхлипывала, уткнувшись лицом в дедов овчинный тулуп. И слезы лились потому, что давно уже не чувствовала девушка себя такой одинокой, несуразной и всюду чужой.

Оттого-то ей, как и всегда, когда бывало плохо, вспомнился Фебр. И сильные руки, которые обнимали ее, и горячие губы, блуждавшие по телу, и светлые прозрачные глаза, глядевшие с любовью и нежностью, словно не было ее краше, лучше и желаннее. Одиночество стиснуло сердце ледяной ладонью. Что Фебр? Уже и забыл ее за столько-то лет. А если и помнил, то… какая им с того обоим радость? Какая отрада?

Лесана глухо всхлипывала и не знала, что Тамир, лежащий от нее на расстоянии вытянутой руки, не спит, а глядит незрячими глазами перед собой. И в глазах этих отражается та же тоска, что грызла сердце девушки.

* * *

Когда проснулись, за дверцей сушил с небес низвергались реки. Дождь лил такой, что даже соседних домов было не видать, а уж ветер дул…

В избу обережники ввалились мокрые и замерзшие.

— Уф, погодка… — Лесана стряхнула воду с коротких волос. — Чую, пока не утихнет, к Неруну идти — дело зряшное. А ты, Стояна, чего такая нарядная?

Только сейчас девушка заметила, что сестра уж очень разоделась — вышитая рубаха, венчик тканый, бусы.

— Так сватов она ждет, — не выдержал Руська. — Чуть свет, хотела к воротам бежать встречать. И ведь вымокнуть не боится. А как за водой сходить, так ей ноги промочить страшно.

— Молчи, сопля! — огрызнулась зардевшаяся Стешка. — Никого я не жду.

— Сватов встречать с кумахой на губах, конечно, не дело, — хмыкнул Тамир, взял ведро и вышел.

— Что ж ты, мама, не сказала, что вы ее сговорили? — с обидой спросила Лесана. — В хороший хоть род отдаете?

— За младшого Нерунова, — с гордостью ответил вошедший с охапкой дров отец.

— За Горяя, что ли? Так он же по весне с Боряновой дочкой миловался, — подивилась старшая.

— Разладилось у них, — развела руками Млада.

— Ах, разладилось… — протянула Лесана.

Еще бы. У нее с Мирутой тоже любовь не задалась. А теперь и братец его оказался верхоглядом. Чего же ожидать-то. Оно и понятно — семья обережницы получше семьи шорника будет. От таких родовичей морду не воротят.

Стешка покраснела и потупила очи. Эх, и красивая! Ну, Горяй, не дай тебе Хранители девку обидеть. Про себя Лесана подумала, что случись такое — шкуру с дурака спустит.

А дождь хлестал по крыше. Он хлестал весь день и всю ночь, а потом и все утро, а затем снова весь день и всю ночь. Лесана с Тамиром, коротая непогодье, целыми днями спали и ждали, когда можно будет хоть нос показать за околицу. Увы.

Земля уже не впитывала влагу, раскисла, покрылась глубокими лужами и стало ясно, что солнца не ждать ни завтра, ни послезавтра. Разверзлись хляби небесные. Ливни сменились нудной моросью, и пускаться в путь по такой погоде было немыслимо. Лесана с Тамиром пытались занять себя хоть чем-то, но что делать, сидя в избе?

Обережница уже и к Неруну сходила, потолковала с ним о делах веси, о том, как подати собирают, да поведут ли обоз по санному пути. Спрашивала про Ходящих, не донимали ли, не воровали людей? Просила, буде кто покусанный из лесу воротится — чтобы сразу запирали да посылали за колдуном.

Староста слушал, кивал и больше уже не видел в деловитой угрюмой девке бывшей невесты старшего сына, все позабылось. Мирута на глаза Лесане ни разу не попался, а вот Горяя она увидела. И подивилась снова тому, как вытянулся давешний мальчишка, каким ладным парнем стал. А он глядел на гостью открыто и прямо. Пожалуй, понятно, отчего Стояна покой потеряла. Жених — загляденье, стройный, как тополь, и лицом вышел. Меньшие дети, хоть и балованные, так и нравом ведь мягче старших.

А клятый дождь все лил и лил…

* * *

На сеновале было тепло. Влажный воздух особенно остро пах разнотравьем. Капли воды стучали по крыше, навевая тоску и досаду. Новая седмица в родной веси вымотала Лесане душу. Покамест ехали сюда с Тамиром, она все думала, как скажет родителям, что забирает Русая — и не измыслила ничего лучше, чем сказать в день отъезда. Так и ей, и им спокойнее. Пускай себе живут, сердце не надрывают попусту. Лучше уж одним махом, как зуб молочный, вырвать парня из рода, чем длить родительскую тоску от дня ко дню, от ночи к ночи.

Вот только с отъездом все не складывалось. Ох и сырой выдался урожайник! А уж холодный…

Двенадцатый день обережники сидели безвылазно в деревне. Упыри, и те по норам попрятались. Тамир от скуки и непривычного безделья сунулся было жальник проверить, да уже через оборот вернулся злой, мокрый и грязный по самые уши. К старому буевищу что раскинулось за оврагом, он пройти так и не сумел.

— Сроду до покойников вплавь не добирался, и не буду. Там если кто и встал, тот сразу в грязи завяз, — ругался колдун, стаскивая с себя одежу. — Еще пару дней такой распутицы — и лапы как у лягухи отрастут.

Обережница лишь уныло кивнула в ответ. Вот ведь заперли их здесь тучи проклятые! И дороги нет, и на душе муторно, и Стешкина печаль-тоска — как ножом по сердцу. Ей же, дурехе влюбленной, дела нет до непогоды, ей бы сватов дождаться. Елька, так вообще Лесаны и Тамира дичится, старается на глаза не попадаться. Как была тихоней, так и осталась. Одна отрада — Русай. Целыми днями вьется вокруг и теребит расспросами.

Лесана улыбнулась, вспоминая как брат, плюя на мрачность и неразговорчивость колдуна, выспрашивал его про упыриные потроха.

— А что, правда, будто у них вместо кишок змеи ядовитые?

— Какие тебе змеи, — отмахивался наузник. — Черви да опарыши.

— Фу! А ты прям так и видел? — недоверчиво заглядывал мальчонок в темные глаза.

— И видел, и щупал.

— Фу-у-у… а щупал зачем?

Тамир хмыкнул:

— А они скользкие такие, копошатся… — заговорил он вкрадчиво, — блестящие…

— И чего? — Руська вместо того, чтобы позеленеть, искренне недоумевал: — Дак ведь воняют, поди?

— А то!

— Тьфу! А правду говорят, что печенкой волколачьей можно от сухотной лечить и ее целители в зелья добавляют?

— Правда.

Мальчишка почесал за ухом:

— А правда, что ты покойника поднять можешь?

— Могу.

Русай покусал губу:

— А ежели можешь, так что ты их супротив оборотней не двинешь? Зачем людям ратиться?

— Экий ты ушлый, — подивился Тамир. — Одного мертвяка поднять — силы надо немало и крови пролить порядком. А уж чтобы его заставить делать что-то — и вовсе… Тут же ратиться надо, а много тебе мертвяк неповоротливый навоюет? Это они, когда в Ходящих перерождаются, шустрые. А Даром их долго не продержишь. Мертвая душа силы из живой за оборот высасывает.

Паренек приуныл.

— Ну и ладно! Вот вырасту, попрошу батю, чтобы в старградскую дружину меня отдал. Научусь этим тварям бошки рубить.

Лесане от этого его пыла становилось гадко на душе. Горел мальчишка. Уж и жила в нем перекрыта, а все одно — естество не обманешь.

— А проклясть ты можешь, Мертвую Волю наложить? — снова лез под руку колдуну братец.

— Могу. И сестра твоя может, — пожал плечами Тамир. — А лекарь отраву такую сварит, что все кишки через зад вывалятся.

— Так уж и все? — недоверчиво протянул Руська.

— Ну, может, какие и останутся, — зевнул колдун, вытягиваясь на мягком сене.

— Лесан, правда? — в голове паренька не укладывалось, что девке, пусть и вою, такое по силам.

— Правда, Русай.

— Отчего же ты Мируту не прокляла, когда он тебя лаял? — В голосе молодшего звенела горькая обида.

— Да сдался он мне… Разве ж дело — за пустой брех такую виру возлагать? Понял?

— Понял. Но вырасту — все равно ребра ему переломаю.

— Уймись уж, — усмехнулась Лесана, — да домой ступай. Вон мать с крыльца зовет.

— Можно спать к вам приду?

Руське совсем не хотелось уходить. Чего он дома забыл? Мать опять ругать начнет, что возле колдуна вертелся. Батя, поди, за ухо оттаскает, из-за неубранного хлева. Стешка будет в закутке своем выть по жениху, который все никак нейдет, под дождем растаять боится. Елька бусы станет перебирать или рубаху вышивать. А пока отец светец не загасит, будут они все промеж собой языками молоть. Тьфу.

То ли дело Лесана. Слова зряшного не проронит. Не станет трепаться про козу, что, клятая, даже под таким дождем умудрилась огород вытоптать. Вспомнив про рогатую, мальчонок и вовсе загрустил. Позабыл, что мать велела сломанный рог ей вычистить. Эх, точно батя за ухо оттреплет.

* * *

Едва молодший Острикович ушел, как Тамир повернулся к Лесане:

— Ну и долго ты молчать собралась? Чего родителям не скажешь с сыном прощаться? Хочешь, чтобы удар их хватил от вестей твоих?

Девушка нахмурилась:

— Сама как-нибудь решу.

— Ты уже вон решила, когда в Цитадели ничего не сказала про соплю своего.

— Сам ты сопля супротив него. Вырастет, зубы-то тебе проредит, — не удержалась, огрызнулась.

— Чую, главный твой местник? — усмехнулся колдун. — Сперва с жениха бывшего стружку снимет, потом с меня.

— Надо будет, я сама с вас все сниму, — буркнула Лесана.

— Все? Ну, можно и все, — осклабился колдун.

— Да тьфу на тебя! Откуда желчи-то и яда скопил столько, а? — вспылила девушка и в сердцах швырнула в собеседника дедовым тулупом.

Наузник увернулся.

— Желчи и яда во мне без избытка. Это просто ты у нас шибко нежная, — ответил он. — Всех жалеешь. Родителей, брата… Кровососку вон отпустила с выродком. Чудно, что Беляна до Цитадели довела. Я уж думал, снова мне голову проломить попытаешься.

— Кому кровососка, а кому сестра, — Лесана отвернулась и зажмурила глаза, чтобы не заплакать.

Слова Тамира жгли как крапива. Прав он был. Да только и она иначе поступить не могла. Родная кровь — не водица. Никуда ты супротив не попрешь. Вон и Белян говорил, как руда близких им головы туманит.

— Сестра? — Колдун подался вперед.

— Старшая. Зорянка. Мне, когда она пропала, как нынче Руське было. Мать тогда брата носила, да слегла в горячке. Думали, скинет. Я за старшую стала. Отец словно неживой ходил. На мне и дом, и скотина, и молодшие.

Тамир слушал внимательно. А Лесана продолжала говорить.

— Когда Зорянку в каземате увидала, ничего поделать не смогла. У ней лицо матери моей — только моложе, да волосы без седины. Что мне делать было? Тут дите, тут она, тут ты. И ведь… говорила… как Белян. Разумно, складно… ты вспомни!

— Помню. Я и не такое видал. Нам притаскивали разных. Бывало, чего спросишь, отвечают. И складно говорят вроде. А потом все одно — башкой потрясут и несут чушь всякую, на глазах чумеют и вот уж кидаются… и ни ума, ни памяти. Зверина, она зверина и есть. Я все ждал, что Белян вот-вот взбесится, ну пол-оборота, ну, оборот, а потом-то должен. Ан, нет.

— Она, как Белян была. У нее взор был ясный. Вот ты скажи мне, — девушка подалась к собеседнику и ухватила его за плечо. — Скажи, будет зверина дикая от крови человеческой отказываться? А она, когда я руку резала, даже не потянулась.

— Боялась просто! — Тамир не желал уступать.

— Боялась? Многих ты видел, кто, кровь учуяв, боялись? А?

Колдун в ответ промолчал. Ответить было нечего.

— Чего ж не сказала мне? — угрюмо спросил он.

— А было время говорить? — горько усмехнулась Лесана. — А потом я сколько раз пыталась. Да к тебе ведь не подступишься…

Обережница отвернулась.

— Не тебя в спину ударили. Не тебе и судить, — сказал Тамир и начал устраиваться на ночлег.

Вот только не спалось в этот раз им обоим. Лесану грызла совесть, а колдун размышлял о том, что услышал. Отчего так случилось? Отчего она промолчала? Неужто думала — не поймет? И тут же сам себя одернул. Не понял бы. Он-то Айлишу упокоил по укладу. Рука не дрогнула. А ежели бы тогда, в подземелье, волколаком не чужая старуха обернулась, а родная мать? Смог бы ей голову отсечь? Смог. Выучку Донатоса не переневолишь. Сам не зная почему, мужчина вдруг спросил о том, что давно его занимало и что все никак не представлялось случая узнать:

— Лесана, а как ты жилу затворяешь?

— Просто, — пожала плечами она. — Вижу, как Дар в груди горит, и бью по нему. Тоже Даром. Она и затворяется.

— А у меня можешь? — подался вперед собеседник.

На языке вертелось: "Хочешь узнать, каково это — Силы лишиться, спроси у наставника своего". Но она промолчала. Что языком молоть? Лишь подалась вперед и, не говоря ни слова, резко ударила Тамира ребром ладони в центр груди.

Он подавился воздухом. Сердце словно разлетелось на осколки. Хотел вскочить, но силы покинули. Дар, что еще мгновенье назад ощущался, как неотъемлемая часть естества, исчез. Не осталось даже отголоска. Ничего не осталось. Только пустота.

Но и страха не было. А может, просто не успел испугаться? И вернет ли девка Дар? Обидно будет, если не вернет.

Лесана пытливо заглянула колдуну в глаза, словно спрашивая, мол, ну что, понял? А потом снова ударила. Тамир закашлялся, стискивая на груди рубаху. А девушка все так же, не говоря ни слова, вернулась на свое ложе.

— Меня научить можешь? — хрипло спросил наузник.

— Ты жилу во мне видишь?

— Нет. — Как ни вглядывался — ничего не примечал.

— Раз не видишь, то как же тебя учить? Она ведь у всякого по-разному проходит. И горит по-разному. У тебя как уголек мерцает, а у кровососа — словно огонек болотный.

— А ты-то как же научилась? Если допрежь умельцев не было?

Она пожала плечами:

— Случайно. Клесх всегда говорил, что дури во мне много…

Девушка осеклась, но Тамир успел заметить, как потеплел ее взгляд при упоминании наставника. Любит его. Он ей и отец, и мать, и весь род. Свои-то вон не больно привечают. Стыдятся.

… - Клесх, а как креффы Дар видят?

— Глазами, цветочек, глазами. Его ж пощупать нельзя. Он тебе не девка на сеновале.

— А как "глазами"? Я вот, сколько ни гляжу на тебя, ничего не вижу, — выученица насупилась.

— Дак, может, потому, что ты не крефф? — спросил наставник.

— Откуда тебе знать? — обиделась она.

— И впрямь, — усмехнулся ратоборец. — Ну давай попробуем, душа моя. Гляди на меня. Да нечего зенки-то таращить, не то вывалятся. Ты Даром гляди. Дар к Дару тянется.

Послушница прищурила глаза, всмотрелась в сидящего напротив, невозмутимо штопающего рубаху креффа.

— Силу отпусти, дай ей к моей потянуться, — не поднимая глаз, сказал он.

Девка заерзала по лавке, старательно сопя.

— Да не копошись: блохи, что ль, тебя заедают? Вроде мылась вчера…

От его насмешки Лесана разозлилась, и на кончиках пальцев тот же миг загорелся синий огонек.

— Ага. Ты мне еще промеж глаз вдарь, — спокойно сказал Клесх, откладывая в сторону рубаху. — Ты не гнев в себе буди, а Силу. Ладно, пока не научишься — толку от тебя никакого не будет. На вот, рубахи чини.

Лесана вздохнула. Не то что не любила бабскую работу — с измальства приучена к ней была — вот только на обережнике рубахи как горели. Дня не проходило, чтоб он их не починял. То в рукаве прореху получит, то на вороте.

Седмица шла за седмицей, но ученица все одно не видела в наставнике никакого Дара. А ратоборец знай валял послушницу по земле, уча оружному бою. В одну из таких стычек, кружа с мечом вокруг креффа, распаленная сшибкой девушка примеривалась для удара — и вдруг…

Под рубахой обережника засветилась сине-белым светом крученая жилка. Сияла и билась, будто живчик. Окрыленная увиденным, Лесана бросилась на противника, ныряя ему под руку, и ударила кулаком, направляя всю силу Дара. Жилка вспыхнула и погасла. А Клесх как подрубленный рухнул оземь.

— Ты чего сотворила?.. — хрипло спросил он, пытаясь сесть и не умея совладать с только что послушным телом.

— А что? — перепугалась Лесана.

— Не знаю… — Мужчина посмотрел на свои пальцы.

Послушница видела, как наставник пытается пробудить в себе Дар и… не может.

— Это не я! — Она испуганно отскочила.

Мужчина кое-как поднялся на ноги и замер, шатаясь, напротив:

— Что сделала, вспоминай, ну!

— Ничего! — Лесану била дрожь. — Увидела — у тебя в груди жилка бежит, как ниточка из огня, ну и ударила по ней, — размазывая слезы, запричитала девка.

— А теперь что? — сипло спросил крефф.

— Ничего; как потухло… — У несчастной обережницы дрожали губы.

— Потухло, говоришь? — Голос наставника стал обманчиво спокоен.

— Поехали в город, к сторожевикам, — залопотала послушница, — может, помогут чем.

— Ремень тебе поможет! — Клесх больно стиснул ее плечо. — Чем они помогут, если Дар только креффы видят?

Из синих глаз ручьем полились слезы:

— Прости меня, прости… — Уткнувшись носом в грудь наставника, Лесана испуганно заревела.

— Еще повой у меня, — дернул он ее за ухо. — Вспоминай давай, как била, бестолочь.

Только к утру, ссадив костяшки пальцев о грудь обережника и наставив ему синяков, девушка сумела отворить жилу…

И лишь позднее поняла, какой огромной выдержки стоили те обороты ожидания и мучительных тычков Клесху. Помнится, когда синяя жилка вновь затеплилась в груди креффа, послушница обняла его и снова расплакалась, на сей раз от облегчения. А он сказал:

— После такого и ведра браги мало будет.

… - Вот и все, — закончив рассказ, Лесана вытянулась на сене.

Дождь по-прежнему стучал по крыше сушил. За стенами подвывал ветер. Незаметно для себя девушка стала проваливаться в сон. Впервые на сердце было легко. Она не знала — понял ли ее Тамир, простил ли, но сегодня горькое чувство вины, снедавшее душу изнутри все эти годы, впервые отступило.

* * *

Поутру налетел ветер, разогнал низко плывущие тучи.

День выдался облачный и холодный, но дождь перестал. Правда, все одно — никуда не поедешь, под ногами чавкающая глинистая жижа.

Мать пришла от соседки, принесла горестную весть, де, у Влеса в дому беда — надысь ходил мужик в лес проверять силки, а там на него бросился волк. Разодрал плечо и был таков. Но, пока дотащился охотник до дому, пока рассказал — что к чему, уже смерклось, и за обережниками идти побоялись.

— Да что ж такое, ведь говорила же! — в сердцах хлопнула ладонью по столу Лесана. — И, поди, в доме он у них?

— Нет, дочка, нет, все, как сказано — в клети заперли. Он там всю ночь в горячке и прометался, а Звана в избе рыдала с ребятами.

Тамир мрачно взглянул на девушку:

— Идем. Только я наузы возьму.

Когда они, по колено сырые и грязные пришли во Влесов дом, их встретила зареванная молодая женщина с ребятенком на руках:

— Уж я не знаю, как ночь-то скоротала… Как он там — один… Будто пес бездомный, — причитала несчастная, идя след в след за обрежниками.

— Ты иди в избу, Звана, — мягко сказала ей Лесана. — Иди. Умойся, ребят успокой. Не бойтесь.

Женщина отстала, горько всхлипывая.

В клети было темно и пахло смердящей плотью. Влес лежал на меховом одеяле и беззвучно шевелил губами, глядя куда-то в пустоту. Тамир склонился над мужиком и покачал головой:

— Рука почернела…

По очереди Осененные осматривали сельчанина, а тот в бредовом забытьи что-то шептал, куда-то торопился.

— Настойки и припарки уже не помогут. Потеряли мужика, — сказал колдун и полез в заплечник.

— Стой, — Лесана удержала его. — Если упокоишь, то на Зов Серого он уже не выйдет.

— Вот и славно.

— Нет. Не славно. Зачем нам Стаю отпускать? Пускай обращается. Они выйдут к деревне. И он их впустит.

Колдун пристально смотрел на собеседницу. Наконец, отодвинул заплечник в сторону и, усевшись на пол, спросил:

— Что делать хочешь?

Девушка посмотрела на мечущегося Влеса и начала говорить.

* * *

Лесана сидела на сушилах, вглядываясь в ночь. Надежды не оправдались. С приходом сумерек снова начался дождь. И темнота стояла — хоть глаз коли. Хорошо, если непогода в ливень не перейдет. Если же перейдет — вовсе замаешься.

Передок Влесова сеновала пришлось разобрать. Сено сдвинули подальше, чтобы уберечь, но какая-то часть все одно мокла под дождем. Жалко. А ничего не поделаешь. Рыдающую же Звану с малышами спровадили ночевать в дом к мужнину брату. Так оно спокойнее.

Девушка нащупала справа от себя лежащую на тряпице краюху хлеба, откусила, не отрывая взгляда от волглого мрака, пожевала, снова пошарила рукой впотьмах, нашла кринку, отпила молока. Хуже нет — ждать и догонять. В сон-то вроде и не клонит, а сидеть тошно. Скорей бы уж. В грудибудто холодный скользкий червячок шевельнулся. Не страх, но сердце колотится, и тело томится быть в покое.

Ничего. Долго они не…

Порыв ветра вместе с шелестом дождя донес со стороны леса протяжный волчий вой. Ну, вот и все.

Внизу хлопнули ворота. Влес вышел. Лесана считала. До тына ему сто четырнадцать шагов. Один, два, три… Обережница нашарила слева от себя налуч, поднялась на ноги. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Достала лук, достала тетиву. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Накинула петлю на костяной наконечник, согнула упругие плечи, накинула вторую. Проверила — надежно ли? Сорок, сорок один, сорок два… Открыла тулы со стрелами. Всего тулов было три: два ее — Лесаниных запасов, с собой привезенные, а третий — наскребла по стрелке со всей веси. Самые лучшие отобрала. Девушка приласкала кончиками пальцев оперенье, выудила стрелу. Семьдесят три, семьдесят четыре… Поторопилась. Ну да ладно.

Она продолжала считать, хотя нужды в этом уже не было.

Звук открывающихся ворот девушка за шумом дождя не услышала, но миг, когда Стая ворвалась в деревню, уловила сразу же. Раскатистый рык, вой — все ближе и ближе. Они еще не понимают, почему улицы пусты. Еще надеются на легкую поживу…

* * *

Тамир стоял за воротами крайнего двора. Дождь стекал с кожаного плаща. Колдун уже измаялся переминаться в луже и ждал треклятую Стаю, как влюбленный жених свадебной ночи. Когда ворота заскрипели и волколаки хлынули в деревню, он перетерпел не менее десяти счетов, а потом полоснул себя по ладони, дернул калитку и, выступив из-под защиты стен ровно на полшага, замкнул обережную черту. Кругом это уродище язык не поворачивался назвать.

Накануне, уже в вечерних сумерках, наузник на карачках обполз деревню, чертя ножом и щедро проливая Дар. Шел от ворот, а дальше поперед изб — шепча и кропя кровью. Получился внутри деревенского тына неровный и незамкнутый обережный круг, восемьдесят на девяносто шагов. Чтобы первые успели забежать, а последние еще не поняли, что впереди ловушка.

Силу отдать пришлось немалую. На обычную черту уходила капля Дара. Здесь же пришлось лить его полноводной рекой, чтобы резы держали защиту столько оборотов, сколько потребуется.

Вышло более шести. И теперь, когда колдун замкнул круг, зверью некуда было деться. Тамир поспешно отступил под защиту ворот, захлопнул калитку, задвинул засов. Мало ли. Вдругорядь мог и проглядеть кого отставшего, тогда уж не взыщи, коли бросится, Лесана выручить не поспеет.

По спине стекали капли липкого пота. Круг он затворил. И лишь теперь понял, каких сил это стоило. Если же добавить еще и наузы от волколачьего Зова, которые колдун плел весь день ровно по числу жителей веси…

Тамир понимал, что надо поспешать, торопиться, но перед глазами все поплыло, и он на несколько мгновений застыл, прижавшись леденеющими ладонями к мокрой створке ворот. Эк его развезло-то…

Ноги казались непослушными, руки — неловкими. Превозмогая себя, колдун повернулся вправо и отбросил в сторону рогожку, под которой на старой скамье были лук в налучи, три стрелы, обмотанных промасленной ветошью, и горшок с углями.

Обережник сбросил с горшка крышку. Ладони приласкало жаром. Хорошо. Он натянул тетиву, хотя ослабшие руки справились с этой задачей не с первого и даже не со второго раза. Подхватил стрелу, ткнул ею в угли, подождал, пока тряпье займется, распахнул калитку и, уповая на удачу, выстрелил.

Огненная черта просияла во мраке. Глухо стукнул наконечник, вонзившись в дерево. Попал. Да и хорош бы был — промазать с двадцати шагов! Резвое пламя побежало вверх. Вторую стрелу пускать проще. Оно, собственно и незачем уже, но пусть. Наверняка зато.

Снова затворил калитку. Опять взял стрелу, ткнул в горшок, подождал, покуда разгорится, снова вышел из-под защиты ворот. Выстрелил.

Вторая стрела улетела вслед за первой. После этого колдун вернулся обратно на двор. Хотелось опуститься на скамейку, прикрыть глаза и сидеть так, наплевав на дождь, холод и вымокшие ноги. Нельзя. Утром отдохнет. Погреется в бане. Поест. Выспится. Нет, сперва выспится. Потом уж поест. А баня — вообще дело десятое.

Так он думал, вслушиваясь в сырую непроглядную ночь, туда, где свирепо рычало и выло… А потом подхватил лук и забрался на сеновал. Бросил стрелу к тетиве и замер, глядя на мечущиеся внизу тени. Он отдохнет. Просто позже. А сейчас — не до того.

* * *

Лесана прислушивалась. Клятая погода! Пока приналадишься…

Целиться приходилось на звук. А твари метались резво. Стрелу бросаешь наугад и ждешь — завоет или нет? Не завыл. Значит, мимо. Тогда снова, вглядываясь в смутные шевеления тьмы. Ага. Вон туда… но дождь сбил стрелу вниз, а порыв ветра снес в сторону. Ну, ничего. С высоты сушил целиться удобно, да и бить иной раз счастливится почти в упор. Одна из трех-четырех жертву всяко сыщет.

Ну где же ты? Где? Яви себя. Девушка жадно вглядывалась во мрак. Вон! Мелькнул среди дождя отсвет болотного сияния. Приметила!

Стрела молнией спрянула с тетивы. Рык и визг мечущихся зверей несся над весью. Казалось, внизу катается черный клубок — мешанина теней. Давай, Тамир! Снова звякнула тетива, стрела ушла в темноту, опять не найдя цели. Тамир, что же ты мешкаешь?

То, чего боялась Лесана, случилось. Вдруг ярко полыхнул в сыром мраке бледно-зеленый огонь. Вырвется! Жила-то как горит, аж слепит! Ну же, Тамир!

Будто отозвавшись на мольбу девушки, с другой стороны деревни, прорезая тьму, пронеслась огненная стрела. Цель она сыскала сразу же. А и как не сыскать? Сам Тамир костер складывал: и жерди таскал, и солому, и навес мастерил, а потом маслом все это поливал и смолой. Вспыхнуло ладно! А главное, хорошее колдун место выбрал — Ходящих видать, а лучнице глаза не слепит.

В сиянии разгорающегося огня девушка, наконец, разглядела мечущихся оборотней, а среди них коренастого мужчину, торопливо обшаривающего раскисшую землю. С пальцев вожака лилось слабое зеленое сияние.

Обережница прицелилась. Надо попасть. Надо. Стрела. Другая. Третья. Четвертая. Снова яркая вспышка прочертила тьму, и костер разгорелся шибче. Тамир, хвала!

Стрела. Другая.

Мечутся тени, стелятся, катаются по сырой земле. Кажутся черными в неверных отсветах пляшущего пламени мокрые шкуры, разлетаются брызги, блестят лужи. Видно плохо. Но видно!

Вожак лежит в грязи, лицом вниз. Дело!

…С сушил она спустилась, когда третий тул опустел.

Вышла за ворота. Огляделась. Запертые в круге, хрипели и метались звери. Большая Стая. Шестеро полегли. Иные еще скребли лапами по грязи, силились встать. Подранки. Таковых Лесана насчитала семерых. И трое ли, четверо — обезумевшие — рычали и рвались, не в силах покинуть пятачок заговоренной земли.

Обережница подошла и сказала:

— Кто обернется человеком и сам подойдет — тому оставлю жизнь.

Но все одно — смотрела на лежащего ничком вожака, не спуская глаз. Вдруг еще поднимется, тварь злобная.

Из четверых перекинуться обратно в человека смог лишь один — молодой парень, прихрамывающий на правую ногу.

— Не врешь, Охотница? — хрипло спросил он, стоя напротив — грязный, пошатывающийся, с еще по-звериному мерцающими глазами.

— Руки протяни, — приказала она, не считая нужным отвечать на вопрос.

Он протянул.

Девушка бросила ему пеньковую веревку.

— Надевай. Узлы затягивай.

Волколак глядел с удивлением. Что такое пенька? Смех один! Но надел, кое-как завязал.

— Стой здесь покуда.

— Долго стоять?

— До рассвета.

Он дернулся.

— Что, — спросила девушка, — страшно?

Пленник покачал головой и послушно замер в шаге от нее.

— Иди сюда. — Она дернула его из круга и тут же рассекла сырую землю ножом в том месте, где была переступлена оградительная черта.

Что-то сказала, окропила кровью.

— Пошли, — пихнула оборотня в спину, — нечего тут стоять.

Она привела его на родительский двор и втолкнула в клеть. Перевязала ноги все той же пенькой, что-то набормотала.

— Сиди тихо. Не то голову сниму. Только попробуй мне народ пугать.

— Не буду. — Он привалился спиной к стене и напомнил: — Ты обещала не убивать.

— Будешь вести себя по-людски, то и я слово не нарушу.

— Зачем же мне кидаться, если я жить хочу? Стой.

— Чего?

— А с теми что будет? — Парень кивнул в сторону улицы, откуда доносился яростный рык.

— Перебью, да и все, — ответила Лесана, закрывая дверь клети.

* * *

Тамир не запомнил, как метал стрелы. Тело все делало само, тогда как рассудок словно окаменел.

Когда за воротами стихло, он спустился вниз и вышел на улицу; ноги казались деревянными, негнущимися.

Занимался рассвет. Дождь кончился, и в сером сумраке колдун увидел Лесану — мокрую и уставшую. Она бродила по колено в грязи и добивала тех оборотней, кто еще шевелились. Тамир привалился плечом к столбу ворот.

— Все? Или убежал кто? — спросил он.

— Не похоже, чтобы убежал… — Она резким ударом вогнала лезвие меча под лопатку еще шевелящемуся волколаку. — Ты чего так долго не стрелял? Я уж испугалась, что он вырвется.

— Не помню. Устал.

— Устал? — Она озабоченно посмотрела на колдуна.

— Да.

— С чего? Много Дара пролил?

— Не мало. Ладно… Ты пока тут… я пойду резы подновлю, да черту замкну вокруг тына. А то мало ли… Да и Влеса этого упокоить надо.

— Ступай, — кивнула она, отмахивая голову едва живому подранку.

Солнце уже поднялось, когда колдун возвратился. Лесана закончила к тому времени пинать и резать оборотней, а дождь залил прогоревшее кострище. Тамир стоял в воротах, пошатываясь, и смотрел на перепаханную могучими лапами грязь, на огромные мокрые туши, на лужи, окрашенные кровью. Все закончилось.

— Не впусте трудились, — услышал колдун голос справа от себя. С удивлением повернулся и встретился глазами…

— Стой, — сказал наузник вмиг онемевшими губами, протянул руку к мужчине и еще успел произнести: "Ардхаэр…"

— Тамир! — Лесана не поняла, что случилось и зачем колдун тянет руку, словно обращаясь к кому-то, лишь увидела, как он стремительно и страшно бледнеет и оседает в раскисшую грязь. — Тамир!

Она бросилась, едва не оскользнувшись, но подхватить его не успела. А когда склонилась над бездыханным телом, увидела, как страшно обозначились черты, ввалились щеки и губы посинели.

— Тамир…

* * *

— Что скажешь? — мрачно спросил Зван.

Дивен поднял на вожака полный глухой боли взгляд:

— Не знаю. Нечего мне сказать.

— Трава примята там была, ты ж видел, — отозвался тем временем Ставр — коренастый молодой мужчина с шапкой льняных кудрей на голове. — Я и круг нашел обережный с кострищем. Был там Охотник. Вроде не врет Серый.

— Не врет Серый… — задумчиво повторил Зван. — Не врет… Да только что здесь Охотник делал? Ни дорог окрест, ни путей нахоженных.

— Не знаю, — глухо отозвался собеседник. — Мне самому волколаки не по сердцу, но…

— Дураками будем, если влезем в это, Зван, — подал голос сидящий за столом Мирег. — Волки не умом живут, а нюхом и повадкой. Куда нам с ними?

— Куда нам с ними… — все так же задумчиво произнес вожак.

Все знали за ним эту особенность — в пору размышлений повторять сказанное собеседником.

Дивен сидел, угрюмо глядя под ноги. Душу затопило черное беспросветное отчаяние. Слада слегла. Радош плакал до синевы, чувствуя тоску матери. А он — отец — застыл от горя, будто сердце одеревенело. Первая дочь их умерла в полгода. Вторая, родившаяся следом, — в три месяца. Юна была третьей. Цвета — четвертой. И теперь единственной.

Стеха, Мленя, Желан… Маленькие застывшие тела, с торчащими из них древками стрел.

Он помнил, как нашел ее, лежащую в траве, мокрую от росы. Как смотрели в небо широко распахнутые глаза и не слепли от солнца. Он попытался взять ее на руки, но она оказалась такой тяжелой, что у него не хватило сил поднять. Он гладил ее по волосам, смотрел в тонкое белое лицо, и в этот миг из приоткрытого рта дочери выполз муравей.

Вот тогда Дивен наконец осознал, что это не сон, не горячечный бред — правда. И согнулся под грузом потери, забыв о том, что на него смотрят. Мужчина глухо рыдал, прижимая к груди свое дитя, и безуспешно пытался встать. Мирег стиснул его плечо.

— Будет…

Но он не мог успокоиться. Кое-как поднялся, а по лицу катились и катились слезы.

Кто сказал, будто в Лебяжьих Переходах безопасно, будто здесь можно укрыться и жить спокойно? Нигде не будет покоя тому, кто обречен на скитания. Нет такого места на земле.

— Дивен… — Зван шагнул к нему. — Давай, я ее понесу?

Он медленно покачал головой.

Пошел вперед, словно в каком-то полусне. А она лежала у него на руках такая маленькая и такая тяжелая, с застывшим личиком и приоткрытым ртом.

Когда добрались до Пещер, он уже смог совладать с собой. С собой, но не с горем, которое черной пустотой затопило душу.

Дивен был единственным из Осененных Стаи, потерявшим в эту ночь ребенка. Родители Стени, Желана и Млени не могли выйти на дневной свет. Они еще жили надеждой, что Ярец окажется единственным погибшим, еще не знали страшной правды…

Серый шел следом за мужчинами. Именно его чуткий нюх помог им отыскать детей быстрее, нежели это могло случиться. Возле входа в Пещеры волколак перекинулся и сказал:

— Мне горька ваша потеря.

Дивен повернулся:

— Уйди.

Оборотень в ответ с пониманием кивнул.

…Детей похоронили в овраге. Горе выпило силу, высушило души, но нельзя долго скорбеть и предаваться отчаянию — не выживет Стая. И вот Осененные Лебяжьих Переходов собрались после погребальной тризны в доме Звана. Дивена звать не хотели, но он пошел сам. А теперь сидел молча, будто окаменевший.

— Так что делать будем? — негромко спросил Новик. Он был в Стае Звана уже много лет, и за эти годы заслужил славу ровного нравом и мудрого суждениями мужчины.

— Я не верю Серому, — вдруг глухо отозвался Дивен. — Злобы в нем много. И рожа больно хитрая.

— Мне он тоже не по сердцу, — отозвался эхом Мирег. — Чего дети туда с его волчонком подались?

— Потому и подались, что дети, — ответил Ставр. — А то ты себя не помнишь…

— Я-то помню. Но они сроду из Пещер не бегали. А тут как пришел этот псеныш, так и… Да еще вспомни, Серый на стены не кидался, когда паренек его к Хранителям отошел.

— Он ему не кровный был, — пояснил Ставр.

— То-то и оно… — Лицо Дивена дрогнуло.

Зван помолчал, а потом произнес:

— Допрежь Охотников в этой стороне и впрямь не бывало. Вот что скажу. Веры Серому и у меня нет. Но и против него ничто не говорит. Я отвечу ему согласием. Пусть приводит Стаю. Пещеры большие. А с бодливой коровы лучше глаз не спускать.

— Как бы беды не накликали, — сказал Новик. — Видел я их Осененных. Упаси Хранители темной ночью в лесу встретиться.

— Нет у нас выбора, — покачал головой Зван. — Он — зверина мстительная. Это я уже понял. Покажем со двора — точно беду приманим. Мы не зверье, нам с места ныне сняться — гибель верная. Надо глядеть за ним. Я не дам согласия охотиться вместе. Но к себе мы их пустим. Они ведь просят приютить Стаю, а не вожаков. Поглядим, есть ли там кто в ясном разуме. Такие как Серый долго не живут.

Мужчины переглянулись.

Дивен медленно поднял голову:

— Если это он на детей Охотника вывел…

— Охолонись. Мы того наверняка не знаем. Нам теперь думать надо, как баб и ребятишек спасать, как выжить, как кормить их…

— Да? И как же? — вспылил Мирег.

-

Мы по тройке в седмицу уходим, чтобы Стаю окормлять. А если эти тут приживутся, так и знай — приведут облаву! Где волки — там смерть! Пойдут рвать окрестные деревни, никакая Черта не убережет!

— Не пойдут, — с тихой грозой в голосе сказал Зван. — Чай, мы тут не девки красные. Сумеем за себя постоять. Серый в эти пещеры и на шаг не войдет, пока обо всем не условимся. Вожак слово нарушить не может, иначе собственная Стая его же и загрызет.

Снова поднял голову Дивен:

— Узнаю, что он…

— Сам убью, коли узнаю. — Зван поднялся на ноги. — Глядите во все глаза. И ищите среди волков его тех, в ком людское осталось. В них нам, случись что, поддержка будет.

* * *

Тамир лежал на лавке, будто покойник — вытянувшись во весь рост, с восковым застывшим лицом. Однако грудь едва заметно поднималась и опускалась. Жив.

Сутки уже миновали, но колдун не открывал глаз и лучше ему не становилось. Лесана вспоминала, как безо всякого стыда раздевала его, стаскивая сырую грязную одежду, как протирала влажной тряпицей, пропуская через пальцы Дар. Сила просачивалась сквозь его кожу, но та все одно оставалась холодной, как у лягушки.

И что делать, девушка не знала. Прикладывалась ухом к едва вздымающейся груди, слушала слабо бьющееся сердце и понять не могла — то ли спит Тамир, то ли умирает. Он не метался в бреду, ничего не слышал. Только серебристые линии змеились по телу. Лесана обводила их пальцами, не понимая, что это.

— Мама, погляди…

— Что, доченька? Что глядеть? — Млада всматривалась, но… ничего не видела. — Отдохнула бы ты. Сама вся белая.

— Отдохну.

И девушка снова прикладывала узкие ладони к груди колдуна, и снова с пальцев струилось бледное сияние.

— Покушай хоть… — подходила мать, подносила миску теплых щей, гладила по голове.

Дочь не понимала сперва, с чего вдруг нежности столько в Младе, до сей поры глядевшей чаще с осуждением, нежели с лаской? Потом вспомнила — и сообразила.

Всю памятную ночь тряслись жители Невежи по погребам, за дверями, закрытыми на засовы, заставленными лавками и бадьями. Затыкали руками уши, баюкали испуганных детей и с холодеющим сердцем слушали несущийся с улицы рык и вой. Сдюжат ли двое обережников против целой Стаи? Девка-вой! Ну как погибнет? Что делать тогда, где искать спасения следующей ночью? Ой, натерпелись…

А поутру вышли и ахнули от увиденного. Распластанные в грязи волколачьи туши, грязная и уставшая Лесана с обагренным кровью мечом, стрелы, то тут, то там торчащие из земли и заборов, взрытая могучими лапами земля…

Лишь теперь перестали соотчичи мерить дочь Юрдона на обычную девичью мерку. Поняли и впервые поглядели не с любопытством, не с осуждением, а с почтением и благодарностью.

И когда она — грязная и уставшая — сухо отдавала команды мужикам, бабы испуганно жались к заборам, во все глаза глядя на дохлых волков. До полудня люди гнули хребты, скользя в грязи и лужах, выносили оборотневы туши прочь из веси. Осененного со стрелой в затылке Лесана для верности оплела наузом, чтоб в посмертии не вздумал подняться.

За околицей вырыли ямину, свалили туда поганых тварин, закидали землей и камнями. А потом еще кольев осиновых вбили. Толку в том не было никакого — все одно не подымутся, но Лесана не стала об этом говорить — раз уж так людям спокойнее, пускай тешатся. Ее заботой был Тамир да еще пленник, сидящий в родительской клети и наделавший переполоха в доме, когда Лесана о нем рассказала.

— У нас? В клети? — испуганно хлопал глазами отец.

— Он не вырвется, не бойтесь. Просто двери не открывайте.

Они и не открывали. Даже из дому в ту сторону не ходили. А уж как Невежь гудела от такого известия… Млада же с Юрдоном были хотя и испуганные, однако такие гордые, словно сами поймали мерзавца.

Но старшая дочь об этом не знала. Все утро она провела около колдуна — вливала в него Дар, да без толку. Не становилось ему ни лучше, ни хуже. К вечеру девушка уже падала от усталости, поэтому, наспех помывшись в чуть теплой бане, она налила в миску щей и отправилась проведать пленника.

Тот дремал, удобно устроившись на ворохе старых мешков.

— На, — Лесана поставила перед оборотнем миску, положила ломоть хлеба и ложку.

Волколак открыл глаза, отливающие в темноте зеленью.

— Спасибо. — Он придвинул миску и начал неторопливо есть.

Девушка наблюдала. Наконец полонянин отложил ложку и внимательно поглядел на Охотницу.

— Что делать со мной будешь?

— В Цитадель повезу. Рожу тебе тряпкой обмотаем, будешь днем за лошадьми бежать. Вот только дорога наладится…

Он в ответ хмыкнул:

— Как скажешь.

— Зовут тебя как?

— Лют.

— Что ж ты, Лют, пошел людей жрать? Вроде ж не Дикий?

Зеленые глаза вспыхнули:

— Ты откуда про нас знаешь?

— Знаю вот.

— Вожак повел.

— А ты, значит, не хотел идти? — усмехнулась собеседница.

— Почему не хотел? — удивился он. — Хотел. Я — волк. И жрать надо.

— Так ведь человеком когда-то же был…

— Не был. Родился в Стае. Со Стаей и живу. Отца убили, мать тоже. Из братьев ни одного не осталось. Сестра только. Старшая. Так чего мне вас жалеть?

— А Серого знаешь? — вдруг спросила Лесана.

Пленник пристально посмотрел на обережницу:

— Может, и знаю.

— Ты говори толком. От этого жизнь твоя зависит. Не хорохорься.

— А тебе он на кой?

— Хочу знать, что и как в Стае.

— А если расскажу?

— Жить оставлю.

— Чего мне у вас жить-то? В клетке сидеть?

— Ну уж прости, отпускать не буду.

— Тогда какая польза болтать?

— Все равно ведь узнаю. Одно дело — сам скажешь, другое — тянуть буду.

— Не вытянешь. Не всякий язык болью развязывается.

Она удивилась тому, насколько Лют отличается от трусливого и совестливого Беляна.

— Так зачем же ты в полон подался, коли гордый такой? Сбежать надеешься? — искренне удивилась Лесана.

— Я помочь могу. А вы за то меня не тронете.

— И как же ты поможешь?

— Я вам — про Серого без утайки. Вы мне — свободу.

— Нет. — Она поднялась на ноги. — Вот уж этого не будет.

Он ухмыльнулся, глядя снизу вверх:

— А ты подумай. Все-все расскажу. И то, чего мало кто знает.

— Откуда б тебе это известно стало? Ты ж не Осененный.

— Я — нет. А сестра моя — да. И она в Стае у Серого. Обещаешь не тронуть ее и меня — много чего узнаешь.

— Зачем же ты так со своей Стаей, а?

— Моя Стая — Мара. Но Маре пришлось идти к Серому. Не поймешь ты этого, Охотница. А мне Серый не вожак и не побратим, а так — тварь припадочная. Поэтому я вас хоть всей Цитаделью на него выведу. Но за то вы меня и волков моих отпустите.

— Нет.

— Ну что ж… нет так нет, — пленник снова откинулся к стене, — дело хозяйское. Я предложил.

— А не боишься, что вытянем все?

— Не боюсь. Тянуть замаетесь.

— Как же, если Стая твоя — Мара, ты сегодня невесть с кем сюда пришел?

— Тебе-то что?

— Да вот думаю — не врешь ли.

— Если и вру, как поймешь? — Он вздохнул и все-таки ответил: — Я сам вызвался с ними идти.

— Жрать хотелось? — со злобой спросила Лесана.

— Нет, — зевнул он, — жрать не хотелось. Думал девку красивую взять.

— Обратить?

— Ну да, — безо всякого стыда признался узник.

Лесане очень захотелось ударить его, но вместо этого она круто развернулась и вышла. В груди клокотал и кипел гнев. Девку, значит, взять?!

Когда обережница вернулась в избу, Тамира бил озноб. Испуганная мать сидела возле колдуна, укрытого мало не десятком тулупов.

— Дочка, ледяной весь, как сосулька! — со слезами в голосе пожаловалась Млада.

— Давай на пол его переложим, — кивнула Лесана отцу. — И ступайте сегодня ночевать к дядьке. Вдруг ночью хуже ему будет, придется светец теплить, отвары делать, перебужу вас…

Родители закивали.

Когда все ушли, Лесана посмотрела на лежащего без чувств мужчину и принялась медленно раздеваться. Сняла нательную рубаху и скользнула к нему под меховое одеяло. Прижалась нагим горячим телом к окоченевшему, словно деревянному, обняла и отпустила Дар. А как заснула — и сама не заметила.

* * *

— Ивор, Ивор, проснись! — Всклокоченный мужик тряс за плечо закутанного в войлок человека.

— Что случилось? — Разбуженный заворочался, откинул одеяло, и в рассветном полумраке его лицо со следами застарелой усталости — кругами вокруг глаз и глубокими складками в уголках рта — показалось совсем древним.

— Нежа померла, а Радислава и Молчана лихоманка настигла.

— Дождь идет, Дабор? — глухо спросил Ивор.

— Идет, проклятущий, — кивнул мужик. — Просвета нет. Как бы сильней не разошелся. Ты уж поспеши, родимый. Надо отчитать их, да и…

Заканчивать Дабор не стал.

— Отчитаю, — мужчина свесил ноги с лавки, нащупывая стоптанные сапоги.

В избе было душно, влажно, пахло прелью и дымом, но все одно — лучше, чем снаружи, где уже который день с неба сыпался мелкий, как пыль, нудный дождь. Гнилой таяльник! Ой, гнилой! Хоть во что оденься и обуйся, все одно — сыро и холодно…

Запахнувшись в кожаную накидку и надвинув капюшон на самые глаза, Ивор шел за Дабором. Он думал: "Девять суток. Прошло уже девять суток…" Девять долгих суток, слившихся в один бесконечный хмурый, скорбный день, которому нет и словно не будет конца. Будто все, кого обережник знал и дал обет защищать, решили умереть, оставив его доживать век с чувством горького стыда и никчемности.

Ноги скользили по залитому водой снежному насту, и мокрый черный лес, шумящий за тыном, казался навьим миром — безрадостным, тоскливым, мрачным. Изба стояла на окраине. А рядом столпились те, кого еще держали ноги: хмурые уставшие люди с остановившимися взглядами и отрешенными лицами…

Ивор оглядел их — и сердце сжалось. Из Елашира выходили обозом в тридцать человек. А нынче осталось меньше дюжины… Что за недуг неведомый они на себе принесли и где его сыскали — поди теперь дознайся. В Вадимичи приехали — в обозе заболели двое. Думали, лихоманка скрутила. Хворые метались в жару, жаловались на озноб и ломоту в костях. Обережник отпаивал их сбором трав, очищал Даром. Да только впусте.

Когда спустя день болящие покрылись черными струпьями — тут уж стало ясно, что без помощи не обойтись. Отправили в Цитадель сороку с коричневой ниткой на лапке, вестница упорхнула, и в тот же вечер умер первый из обозников. К ночи — еще один.

Через трое суток умерших было уже восьмеро, а лихоманка перекинулась на жителей веси. Похороны в Вадимичах стали делом обыкновенным.

Колдун сбился с ног, силясь помочь людям, чая дождаться подмоги из крепости. Он пользовал больных настоями, омывал отварами, лил Дар без жалости и скупости. От питья и припарок хворым будто делалось лучше. Черные струпья прорывались наконец гноем, но после этого… человек умирал.

Обережник пытался лечить от язв, варил мази на нутряном свином жиру и чистотеле, снова лил Дар. Но проклятые свищи, рубцуясь, усиливали лихорадку. И снова люди гибли.

Вадимичи охватила глухая беспросветная тоска.

Уже не плакали по сгинувшим детям матери, не чернели от горя отцы и мужья, не причитали невесты по женихам — сами лежали при смерти. Безысходность завладела каждым домом.

А хоронить покойников было некому. Уже три избы заколотили наглухо, потому как не осталось сил вывозить тела и предавать их земле. Ивор лишь читал над усопшими отходной наговор, чтобы души покинули непогребенные по укладу тела, вознеслись в вышние небеса. На все прочее не осталось сил.

Насельник Цитадели лишь бился за оставшихся, еще живых людей. Пытался избавить от мученической смерти трехлетнюю осиротевшую Усладу — внучки его ровесницу. Лил Дар, унимал жар, очищал кожу от ржаво-красных пятен. Утихло и то и другое! Думал — сдюжил. Да только к ночи возвратилось все с новой силой. Сгорела Услада. Отяжелела маленькая, изрытая язвами ручонка, выскользнула из ладони обережника. А он, несколько оборотов сидевший над тяжело умирающим дитем, уткнулся лбом в лавку и первый раз за много — много лет разрыдался от бессилия и усталости.

Здоровый мужик, переваливший годами на пятый десяток, женивший троих сыновей и двух дочек, переживший жену — рыдал от отчаяния, что не смог спасти чужого ребенка. В той избе он и заснул, на соседней лавке с покойницей. Идти куда-то сил не осталось. Тут его разбудил, отыскав, Дабор. Теперь, значит, Нежу хоронить… Хранители светлые, за что вы кару такую людям отмерили? Эх, а ведь про Усладу-то он забыл!

— Дабор, друже, девочка Кричанова тоже померла. Ее б перенести сюда же, — виновато сказал обережник. — Вместе уж с ними и закроем.

Мужчина в ответ кивнул.

Умерших разложили по лавкам нетопленой избы. От запаха заживо изгнивших тел мутился рассудок, а желудок, казалось, уже привычный к смраду, все равно сжимался, подпрыгивал к горлу. Ивор отчитал умерших, вздел очистительные обереги и вышел из избы на улицу.

Волглый воздух таяльника показался дурманным и сладким. Вот и все. Обережник не считал умерших. Не хватало духу. Но знал, что их уже больше трех десятков, и из-за этого становилось еще страшнее. От неведомой хвори не было спасения. Дар разбивался об недуг, как глиняный горшок об стену.

А, может, так оно случилось еще и потому, что Сила — не колодец бездонный, нельзя ее черпать без удержу. Уже сутки тому Ивор почувствовал — не так живо она ему отзывается. Устал. Да ведь людям не объяснишь. Люди спасения чают. Или хоть облегчения. Как откажешь?

Вот только выходило — что бы он ни пробовал, помочь не удавалось. А самое страшное — когда на постой у Вадимичей останавливались, и подумать не могли, что приманили с собой этакую беду.

Ивор побрел следом за Дабором в гостиный дом, про себя отмечая, что мужчина ступает тяжело и пошатывается. Видать, занемог. Страшно это. Страшно — быть еще живым, но все одно что мертвым. Страшно глядеть на умирающих и знать, что скоро сам будешь так же лежать, мечась на лавке, раздирая руками гниющую плоть.

А Нежа? Красавица. Жить бы да жить еще. Ясноокая, отрада для сердца. К жениху ехала… Ладная девка — кровь с молоком. Все гоняла черпаком от котла особо ретивых молодцев, тянувшихся раньше времени к каше. А на последнем постое подобрала облезлую больную кошку. Все ходила с ней к обережнику, мол, полечи. Он лечил. Жалко было и животину, и девку, которая по хвостатой убивалась, словно по человеку. Однако кошка сгибла. Нежа поплакала, но потом стало не до тоски. Взялись болеть люди. Один, другой, а затем и хохотушку-девку сломила болезнь. Эх, Нежа, Нежа… Брат и отец два дня назад к Хранителями отошли, а теперь и сама.

Ивор сел за стол и уткнулся лбом в скрещенные руки. Кто-то положил перед обережником скудную трапезу — половинку луковицы и ломоть зачерствевшего хлеба.

Люди… люди… в беде и скорби всяк по-разному себя ведет. Кому мужества хватает с запасом, а кого страх гнет и ломает. Пару дней назад убежали в полночи Горазд и Милко. Побоялись сгибнуть от заразы. Их-то при обозе не держали родовичи. А Ивор теперь ломал голову — а ну если те двое дойдут до деревни какой да там расхвораются?

Скорее бы прислали Осененного кого на подмогу.

Теперь вот еще двое заболели и скоро новых добавится. Здоровых-то, почитай и не осталось. Слегла вся весь, окромя семерых мужчин. Да и то у троих вид уже был плох, небось, к вечеру в жару полыхать будут.

Обережник не стал есть. Рядом на лавках метались в полубреду Радислав и Молчан. Не до трапез. Откинув с одного из захворавших покрывало, колдун горько вздохнул — как быстро в этот раз пятна красные по телу пошли… К ночи уже вздуются гнойниками.

Черный мор.

Пошарив в суме, Ивор вытащил кувшинец с отваром, сбивающим жар. По очереди, поддерживая мужиков за головы, подносил к потрескавшимся губам глиняный сосуд да пускал с рук тоненькие ручейки Дара. Знал, что без толку, что не поможет им, но надеялся хотя бы облегчить страдания.

— Что делать-то будем? — спросил Дабор.

И по голосу было понятно, что ответа он не ждал.

* * *

— Девятисильника, почитай, совсем не осталось, чистотела тоже… мать-и-мачеха еще три дня назад закончилась… — знахарка Чубара едва шептала. — Липовый цвет, малина, спорыш, серпик — еще есть, но тоже — слезы…

Сама бабка уже отходила. По всему было видно — едва ли протянет до утра.

Насельник Цитадели, привалившись к чуть теплой печке, устало прикрыл глаза. Вчера отчитывал пятерых. Позавчера семерых. Нынче еще больше кончатся… Здоровых не осталось, и что делать — он не знал. Молиться Хранителям? Впусте. Глухи они к мольбам.

Только Ивора все не брала болезнь. Может, оттого, что Дар в нем теплился, а, может, просто… повезло. И он ходил от дома к дому, варил из остатков трав все новые и новые снадобья, не надеясь уже спасти, а просто из одного упрямства и совести…

— Спи, мать, спи. — Колдун погладил морщинистую руку знахарки. — Отдыхай. Придумаю что-нибудь.

А в голове крутилось. Серпик, спорыш, липовый цвет… если добавить к ним кору дуба и обтирать больных… Всех и рук не хватит, но хоть детей! Вот только нет у Чубары коры.

Ивор, превозмогая себя, поднялся с лавки. Накинул плащ и вышел в промозглый вечер. Оказавшись на крыльце, мужчина жадно втянул влажный воздух. Рассудок мутился от усталости. Но надо, надо идти.

В темноте леса все безлистные деревья казались одинаковыми. Обережник как пес нюхал стволы, царапая их ножом. Ну вот, вроде дуб… Слава Хранителям, нашел! Огонек Дара едва теплился на кончиках пальцев. Думать о том, что этот огонек может погаснуть вовсе, было страшно.

Вернувшись в избу знахарки, колдун начал кое-как крошить кору ножом. Усталость отзывалась дрожью в коленях, и Ивор подумал, будто и сам поддался недугу. Даже промелькнуло в голове, мол, вот и все… и ни страха, ни тоски. Лишь облегчение.

Бросая в горшок травы и ссыпая измельченную кору, обережник с удивлением почувствовал, что указательный палец левой руки дергает и саднит. Пригляделся — порез. Сам себя полоснул и не заметил. Да и тело, видать, изнемогло так, что уже и на боль отзывалось неохотно.

Оставив отвар упревать, колдун повалился на лавку и заснул. Когда через оборот очнулся, настой уже истомился и был готов. А Чубара лежала мертвая.

…Через пару суток двое ребятишек, которых обережник пользовал примочками и питьем, пошли на поправку. А с ними и мать. Кожная ржа стала проходить, и хотя свищи еще гноились, было видно — малые подались в жилу. Недавние язвы медленно и неохотно, но затягивались тонкой розовой кожицей.

Прочих же смерть все косила… Колдун метался от избы к избе. Силы таяли. А он все не мог понять, отчего тот самый отвар, который помог детям, не давал облегчения остальным?

— Да что ж такое-то? — кусая потрескавшиеся губы, думал Ивор, растирая ту же самую кору, содранную с того же дерева.

В этот миг затуманенный от усталости взгляд остановился на тонком поджившем уже порезе. И припомнилось, как из раны текла кровь и капала в горшок вместе с Силой, которую лил обережник. Тут же молнией пронзило — неужто?

А и хуже-то не будет!

На следующий день мальцы с матерью и две девушки — их соседки — будто бы стали еще лучше. Несколько молодых парней прекратили метаться в бреду. Уже не так полыхали в жару и остальные, кого Ивор напоил отваром, да и новые гнойники у них не появлялись.

Лишь теперь обережник почувствовал, какой груз свалился, наконец, с плеч. Хоть кого-то спасет!

Наутро, взяв холщовый мешок и легкий топорик, мужчина отправился в лес. Сил не было, зато душа пела. Трав оставалось немного, но можно бросить в отвар побольше коры.

В лесу колдун без жалости обдирал старые дубы и думал — наварит питья, припарок, не будет людей мазать, сил нет, обернет в сырые простыни… Должно помочь.

Что ж как из Цитадели долго не едут? Почитай, вторая седмица уже пошла. Хотя… как тут поторопишься, при такой-то погоде.

* * *

Сила утекала из него, словно вода из решета.

Руки-ноги тряслись. А мешок с корой тянул к земле, словно набит был камнями. Обережник брел к Вадимичам. Тын маячил за деревьями, но Ивор плутал и все никак не мог к нему выйти. Голова кружилась. Мужчина видел лунки своих следов, видел впереди деревенский частокол и закрытые ворота…

Холодная морось сыпалась с неба на пылающее лицо. Зудело под одеждой немытое тело, и Ивор знал: если заголится, увидит, как ползут по коже красные пятна. Лихорадка накатывала медленно, однако глупо обманываться — злая хворобь взялась и за Осененного. Ей всё едино и все равны.

Он снова побрел вперед — напролом через мокрые кусты. Запутался ногами в ветках, чуть не упал, но теперь крыши Вадимичских изб вдруг замаячили справа. Да что же за напасть? Как леший водит!

И тут слабая догадка вспыхнула в голове.

Нет-нет-нет!..

Ивор бухнулся на колени, приложил скрюченные пальцы к прибитому дождями, оледеневшему ввечеру снежному насту, отпустил Дар, и сияющая дорожка метнулась от пальцев по корке осевших сугробов, растеклась в стороны, заключая деревеньку в защиту обережного круга.

Нет…

Уставший, обессиленный мужчина скорчился на мокром снегу и рассмеялся. Вот и пришла подмога.

Сунулся было разомкнуть черту, дивясь, зачем неизвестный ему насельник сотворил ее здесь — в безлюдье таком — и онемел. Заклинание затворило живых, как мертвых, держало в ловушке.

Нет!

— Эге-э-эй! Друже! Тут я!!!

Тихо. В сыром лесу звук глохнет. Да и нет у Ивора мочи кричать зычно. Только так — слабо, дребезжащим голосом:

— Дру-у-уже!

Лишь капли падают с деревьев, да шуршит мелкий дождь, стекая мокрыми дорожками по складкам плаща.

Обережник скреб ножом черту, пытаясь разрушить чужое заклинание. Впусте! Другой раз хватило бы ему нескольких счетов сломать наговор. Ныне же Сила едва лилась, да и не лилась уж. Капала. Он скреб и скреб снег, а когда понял, что толку от того не будет, повалился ничком и закрыл глаза.

— Как же так… как же…

Лихоманка выкручивала кости, тянула жилы, дурманила ум, кружила голову. Нестерпимо зудели пятна на коже. Хотелось пить. Но пуще — спать.

А жизнь все не уходила и не уходила из тела: его омывало дождем, несло волнами половодья, кружило, разбухшее, в водоворотах, прибивало к корягам, выбрасывало на поживу зверью.

— Дру-у-уже! Как же так…

Ивор не понимал, отчего он все не умирает. Поэтому в один миг поднялся на ноги и пошел куда-то. Все искал заветный тын. Все тянулся на боль. Все хотел защитить людей. И напастей в мире было множество великое. И скорбей.

А он шел и шел. Видел и не видел. Мелькали лица, то злые, то добрые, но ни одного знакомого. Кого мог спасти, спасал. Не всегда понимая — от чего, но точно зная, зачем. Ради жизни.

Дру-у-уже! Устал я с ними…

* * *

Тамир вскрикнул, чувствуя, как сердце надсаживается от тоски, и распахнул глаза.

— Чш-ш-ш… Ты что кричишь? — Кто-то ласково погладил его по лицу.

Какие прохладные, какие ласковые руки!

— Ну вот, то в ознобе трясся, думала — не отогрею, а теперь горишь весь…

И снова чья-то ладонь легла на лоб.

Мужчина усилием воли принудил себя распахнуть глаза, сопротивляясь сну.

— Ты кто?

— Я? — Девушка, которая склонилась над ним, выглядела обеспокоенной. — А ты?

Он облизал пересохшие губы. Вопрос-то непраздный. И впрямь — он кто?

— Я… я…

Она подсказала:

— Тамир.

И он согласился, кивнул — хорошее имя. Даже повторил его эхом:

— Тамир…

— А я… — синие глаза смотрели выжидающе.

— Ты… — он порылся в памяти: — Лесана.

— Верно. — Девушка улыбнулась, отчего на щеках обозначились ямочки.

— Ты… острижена, — сказал мужчина.

— И ты тоже. — Прохладная ладонь скользнула от его пылающего лба к затылку, убирая потные пряди. — Ты ничего не помнишь?

Он напрягся, пытаясь понять, о чем она говорит, но на месте воспоминаний зияла черная пустота.

— Не помню.

— И меня? И то, что случилось?

Он поднял руку. Она была тяжелая-тяжелая, непослушная, какая-то деревянная. Пальцы еле шевелились. Коснулся гладкой девичьей скулы и хрипло спросил:

— Я обещал жениться?

Она как-то испуганно улыбнулась и перехватила его ладонь.

— Тамир? Что с тобой?

И правда, что с ним? И где он? И кто она? Почему ему так плохо? Почему он такой слабый? Как котенок. Девки любят беспомощных и жалких, ведь для женщин любовь замешана на сострадании. Какая еще любовь?

В отволоченное окно тянуло свежим прохладным ветром и запахом дождя. Снова непогода. Он перевел взгляд на девушку. В черной мужской рубахе и почему-то мужских штанах она казалась такой тоненькой… Вот наклонилась и осторожно приподняла его голову, устроив ее на сгибе руки. К пересушенным губам поднесла деревянную уточку с теплым сладким питьем. Липовый цвет с медом… Липовый цвет же кончился? Или нет?

Мужчина пил, тяжело глотая. Это малое усилие вытянуло из него остатки сил и, прижавшись лбом к мягкой девичьей груди, он закрыл глаза.

— Тамир, что с тобой?

— Устал… — Это было последнее, что он запомнил — сладкая дремота обступила сознание, и оно провалилось в сон, словно в мягкую перину.

Лесана смотрела на спящего колдуна, кусая губы. Сутки он пролежал, съежившись, костенея от озноба. Всю ночь она отогревала его своим телом и к утру заледенела, словно без остатка отдала жизненную силу. Еле разогнала остуду горячим питьем да дедовым тулупом.

А Тамиру стало хуже. К полудню заполыхал в жару, заметался, взялся что-то бормотать, куда-то пытался идти, скреб пальцами лавку. Девушка пыталась напоить его малиной, но он давился и вертел головой. Лесана понемногу лечила обережника Даром, но не видела от того улучшений. Шли уже третьи сутки, а спутник все маялся в бреду — ни жив ни мертв.

Впрочем, даже окажись Тамир в ясном разуме и добром здравии — уехать из веси все равно было бы невозможно. Дожди лили, не переставая, и сердце, уставшее от безрадостной погоды, промозглости, набрякших туч и желтеющих деревьев, ныло от тоски и недобрых ожиданий. Да еще пленник этот! Всю душу вымотал.

Лесана таскала ему еду в одной и той же старой миске. Мать проклятую посудину даже в дом не заносила, оставляла на крыльце, словно собачью, да еще говорила, что опосля и вовсе разобьет, а черепки закопает в лесу. Та же безрадостная участь ждала и старую треснувшую ложку.

Один лишь Руська не боялся оборотня и старался, тайком от родителей, увязаться за Лесаной. Все хоробрствовал, подглядывал за полонянином, пока однажды не надоел ему. Лют забирал у обережницы скромный ужин — пшеничную кашу с салом — и вдруг резко повернулся к мальчишке и отрывисто рыкнул. И так по-звериному получилось это у человека, что Русай бесславно заорал и метнулся прочь. Да вот только ноги заплелись, и вытянулся мальчонок в скользкой грязи во весь рост.

Пленник беззлобно рассмеялся, а Лесана, не сдержав досады, отвесила ему тяжелую оплеуху. Миска опрокинулась на пол, каша просыпалась. Волколак снова зарычал, показывая белые ровные зубы.

— Что? — Обережница склонилась над ним, напряженная, готовая к схватке.

Волколак хмыкнул:

— Тошно тебе? Да? — Он протянул ей пустую посудину. — Я, может, и не человек, но и не скотина — детворе меня показывать. Еще раз щенка своего приведешь — руку ему откушу.

Девушка посмотрела на него и ответила:

— Еще раз зарычишь на него — все зубы выбью. Кусать будет нечем. Ишь, какой гордый выискался. Жри теперь с полу.

И ушла, злая на него, будто он был достоин ее досады.

На следующий день, когда пришла — просыпанная каша все так же сохла на полу, а пленник лежал в углу. Он не повернулся, когда она вошла. Не потянулся к еде. А когда она вернулась к вечеру за посудиной, похлебка в ней была нетронута. Так же повторилось и на следующий день.

Скрипя зубами, Лесана подошла к узнику и легонько пнула его, лежащего, словно мертвого:

— Вздумал никак голодом умориться?

Он молчал.

— Эй.

Она не наклонялась, а руку положила на рукоять ножа. С этого станется, притвориться, а потом броситься.

— Лют…

— Надо ж, запомнила, как звать, — хмыкнул он.

— Садись и ешь. Я до Цитадели тебя на телеге не повезу. Много чести. Сам побежишь.

Волк не повернулся.

— Эй. — У Лесаны стало кончаться терпение.

— Уйди… и миску свою забирай. Не хочу я есть.

— Ах, не хочешь, — усмехнулась обережница. — Не хочешь, но будешь. Я гляжу, ты затосковал. Видать, решил, что лучше сгинуть, чем в Крепость тащиться? Только выбора у тебя нет. Последний раз предлагаю. Или добром жри, или силой заставлю.

Он наконец повернулся. И усмехнулся с издевкой:

— Силой? Хотел бы я поглядеть.

— Гляди. — Она выдернула из-за пояса нож и полоснула себя по ладони.

Оборотень подобрался. Глаза вспыхнули пронзительной зеленью. Ноздри затрепетали. Человеческое слетало с него, будто подхваченное порывом ветра. Наузы не давали перекинуться, но в людском теле отозвался зверь. Он глухо ворчал, собираясь броситься. И бросился бы, но Сила обережницы пригвоздила к полу. Хищник рычал, дрожал от напряжения, готовый в неистовом прыжке порвать сухожилия, но… не мог сняться с места.

Девушка протянула руку к стоящей на полу миске со вчерашними щами, и густая кровь закапала в еду.

На миг Лесана слегка ослабила хватку, перестала вдавливать Люта в пол клети Даром. Ух, как он бросился! К мучительнице своей, конечно, приблизиться не смог. Поэтому кинулся к плошке с едой, жадно заглатывая, давясь и кашляя.

Обережница смотрела с брезгливым отвращением, а потом, когда он оторвался от глиняной миски и медленно поднял на девушку глаза, полные стыда и унижения, сказала:

— Ты будешь есть, волк. Если не хочешь, чтобы я снова сделала то же самое.

В его глазах горела ненависть. Он вытер лицо рукавом и вдруг… рассмеялся.

— Эх, и противная ты девка! Ладно. Буду есть.

Лесана ожидала чего угодно, но не этого беззлобного смеха.

— Что вылупилась? Урок я усвоил. Лучше слушаться.

— Тогда зачем…

Он пожал плечами:

— Скучно. Но… давай договоримся. Не води его на меня смотреть. А я не стану кидаться. Я не нарушу свое слово. А ты — свое. И нам обоим будет хорошо.

— Поглядим.

— Поглядим. — Он сладко потянулся и снова улегся, закрывая глаза.

Тьфу, зверина дикая!

Но надо отдать должное — слово данное не нарушил. И когда Тамир несколько суток спустя все же пришел в себя, Лют сидел — тише воды, ниже травы. Видать, и впрямь не понравилось унижаться перед девкой. С его-то гордыней.

Колдун очнулся под утро, когда Лесана прикорнула на соседней лавке, умаявшись обтирать его водой с уксусом.

— Лесана…

Она проснулась мгновенно. Села и громким шепотом спросила:

— Что? Попить?

— Нет… — Он попытался подняться, но не совладал. — Я спал?

— Спал. В горячке метался…

— Ничего не помню. Голова трещит…

— Трещит у него… — Девушка подошла, села рядом и положила ладонь ему на лоб. — Ну, уже не пылаешь.

Обережник замер, глядя на нее в полумраке.

— Что? Чего ты так смотришь?

Он прикрыл глаза. Смутные воспоминания всколыхнулись в душе: отяжелевшие руки, девушка, смотрящая на него с тревогой и жалостью. Он пытается вспомнить ее имя и свое. Свое кажется незнакомым, чужим. Он и сам себе кажется чужим. Что это было такое? И вдруг воспоминания словно потеснились, пропуская другие, чужие, далекие…

— Лесана, нам ехать надо… — Тамир зашарил в темноте руками.

— Какое "ехать"? Спи! Только-только ожил. Да и не поедешь никуда. Дождь вон который день. Уймись.

— Дождь?

— Да. А у нас еще Лют. Увязнет по брюхо, как его тащить?

— Какой еще Лют? — не понял колдун.

— Да волколак. В клети сидит. Другой раз покажу. Спи.

Тамир послушно закрыл глаза, про себя думая о том, что сознание его словно раздвоилось, и теперь жили в нем одни воспоминания особняком от других. А еще все тело ныло, будто избитое палками. И спать не хотелось.

На примятом сеннике он проворочался до утра. Хотелось встать, выйти из избы, вдохнуть сырого свежего воздуха, собраться с мыслями. Но голова кружилась от слабости.

Подняться на ноги, опираясь о плечи Лесаны, колдун худо-бедно смог только на следующий день.

* * *

Распутица нынешней осенью выдалась ранняя. Урожайник исходился дождями, будто оплакивал горькую человеческую долю — сгибших летом людей. Дороги раскисли. Даже в Старграде, где улицы были мощены деревянными плашками, и то из домов не казали носу без нужды. Фебр почти не ездил по требам — лесные дороги оказались таковы, что лошадь проваливалась в грязь едва не по стремена…

Посему отправить Клёну в Цитадель к отцу у ратоборцев не получилось — пока стояла сухая погода, торговые поезда, как назло, не шли в ту сторону, а потом из-за дождей не стало вовсе никаких обозов.

Девушка втайне радовалась отсрочке. Обережники сидели дома, и если ходили куда, то только внутри городских стен, а Фебру и вовсе не случалось, он спал и ел, ел и спал. Клёне отчего-то это нравилось. Он просыпался поздно, всклокоченный и неизменно веселый:

— Что, птичка, чирикаешь уже?

Она улыбалась и собирала ему на стол. И на сердце было так тепло…

Ратоборец ел, на пару оборотов отвлекался на какие-то мелкие дела, а потом обедал и сызнова падал спать. Если в избе никого не было, Клёна любила незаметно сесть рядом и смотреть на него. Он дышал спокойно и ровно, и лицо было… такое красивое. Даже сломанный нос его не портил.

Как-то Фебр спросил:

— Птичка, что ты тут сидишь? Хоть бы на крылечко выходила, подышать, пока я тут храплю.

— Ты не храпишь.

Он рассмеялся и потрепал ее по макушке:

— "Не храпишь"… Нос-то сломан.

— Я тебя за плечо трогаю, ты переворачиваешься и не храпишь, — заупрямилась она, не желая сидеть на крыльце, словно старая бабка.

Тем более, когда в избе был он.

Дни тянулись ленивые, монотонные, дождливые, но отчего-то уютные. И так не хотелось уезжать! А еще таилась в сердце надежда, что, может, и не придется.

Фебр подарил ей серебряную куну. Тяжелую. Клёна отродясь таких денег не держала в руках.

— Зачем? — спросила она.

— Пусть будут. Без денег в этакую даль как отправляться? Мало ли что… да и просто…

Она сжала монету в ладони, понимая, что никогда-никогда в жизни не решится ее потратить, что будет всюду ее таскать и, если придется совсем тяжко, доставать и греть в ладонях. И, наверное, со временем серебро из потемневшего станет блестящим, как маленькая луна.

А потом ее счастье закончилось. Потому что дожди, дотянувшиеся до середины листопадня, прекратились, поднялись ветра, которые просушили землю. В Старград потянулись обозы. Было их немного — осенью дни короткие и ночи темные, сырые, путешествовать — радости мало, только из нужды… Обозники вести несли диковинные, о новом укладе, объявленном Цитаделью. Клёна не очень понимала, что изменилось, да и не особо любопытствовала, слышала только из рассказов приезжих обережников, мол, новый Глава то, новый Глава сё… Когда ратоборцы приезжали, она старалась не попадаться им на глаза — краснела и смущалась.

Все оттого, что один из заезжих как-то, увидев ее, спросил Фебра, мол, это чья ж краса ненаглядная тут живет?

— Живет вот, — отмахнулся Фебр, не желая болтать о родстве девушки с креффом. Мало ли.

— Твоя, что ли? То-то, гляжу, глаза у тебя масляные, а у нее — счастливые…

Клёна почувствовала, что удушающе краснеет, и прикрыла зардевшееся лицо рукавом.

Незнакомый ратоборец расхохотался, увидев ее смущение, а Фебр осадил его:

— Языком не трепи. Думай, что говоришь. Зачем девочку срамословишь?

— Э-э-э… так новый Глава жениться разрешил, почитай что благословил…

Клёна совсем задохнулась от стыда и выбежала из избы.

— Язык у тебя… — досадливо махнул рукой Фебр на воя.

Девушка же стояла на крылечке, тяжело дышала и вдруг впервые поняла, сколь странно ее житье-бытье в одной избе с тремя мужиками, двое из которых были вовсе не старыми. Она-то по глупости все видела в них спасителей, а со стороны… ой… стыдобища! Как в глаза-то людям теперь смотреть?

Но слова обережника о женитьбе запали в душу, и сердце сладко замирало, когда она представляла… ой…

С той поры всякий раз, когда приезжали гости, Клёна пряталась, уходя ночевать хоть в баню, хоть в клеть, только б со сторонних глаз долой.

А потом наступил ветрень. Он принес с собой первые заморозки, первый снег, который быстро растаял и снова превратил дороги в кашу. Лишь к середине месяца установился крепкий санный путь, а морозы ударили… дух перехватывало!

Как не держи время, а оно пусть и медленно, но течет. Клёна понимала — вот-вот настанет пора прощаться. То и дело душили слезы, но она не давала им пролиться. Плакала сердцем. И сама себя не понимала.

Ясным слепящим утром, когда солнце так блестело на сугробах, что было больно глядеть, девушка услышала на дворе оживление. И показалось, весь мир перевернулся. Потому что злое предчувствие кольнуло сердце, будто иглой. Знать, все же прибыл в Старград обоз, идущий, хоть и не напрямки, но до Цитадели… Клёна стиснула вспотевшей ладонью серебряную куну, висящую на одном шнурке с оберегом — в полотняном мешочке. Его подарок…

Они расстаются! Может, он все поймет? Должен ведь понять! А не поймет, так она скажет. Что ночи не спит, о нем думает, слушает его дыхание, а едва глаза закроет, так он ей снится. Светловолосый, светлоглазый, со своим сломанным носом и жесткими губами, уголки которых приподняты, будто в полуулыбке.

Клёна завернулась в шерстяную накидку, вышла на высокое крыльцо и застыла, держась одной рукой за резной столбец. Фебр о чем-то говорил с крепким незнакомым мужчиной в черном облачении ратоборца. Солнце сияло. День-то какой! Отчего же хочется прижаться лбом к холодному дереву, вцепиться, чтобы оторвать не смогли, и кричать от боли и страха?

Словно почувствовав ее отчаяние (а скорее — не отчаяние, а взгляд) молодой обережник вскинулся.

— Клёна! — Он улыбнулся.

Не думая, как выглядит со стороны, девушка бросилась к нему.

— Птаха, вот и к отцу поедешь. Все хорошо. Воин надежный, обоз большой. Нескучно тебе будет. Да и поправилась ты. Вон и щеки округлились.

— Я… я…

Она задохнулась и прижалась к нему всем телом. От него пахло морозом и домом. Ратоборец обнял девушку и даже чуть-чуть оторвал от земли. Она взвизгнула и засмеялась.

— Рада? — неверно истолковал он ее порыв.

Глаза у Клёны были полны слез.

— Ты… я…

— Идем в дом, не стой, застудишься. Гвор, и ты проходи.

Но мужчина задумчиво смотрел на растерянную девушку с дрожащими губами и ответил:

— Ступайте, я пока коня вон расседлаю.

И он пошел к конюшне, словно не было при дворе служки.

А Клёна взяла Фебра за руку и повела со двора. Они неторопливо поднимались по всходу, рука в руке, и вдруг девушка остановилась, повернулась к своему спутнику и сказала:

— Я скучать буду…

Он улыбнулся и ласково погладил ее по щеке кончиками загрубелых пальцев.

— И я по тебе, птичка. Красивая ты какая стала. Женихов скоро толпа набежит.

Она смотрела на него своими огромными влажно блестящими глазами и вдруг тихо сказала:

— Я только за тебя пойду…

И залилась такой жаркой краской, что сама испугалась — не сгореть бы.

Обережник окаменел. Он не был особо речист, а тут и вовсе не знал, что сказать этой девочке, смотрящей на него взглядом, полным обожания и надежды…

— Клёна… ты… — и он привел единственный доступный ему в этот миг довод: — Я же старый…

— Нет! — она воскликнула это так запальчиво, словно он наговаривал сам на себя. — Ты — самый-самый лучший!!!

В ее звенящем голосе мешались отчаяние и страх. Она уже поняла — что-то пошло не так, и испугалась.

— Птичка, — ратоборец мягко взял ее лицо в ладони, — ты ж дите совсем. Зачем я тебе? Прибьют ненароком — овдовеешь. Тебе муж нужен по летам. Хозяин, заступник, надежа. А я что? Сегодня тут, а завтра нет меня.

Девушка отчаянно замотала головой, разбрызгивая горячие слезы. Несколько тяжелых капель упали на его ладони.

— Нет! Никакой другой мне не нужен!

— Птаха… да ты что ж…

И тут она поняла. Все поняла, что между ними было. Точнее — то, чего не было. Она для него навсегда останется девочкой, спасенной от волколаков. Отважной девочкой, потерявшей семью, одинокой, замученной. Девочкой, которую надо утешить, пожалеть, приласкать. И не в чем его обвинить, не в чем упрекнуть, ведь сама обманулась. Да только сейчас это не утешало, а напротив, злило.

Клёна вырвалась из сильных рук, чуть не упала и помчалась прочь, ничего не видя сквозь застилающие глаза слезы. От кого она бежала? Кого ненавидела в этот миг? Только себя. Себя, свою глупость и девичий короткий ум.

Как воробей под стреху, она забилась в дровяной сарай и с яростью выдирала из косы, вместе с волосами, синюю ленту, которую он ей когда-то подарил. Не будет ничего между ними. Никогда! Дура! Курица глупая! И она рыдала от стыда, от уязвленной женской гордости, от жестокого разочарования и обиды. И больно становилось оттого, что ее любовь — такая сильная и бескорыстная — не нужна ему вовсе. Почему? Что с ней не так? Лицом или статью не вышла? А ведь в Лущанах первой красавицей считалась среди погодок своих… Чего ему только надо?

И слезы капали, капали, капали…

* * *

Нынешняя осень для Цитадели выдалась серая, тревожная и полная смутных предчувствий недоброго. Когда Донатос возвратился в Цитадель, Белян уже три седмицы как сидел в подземельях. А вместе с ним и Светла.

Колдун сперва не поверил, что блаженная и впрямь дожидалась его все эти дни в каземате, но Руста с досадой махнул рукой:

— Как ни выманивали ее только, чего ни сулили — нейдет, проклятая! Сидит там, песни тянет да лохмотья перебирает. Лишь в трапезную выползает, и то раз в сутки. Последние дни вовсе только плачет. Парни на страже стоять измаялись, говорят, жалко слушать, как убивается. Видать, в мыслях схоронила уже тебя. Спускайся, забирай красу свою ненаглядную, пока с тоски не завяла.

Наузник про себя помянул дуру-девку по матери и скрипнул зубами. На миг закралась в голову крамола: может, не ходить вовсе? Поплачет-поплачет, да и отойдет к Хранителям. Ему все равно. А ей — облегчение.

Но за столько-то дней Донатос отдохнул душой от скаженной и потому сейчас в нем не было прежней досады и злобы. Ну, сидит, дура, ну, ждет. Ум скудный от рождения. Не пропадать же из-за этого? И, скрепя сердце, колдун отправился-таки в подвал. Не сразу, конечно. Что ей сделается за несколько оборотов? Сходил в мыльню, потом в трапезную, потом к Нэду, и лишь вызнав последние новости Цитадели, пошел за дурочкой.

К тому времени на лес уже опустилась непроглядная ночь.

В подвале было тихо. Но из дальней темницы неслись слабые судорожные вздохи, так дышат после бурной истерики — прерывисто, неровно.

— Эй, где ты там, бестолочь? — позвал Донатос свою докуку.

Выуч, стоящий на страже, загремел ключами, отпирая решетку.

— Родненький… — донеслось с деревянного топчана. — Свет мой ясный!

И дуреха повисла на креффе, хрипло и счастливо рыдая.

Он небрежно похлопал ее по макушке, оторвал от себя и подтолкнул к выходу. Глупая послушно заторопилась. Была она грязная, платье от сырости испрело, а уж воняла… мышами, плесенью и гнилью.

— Идем, идем… — мужчина подгонял юродивую. — В мыльню ступай. А то разит от тебя, как от ведра поганого.


Скаженная виновато улыбалась, приглаживая свалявшиеся сальные кудри. Донатос глядел на нее — и сердце щемило. Нет, не от жалкого вида убогой, а от понимания того, что все теперь начнется сызнова. Опять будет всюду следом таскаться…

Пока счастливая Светла гремела лоханками в мыльне, обережник ушел в свой покой. Ждать ее под дверью еще не хватало.

В комнате было тепло, кто-то из служек принес дров на утренний истоп, подложил лучин. Колдун повалился на лавку и уснул.

Разбудил его грохот и вопли Нурлисы:

— Разлегся он, упырь! Кровосос окаянный! Дрыхнет! А девка у меня голая сидит, плачет!

Колдун сперва не сообразил: какая еще девка, почему голая, чего плачет? Открыв старухе дверь и проморгавшись на сияние светца, спросил хриплым со сна голосом:

— Чего ты разоралась?

— Разоралась! Одевать ее во что? Она мои рубахи не берет! Говорит, не срядные, а ейная испрела вся и воняет! Ну, чего вылупился?

Колдун с хрустом зевнул и ответил:

— В холстину какую-нибудь заверни, да и будет с нее.

— Говорю ж тебе, не берет! Сидит нагишом и плачет.

— Да чтоб вас всех через колено десять раз! — взревел наузник, потому что понял — в покое его не оставят.

Он метнулся к сундуку, выхватил что-то оттуда не глядя и так ринулся прочь, что старая карга осенила себя охранительным знамением и посторонилась, вжимаясь в стену.

Донатос коршуном слетел в подземелье, ворвался в исходящую влажным духом девичью мыльню, отыскал среди лоханок Светлу. Та сидела на осклизлой лавке, роняя горькие слезы.

— А ну вставай! — Мужчина дернул девушку, вынуждая подняться.

Скаженная вскочила, являя взгляду стройное нагое тело с крутыми бедрами, тонким станом и высокой полной грудью. Впрочем, Донатос все эти прелести заметил лишь мельком, ибо злоба его была куда сильнее сладострастия. Не глядя, обережник напялил на блаженную свою старую рубаху и пнул к выходу.

Дура-девка пискнула и засеменила, куда ее направляли тычками и затрещинами — вон из царства Нурлисы. Светла бежала впереди своего "ясного света", и голые ноги мелькали в подоле слишком короткой рубахи.

Так, почти бегом, они примчались в покой креффа.

— Спать! — рявкнул Донатос.

Девушка метнулась к узкой лавке, мгновенно сжавшись на ней в комок.

— Только пискни у меня, — уже спокойнее сказал колдун и погасил лучину.

Он заснул почти сразу же, а потому не слышал, как прерывисто дышала дурочка, и тем паче — не видел, как счастливо она улыбается.

* * *

Проснулся обережник оттого, что кто-то сидел сидел рядом с ним на лавке и мешал повернуться на бок. Рассвет только-только занимался, и в серых предутренних красках лицо Светлы показалось незнакомым, чужим. В кудрях, растрепанных и беспорядочно торчащих во все стороны, не было ни шишек, ни бусин, ни перышек. Прежние украшения все остались в мыльне, а новыми убрать себя не успела. Серая верхница, измявшаяся за ночь, сползла, обнажив округлое плечо.

— Чего тебе не спится? — недовольно спросил Донатос. — Иди на свою лавку.

Но она вдруг улыбнулась и скользнула на пол, где и замерла на коленях у изголовья. Кончиками подрагивающих пальцев нежно погладила заросшую щетиной скулу.

— Исхудал-то как, радость моя. Одни глаза и остались. Хочешь, хлебушка с молочком принесу?

Крефф в ответ застонал и натянул одеяло на голову. В Любяны! В Любяны дуру. Сил уже нет! А еще в душе шевельнулось от отчаяния совсем уж смешное: пожаловаться Нэду. Или Клесху. Только б дели ее куда!

В этот миг блаженная закашляла и скорчилась на полу. То ли Донатос крепко спал до сего и не слышал, как она перхает, то ли пробрало лишь к утру глупую, но теперь она перекособочилась и взялась дохать, будто решила выперхать все нутро. Застыла, окаянная!

…Светла проболела до листопадня. То металась в бреду, то тряслась в ознобе, то заходилась в надсадном кашле. Донатос на радостях про нее и не вспоминал. Приходил раз в три дня, да и то не блаженную проведать, а к Русте или Ихтору по делу. А дуреха, всякий раз, как его видела, лицом светлела и шептала:

— Родненький, ты поесть не забыл? Гляди, отдыхай почаще. Аж круги черные вокруг глаз… поди, и не спишь из-за меня?

Наузник отмахивался и уходил, а она забывалась тяжелым сном, но еще долго улыбалась сквозь смутную дрему. Потом настои и отвары помогли, девка пошла на поправку. Прозрачной стала, от слабости шаталась, но едва подняться смогла — потащилась в мертвецкую.

Донатос как увидел ее в своей мятой рубахе, разутую, переступающую с ноги на ногу на ледяном каменном полу, так лицом почернел:

— Ты чего тут делаешь? А ну, мигом в лекарскую — и лежать, пока Ихтор не отпустит! Зря на тебя травы изводили, чтобы сызнова околеть задумала? А ну, бегом!

Глупая спала с лица и попятилась.

— Свет ты мой ясный, — прошептала она. — Не ругайся, не ругайся на меня, ухожу уже.

— Хлюд, проводи, — кивнул крефф одному из старших выучей. — А то грохнется где-нибудь на всходе, еще и кости переломает.

Парень понятливо кивнул и отправился следом за скаженной.

Наузник же повернулся к послушникам:

— Ну, чего по сторонам зеваете? Сюда глядите…

Так все и установилось. Светла пила отвары, а как окрепла, вновь взялась таскаться всюду за колдуном, словно привязанная. Донатос уже был близок к тому, чтобы отправить ее с глаз долой хоть во Встрешниковы Хляби, да только из-за распутицы обозы в Цитадель не приезжали. И дура-девка шмыгала по пятам за обережником и донимала заботами, пока ему это не надоело окончательно.

Крефф тогда велел молодшим послушникам обшарить всю Цитадель и набрать в лукошко старых пуговиц, обрезков ткани, треснувших бусин и перьев из сорочатника. А потом все это богатство сунул юродивой в руки:

— На вот. Сиди, забавляйся, а мне не мешай!

С тех пор так и повелось, Светла приходила в мертвецкую или в покойницкую, садилась в уголок, доставала свои нехитрые сокровища и перебирала их, что-то мурлыча под нос. Надо сказать, сделалась блаженная спокойнее и тише, перестала метаться и липнуть к колдуну со всякой ерундой. Он был рядом и лишь того, как оказалось, ей и было нужно.

Как наступили первые предзимки, и размокшую от дождей землю стало по утрам прихватывать крепким ледком, Донатос отправил старшего послушника к Нурлисе, чтобы бабка сыскала для дуры какую-никакую одежу. Прижимистая старуха вдруг расщедрилась. Пожаловала старый заячий полушубок, залатанную душегрейку, вязаные чулки и валяные сапожки.

Светле-то, конечно, дури хватило отмахнуться от подношений и стрекать по двору в одной рубахе да платке. Так и бегала до тех пор, покуда Донатос не увидел и за космы не поймал:

— Ты, дура бесполезная, опять слечь удумала? Гляди, отчитывать не стану, так и знай. Отдам выучам, как загнешься. Хоть какой толк от тебя будет.

— Не гневайся, радость моя, тяжело мне в нем. Душит.

— Задушит — упокою, — наузник равнодушно почесал ладонь о подбородок и подытожил: — а пока жива, будешь носить, что велено.

Девушка испуганно закивала. И колдун мигом утратил к ней интерес, развернулся да ушел в ученический зал — проверять, что там выученики творят. Опять небось, поганцы, вместо того чтобы свитки читать, мух дохлых поднять пытаются.

Спроси кто в этот миг у Донатоса, что он чувствует к придурковатой девке, он бы не задумываясь ответил — ничего. А подумав, признался б, что терпеть ее не может. Как видит — внутри все аж узлом свивается. Так бы и огрел чем. Или пинка отвесил. А уж сколько раз в припадках гнева хотел свернуть тонкую цыплячью шею — одни Хранители ведают. Но воли гневу крефф не давал. Девка-то была беззлобная. И глупая. Но доставучая-а-а…

Все в ней вызывало у обережника глухую ненависть. И взгляд переливчатых глаз, полных слепого обожания, и не сходящая с уст скаженная улыбка, и навязчивое беспокойство. И тем паче ее вечное: "Свет ты мой ясный". Вот послал же Встрешник наказание! Оставалось только мечтать о том блаженном дне, когда в Крепость потянутся наконец обозы и удастся сбыть дуру с рук. А за ради этого Донатос учился терпеть. Ее терпеть. Чтобы не убить на глазах у всех. Про себя же решил: если совсем допечет, то рука не дрогнет.

* * *

Два дня падал снег. Не тот первый, что, ложась на чуть мерзлую землю, через пару оборотов тает, а тот, который толстым покрывалом прячет мир до весны. Через седмицу, глядишь, наладят санный путь и снова потянутся в Цитадель люди. Наполнится старая крепость шумом и гомоном.

А пока царит тишина, только слышно как на ратном дворе стучат деревянные мечи да покрикивает Ольст, гоняя своих подлетков. Донатос глубоко вдохнул морозный воздух и замер, наслаждаясь.

— Свет мой ясный!

Тьфу ты, пропасть! Обережник подавил неотвязное желание вжать голову в плечи и убежать обратно в башню.

— Чего тебе?

— Ты посмотри, красота-то какая! — Дурочка счастливо улыбалась и ловила покрасневшими от мороза ладонями снежинки. — А в лесу-то, поди, нынче…

— В лесу, говоришь? — ухмыльнулся колдун. — Ну да, ты ж с волками жила. Поди, заскучала, хочешь родню навестить?

— Ты гулять меня никак зовешь? — всплеснула руками скаженная.

Обережник смерил ее тяжелым взглядом и кивнул.

— Ой, — засмеялась девка. — Ты погоди, погоди, родненький, я мигом соберусь!

Светла крутанулась волчком и со всех ног бросилась в крепость.

"Вот и случай, — мрачно думал Донатос, меряя шагами двор. — Заведу ее в лес и там оставлю. Надоела. А Нэду скажу — потерялась да не нашлась. Убежала. Что там у дур в голове — поди разберись".

— Пойду погляжу, нет ли следов окрест, — буркнул крефф подошедшему Русте.

Тот пожал плечами, мол, ступай, коли охота.

— Свет ты мой ясный, заждался, поди? — К стоящим мужчинам подбежала блаженная.

Увидев ее, Руста громко захохотал и согнулся пополам. Его трясло и шатало, а глаза слезились от смеха. Лекарь не без труда совладал с собой и сквозь одышку вымолвил:

— Эк она для тебя принарядилась. Как бы все вороны от смеха с веток не попадали.

Донатос с тоской оглядел улыбающуюся дуреху. Она и вправду разоделась. Поверх тулупчика накинула залатанный платок, вместо опояска стянула стан полоской холстины, на концы которой привязала обломок расписной деревянной ложки и шишку. Рукавицы — одна огромная мужская, другая женская, но с дыркой на пальце — были вышиты неровными стежками и, видать, нарочно береглись на выход. А сапожки украшали веревки с бусинами. Да еще и брови, бестолочь, не иначе углем подрисовала или помог кто добрый. Знать бы кто — и руки оторвать.

— Краса ненаглядная, — сказал наузник и не оборачиваясь пошел к воротам.

— Родненький! Меня подожди! — Девка заполошилась и бросилась следом.

Перед воротами, глядя в спину уходящему обережнику, Светла остановилась, поглубже вздохнула, зажмурилась и, едва дыша, шагнула в распахнутые створки.

Весь путь к лесу дурочка семенила след в след за Донатосом, едва не тычась носом ему в спину. Он шагал размеренно и спокойно. Среди заснеженной чащи и холода колдуна потихоньку отпускало. Здесь было тихо и белым-бело. Если бы не скаженная, так вообще благодать.

Рыхлый почти невесомый снег рассыпался под ногами. На лыжах рано еще выходить. Да и дуре этой — какие лыжи? Только от смеха надорваться если.

Крефф шел, сам не зная куда, и теперь уже не понимал, какой Встрешник понес его в чащу? И чего для? Девку блаженную прибить? А та, глупая, хрустела за спиной рыхлыми сугробами и озиралась, счастливая тем, что выбралась прочь из каменной твердыни. Мужчина покосился на нее и отвернулся. Не приведи Хранители, перехватит взгляд, так трескотней всю душу вынесет.

— Ой! — вдруг взвизгнула девушка. — Белка! Белка!!!

Донатос вздрогнул и обернулся, а Светла дернула разлапистую еловую ветку — и на обережника обрушилась лавина снега. Дурочка радостно засмеялась, повисла на угрюмом злобном мужике, не подозревая, что он и привел-то ее сюда, чтобы бросить одну, а наипаче — и вовсе удавить в перелеске, пока не видит никто.

Колдун даже выматериться не смог. До того это было бесполезно, что и сил рассыпать слова не осталось. Да и зачем? Найти бы елку побольше, посадить под нее придурочную эту, наказать ждать, а самому уйти. Хоть оборот в тишине побыть! Но, как назло, ни одного подходящего дерева. И мелькнула ко всему крамольная мысль: отыщет еще, поди…

Светла беспечно, едва не вприпрыжку, носилась вокруг спутника, радовалась солнышку, морозному дню, снегу и тому, что рядом с ней идет ее ненаглядный. Когда они вышли к старому оврагу, тому самому, ведущему в каменоломни, девушка взвизгнула от восторга. Красота-то какая! Наузник же хмуро смотрел вниз и думал о том, что если завести скаженную в черное жерло пещеры и бросить там, приказав дожидаться, — она ведь, наверное, послушается?

Отдавшись этим черным, но таким соблазнительным мыслям, обережник утратил привычную настороженность, а потому, когда девушка вдруг обхватила его за плечи, навалилась и толкнула изо всех сил, он не удержался на ногах. Почувствовал, как ступает в пустоту, взмахнул руками, будто надеялся взлететь, понял, что не может отыскать опоры… и покатился кувырком вниз со склона, с визжащей девкой в обнимку.

Летел крефф знатно. Громко матерясь, отплевываясь от забивающего рот снега. А когда спуск закончился, остался ничком лежать на спине с хохочущей дурой поверх. Шапку он потерял, рукавицу с правой руки тоже, а ее плат сполз набекрень и патлы, извалянные в снегу, торчали во все стороны.

— Убью! Прости Хранители, убью! — взревел колдун, отшвыривая от себя блаженную и вскакивая на ноги.

А она хохотала. Повалилась в сугроб, без сил раскинув руки, глядела на него снизу вверх, и из глаз катились слезы:

— У тебя голова… как кочан… капусты… круглая… и белая вся, — еле выговорила, задыхаясь.

Отчего-то злые слова, уже готовые сорваться с языка, застряли у мужчины в горле. Он смотрел на ту, которая доводила его до белого каления. Ту, которая его не боялась. Которая простила, хотя едва не умерла от его равнодушия. Которая едва не с благодарностью сносила тычки и затрещины.

Сколько же той самой любви, о которой так любят петь девки протяжные жалобные песни, вмещает ее сердце? Вот поднялась, обняла, прижалась щекой к груди. А ладошкой в нелепой дырявой рукавичке гладит его по щеке…

Тьфу ты, пропасть!

Донатос стряхнул с себя девку.

— Убил бы. Да потом ведь ночами являться замучаешь, — устало сказал он.

Блаженная улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло лукавство:

— Не убьешь, свет мой ясный, не убьешь. Ведь, кроме меня, и сердце сорвать не на ком. А на дуру гаркнешь — и душа успокаивается, верно?

Он застыл, с удивлением глядя в разноцветные глаза. Они смотрели без прежнего безумия. Будто пелена спала.

— Что?

— Ой, родненький, отряхнись, отряхнись, застудишься, — закудахтала дурочка. — Не ушибся, хороший мой? В снегу весь!

И снова глядели на него переливчатые глупые очи, и не было в них и тени разума.

* * *

Как ни хотелось Лесане отправиться в путь раньше, все одно — ничего не вышло. Короткие заморозки, установившиеся за дождями, не сразу сковали землю до такой поры, чтобы ехать. Да и Тамир был еще очень слаб. Пришлось ждать, когда слякотно-снежные предзимки перейдут в крепкие морозы.

А потом повалил снег. За несколько дней намело такие знатные сугробы, что стало ясно — можно выдвигаться. Собрались за вечер.

Накануне обережница заглянула в клеть к узнику.

— С утра тронемся. Идем, в баню сведу.

Он с удовольствием поднялся. Выходить на волю ему случалось всего-то дважды в сутки, да и то недалеко — всего лишь до отхожего места. А тут целый поход — в баню.

Пока он мылся, Лесана сидела в предбаннике, терпеливо ожидая, и размышляла. Вроде бы, когда говорит Лют — человек человеком. И не подумаешь, что опасаться надо. Крепкий ладный парень. Хромой вот только… Но спуску давать нельзя. Зверь, который живет в нем напополам с человеком, не примет слабости и жалости — сожрет одним махом.

Да и впрямь, кто для него люди? Еда. И не более того. И даже пусть он теперь сытый, пусть не бесится, запах человеческой крови дурманит и лишает ума. И ничего с этим поделать нельзя. Нельзя приручить хищника, который привык питаться теми, кто вознамерился сделать из него ручного зверя. Нельзя довериться тому, кто в один миг увидит в тебе не друга и даже не врага, а трапезу. Вожделенную трапезу…

— Что задумалась? — Хлопнула дверь — это Лют вышел в предбанник.

В темноте волколака почти не было видно. Но Лесана и в этом полумраке различила белые рубцы застарелых шрамов по телу.

— Почему хромаешь? — спросила девушка.

— А, — махнул оборотень рукой, — псина цапнула, сухожилие порвала. Это до смерти теперь.

Он натянул свежую рубаху, взятую Лесаной из неруновых запасов.

— Так о чем думаешь, Охотница? Можно я посижу рядом?

Девушка подвинулась, и собеседник опустился на скамью.

— Я думаю о том, что вроде ты человек. А жрешь людей. Значит, все одно — зверина. Но ведь ходишь, говоришь, даже любишь, небось, кого-то?

Его глаза блеснули в темноте зеленью:

— Да ты, как я погляжу, тоже вроде бы человек. Тоже, поди, кого-то любишь. А всю Стаю надысь перебила — и не дрогнула.

Собеседница пожала плечами:

— Вы пришли сюда кормиться. Я не должна вас привечать.

— Не должна, — согласился он. — Ну так и я не должен ничего. Волки бывают всякие, Охотница. Одни кровожадны и глумливы. Другие за всю жизнь человека не пробуют. Не хотят. Иные без нужды не лезут, но, буде случится, жалеть не станут.

— Как ты? — повернулась обережница.

— Да, — кивнул он. — Мы все разные, Лесана. Как и вы. Вы же убиваете нас. Шкурите. Вытапливаете сало. Употребляете потроха для лекарства. Так чем вы лучше?

— Одевайся, — буркнула девушка, которой отчего-то не понравилось, что пленник назвал ее по имени и выставил все так, будто бы она — тоже живодерка, каких поискать.

— Позволь отдохнуть, — попросил он. — Я так давно не мылся. Хорошо…

— Завтра, — сказала обережница, — ты перекинешься волком. И всю дорогу будешь ехать так в санях.

— Спасибо, — ответил он.

— Если вздумаешь…

— Не вздумаю. От тебя, как и от меня, жалости не дождешься. Это я уже понял.

— Выходи.

Лют вздохнул, оделся и вышел, подталкиваемый в спину, на хрустящий мороз. Возле бани пленник замер и посмотрел на небо. В прорехе снежных туч виднелась луна. Она грустно взирала с небес вниз. Словно, почувствовав ее тоску и одиночество, а оттого острее переживая свои собственные, мужчина запрокинул голову и завыл. Это был протяжный раскатистый нечеловеческий вой, полный тоски и силы.

— Ах ты, стервец! — Лесана хотела было отвесить ему затрещину, но волколак увернулся.

И уже через миг чаща отозвалась ответным протяжным: "Уо-у-у-у…"

Пленник миролюбиво улыбнулся:

— Не сердись, Охотница. Я не убегаю.

— Зачем ты выл? — наступала на него девушка. — Ну?

— Чтобы она знала, что я жив.

— Кто "она"?

— Мара.

— Зачем?

— Чтобы ждала.

— Не дождется. — Лесана смотрела сердито.

— Ты не запрещала выть.

— Теперь запрещаю.

— Я понял.

— Завтра, по моему приказу, — перекинешься. И сидеть будешь тише воды.

— Буду. Обещаю.

— Если ты звал Стаю…

— Окстись, — сурово оборвал собеседницу мужчина. — Я не дурак — выводить их на двух колдунов. Как бы сильно Мара меня ни любила, жизнь одного не стоит жизни всей Стаи.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Ступай. — Обережница снова толкнула его в плечо, почувствовав, что длинные сырые волосы уже схватились ледком. — Ты не замерз?

Лют оглянулся, и теперь в свете луны его глаза отливали золотом:

— Мы не мерзнем так, как вы.

— Не нравишься ты мне, Лют, — вдруг честно призналась Лесана. — Скользкий ты. Не люблю таких.

— Да? — Он в который уж раз широко улыбнулся. — А вот ты мне понравилась. Упрямая смелая девка. Злая только.

Она в ответ усмехнулась:

— Не видал ты еще, как я злюсь.

— Надеюсь, и не увижу.

И отправился к клети — босиком по хрустящему снегу. Больше они не разговаривали.

Наутро, когда Лесана пришла, пленник уже ждал ее. Во всяком случае, он не спал и, когда открылась дверь, прижал ладони к глазам. Солнце нынче светило такое яркое, что даже Лесане очи выжигало, а уж ему-то…

Девушка закрыла дверь. Подошла к волколаку, перерезала наузы на руках и шее.

— Перекидывайся.

Он съежился на полу, потом привстал на четвереньки, встряхнулся по-собачьи, по телу прошла волна зеленых искр… и через мгновение рядом с обережницей стоял огромный волк, нетерпеливо переступающий с лапы на лапу. В клети сразу стало тесно.

— Подойди.

Он фыркнул, будто усмехнулся, но все же подступил.

— Какой послушный… Морду давай.

Зеленые глаза, хотя и слезились, смотрели внимательно и подозрительно. Не зря. Лесана обвязала мощную пасть кожаной плетенкой и закрепила ремешки за ушами. Хороший науз сделал Тамир. Измаялся лежать без дела, вон какую красоту спроворил. Не то что цапнуть — зевнуть Лют не сможет. Теперь — на шею веревку, чтобы вести. И на лапы, чтобы деру не дал сдуру ума. А еще — пошептать над узлами. Все, теперь не сорвется и не убежит.

— Ох, и здоровый ты, скотина, — беззлобно выругалась обережница.

Волк прикрыл глаза, из которых катились и катились слезы. Девушка, наконец, поняла, как он мучился все эти дни, упорно не показывая вида. А ведь даже здесь — в полумраке клети — солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкие щели двери, мучил Ходящего.

Лесана обмотала тяжелую лобастую голову отрезом старого отцовского плаща, взялась за веревку, обвивавшую шею, и потянула. Оборотень послушно сделал шаг вперед. Скрипнула дверь, и огромный зверь всем телом вздрогнул, ожидая, что выжигающий глаза солнечный свет, ослепит. Нет, обережница обмотала глаза на совесть.

Смотреть на пленника высыпала вся деревня. И было в этом что-то унизительное, как показалось Лесане — она, девка, и тяжело ступающий рядом волк, с обмотанной тряпьем головой, в наморднике из кожаной плетенки, с опутанными наузами лапами.

— Забирайся в сани. — Она легонько хлопнула Люта по загривку.

Оборотень перетек, куда приказали, и вытянулся на соломе, положив голову на лапы.

Лесана повернулась к родителям. Те стояли чуть в стороне — бледные, с красными от слез глазами. Русай выглядел маленьким и нелепым в слишком просторном тулупчике, в который его обрядила мать.

Млада все утро кружилась вокруг сына, мазала нос и щеки гусиным жиром, наставляя не обморозить лицо, не застудить ноги. Уговаривала Лесану устраивать братца на ночлег в тепле, будто старшая дочь могла бросить его голышом на снег… И звенели в голосе матери слезы. Слезы и обида.

Эти слезы, эта тоска никак не вязались с нынешним утром, которое выдалось ярким и студеным. Сугробы сверкали, переливались, а ворота и венцы изб мерцали от инея.

Мать не выдержала и расплакалась.

Следом за ней принялась хлюпать носом Елька, а там и Русай взялся сопеть, морщить нос и пытаться справиться с кривящимися губами. Даже брови у него, и те жалобно надломились. Видно было — еле сдерживается.

— Обнимай всех, да лезь в сани, — потрепала Лесана братишку по голове.

Мальчонок в ответ жалобно всхлипнул. Отъезд в Цитадель вышел вовсе не таким, как он ожидал. Отчего-то захотелось на родную лавку, под бок к матери, даже противная Стешка, думающая только о женихе да сватах, не казалась больше такой вредной, даже Елька — молчунья и ябеда — была родной и самой лучшей. Что уж про батю говорить! Ну и пускай подзатыльников навешает, ну и ладно…

— Не бойся, — Лесана приобняла брата за плечи, — я же с тобой, да и в гости сюда будем ездить. Зато кто ж еще похвастается, что с волколаком в одних санях катался?

Братец шмыгнул носом, поглядев на тушу оборотня, смиренно распростершегося в розвальнях.

Обнимались и целовались недолго. Руська слегка воспрянул духом, потому что друзья-погодки глядели на него с восторгом и завистью. И когда Тамир усадил мальчика в сани, вид тот принял важный, исполненный достоинства.

Млада бросила сыну овчинную шкуру — укутаться, да поставила в ноги горшок с углями, чтобы было потеплее. Русай опасливо отсел от волколака и обернулся в последний раз к родным.

Детским умом он все равно не понимал, чему так убивается мать. Ему просто было горько от ее печали, и в носу щипало от ее слез. А в остальном — где уж постигнуть ребенку родительскую тоску, когда отрывают от себя, отдают безропотно самое ценное, самое дорогое — дитя, на которое прав имеют больше, чем все креффы и все обережники вместе взятые?

— Доченька, он что же, так и поедет — со страхолюдиной этой? — с дрожью в голосе спросил отец.

— Волку не по силам колдовство разорвать, а Русаю теплее так, — постаралась успокоить родителей Лесана, но понимала — нынче они ее не слышат.

Любовь слепа, глуха и молчалива, а от боли — еще и глупеет.

Но в душе все равно, словно колючий еж, шевельнулись воспоминания. Те же слезы материнские, лишь седины и морщин у Млады прибавилось. Та же угрюмая сосредоточенность отца. Те же ревущие Елька со Стешкой, только старше. А вместо Клесха — она, Лесана, забирает снова из рода дитя. Меньшое. Самое любимое.

Тамир, будто почувствовав смятение и тоску спутницы, забрался в розвальни, пнул Люта, чтобы подвинулся, и уселся на передок.

Последней на соломе прилегла Лесана, обняла братца, привалилась спиной к теплому волчьему боку и помахала родне. Снова заплакала мать. Снова лицо отца почернело от тоски, сделавшись неподвижным, будто камень. Снова всхлипывали сестры. А сельчане смотрели с жалостью и завистью разом.

И только Зюля с Ярко нетерпеливо гарцевали. Их не пугал запах зверя, их манила дорога — белая и бескрайняя.

Сани тронулись, снег заскрипел под полозьями. Все. Домой.

И на душе стало не так пасмурно.

* * *

Дарина которую уже ночь не спала. Проваливалась в смутное забытье, снова выныривала — в поту и испарине. Сердце колотилось бешено, в горле было сухо, воздуха не хватало. Она садилась на лавке, пыталась раздышаться, клала руку на округлившийся живот, в котором уже чувствовала дитя, и слепо смотрела в темноту. Тоска обвивала сердце, словно змея, стискивала, не отпускала.

Как там в Вестимцах? Как Эльха, Клёна как? Поди, все глаза выплакали, узнав, что сгинули Лущаны. Уж только бы все было хорошо, только бы увидеть их, обнять… Хранители светлые!

А Клесх? Как он — неведомо где? Лишь бы жив. Лишь бы не сгинул…

Она запретила себе плакать. Нельзя. Дитя под сердцем не виновато в скорбях, ни к чему ему материнские слезы и горе. И она ходила по темному покою, баюкая живот, поглаживая, и тем лишь успокаивалась — не совсем одна…

Но нынче сделалось вдруг совсем худо. Приснилось, что бежит по темному лесу, с сорокой на плече, а белокрылая вестница отчего-то злобно клюет ее плоть. По ребрам стекает горячая кровь, пахнет зверем и страхом, луна мелькает среди черных стволов, и сердце надсаживается от яростного бега. А потом она упала, и встать уже не смогла.

Проснулась с криком. Вскочила. Во рту было солоно — прикусила щеку. Дитя беспокойно ворочалось в чреве. И мать расплакалась от смутного страшного предчувствия, от боли и тоски.

Достала из сундука черную рубаху мужа, прижала к лицу, вдыхая запах. Чистая ткань пахла Цитаделью и лишь слабо-слабо — Клесхом. А, может, то и вовсе казалось. Дарина глубоко и трудно дышала, пытаясь успокоиться. Затем затеплила светец, потому что в темноте было страшно, и вернулась на лавку. Села, подобрав под себя ноги, устремила бездумный взгляд в пламя лучинки.

Огонек подрагивал, за окном выл ветер. Впервые Дарина подумала о том, как жил здесь Клесх. В холоде и камне. Один. И больно-больно зашлось сердце от любви и жалости.

Утро долго не наступало. Казалось, ночь повисла на века. Одна лучинка сменяла другую, а ветер все выл, и за окном стояла тьма. Но мало-помалу небо начало светлеть, серые сумерки вползли в комнату. Дарина оделась. На поварню она побрела, чувствуя себя больной и разбитой. Но лучше уж отвлечься работой — перебирать крупу для каши, чистить лук — только не сидеть вот так: без дела, задыхаясь от внезапного страха.

Солнце уже перевалило за полудень, когда во двор крепости въехал усталый вершник. Дарина услышала скрип открываемых ворот и выскочила из Башни целителей, где помогала Русте разбирать травы.

Мелькнула в душе надежда, что это вернулся Клесх — пора ведь уже. Предзимки кончились, ветрень установился снежный, морозный. Но приехавшим оказался незнакомый вой. Он спешился, бросил поводья служке и огляделся. Увидел Дарину — и брови поползли на лоб. Не каждый день беременную бабу в Цитадели встретишь.

Женщина подошла к незнакомцу:

— Мира в пути. Издалека ты, обережник, приехал?

Он глядел по-прежнему удивленно:

— Мира в дому. Не так уж. Из Ближних Враг.

— Из Враг? — Глаза у Дарины заблестели.

Ближние Враги находились на восход от Вестимцев — вдруг…

— А ты через Вестимцы не ехал ли? — робко спросила женщина.

— Нет. Через них теперь мало ездят… — он хотел было добавить что-то еще, но осекся. — А у тебя в Вестимцах родня, что ли?

— Дети…

— Дети… — повторил ратоборец задумчиво. — Не знаю, как там чего.

И отвернулся. Однако то ли сделал это слишком поспешно, то ли что-то во взгляде воя изменилось, но Дарина повисла на его руке:

— Скажи, что там? Не томи!

— Да не знаю я… — Он заторопился со двора.

— Постой! — Женщина вцепилась мертвой хваткой. — Что стряслось? Почему не ездят больше через ту весь?

Отводя глаза, мужчина ответил:

— Не знаю, чего там приключилось. Говорят, сгибла деревня. Но сам я не видал, — поспешно добавил он, заметив, как бледнеет лицо собеседницы. — Может, кто и спасся. Может, до города добрались.

— Давно?.. — помертвевшим голосом спросила Дарина.

— Не ведаю, родная, ну, не ведаю того, не пытай! Волки на них напали. У росстаней деревья резами оградительными рассечены, мол, ходу туда нет. А что и как — не знаю! — Обережнику было жалко смотреть на женщину. — Идем. Ты не стой тут. Не стой.

Сильные руки подхватили Дарину под локти и повлекли прочь. Вой говорил что-то еще, но собеседница его не слышала.

Вестимцы сгибли. Эльха. Клёна, Любляна с ребятишками… Хранители светлые! Дарина еще в душе увещевала себя, убеждая, будто дети могли спастись, будто надежда остается, но сердце заледенело в груди.

Ее о чем-то спрашивали, она отвечала. Да, видно, не в лад. Потому что Руста поглядел внимательно и сказал:

— Ты приляг. Сюда.

Он указал на скамью в лекарской. И Дарина послушно прикорнула, обняв рукой живот. В груди у нее словно билась птица. Металась, трепыхалась, пыталась вырваться. Сквозь смутное забытье женщина слышала какие-то разговоры, и удушающие слезы подступали к горлу. Как могут люди ходить и говорить так спокойно, когда… Как?!

А птица билась яростно и зло.

Мир сжался до крошечной, но нестерпимой боли. Острый тонкий клюв терзал сердце — отщипывал от живого кровоточащие куски.

Дарина ходила, говорила, что-то даже делала: помогала на поварне, отдыхала, гладила себя по животу. Но мир утратил ясность, даже краски, и те словно выцвели. Все стало блеклым, невзаправдашним. Только птица, живущая в груди, была настоящей — продолжала метаться и злобно терзать плоть. Подбиралась к горлу и трепыхалась там, била крыльями, мешала дышать. Дарина пыталась плакать, но грудь сводило судорогой.

Она перестала спать. Едва закрывала глаза — видела Эльху в окровавленной рубахе с изгрызенной рукой или Клёну, на которую прыгает огромный волк. В зеленых глазах отражалась луна, и каждая шерстинка казалась нарисованной углем.

Человек не может без сна. Ему нужно хоть на оборот забыться, чтобы перетерпеть тоску и боль. Но у Дарины не получалось забыться. Она слушала птицу. Птица кричала. Птица хотела вырваться. Птице было тесно в груди, она захлебывалась кровью. От такого нет излечения.

Ихтор давал пить какие-то настои. Она послушно выполняла все, что требовали, глотала то горькие, то сладкие, то терпкие взвары, говорила спокойно и ровно, но целитель не верил ее спокойствию. Пристальный взгляд его единственного глаза прожигал насквозь.

К Дарине приставили девушку — совсем еще ребенка. Сироту, присланную в Цитадель с одним из обозов. Девушка была ровесницей Клёны — круглолицая, сероглазая, с крупными веснушками на носу. Она старалась услужить, быть ласковой. Видать, боялась, что отругают. Но Дарине не нужна была забота. Ей хотелось забиться в какой-нибудь угол, сжаться там в комок и кричать. До хрипоты, до потери голоса, надеясь лишь на то, что птица испугается и затаится, перестанет клевать сердце, превратившееся в кровавые лохмотья. Покоя. Хотелось покоя.

Но покоя не было. Была зима. Холод. Снег. Камень.

Все чаще Дарина среди бела дня будто проваливалась в смутные водовороты: сознание накрывала черная пелена, все кружилось и вертелось, куда-то неслось.

…Может быть, она упала. Ее хлопали по щекам, давали что-то пить. Горькое. Противное. Но она пила. А птица, захмелев от этой приторной горечи, билась так свирепо и яростно, что Дарине казалось, будто та вот-вот разорвет перегородку плоти и вырвется. Было больно. Боль раздирала на части, но даже стоном не получалось ее выплеснуть — звук осаживался на губах, рассыпался хрипом…

Ихтор гладил по лбу, что-то говорил.

"Клесх…" — хотелось позвать Дарине.

Где ее муж? Хоть его оставит ей Ночь? Где Клесх?

Прохладные руки, утешающие ее, скользящие по волосам, не были его руками. И этот тихий голос принадлежал другому. Где ее муж?

От одиночества не было сил даже плакать. Ихтор снова дал что-то выпить. Она пила, сквозь смутную усталость слыша еще чьи-то обеспокоенные голоса. Руста и кто-то третий. Ей было все равно. Впервые захотелось спать. И сил противиться уже не осталось.

Ей опять приснилась сорока. Она летела над лесом, и Дарина вместе с ней. А внизу по извилистой дороге ехал одинокий всадник, облаченный в черное.

Белый снег падал с неба, оседал на верхушках сосен, на плаще и лошадиной гриве. Сорока летела. И женщина тоже. Они улетали все дальше и дальше от всадника, хотя Дарина понимала — нужно остаться, нельзя бросать его одного в этом странствии. Но вернуться уже не могла. Тучи были низкими и серыми. Снег — белым и тяжелым. Деревья — черными. А всадник остался далеко позади…

* * *

Клёна сидела в санях, укутанная по самые глаза. Фебр стоял в двух шагах и о чем-то негромко говорил с ратоборцем, ведущим обоз до Цитадели. Вой, смоляную бороду и усы которого уже тронул морозный иней, говорил негромко:

— Доедем, не переживай. Пригляжу.

— У нее никого не осталось, кроме отца, — негромко говорил Фебр.

И собеседник с пониманием кивал — дите совсем, а пускается в такой путь одна, при обозе — ни друзей, ни родных. Ни слова ласкового сказать, ни позаботиться в дороге.

— Я понял, в обиду не дам.

А Клёне было стыдно… Ох, как стыдно! С того дня, как вышел между ней и Фебром памятный разговор, девушка избегала его. Пряталась, словно мышка, но он все равно находил. Может, боялся, как бы не учудила чего, а может, чувствовал себя виноватым. Но и бесед никаких не заводил. Не знал, что сказать, только корил себя за девичьи слезы и нечаянную обиду.

Между тем Клёна тоже чувствовала себя виноватой. Ей было стыдно за свое признание и за детскую горячность, за свои слезы и за то, что она пряталась в тот день от Фебра до самой ночи, пока он не нашел ее, зареванную, и не вытащил из дровяника. А она вырывалась и царапалась, ударила его по лицу, а потом, когда ратоборец сгреб ее в охапку, чтобы угомонить, уткнулась лицом в его кожух, разрыдалась громко и взялась колотить кулаками по широким плечам.

Он насилу ее успокоил. Обтер лицо снегом и привел икающую, с опухшими глазами и носом, в избу. Орд и Гвор дружно сделали вид, будто увлечены беседой и не видят этих двоих, из которых у одного щека горела от удара, а у другой на ресницах дрожали слезы. Клёне стало еще тошнее, потому что она почувствовала себя вовсе жалкой и глупой.

Скорее бы уехать! Обоз из Старграда отправлялся через день. И все это время девушка сидела тише воды, без особой нужды стараясь никому не показываться на глаза.

И вот она уезжает. И невыносимо, просто невозможно посмотреть в глаза спасителю. Она надеялась, что он поговорит с Гвором и уйдет, но он вдруг повернулся, приблизился и сказал:

— Если все же тебя не примут в Цитадели, обещай, что вернешься. Мира в пути, птичка.

Она кивнула, не поднимая головы:

— Мира в дому.

Он вздохнул едва слышно и отошел.

— Не горюй, — раздался откуда-то сверху веселый голос Гвора, — через седмицу будем в Цитадели. К тому времени уж и думать о плохом забудешь.

Смешной. Разве о таком можно забыть?

* * *

Клесх подъехал к Цитадели, когда прозрачные сиреневые сумерки окрасили мягкие сугробы в фиолетово-розовые цвета. Вытянулись на снегу длинные тени могучих сосен. Было холодно. Дыхание вырывалось изо рта сизым паром, а волчий воротник короткого полушубка мерцал от инея.

Каменная громада высилась впереди, заслоняя клонящееся к закату солнце.

Заскрипели и распахнулись старые ворота.

Древняя крепость поглотила вершника, принимая под защиту стен.

— Мира в пути, Глава, — поприветствовал ратоборца выученик, тянувший тяжелую створку.

— Мира в дому, Ильгар, — ответил приезжий. — Как тут у вас?

Юноша почему-то отвел взгляд и глухо сказал:

— Хвала Хранителям…

Клесх спешился, отдал поводья подоспевшему служке и удивился тому, сколь торопливо тот перехватил коня и потянул его прочь.

— Чего у вас рожи такие? — удивился крефф. — Как у девок сосватанных.

Но служка, имени которого он не вспомнил, лишь поклонился и направился к конюшням.

— Мира в пути. — На пороге Башни целителей стоял Ихтор в наброшенном на плечи тулупе.

— Мира, — нахмурился Клесх. — Чего стряслось-то?

Он уже понял, что его ждут какие-то неприятные известия, и оттого разозлился.

— Клесх, — целитель спустился по всходу, придерживая одной рукой отворот тулупа, чтобы тот не сползал с плеч, — Лесана привезла кровососа. Живого и в ясном разуме. Осененного. Сидит в каземате. А уж сколько интересного поведал…

— Ого! — Ратоборец забросил на плечо переметные сумы.

— И… поговорить надо с тобой, — заметно было, как тяжело дались креффу эти слова.

Клесх помолчал, пристально глядя на собеседника.

— Ну пойдем, поговорим, — Он положил сумы на снег и поднялся по всходу следом за Ихтором.

В башне сладко пахло медом, сеном и воском.

Обережник опустился на лавку, стоящую у двери.

— Говори.

Крефф целителей вздохнул и, глядя Главе Цитадели в глаза, раздельно произнес:

— Дарина умерла.

Обережник безмолвствовал. Только взгляд потяжелел.

— Мы с Рустой и Койрой сделали все, что могли. Но не спасли ни ее, ни девочку.

— Почему? — потемневшие глаза сверлили Ихтора. — Ей не по сроку было. Почему?

Лекарь вздохнул и ответил:

— Прибыл Хвалеб. Он через Ближние Враги ехал. Ну откуда ему знать было, что у нее дети рядом, в Вестимцах? Она спросила, он ответил…

— А с Вестимцами чего? — Клесху показалось, будто лекарская и сама Цитадель закружились вокруг него и принялись раскачиваться в разные стороны.

Целитель вздрогнул:

— Я думал, ты знаешь… ты ведь должен был там ехать.

— Что знаю? — голос ратоборца звучал глухо. — Распутица началась, не попал я в ту сторону. В Старграде не был. Сороку только Фебру отправил, да грамоту с оказией.

Ихтор тяжело опустился на лавку рядом и проговорил, глядя перед собой:

— Сгибли Вестимцы. Хвалеб мимо ехал, а там резы упреждающие на деревьях. Весь разорена, ворота на одной петле болтаются. В ближней к ним деревне сказали — волки напали. Всех вы резали. Потом еще хороводом кружили по окрестностям, от крови спьянев. Он-то Дарине того не рассказывал, но, сам понимаешь…

— Понимаю… — тихо ответил мужчина. — И что?

Иней на воротнике его полушубка растаял, и ость теперь торчала иглами.

— Она будто мертвая ходила. Мы утешали, как умели, Руста отваров сделал… Думали, выдюжит. Девку за ней приставили глядеть. Но не помогло. Она едва ноги волочила, а тут снег еще, потом оттепель, скользко… Оступилась. Да и не сильно упала — Веська подхватить успела, так и сели обе с размаху. Девка ногу вывернула, а Дарина лишь ушиблась слегка. Однако я глядеть стал — а дите мертво… Дали трав ей выпить, чтобы роды вызвать. Но она кровью изошла. Клесх, мы втроем ничего сделать не смогли…

Он говорил, и в голосе звучала горечь с виной напополам.

Глава слушал, уставившись под ноги. Потом спросил:

— Упокоили когда?

— Четыре дня тому.

Обережник кивнул.

— Скажи Нэду — через пол-оборота приду.

И ушел.

Ихтор проводил мужчину встревоженным взглядом. На изуродованное лицо набежала тень. Не было вины на целителе, но казалось теперь, будто он причастен к горю Клесха. И от того становилось тошнее вдвойне, потому что знал — все сделал, все исполнил, да только толку?..

Главу Цитадели ждали со дня на день. Парню, стоящему на воротах, было приказано тот же миг звать ближайшего из креффов. Койра ворчал, когда судили да рядили о том, как рассказать воеводе о его потере: "Не с порога же. Пусть хоть в покой войдет…"

А в покое — пусто. Да и что решат несколько мгновений? Дождаться, чтобы начал по ярусам ходить — жену искать?

Порешили сказать сразу. Может, и зря. Теперь уже казалось целителю, что зря.

…Клесх поднимался по крутым ступеням. Цитадель отвечала шелестящим эхом. Камень и холод.

В покое оказалось натоплено, пахло травяными настоями и Дариной. Клесх бросил сумы в угол, затеплил лучину, опустился на скамью и закрыл глаза. Крепость раскачивалась, и он раскачивался вместе с ней. Слышал, как гремят огромные камни, вырванные из кладки, как перекатываются по пустым коридорам. Потом понял — это не камни. Это грохочет сердце. А Цитадель стоит твердо. Что ей сделается? Ничего. Как и ему.

От душевной боли умирают лишь женщины. Усыхают с тоски, истончаются, тают. Исходят слезами и причитаниями.

Мужчины же делаются злыми и молчаливыми. Им не остается ничего иного, кроме как безмолвно кричать и крошить зубы.

Сердце билось оглушительно и гулко, а рассудок никак не мог смириться с мыслью, что…

Какая злая насмешка — спастись из гибнущей деревни, а потом умереть на руках обережников в Цитадели!

И вдруг с опозданием пришло понимание: Вестимцы.

Эльха. Клёна.

Дети.

Его дети.

Клесх, не зная как выплеснуть боль, ударил кулаком по скамье, на которой сидел. Раз. Другой. Третий.

Грудь разрывало от удушья, дыхание застревало в горле. Он не умел горевать. И теперь мучился от невозможности совладать с несчастьем. Еще оборот назад у него была семья: жена, сын, падчерица и не рожденный еще ребенок. Дочь. Как получилось, что он потерял их всех разом, в один миг, и даже не почувствовал этого?

Дарине снилась сорока. Всегда. А он? Как мог — есть, спать, дышать, и не догадываться, что тех, кто составляет всю его жизнь, больше нет? А теперь узнал, и в душе поселилась пустота. И эту пустоту уже не заполнить. Никогда. Потому что она слишком велика, и все попытки избавиться от нее как в омут канут — без следа.

Он остался один. Это было не страшно. Он большую часть своей жизни провел в одиночестве. Страшным оказалось другое — осознание необъятности потери. У него было все. И вдруг ничего не осталось. Это не изменить. Даже его неистовый Дар был бессилен.

Нужно просто перетерпеть. Ведь когда-то же эта боль утихнет! Если время лечит любые раны, значит, и эта зарубцуется. Должна.

Только вот мешала глухая ненависть. Ненависть к тем, кто лишил самого дорогого. Именно она не давала захлебнуться от тоски. Заставляла калиться на углях гнева.

Довольно.

Он рывком поднялся. Окинул взглядом осиротевшую комнату и вдруг увидел полушалок, свешивавшийся с лавки. Пол под ногами снова покачнулся. Клесх сцепил зубы.

Довольно.

Глава шел в покой Нэда, кивал выучам, попадавшимся на пути, и думал. Может ли жить человек, если внутри все умерло? Словно выгорело.

И будет ли от этого человека толк?

Если за пол-оборота душу выжгло — прорастет ли в ней что-то, кроме злобы?

* * *

Лучинки горели, чадя и потрескивая, роняя в глиняные плошки с водой шипящие угольки. Белян стоял перед крепким столом и пытался унять дрожь. Мужчина, сидевший напротив, глядел на него глазами, полными холодной страшной жути.

— Расскажи, что ты знаешь о Сером, — приказал незнакомец, которого грозный Нэд величал Главой.

Белян бросил испуганный взгляд на стоящего в стороне посадника, сглотнул и ответил, чувствуя, как предательски дрогнул голос:

— Я все рассказал уж. Ничего больше об нем не знаю. Видел однажды…

— Он звал тебя в Стаю?

Негромкий голос был лишен каких-либо чувств. Если бы мертвецы могли говорить — наверное, их голоса звучали бы так же: глухо, бесцветно, ровно.

— Да… Но я не пошел, — поспешно добавил юноша. — Он бешеный! Его свои-то волки боятся…

— Почему?

— Серый не знает жалости. В нем звериного больше чем человечьего. Он в людском облике почти и не ходит.

Белян старался отвечать быстро, потому что был уверен: начни он мямлить, обережник не станет переспрашивать, просто сделает что-нибудь такое, отчего пленник заговорит вовсе без остановки. Но это будет больно, очень-очень больно…

— Как мог волколак позвать в Стаю кровососа? Вы же не селитесь рядом… — Ратоборец сверлил Ходящего взглядом.

— Серый собирает всех. Он хочет держать людей в страхе. Хочет стать хозяином леса.

— Мне сказали — он схватил и убил обережника…

Юноша кивнул:

— Осененные у Серого в Стае, кто ближе к нему стоят, охотятся на людей…

— Ты говорил, кровь вам нужна раз в луну.

— Да. Чтобы не беситься.

— А если чаще?

Пленник снова испуганно посмотрел на Нэда, будто искал в нем защиты:

— Чаще?

— Да.

— Ошалеешь…

— Ошалеешь?

— Кровь силу дает, раздувает ее, как ветер огонь, но разум туманит, опьяняет. С обожравшимся волком лучше дела не иметь. Они друг друга разорвать могут. Злющие. И силы недюжинной.

— А если это будет кровь Осененного? — Глава Цитадели постучал пальцами по столу, отчего в глиняных плошках, стоящих под светцами, пошли круги, и отражения огоньков раздробились в них, заколыхались.

— Дара прибудет.

Обережник помолчал.

— Как вы между собой разговариваете? Ты сказал Лесане, будто отпустил Стаю. Как?

Юноша заговорил, словно оправдываясь:

— Господин, мы не волки. У нас нет такого острого нюха и зрения, нет когтей и зубов…

— Это я вижу, — оборвал его Охотник. — Отвечай на вопрос.

— Мы… умеем слышать друг друга даже за десятки верст.

— Слышать?

— Да.

— Как?

— Я… я не знаю. Любой из Стаи способен дотянуться до вожака рассудком.

— И ты сейчас можешь поговорить с кем-то из своих?

— Нет, — Белян покачал головой. — Говорить не могу, только послать мысли. Это… как… я не сумею объяснить. Я не вру! Я не знаю! Они будто слышат, о чем я думаю, видят моими глазами… — Полонянин тараторил, надеясь, что сидящий напротив человек не подумает, будто его пытаются обмануть.

— Покажи, как вы это делаете. Я смогу услышать твои мысли? — подался вперед обережник.

Ходящий побледнел:

— Не знаю… могу попробовать… — Его лицо застыло, взгляд стал тяжелым.

Пленник пристально смотрел в глаза Охотника. Миг, другой, третий… по лбу и вискам катились частые капли пота, они сбегали по скулам, падали с подбородка.

Впусте.

— Не получается, — наконец глухо сказал юноша, — ты меня не слышишь.

Мужчина кивнул. Он ничего не чувствовал. Лишь видел, что кровосос не врет.

— Как вы обращаете людей? Как обратили тебя? Как вы кормитесь? Говори.

— Вожак не позволяет Стае грызть людей. Кровь Осененного заменяет кровь человека. Раз в луну я кормлю каждого. Крови нужно немного, если Стая небольшая. Если большая, одному Осененному не справиться. Меня обратили после того, как вожак понял, что его Стая слишком разрослась и в одиночку ее не прокормить.

— А как кормятся Осененные?

Кровосос уронил взгляд под ноги, отчего окончательно превратился в провинившегося мальчишку:

— Людьми.

Обережник усмехнулся, встал из-за стола, прошел туда-сюда по покою, остановился напротив полонянина и произнес:

— Ты говорил, если человека не выпить, он становится кровососом. Верно?

Ходящий кивнул, по-прежнему избегая смотреть на собеседника:

— Да. Если выпить досуха — умрет и станет упырем. Если нет — обратится. Чаще те, кого так обратили, становятся Дикими. Навроде упырей. Безмозглыми. Живут одной повадкой и голодом. Рядом же нет вожака, который научит, даст войти в разум.

— А если вожак есть?

Пленник горько улыбнулся:

— Научит всему. К тому же хороший вожак кормится, не убивая. Если, когда пьешь, отпустить Дар, человек не обернется. Все не так, как ты думаешь. Я ни разу не убивал людей. Мой вожак — тоже. Первый раз, когда я охотился, он был рядом, чтобы… ну… чтобы я не потерял рассудок, не загрыз девушку.

— Расскажи про вашу охоту. Я хочу знать.

— Можно я сяду? — Ноги юношу уже не держали, а от опасной близости Охотника его стыдно колотило крупной частой дрожью.

— Сядь.

Белян, словно подрубленный, рухнул на лавку, облизал пересохшие губы и, опустив глаза в пол, начал рассказывать:

— Первый раз всегда охотишься с вожаком. Год должен пройти после обращения. Чтобы переяриться, в ум прийти. Мы вышли на девушку в брусничнике. Я позвал ее, и она подошла. А потом я… ну… укусил. Мне было разрешено сделать три глотка. Это… сложно — остановиться. Очень сложно. Но если вытянешь все до капли, человек ведь умрет. И станет упырем. Я отпустил Дар, но сделал четыре глотка. А потом вожак меня оттащил. Первый раз почти никто не справляется… Девушка не плакала. Она будто спала, но с открытыми глазами. А потом я затворил ей ранки, мы отошли, и я разбудил ее. Перестал удерживать Зовом. Она очнулась и… все. Ушла дальше собирать свои ягоды.

— Человек ничего не помнит? — уточнил Глава.

— Нет, ему просто кажется, будто закружилась голова, а потом… будто перестала.

— Ты сказал, что затворил раны. Ты умеешь лечить?

Юноша хлопнул глазами:

— Все умеют лечить, господин…

Глава и Посадник переглянулись.

— Все?

— Да. И мы, и оборотни. В ком горит Дар.

Неужели они ему не верят? Почему? Он же правду говорит!

Обережники снова посмотрели друг на друга.

— Ты можешь сейчас услышать кого-то из своей Стаи? — повернулся Глава к пленнику.

Белян вздрогнул, словно его ударили. Впервые в душе всколыхнулось упрямство. Впервые страх перед Охотниками отступил под натиском еще большего страха — страха совести.

— Нет! Не могу! — но сказал это слишком поспешно. Не поверили.

— Не можешь? Или не хочешь? — Ратоборец мягко шагнул вперед.

— Не могу… я… они… — Юноша сжался на лавке.

— Когда его кормили, Нэд? — спросил Глава, не отводя тяжелого взгляда от пленника.

— Седмицы три назад. Приказал конюху порезать руку. Нацедили чуть-чуть.

— То есть до исхода его луны осталось семь дней?

— Да.

— Сдается мне, нет нужды кормить его и дальше. Да и вообще… зачем он нужен? — спросил обережник.

Из зажмуренных глаз пленника покатились слезы, а потом он судорожно всхлипнул и разрыдался:

— Я все рассказал! Все!

Глава стоял напротив, скрестив руки на груди. При мысли о том, сколько жизней эти самые руки уже отняли и сколько еще отнимут, полонянина обуял слепой ужас.

А человек тем временем равнодушно сказал:

— Верно. Потому я и спрашиваю: на кой ляд ты нам теперь сдался?

Рыдания Беляна стали еще надрывнее.

— Ты не хочешь делать то, что приказывают, — объяснил ему мучитель. — Зачем в таком случае тебя кормить?

Обережник склонился над жертвой, на кончиках пальцев вспыхнуло голубое сияние.

— Ты или будешь жить предателем, или умрешь предателем. Выбор скудный.

Юноша в ответ спрятал лицо в ладонях, только чтобы не видеть ослепительного сияния Дара.

— Господин, не убивай меня, не убивай! Я ни в чем не виноват! Я не хотел таким становиться! Я никого не трогал и не мучил. Мы шли в Лебяжьи Переходы!!!

— Куда? — Ратоборец отступил на полшага. — Куда вы шли?

Пленник заговорил, и гнусавый от слез голос сквозь судорожно стиснутые ладони звучал глухо:

— В Лебяжьи Переходы. Мы хотели там укрыться… от… от вас. Говорят, там много Осененных, и с ними сильный вожак. Мы хотели жить!

— Лебяжьи Переходы? Где это? Ну?! — Человек снова навис над Ходящим. — Где?

— В лесу! — заверещал Белян, ослепленный разгорающимся огоньком. — В стороне от Верхополья! Люди туда не ходят, там оградительная Черта!!!

Он почти визжал, и мужчина влепил ему затрещину. Рука у Главы была тяжелая. Мальчишка дернулся и замолчал.

— Прекрати орать. Что за оградительная Черта?

— В Лебяжьих Переходах много Осененных, там, говорят, глубокие пещеры, где можно жить, не боясь солнечного света. Туда уходят такие как мы. А вы… вы туда не можете попасть, Черта не пустит. Но я не знаю, правда ли это. Может, и вранье! Мы шли туда, вели свою Стаю. Хотели укрыться!

Обережник молчал, а мальчишка продолжал тараторить:

— Мы не хотели никого убивать, мы не хотели, чтобы за нами охотились! Мы не виноваты в том, что такими сделались!!!

— Как они кормятся? — задумчиво спросил ратоборец, пропуская мимо ушей оправдания пленника. — Почему мы до сих пор не заметили, что там логово?

Белян всхлипнул:

— Там десятки Осененных. Они сильны. Говорят, будто некоторые из них даже живут в городах. Среди людей. Я не знаю, правда ли это… Может, и нет. На Охоту ходят поочередно. Это нетрудно. Можно подкараулить обоз в чаще и приманить кого-то из купцов. Можно за несколько дней дойти до какой-нибудь веси. Можно даже до города доехать… Пожалуйста, не надо меня убивать!

Глава чернел лицом:

— Я спрашиваю последний раз. Можешь ты услышать кого-то из своей Стаи? — спросил мужчина, и глаза его показались Ходящему совсем мертвыми.

Под этим тяжелым взглядом не было сил ни лгать, ни юлить. Поэтому пленник всхлипнул, вцепился леденеющими пальцами в лавку и прошептал:

— Могу…

* * *

— Ну, вот и приехали, выбирайся, — Лесана подтолкнула Руську с саней. — Выходи-выходи, не бойся.

Мальчонок, неповоротливый и круглый в своем тулупчике, сполз с розвальней на припорошенный снегом двор и запрокинул голову, чтобы лучше рассмотреть каменные башни Цитадели.

В этот день, как и в день отъезда из родной веси, было безоблачно. Солнце светило яркое, радостное, от холода перехватывало дыхание, и снег сверкал ослепительно.

— Теперь ты, — Лесана хлопнула Люта по заду. — Да осторожнее, телок! Вот же туша! Ты, по-моему, еще больше стал.

Волк глухо рыкнул, огрызаясь.

— А ну, тихо. Ишь…. — Она потянула его за веревку.

Оборотень переступил, разминая затекшие лапы, и встряхнулся.

— Шапку не потеряй. — Тамир щелкнул Руську по лбу, отчего с запрокинутой головы паренька слетел заячий треух.

— Ай! — мальчишка расхохотался. — Это что ж, вы прям здесь и живете?

— Живем. Теперь и ты будешь жить. — Тамир вручил ему узелок, собранный матерью. — Держи.

— Я пойду телка этого в казематы сведу, а там сразу к Главе сходим.

Колдун кивнул.

В этот миг позади хлопнула дверь.

— Лесана…

Девушка улыбнулась, узнав голос наставника. Вот и идти не пришлось. Видать, услышал голоса. Сам спустился. И, правда, долгонько их не было. Может, уж решили, что сгинули.

— Мира в дому! — весело сказала она, оборачиваясь, и тут же улыбка сошла с губ — таким неживым, застывшим было лицо креффа. — Что?

Он стоял на всходе, одетый, как обычно, в черную рубаху с распахнутым воротом. И вроде бы ничего не изменилось. Но глаза…

А смотрел обережник на кого-то за спиной Лесаны.

— Эльха? — В его голосе были разом неверие и надежда.

Девушка обернулась, поглядела на Руську и он, почувствовав на себе взгляды, отвлекся от созерцания каменной стены, оглянулся.

— Кто это? — глухо спросил Клесх.

— Братец мой молодший. Он Осененный, вот, привезла… — ничего не понимая, сказала обережница.

Ратоборец медленно спустился во двор, подошел к мальчику и положил тяжелую ладонь на светлую макушку. Шапку-то обратно напялить Руська так и не удосужился. Стоял, держа ее в одной руке вместе с подорожным узелком.

— Братец… — с непонятной горечью в голосе повторил Глава. — Ну что ж. Пойдем, братец.

И тут же, обернувшись к Лесане, спросил, кивнув на Люта:

— А это еще что?

— Волколак. Говорит, будто знает того, кто веси разоряет.

В глазах креффа впервые промелькнул интерес:

— Серого?

— Да.

Мужчина опустился на корточки перед волком и спросил выученицу:

— Он не Осененный?

— Нет. На солнце слепнет.

— Стало быть, знаешь про Серого… — задумчиво произнес ратоборец. — Это хорошо. Веди его в каземат.

Девушка кивнула, не решаясь спрашивать о том, что случилось. Но недоброе предчувствие взяло за горло.

— Клесх…

— Позже, — сказал он и повернулся к Русаю. — Идем. И еще раз без шапки увижу — голову откручу.

Мальчишка, все это время зачарованно рассматривавший пояс Главы, испуганно напялил треух.

— Глава, — негромко позвал Тамир, — у меня к тебе есть разговор.

— До вечера терпит?

— Терпит.

— Вот вечером и приходи, — с этими словами он ушел, уводя за плечо сробевшего Руську.

Лесана проводила наставника долгим взглядом и потянула Люта:

— Идем.

Тамир сказал ей в спину:

— Я к Донатосу пойду. Узнаю, чего тут стряслось, пока мы кости грели.

— Угу…

Так они и разошлись каждый по своим делам.

В темнице обережница сняла с головы волка тканину и разрешила:

— Перекидывайся.

Зверь встряхнулся, по шкуре пронеслись зеленые искры — и с пола поднялся уже человек.

— Я исчесался весь, — сказал он и присвистнул, оглядываясь. — Вот так покои…

— Тебе сойдут.

Лют, словно не услышал ее слов, растирал руки и плечи.

— Спину почеши. — Он повернулся.

— Ошалел? Может, еще и поцеловать? — рассердилась она.

— Можно, — ухмыльнулся пленник. — Ну почеши — трудно, что ли?

И передернул плечами.

— Врезать бы тебе, нахалу. — Она вышла и закрыла темницу.

— Хоть пожрать-то дадут? — донеслось вслед.

— Обойдешься.

…Вечер принес нежданную метель. Непогода выла и стонала. Ветер швырял колючий снег в каменные стены, поднимал и нес белые вихри, качал деревья. Лесана сидела в своем покое, смиряясь с известиями, которые принес Тамир.

Обережники часто видят смерть. Иногда она проходит совсем близко, иногда касается темным крылом, а бывает, как сейчас, укрывает черным покрывалом тех, кто дорог, кто живет в сердце.

Рядом сопел на лавке утомившийся за столько дней пути Руська. Неужто и его — дите глупое — ждет такая же злая участь: хоронить тех, кто дорог, кто мог бы еще прожить очень-очень долго, но… не прожил? Ведь когда-то и ему скажут, что сестры больше нет. А, может, напротив. Вот так же, приехав однажды в Цитадель, Лесана узнает, что брат не вернулся…

* * *

Лют лежал на жестком топчане и дремал. Было тихо… Лишь изредка в дальнем куту кто-то вздыхал и ворочался. Но это не мешало, напротив, успокаивало. Когда хлопнула тяжелая дверь каземата, пленник приоткрыл глаза и усмехнулся. Лесана. Знать, поведет его с Главой беседовать.

Оборотень прикрыл веки, продолжая улыбаться.

— Эй, — позвала девушка, — ты дрыхнешь, что ли?

По голосу заметно, что удивляется. Хотя, что удивительного? Чем еще здесь заниматься? Плакать?

Мужчина со вкусом зевнул и ответил:

— Уже нет.

— Поднимайся тогда. — Она отворила решетку.

Волколак встал и прохромал к выходу.

— За мной ступай… — буркнула обережница и направилась прочь из узилища.

Идти пришлось недолго — несколько переходов да лестниц.

Там, где в стенах горели факелы, Лют зажимал глаза ладонями и недовольно рычал. Так поднялись на самый верх. Уже на четвертом ярусе крепости пленник отстал и поглядел в один из продухов в стене. Присвистнул: высоко! Кажется, до звезд рукой подать.

— Будешь ворон ловить — в поводу за собой таскать стану, — рассердилась Лесана и дернула оборотня за рукав.

Но он все-таки вдохнул полной грудью студеный зимний ветер, тянувшийся через продух, и лишь после этого пошел, куда тянули:

— Не надо в поводу. Просто у вас там воняет… Что, уж и подышать нельзя?

Девушка промолчала. Он злил ее. Одним своим видом злил. Да еще нахальство это! Хотелось гнать стервеца до покоев Клесха пинками, и только здравый смысл удерживал от этого бесславного поступка. Чего уж над беззащитным-то измываться? Хотя… он-то бы ее жалеть не стал. Это уж наверняка.

Лесана распахнула дверь в горницу креффов, и Лют за ее спиной глухо вскрикнул от боли. Сияние лучин после темноты переходов показалось ярким, как солнечный свет, и больно ударило по глазам. Волколак закрыл лицо локтем и незряче ступил вперед.

— Ишь ты, какой нежный, — послышалось откуда-то слева.

— Тебе прутом по глазам стегнуть — поглядел бы, как стерпишь, — огрызнулся пленник и тут же получил затрещину от стоящий позади Охотницы.

— У меня уже весь затылок в шишках… — буркнул волколак.

— Говорливый… — протянул все тот же мужской голос. — Так что ты там про Серого рассказать хотел?

Лют стоял, по-прежнему закрывая лицо рукой:

— Свет погаси. Больно.

С ним тут не нежничают, а значит, нет нужды играть в вежество и смирение.

— Потерпишь.

Добро…

— Я-то потерплю. Но говорить ничего не стану, — зло ответил оборотень.

— Не станешь? Лесана, веди его обратно. Я без того в новостях, как рыба в чешуе, — равнодушно ответил обережник.

— Идем, — услышал Лют справа.

Тьфу!

— Стой. Буду говорить. Но погаси лучину, прошу. Больно очень.

Просьба далась нелегко. С языка иное рвалось, и сила в теле клокотала. Да только наузы Охотницы держали крепко. А сгибнуть без толку и смысла — затея глупая.

— Другое дело, — отозвался незнакомый еще Люту мужчина и задул светцы.

Лишь после этого волколак осторожно убрал от лица руку, давая отдых глазам. Человек, говоривший с ним, сидел с краю широкого стола, на котором в беспорядке лежали берестяные свитки. Лют посмотрел на Осененного. От быстрого взгляда пленника не утаились ни широкий пояс с медными чешуйками, ни цвет одежи, ни изувеченное лицо.

— Ну так о чем ты хотел торговаться? — спросил мужчина.

Лют огляделся, заметил в углу скамью, прохромал к ней и уселся, нарочно повернувшись так, чтобы не было видно рдеющих в очаге углей.

— Я не хотел торговаться. Я хотел меняться. То, что расскажу — в обмен на свободу.

— Нет.

Вот так. Без долгих словоблудий. Просто "нет". Ничего: ты, чернец-удалец, просто не знаешь, что тебе собираются предложить. А как узнаешь — согласишься, никуда не денешься.

— Почему? — будто бы удивился оборотень. — Тебе ведь нужен Серый. А я знаю, где он охотится, сколько волков у него в Стае, сколько Осененных.

— Нужен, — согласился обережник. — Но мне не нужен отпущенный на свободу Ходящий.

— Тогда какой мне смысл рассказывать? — искренне удивился пленник.

— Говорить не так больно, как молчать, — заметил его собеседник.

— А умирать не так тоскливо, как жить в вашем погребе, — усмехнулся оборотень. — Ты тут вожак?

— Я.

— Ты странный вожак. Не хочешь спасать Стаю. Серого без меня вам в жизни не поймать. Он хитрый.

— Справимся. Ну? Ты все сказал?

— Почему ты не хочешь меня отпустить? От сотни таких, как я, беды меньше, чем от одного Серого, — вот этого Лют и вправду не мог понять. Чего они в него вцепились? Где Серый — и где он? Так нет же!..

— Не уверен. Да и зачем тебе нам помогать?

— Я хочу на волю, — искренне ответил волколак, — у меня там сестра. И я не вам помогаю. Я себе помогаю и таким как я.

— И многим из вас Серый не по сердцу? — Осененный, кажется, впервые заинтересовался.

— Многим.

— Свобода, Лют, дорого стоит, — медленно сказал обережник: — Ты мне не просто все расскажешь. Ты меня на него выведешь. Ты и твоя сестра. В этом случае сговоримся.

— Отпустишь?

— Да.

Мысленно оборотень усмехнулся. Ну, еще бы… конечно, отпустят. И правда — зачем он им? Отпустят — и не поморщатся. Вот только сразу, как свободу дадут, по следу подлетков своих отправят; и до опушки-то добежать не успеешь…

Поэтому Лют спросил:

— А как знать, что не обманешь?

— Никак.

Пленник задумался. И вправду — никак. Но поимка Серого — дело небыстрое. Иной же раз передышки бывает достаточно, чтобы придумать, как быть дальше. Утро вечера мудренее, а седмица жизни в неволе лучше мгновенной смерти. Пока живешь — можешь бороться. Умрешь — будешь лежать и гнить. Волколак все-таки выдержал несколько мгновений тишины, чтобы не казалось, будто ради счастья отлеживать бока в их сыром подвале он готов согласиться на любую ложь, а потом заговорил:

— Серый очень силен. И Осененных своих растит на крови. Вы для них — еда. Но Стая у него теперь очень большая. И прятаться, а тем более охотиться, им сложно. Он собрался укрыть своих волков в Лебяжьих Переходах. Но он не уйдет из леса. И будет вылавливать вас по одному.

— Как?

Лют ухмыльнулся: охотники должны узнать, что могут поменяться местами с дичью:

— Как зверей. Он знает, что вас не так уж много.

Его собеседник задумался.

— Я отпущу тебя. Поможешь схватить Серого — ступай на все четыре стороны. Даже ловить не стану. Если сам не вынудишь.

Оборотень пристально смотрел в глаза человеку, оценивая правдивость его слов. Вроде не врет. Хотя… кто его знает. Сейчас, может, и правду говорит, а чуть срок подойдет — передумает. Не верь Охотнику и слепому поводырю. Однако делать нечего. Поэтому Лют медленно кивнул. Пусть думают, будто он поверил:

— Помогу.

— За что ж ты на него сердце держишь, а? — спросил мужчина.

Волколак ответил честно:

— За сестру. Мог бы сам — сам бы и убил. Но мне он не по зубам.

— А что с сестрой?

Пленник пожал плечами, мол, это не тайна:

— Она Осененная. Но какой из волчицы вожак? Стаю водил я. Она кормила. Мы не убивали просто так. А появился Серый — и Маре ничего не осталось, как идти под него. Он бы загрыз. Не любит тех, кто противится.

В глазах обережника промелькнуло понимание:

— Она стала его волчицей, верно?

Лют посмотрел исподлобья и угрюмо сказал:

— Не по своей воле. Просто он сильнее.

— Ну, еще бы. Лесана, отведи его обратно. Завтра у нас будет долгий разговор, Лют. Подумай, что ты можешь предложить в обмен на свободу. И не надейся, что она обойдется тебе дешево.

Пленник поднялся со скамьи и усмехнулся:

— Свободу покупают кровью — ты об этом говоришь, Охотник?

Обережник кивнул:

— Зато спасешь свою Мару.

Волколак кивнул:

— Это хорошая сделка. Все лучше, чем ходить в одной Стае с полоумным. Но и ты подумай, что можешь предложить мне, кроме свободы. Если хотите помощи, не ждите, что я буду сидеть на цепи в каземате.

Обережник смерил его тяжелым взглядом и сказал:

— Диво, что хромаешь ты только на одну ногу. С таким-то длинным языком.

* * *

Снег падал медленно и торжественно. Зимний лес — тихий и белый — казался зачарованным и неподвижным. Будто вся жизнь в нем остановилась, замерла до весны. Если бы!

Фебр с двумя дружинниками из старших ехал в сторону Шарнавки. Накануне оттуда прилетела сорока с черной ниткой на лапке. Целителя и колдуна не просили, значит, на весь не нападали. Видать, кружила окрест Стая, которая распугала лесное зверье, а ночами заставляла беспокоиться скотину. Вот люди и попросили помощи.

Найти волколачье логово зимой проще, чем по чернотропу. К тому же у хищников должен был вот-вот начаться гон, и они держались стаями. Достаточно убить одного-двух, чтобы остальные снялись с места, ушли подальше от человеческого жилья, затаились.

Слабый ветерок бросил в лицо несколько снежинок. Внезапно испуганно фыркнула лошадь Трена. Замотала головой. Парень похлопал животное по шее:

— Тихо, тихо…

Но следом забеспокоился жеребец Влета, загарцевал, подрагивая боками.

Фебр бросил через плечо:

— Тетивы взденьте.

Влет, не задавая вопросов, дернулся к налучи.

Это было последнее, что увидел обережник, потому что перед глазами полыхнуло белым, а потом все исчезло.

Он не понял, сколько был без сознания. Видимо, всего несколько мгновений. Потому что сквозь гул и боль услышал крики, конское ржание и рванулся из рыхлого снега на звук. Чья-то Сила вдавила обратно, мешала подняться, душила. Но, несмотря на эту вязкую тяжесть, на боль и круговерть головокружения, ратоборец смог ударить.

Яркая вспышка сорвалась с рук, в нескольких шагах поодаль взвыл и захрипел зверь. Фебр увидел, как с другой стороны над сугробами взмыла смазанная тень, схватился за рукоять ножа, превозмогая натиск чужого яростного Дара, и снова рванулся. Саданул еще раз, уже не видя, куда, но чувствуя, что не ошибся… Кто-то зашелся криком. А ратоборец почти оглох и ослеп от стихийной Силы, которая бушевала вокруг.

— Брось нож, — приказали ему и для вящей убедительности наступили на руку.

Обережник зарычал, ринулся. Дар рвался из тела вместе со злобой и гневом. На миг перед глазами прояснилось — Фебр прозрел, увидел рядом с собой крепкого парня и ударил еще раз.

Успел заметить, что удар достиг цели — нападавший взвыл, скорчился в сполохах голубого сияния, а потом Фебра повалили обратно в снег. Грудина затрещала, будто поверх уронили каменную глыбу, и последнее, что он увидел — летящая в лицо нога в грубом сапоге. Она принесла с собой хруст, боль и темноту.

* * *

Клёна спала в санях, заботливо укрытая овчиной. Гвор устроился рядом. Вместе было теплее. Сверху от непогоды их прятал кожаный покров. Ветер выл и швырялся снегом. Завтра они приедут в Цитадель. Завтра…

Обережник вчера говорил, что Клесха может не оказаться в крепости. Он, де, часто уезжает. Девушке стало страшно. Но ратоборец ласково погладил ее по голове и сказал:

— Не бойся, девонька, не прогонят. Что ж ты извелась так?

Лет ему было уже, наверное, за сорок. И Клёне казалось, что мужчина видит ее насквозь. И ее, и ее страдания. Но от него веяло теплой уверенностью и искренней отцовской заботой. Даже мелькнула крамольная мысль — поехать с ним, попросить, чтобы забрал с собой. Только бы не к отчиму. Только бы не туда.

Утро было серым и облачным. Дорогу замело, сани занесло снегом. Гвор провалился едва не по пояс.

— Вот так да… — задумчиво сказал вой.

Клёна молча с ним согласилась.

Ехали долго. Медленно. Лошади едва шли. Девушка даже с надеждой подумала, что, наверное, нынче Цитадели не достигнуть. Однако когда выбрались из леса на большак, путь оказался укатанным. Видать, не одни они сегодня в Крепость тянулись.

А чуть только впереди появилась каменная стена и над ней — возносящаяся в облачное небо остроконечная башня, у Клёны сжалось сердце.

"Хоть бы его не было, хоть бы его не было, хоть бы его не было…" — молилась про себя девушка, а сама тряслась, будто от холода. Что ему сказать? Как в глаза глядеть? Что он ей скажет? Развернет от порога…

Сани въехали на широкий двор. Тут уже стоял обоз, пришедший, видать, всего на пол-оборота раньше. Купцы гомонили, распрягая лошадей. Бегали служки, помогали разгрузить сани, кто-то смеялся, кто-то спорил. Среди заезжих ходил и скрипучим голосом распоряжался старик с жидкой бороденкой.

Гвор помог девушке выбраться из саней.

— Обожди тут покуда. Я провожу…

Она стояла растерянная среди всеобщей суеты и суматохи и не знала, что делать, куда идти. Одиночество еще никогда не было таким страшным, а она — такой маленькой и жалкой. Будто дите неразумное!

А потом девушка почувствовала чей-то взгляд. И обернулась.

Он стоял шагах в десяти и, по всему видать, только вышел, потому что рядом переминался с ноги на ногу худенький юноша в невзрачной одежке прислужника. Небось, послали за креффом по какой-то надобности.

— Ты погляди, что такое, — скрипел тем временем недовольный старик, тыча пальцем в кого-то из обозников и гневно тряся бороденкой, — это ж разве пушнина? Нет, ты засмотри, что привезли, окаянные…

— Клёна? — показалось, Клесх не верил тому, что это она. — Клёна?

Девушка замерла. Жалобно глядя в глаза ненавистному отчиму. Никогда прежде она не думала, что он будет так на нее смотреть. Даже не чаяла, что умеет. С таким неверием, с такой радостью и с такой любовью.

— Клёна! — Он оттолкнул руку старика и в несколько стремительных шагов оказался рядом.

— Девочка моя… — Сильные руки стиснули ее плечи. — Жива.

Клесх целовал ее в макушку, крепко прижимая к себе, и девушка разрыдалась, впервые за много-много дней чувствуя невероятное облегчение.

Конец второй книги.