# Клятва на стали

Дуглас Хьюлик

Уличный вор и шпион Дрот, внезапно повышенный в преступной иерархии до ранга Серого Принца, попадает в тяжелое положение. Кто-то подставил его, убив Щура, собрата Дрота по ремеслу и равного ему по статусу. Вдобавок исчезает его закадычный друг Бронзовый Деган, потрясенный коварством Дрота, который нарушил священную клятву на стали, поступив так во благо Дорминиканской империи и воровского Круга. Но не только Деган взбешен поступком Дрота. Клятва на стали неразрывно связана с долгим правлением императора Стефана Дорминикоса, попеременно существующего в трех воплощениях. Дрота припирают к стене, и он вынужден отправиться во враждебную страну восточного коварства, джиннов и магии.

© А. Смирнов, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

> Посвящается Джейми, проведшей, быть может, больше бессонных ночей, чем я. Спасибо за выдержку, превосходящую все мыслимое в браке.

> А также спасибо моему издателю Энн, воплощенному терпению. Пусть романисты, которые будут после меня, окажутся меньшим злом.

## Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге

Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальной формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие-то жаргонные словечки.

Одним словом, на страницах этой книги вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто-то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века, да расцветет для него эта история дополнительными красками. А если знаком, то я также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется излишне вольным.


Ниже воспроизводится фрагмент афиши для комедии, поставленной лишь единожды: «Принц-Тень: Джанийские приключения в трех актах, изложенные Тобином Теспесом». Пьеса была разыграна во дворе гостиницы «Дубы-близнецы» на окраине Илдрекки и длилась половину акта, пока исполнителей не попросили со сцены под угрозой ножа. Ни одного ее экземпляра до сих пор не найдено.

> Действующие лица

> Дрот — вор и наушник низкого происхождения, сумевший благодаря небольшому умению и великому везению достичь в своем воровском Круге благородного ранга Серого Принца (к своему собственному смятению).


> Бронзовый Деган – член легендарного отряда наемников, известного как орден Деганов. Некогда дружный с Дротом, был предан Серым Принцем и скрылся из империи в неведомые края.


> Птицеловка Джесс – пылкая и зачастую неуравновешенная спутница Дрота. Ее работа – «стоять Дубом» (присматривать), покуда Принц отдыхает.


> Джелем Хитрый – джанийский мошенник и колдун, или Рот, живущий в Илдрекке. Оказывает магические услуги тому, кто больше заплатит.


> Кристиана Сефада, вдовствующая баронесса Литос – бывшая куртизанка, ныне – игрок при Малом имперском Дворе. Намекают на ее связи, а то и на кровное родство с криминальным миром, но это не более чем слухи.


> Императоры Маркино, Теодуа и Люсиен — Вечный Триумвират: циклически чередующиеся воплощения бывшего императора Стефана Дорминикоса, основателя Дорминиканской империи. На троне восседает старый и дряхлый Маркино.

## 1

Я сидел в темноте, слушал биение волн о борт лодки и наблюдал за надвигавшейся Илдреккой.

Даже своим ночным зрением я не мог охватить морскую гладь, раскинувшуюся с этого бока имперской столицы. Она простиралась во всех направлениях, сколько хватало глаз, пока мое волшебное видение не сдавалось перед ночным мраком. Город казался огромным нескладным массивом: неровная черная линия на звездном горизонте. Город, куда мне теперь приходилось возвращаться тайком.

Мой город.

Я снова перевел взгляд на людские фигурки и лес шпилей, выраставших будто прямо из вод Нижней Гавани. Среди этих мачт дрожали и качались огоньки, похожие на морские блуждающие – ходовые огни кораблей на легком ветру.

– И все равно тебе следовало его убить, – сказала Птицеловка Джесс.

Я оглянулся через плечо. Птицеловка съежилась посреди лодки и щерилась, как недовольная кошка, на воду, окружавшую узкий каик. Она вцепилась в планширы, как будто надеялась силой воли не дать суденышку перевернуться. Зеленая плоская шляпа сидела плотно, но это не мешало ветру трепать ее светлые локоны, а я, будучи зрячим в ночи, видел янтарно-золотой ореол. При ее тонких чертах и ясных глазах картина могла быть колдовской, когда бы не грязь, пыль и запекшаяся кровь на лице и воротнике. Ладно, еще синяки под глазами от недосыпа и нескольких дней изнурительной езды.

Я и сам был не в лучшей форме. Бедра и задница уже три дня не ощущали ничего, кроме боли.

– Проехали, хватит, – сказал я, рассеянно погладив длинную парусиновую скатку в ногах. В пятый раз убеждаясь, что сверток никуда не делся.

– Да, проехали, – отозвалась она. – А ты как был не прав, так и есть.

Я глянул на лодочника, что стоял позади нее на корме и медленно, непринужденно орудовал длинным веслом. Он бормотал под нос Девять Молитв на Восхождение Императора: отчасти для ритма, отчасти из желания показать, что не подслушивает. Лодочники, нанимавшиеся пересекать Корсианский пролив ночью без носовых и кормовых огней, предпочитали не рисковать и оставаться глухими.

– Отлично, – произнес я, подавшись вперед и понизив голос до подобавшего шепота. – Допустим, я сделал бы по-твоему и загасил Волка. Дальше что? Что будет, когда пройдет слух о том, что я нарушил уговор? И люди узнают, что он выполнил свою часть сделки, а я – нет?

– Обещание бандиту и слово, данное другому Серому Принцу, – большая разница, черт возьми.

– Ой ли?

– Пошел к дьяволу! Как будто не знаешь!

– В хорошие времена – возможно, но как быть нынче? – Я указал на юг, на ту сторону Корсианского пролива, на огни крохотной бухты у Кайдоса и холмы, темневшие позади грязным пятном, в направлении Барраба с его бедой, которой мы избежали. – Три дня, как оставили труп Серого Принца с моим кинжалом в глазу? И я был последним, кто видел его живым, последним из Круга!

Я покачал головой и еле сдержался, чтобы не содрогнуться. Меня до сих пор мутило при мысли о новостях из Барраба, спешивших по Большой Имперской дороге.

Я снова погладил парусиновый сверток с мечом. Оно того стоило, не могло не стоить.

– Никто, кроме нас, не подумает, что Волк причастен к убийству Щура, – напомнил я. – Улица узнает вот что: два Серых Принца встретились, один ушел. Я. Что из этого следует?

– Но с Волком ты всегда мог бы…

– Нет, не мог. Потому что, если я убью его, это будет выглядеть так, будто я заметаю следы. Если на улицах узнают, что я замочил бандита, который вывел меня из Барраба мимо людей Щура, то будет не важно, что я скажу или сделаю, история готова: Дрот кончил Волка, поскольку тот слишком много знал. Тогда я могу повесить на себя и смерть Щура, все одно пропадать. – Я откинулся на сиденье. – Нет, как бы ни было тошно, а Волк сейчас полезнее мне живым, чем дохлым.

– Значит, пусть себе здравствует?

– Пусть себе здравствует.

Птицеловка выразила свое мнение, плюнув за борт.

Я развернулся и проследил, как основание городской стены Илдрекки растворилось во мраке Нижней Гавани. Пару веков назад там было светло и шумно даже в такой поздний час; причалы заваливали бочками вина, зерном и специями, пока они не начинали стонать; воздух полнился возгласами, глухими ударами грузов и торговым ажиотажем. Но это было до того, как империя решила расширить свои границы на северной и восточной сторонах полуострова, где находилась Илдрекка; теперь самые богатые суда огибали городской мыс, направляясь к Малым Докам, Сваям и торговой пристани, которая была добавлена к имперским морским докам и названа Новой Верфью. Нижняя Гавань, некогда бывшая центром илдрекканской коммерции, стала пристанищем для торговцев древесиной и рыбаков, искателей затонувших ценностей и для барж с нечистотами. И разумеется, для Круга.

Исправному коммерческому использованию подлежало едва две трети доков Нижней Гавани, и остальное досталось нам. Контрабандисты, шпионы и случайные мелкие пираты вкупе со всеми людьми и промыслами, которые к ним прибились, являлись товарным достоянием кордона, названного Мутными Водами.

Я не пользовался этим маршрутом, когда шел на встречу со Щуром, и всяко не собирался прибегнуть к нему, чтобы тайком вернуться в город, который считал своим домом. Но я и не думал, что меня подставят и обвинят в убийстве. Только не после Мирной Клятвы Принцев, которую я дал, как и он, пообещав во время встречи держать клинок в ножнах, а людей – на приколе. Преступный мир империи не очень верил Серым Принцам и их обещаниям, но это не касалось соблюдения Мирной Клятвы. Без нее не стало бы ни перемирий, ни границ, ни переговоров, ни усмирения клановых войн. Мирная Клятва Принцев удерживала прославленных вожаков Круга от взаимного истребления на редких сходках, а это, в свою очередь, не позволяло улицам погрузиться в кровавый хаос. Она не облагораживала нас, но хотя бы делала осторожнее.

Главным же было то, что она не давала пустить события на самотек. Когда такое случалось, Круг привлекал внимание императора. А этого никто не хотел.

Наш лодочник затих, мы приблизились к лестницам, нисходившим в гавань. Не успел я разобрать шуршание киля по камню, как Птицеловка уже вскочила, перевалилась через меня и метнулась к ступеням. Каик закачался, лодочник выругался. Птицеловка тоже. Я сгреб сверток и последовал за ней.

Мигом позже, чуть лодка успокоилась, Птицеловка устремилась по лестнице на причал.

Я полез в кошель, вынул пару серебряных соколиков, прикинул, добавил еще три и проверил, все ли целы. Лодочник шагнул вперед легко и уверенно, как посуху, и я вложил ему в горсть недельный заработок. К его чести, он кивнул и не сказал ни слова, кладя в карман свалившееся с неба богатство.

Я повернулся и оценил осклизлые ступени, качку и парусиновый сверток в руках. Встал на колени, сделал вдох…

– Подбросить?

– Что? – Я моргнул и оглянулся.

– Сверток, – пояснил лодочник. – Ступени скользкие, вам будет трудно с занятыми руками.

– Это понятно, – ответил я и повернулся к причалу.

Главное, угадать момент…

– Он удержится на плаву?

– Что такое? – Я снова обернулся.

– Я спрашиваю, потонет он или поплывет, если уроните? И к вам относится, если на то пошло.

– Послушайте… – начал я.

– Я не хочу, чтобы ваша подруга спустилась и покоцала меня за то, что дал вам утонуть. И от вас не хочу того же, если оброните груз, сходя с моей лодки. По-моему, лучше забросить его наверх, когда доберетесь.

Я вновь оценил ступени, лодочника и водную гладь. Потом завернутый в парусину меч.

– Я не дурак, – сообщил за спиной лодочник. – Надуть такого, как вы, – последнее, что мне надобно.

– Последнее, что надобно мне, – это быть надутым, – произнес я негромко и больше обращаясь к себе.

– Дрот! – прошипела сверху Птицеловка. – Какого черта? Чего ты копаешься?

Я поднял меч Дегана, чувствуя больше, чем просто тяжесть стали, кожи и парусины. Там покоилась история, долг, кровь. Не говоря о нарушенных обещаниях и воспоминаниях.

Дегана я уже потерял, и это не могло повториться с мечом. Не после того, как я нашел его у Щура. И не после того, как чуть не убил за него.

Я протянул завернутый клинок лодочнику. Даже если сбежит, я скорее найду его, чем добуду меч со дна бухты.

Я изменил позу, пойдя супротив мышц спины и ног, и стал ждать, пока каик опять ткнется в лестницу. Когда это произошло, я наполовину шагнул, наполовину метнулся корпусом и оступился в воду только одной ногой.

Обернувшись, я увидел, что лодочник подогнал каик вровень со мной. На секунду он завис над длинным свертком, после чего швырнул его через полосу воды. Прежде чем я успел заволноваться, клинок описал дугу и упал мне в руки. Я прижал его к себе и перевел взгляд на лодочника. Тот уже отчаливал.

– Эй! – позвал я.

Он повернул голову, но грести не перестал.

– Забыл спросить – не слышали ли вы нынче о чем-нибудь примечательном?

«Например, о смерти Серого Принца», – мысленно добавил я.

– Проверяете?

– Именно.

Он ненадолго задумался.

– Нет, не слыхал. – Во мраке сверкнули зубы. – Но много ли я слышу?

Я улыбнулся и стал отворачиваться.

– Эгей! – окликнул он.

Я оглянулся.

– Проверьте клинок. – Короткая пауза. – Ваше высочество.

Его смешок еще звучал над водой, когда я вскинул меч, но все тревоги улеглись, едва я увидел, что сделал лодочник. К мечу Дегана была привязана истертая веревка, тянувшаяся от завернутой в парусину крестовины до участка под острием так, что получилась импровизированная петля.

Лодочник успел превратиться в янтарную кляксу, но я все равно поднял руку в знак благодарности. В ответ донесся не то смех, не то плеск воды.

Я просунул в петлю сначала левую руку, затем голову и перебросил меч за спину. Ощущение было странным, но вышло удобно. Я взобрался по лестнице, хлюпая левой ногой на каждом шагу.

Птицеловка ждала наверху. Ее походный плащ был отброшен назад, являя взору темно-зеленый дублет и ездовую юбку с разрезом. Ссадина стоял рядом, свесив ручищи вдоль тела. Его лицо выражало не больше, чем грубо вырубленный кусок гранита. Губа рассечена. Птицеловка послала его вперед прочесать доки и обеспечить тайный проход в Илдрекку. Мне не было дела до результата, который выдавало его лицо.

– Неприятности? – осведомился я, достигнув верха.

– Недоразумение, – сказал Ссадина.

– Насколько крупное?

Ссадина пожал плечами, намекая на диапазон от сломанных ребер до свернутой шеи у визави.

– Это не станет помехой на пути к Воротам?

– Не советую обращаться к Зануде Петиру.

Мы с Птицеловкой переглянулись. Зануда Петир был в Мутных Водах за одного из мелких паханов, ведал наемщиками, крадеными товарами и обирал скромных судовладельцев. Он также контролировал доступ к старейшему и главному тайному ходу по эту сторону Илдрекки – Воровским Воротам.

Я указал на губу Ссадины.

– Петировы ребята? – спросил я, надеясь на лучшее.

– Сам Петир.

– Послушай, Ссадина… – Я взялся за переносицу.

– Он обозвал тебя дешевкой. Птицеловку обругал еще хуже. Вздумал на нас наехать. Засветил мне левой, когда я его послал.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Разные паханы и Круг испытывали меня уже три месяца, с тех самых пор, как улица провозгласила Серым Принцем. Оказалось, что получить титул и сохранить его – не одно и то же, особенно когда ты меньше чем за неделю выбиваешься из уличных агентов в криминальную знать. Люди хотели увериться, что я вознесся не случайно, не благодаря тупому везенью.

Неважно, что это и было везением, – главное, возвыситься над удачей. Горстке Петировых бугаев меня не сломить, особенно если я пошлю «потолковать» с ним своих ребят, как только окажусь в городе. Но нынче ночью, всего с двумя подручными, да на его земле, когда городские ворота заперты до рассвета, а за мной поспешают опасные слухи? Не время и не место для обид.

Увы, начинало казаться, что Ссадина держался иного мнения.

– И ты проглотил? – произнес я. – Когда Петир показал зубы, ты ведь остался стоять и все проглотил?

Ссадина глубокомысленно потер костяшки на левом кулаке и не ответил.

– Я правильно понял?

– Когда бьют, раздумывать некогда. Бывает, приходится…

– О, ради Ангелов!

Я отвернулся, убоявшись, что сам врежу Ссадине. Прошел два шага по пристани, остановился, сделал глубокий вдох, потом еще два.

Клинок беспокоил мне спину сквозь ткань, пока я вспоминал его владельца. Губу раскроить? Черта с два. Деган не дал бы Петиру к себе прикоснуться – тот бы и дернуться не успел. Бой завершился бы, не начавшись. Он бы, зараза, и не начался. Будь здесь Деган…

Нет. Довольно. Мечты и прочие фигли-мигли. К тому же я от души наплевал в этот колодец. Пути назад не было.

Я развернулся и пошел обратно под предостерегающим взглядом Птицеловки. Я кивнул. Ссадина был ее человеком, а не моим, ей и оценивать последствия. Если я подниму на него руку, то буду иметь дело с Птицеловкой и мне это не понравится. Колодец еще и наполнился горечью.

– Сильно досталось Петиру? – Я вперил взор в Ссадину.

– Челюсть я вряд ли сломал, если ты об этом.

– Ты вряд ли – что? – Я повторил глубокий вдох. – Как ты ушел? Петир налегке не разгуливает.

– Бросил в него стол и сбежал, – пожал плечами Ссадина.

Я открыл рот, чтобы сказать еще кое-что, но передумал и повернулся к Птицеловке:

– Воровские Ворота отпадают.

– Думаешь? – Она оглядела пристань. – Нам нельзя тут торчать. Сломана челюсть или нет, а люди Петира обыщут все Воды.

Я кивнул. Мутные Воды представляли собой узкую полоску суши между городской стеной Илдрекки и Корсианским проливом. Параллельно стене шла главная магистраль, которая называлась либо Дорогой Угря, либо Склизью – в зависимости от того, с кем общаться. Внизу, в Нижней Гавани, на ней умещалось три фургона; здесь, в Водах, добро если две телеги могли разъехаться и только соприкоснуться ступицами. Большую часть дороги занимали люди, бочки, ветхие лачуги и мусор, оставлявшие извилистый проход, который порой пересекали боковые улицы и проулки. Обходные пути были еще хуже.

Весь кордон представлял собой скопление потайных нор и «малин», но я знал его плохо. Лучше бежать, чем прятаться, если сумеем.

– Нам придется держаться Склизи, если хотим отсюда выбраться, – заметил я, отходя от пристани.

– Насколько я понимаю, друзей у тебя здесь нет? – спросила Птицеловка, пристроившись рядом.

– Нет, – подтвердил я, оглядывая улицу. Что там мелькнуло в подъезде – тень? – Но это не главное.

– Не главное?

– Нет.

– А что же главное?

Тень, решил я, была чем-то новеньким, как и четверо, только что вывернувшие из-за угла на другой стороне. Все они приближались к нам. Быстро.

– Главное – выяснить, далеко ли до границы территории Зануды Петира, – произнес я, извлекая рапиру и боевой кинжал. – Потому что, если ответом будет не «чертовски близко», нам предстоит долгий и тяжелый бой.

## 2

Я быстро свернул за угол – так проворно, что поскользнулся на кучке рыбьих потрохов у входа в проулок. Мне удалось на бегу удержаться за ящик и сохранить темп. Я собрал целую горсть заноз, но это было лучше общения с парой Петировых Резунов, отставших на квартал.

Я лавировал между бочками и бревнами, не зная, благодарить ли за этот хлам. Он мог сокрыть меня и запутать след, но также и не давал разогнаться. Если я позволю им заметно сократить дистанцию, то никакие горки и помойки в мире не остановят моих преследователей.

Я вырвался из проулка на то, что канало в Мутных Водах за площадь, – большей частью пустырь неправильной формы с прачечной на одной стороне и таверной на другой. Из последней лился чахлый свет, озарявший потертые столы и лавки на неровном патио, сооруженном из случайных досок на голой земле. За столами сидели люди. Двое глянули, когда я миновал их, шатаясь; мои глаза уже жгло от слабого света. Никто не шелохнулся и не вмешался.

Мелкие радости.

Я пересек большую часть площади, направляясь к проему между домами на дальней стороне, когда позади раздался победный вопль.

Ребята Петира. Больше некому.

Я удвоил усилия, вовсю работая усталыми членами и битыми мышцами. Исход из Барраба и засада на пристани подорвали мои силы, но так как альтернативой был бой и, скорее всего, поражение, я устремился в проулок и призвал небеса не посылать мне новых препятствий.

Только бы найти удобное укрытие, или Кроличий Ход, или Воровскую Лестницу, ведущую…

Вот оно. Сами Ангелы послали мне подарок за поворотом: высокую, покатую кучу мусора прямо по курсу. Если я успею забраться на нее и допрыгнуть до нависавшей сзади водосточной трубы, то, может быть…

Едва я наддал, спину пронзила боль. Я должен сказать спасибо за то, что вообще шевелюсь. На пристани меня вытянули по хребтине аккурат перед тем, как нас заставили сделать ноги, и полоса огня протянулась теперь от лопатки и через ребра до бедра. Я так и не знал, рассечение там или здоровый синяк, – ладонь стала красной, когда я завел руку проверить, но кровь могла быть не моя. Я понимал одно: меня разрубили бы надвое, не защити мою спину меч Дегана.

Впрочем, мне было не прыгнуть, будь я располовиненный или целый.

Я обогнул мусорную кучу, споткнулся о меховой ком, ранее бывший кошкой или собакой, и грохнулся. Колено ударилось обо что-то твердое, и я ахнул. Затем поднялся и опять побежал, но далеко не ушел. Через тридцать шагов проулок уперся в тыл здания.

Я огляделся. Должно быть, восточнее занимался рассвет, но здесь, в трущобах Мутных Вод, в глубокой тени городских стен, было достаточно темно для моего ночного зрения.

Я изучил проулок, полный багровых и золотистых огней, и упал духом. Деревянная стена передо мной рассохлась и обветшала, но это не означало, что она легко поддастся. До появления преследователей дыру не проделать. Высоко справа виднелось одинокое окно, но оно было забрано досками.

Сзади донеслись голоса, беспорядочный топот и нечто более зловещее – скрежет стали о камни. Они приближались.

Я шагнул в сторону мусорной кучи. Может, если успею быстро зарыться…

Стоп. Можно придумать получше.

Зазор возле кучи было бы слишком щедро назвать нишей. В лучшем случае это был участок нестыковки двух зданий сразу за вонючей горой, надежно сокрытый в тени домов. То, что я поначалу его прозевал, свидетельствовало в его же пользу; еще лучше, что и ночное зрение не помогло. Если я не увидел, то Резунам с обычным зрением, висевшим у меня на хвосте, было и вовсе не разглядеть.

Хотелось на это надеяться.

Я шагнул к щели, извлек из сапога длинный нож и втиснулся, как сумел, в тесный проем. Было не пошевелиться, особенно с притороченным сзади мечом Дегана, но я был не в том положении, чтобы жаловаться.

Втискиваясь, я потеснил и распугал какую-то мелкую живность. Что-то сильно торкнулось в бок, а что-то пробежало по голени и соскочило с колена. Мои правая нога и часть таза остались торчать на виду.

Я притих и стал прислушиваться, гадая об успехах Птицеловки и Ссадины. Если они вообще еще живы.

Поединок вышел уродливый даже по меркам Круга. В самом начале Ссадина вырубил пару ребят Петира, а Птицеловка уложила еще одного, но мы так и не приобрели превосходства. Едва я опрокинул одного Резуна в бухту, подтянулись другие. Сталь и стратегия быстро уступили место кулакам и ярости, а после, в злобном дурмане, – локтям, зубам и кое-чему похуже. Когда мне наконец удалось оторваться от типа, который пытался раскроить мне спину, – я кончил тем, что протолкнул его глазное яблоко в череп вместе с четырьмя дюймами перекладины от гарды, – моему взору предстала Птицеловка, оседлавшая своего Резуна: она обхватила его талию ногами, а в грудь вонзила кинжал. У меня на глазах ее начала теснить с фланга другая баба, а Ссадина, находившийся в дюжине ярдов и слева, весь залитый кровью, пятился и размахивал мечом, как косой, пытаясь отразить атаку трех громил, прижимавших его к штабелю бочек.

Резунов было слишком много и на причале, и на подходе. Этот участок Мутных Вод принадлежал Зануде Петиру, и тот не скрывал готовности опустошить его – лишь бы расправиться со мной. Пора было сматываться, коли жизнь дорога.

А если я интересовал их в первую очередь…

Отступая, я наделал изрядного шума. Я орал, топотал, стучал рапирой по кинжалу и призывал Птицеловку и Ссадину бежать. Затем, выждав достаточно долго, чтобы удостоиться яростного взгляда от Птицеловки и далеко не таких страшных – от Резунов, я задал стрекача.

За мной погнались трое, еще трое остались. Хотелось большего, но выбирать не приходилось. По крайней мере, Птицеловка и Ссадина получили возможность прорваться и уйти окольными путями или по крышам. Я на это надеялся.

Так или иначе, когда я побежал по улице и нырнул в переулок, до меня донеслись зловещий вопль и всплеск. Голос был вроде бы Птицеловки, но расстояние и топот собственных ног не позволили мне судить наверняка. Если повезло, то звуки означали, что это она одолела нападавших и сбросила в гавань, а не наоборот.

Хруст щепок под кожаным сапогом вернул меня к действительности, и я вжался в мое убежище. Мгновением позже из-за мусорной кучи показался человек. За ним второй. Третий налетел на табурет, который мне удалось подбросить на дорогу, и приложился башкой к лошадиной поилке. Я понял это, благо он подобрался достаточно близко, чтобы, сверзившись, окатить меня водой, и не только. Резвый гад, ничего не скажешь.

Оба оставшихся Резуна сбавили скорость, присматриваясь к теням и выслушивая стихшие звуки, сопровождавшие мое бегство. Я дал им пройти. Темно ли, светло, но еще десять шагов – и они достигнут конца проулка. После этого повернут и пойдут обратно. И пусть мое укрытие было надежным, я не сомневался, что они отыщут меня, как только откажутся от погони и займутся поисками.

Поэтому придется разобраться с ними до того, как они развернутся.

Я присел в моей маленькой расселине и стал считать шаги.

Один… три… пять…

Достаточно далеко.

Я крадучись выдвинулся, используя ночное зрение, чтобы не задеть мусор и хлам и не выдать себя. Рукоятка ножа в правой ладони стала липкой от пота, и я внезапно возблагодарил проволочную обмотку. Мне придется туго и без забот об оружии, способном выскользнуть в самый неподходящий момент.

Чтобы прирезать кого-нибудь без затей в переулке, достаточно подойти сзади и сыграть в Швеца-Торопыгу. Однако имелись две серьезнейшие причины, по которым у меня сейчас этот номер не прошел бы. Во-первых, на Резуне был дублет, и не какой-нибудь, а от мундира нобля. О, разумеется, красивая отделка и пуговицы были отпороты и проданы сто лет назад, но не о них я беспокоился, нет. Даже отсюда мне было видно, что поношенная парча держала форму, а это означало подкладку из конского волоса или шерсти. И то и другое легко отводило кинжальный удар, а то и останавливало. С подходящим клинком – не беда, помог бы хороший стилет или даже заточка ассасина, но у меня их не было. Вместо этого я сжимал широкий листовидный кинжал, больше пригодный для уличных драк, чем для тонкой работы врачевателя сталью.

А во-вторых, они были Резунами. Прозвище дано неспроста: они зарабатывали на жизнь, размахивая клинками. Если я задержусь, гася одного, второй просто зайдет с другой стороны и пырнет прежде, чем я успею сократить расстояние.

Нет, мне придется действовать скрытно, а под скрытностью я понимал скорость. Быстрый и четкий удар куда дотянусь, пусть даже объект на две головы выше меня. Например, в мягкое место чуть ниже правого уха. Чисто, красиво и тихо. Я туда и ударил.

Почти.

Не то он услышал меня, не то вдруг что-то почуял, но, так или иначе, решил обернуться в тот самый миг, когда я прыгнул. Его это не спасло, слишком поздно, но получилось неряшливо.

Может, сумел бы бывалый Клинок – пырнул, поймал, уложил, одновременно переключаясь на следующего. Я видел, как профессиональные убийцы обходились меньшим. Но я не был Клинком и всяко находился не в форме, чтобы ловить такого лося.

Поэтому я просто предоставил уроду валиться и хапать воздух.

Второй Резун, когда я выдернул кинжал из его дружка, уже разворачивался. Я не медлил: истошно заорал, чтобы не думать, и бросился на него в надежде, что мое тело проворнее его меча.

Мы сшиблись и хрюкнули в унисон. Я ощутил, как мой кинжал ужалил. Я вытащил его, сунул, выдернул, сунул. Еще. Потом опять. И еще. И снова. Пока не осознал, что он держится лишь силой моей руки, которой я не помнил когда обхватил его за спину.

Я уронил руку и отступил. Резун рухнул. Этот хоть был без дублета.

Я наклонился, уперся окровавленной ладонью в колено и глубоко, прерывисто вздохнул. Все болело. Все члены налились тяжестью.

Простите, Ангелы, но я устал.

– Молодцом, – сказали сзади.

Я резко развернулся, выставив нож и оскалив зубы.

«Пожалуйста, – взмолился я, – пусть он будет один. Меня хватит только на одного».

Их оказалось двое.

Тот, что был больше, а под «больше» я разумею неизмеримо «шире», вскинул руки. У него были толстые пальцы и курчавая черная борода.

– Но-но! Полегче, приятель. Мы пришли просто посмотреть.

– И мож, похлопать, – добавил второй. Он был копией первого, только выше и стройнее, с таким же носом крючком и рубленым акцентом. Без бороды.

Братья?

Я наспех припомнил всех местных убийц, каких знал. Единственными братьями, исправно работавшими в Илдрекке на пару, были Суставы, то есть не эти. Не то чтобы я с ними вообще встречался, но улица отлично знала, что Сустав Крой предпочитал работать в парике и юбке с фижмами, а на стоявших передо мной не было и женской сорочки.

Значит, не Суставы.

Тогда кто?

– Чуток аплодисментов не помешает никогда, – согласился здоровяк. Он смерил меня взглядом и дважды хлопнул в ладоши, после чего яростно ими потер. – Ну что, Езак, двумя заботами меньше?

– Сальдо становится в нашу пользу, – отозвался длинный.

– Самую малость, братуха. Самую каплю.

– Сальдо? – повторил я.

– Сальдо мщения, конечно. – Первый расплылся в улыбке.

Я уставился на обоих. Неплохо одеты, хотя и в чужие обноски – то есть в одежду хорошую, пусть и подержанную. Несколько прорех, что я заметил, были аккуратно залатаны тканью, специально подобранной в тон. Оружия видно не было, и это еще сильнее насторожило меня.

Значит, не Резуны. Во всяком случае, не Петировы, если судить по лежавшим на земле.

Я медленно нагнулся и вытер о рубашку человека, распростершегося в ногах, сначала нож, потом руку. При этом я не спускал с парочки глаз. Оба одобрительно закивали.

– Сечешь, Езак? – произнес тот, что был шире. – Самоуверенный и в то же время сторожкий. Ах, как жаль, что не видит Амброз!

– Он научился бы за пару минут тому, на что уходит две недели учебы, – согласился Езак.

– А над его «Капитэном» еще пахать и пахать.

– «Луна-красотка шлет лучи, а я крадусь под ней в ночи», – продекламировал Езак. – Во веки веков.

Ах, это актеры.

Я расслабился и выпрямился.

– Рад, что подправил вам сальдо, – сказал я, не зная и не заботясь о том, что они имели в виду.

Я попытался протиснуться мимо них. Отвлечься на пару Лицедеев – последнее, чего я хотел.

Пухлая лапа легла мне на плечо.

– Постой, приятель, – произнес первый. – По-моему, мы можем пригодиться друг другу.

Я застыл и воззрился на его руку. Та, помедлив, убралась с моего дублета.

– Я не нуждаюсь в ваших услугах, – ответил я. – И сам не расположен их оказывать.

– Конечно, конечно. В конце концов, даром ничего не бывает. Но я просто думал…

– Не надо думать.

– Да, разумеется, – улыбнулся толстяк. – Ты деловой человек. Я вижу сразу.

– Учти, братуха, – обратился он к Езаку, когда я отошел на четыре шага, – я отдам половину вечерней кассы, только бы посмотреть, как он пройдет через городские ворота. Там решат, что он побывал на бойне.

– Особенно если учесть, что ребята Зануды Петира прочесывают улицы отсюда до Нижней Гавани, – подхватил Езак. – Жаль, что не мы одни видели, как он несся мимо таверны. Боюсь, что найдутся желающие его сдать.

– Да, это риск. Но о чем я говорю? Любой, кто способен управиться с двумя такими быками, пройдет и через Воды, и через Ворота. – Он щелкнул пальцами. – Какой я молодец, что не предложил ему переодеться и не подсказал, как незаметно проникнуть в город! Не хотел бы я оскорбить такого героя.

– Никогда не оскорбляй братское сердце, – посоветовал Езак.

– Твои слова да Ангелам в уши, братуха.

Я почти услышал, как он театрально кивнул.

Сделав еще два шага, я остановился. Свел пальцы в кулак, и те стали липкими от крови Резунов на ладони; другая кисть пульсировала от боли, полная заноз, а ноги, стоило прервать ходьбу, затряслись. Я знал, что портки испачканы грязью и кровью и то же самое случилось с дублетом и безрукавкой. Можно было раздеться до рубашки, но я полагал, что на спине все равно будет кровь, уже моя собственная.

Ночью, закутавшись в плащ, я мог бы миновать патруль Крушаков, но у портовых ворот, при свете дня? С поддельным паспортом или без него – с такой наружностью меня немедленно запрут, если не хуже. А снова дожидаться ночи мне было некогда; приходилось поспешать вперед новостей, не говоря уже о том, что люди будут искать Птицеловку и Ссадину.

Что касалось бригады Петира… этот конфликт не мог радовать.

Я обернулся. Здоровяк изобразил удивление, Езак откровенно улыбнулся.

– Ладно, – сказал я. – Дайте мне чистую одежду, покажите путь в город, и я обдумаю ваше предложение.

– Вы либо принимаете его, сударь, либо не получаете ничего. Нет денег – нет спектакля.

Я выразительно посмотрел на дорогу, которой пришел.

– Если постоим здесь еще, то наш единственный спектакль будет для ребят Петира. Уведите меня с улицы, дайте чего-нибудь пожевать, и мы потолкуем.

– Договорились! – Борода разошлась от широкой ухмылки. – Ибо «на то и звезды шлют лучи, чтоб не было беды в ночи».

Актеры. Да помогут мне Ангелы.


Мы, члены Круга, особый народ. Еще до того, как двести лет назад Исидор сколотил из нас более или менее прочное преступное сообщество, имперское дно уже веками именовало и определяло себя. За каждой аферой, каждым орудием и разновидностью преступника был закреплен особый термин. Жаргон есть у всех – у плотников, у рыбаков; у нас он тоже имеется и называется «арго» – наречие дна, позволяющее обсуждать дела быстро, просто и скрытно. Если услышите про «Жухло», которое «катает лангреты», то знайте, что речь идет об игре в подложные кости. Если малого называют «тертым Говоруном», то держитесь от него подальше, пока не «заговорил» все ваши соколики. «Спецухи» – метки, «Кидалы» – шулеры и профессиональные нобли, на них залипающие, а «шалман» – таверна, где они встречаются и делят добычу.

Актеры, напротив, болтаются где-то между светлым миром Светляков и темной вотчиной Круга. Одинаково развлекая ноблей и чернь, Лицедеи, однако, не входят в приличное общество: у них нет постоянного места жительства, они не производят ничего ценного, живут и работают странно и как получится. Они совершенно не те, кем кажутся на подмостках; порой говорят на малопонятном языке – почти арго, и часто сочетают в себе высокое и низкое. У большинства есть некоторый опыт кентовской деятельности, что-нибудь простенькое – шулерство или сбыт краденого (странствующие труппы могут прихватить барахло в качестве «реквизита» в одном городе и толкнуть в другом, никто и не заметит), а может статься, расширенное участие в «осуществлении» местной бандой Закона Барнарда. Но кое-что можно утверждать наверняка: актеры не настоящие члены Круга. Они бывают обаятельны и умны, капризны и эгоцентричны, находчивы и неутомимы, но в первую очередь – ненадежны.

Об этом я без устали напоминал себе, когда сидел с кружкой крепленой медовухи и слушал здоровяка, который уже заканчивал рассказ.

– И в этом, сударь, если вкратце, и состоит наше затруднение, – заключил тот.

Я посмотрел на окружавшие меня лица. Актеров была дюжина: семь мужчин и пять женщин. Большинство лучилось надеждой, некоторые вели себя осторожнее и сохраняли нейтралитет, а минимум двое испытывали сомнения. Старуха, штопавшая вывернутую наизнанку рубаху, смотрела и вовсе враждебно, если вообще удостаивала меня взгляда.

Я был склонен с ней согласиться.

Это было безумием.

Я оторвал взгляд от труппы и воззрился на человека передо мной.

– И чем я могу тут помочь?

Тобин – тот из моих знакомых, что был пошире, оказавшийся вожаком труппы – раскинул руки. Мы находились на сеновале извозчичьего двора. Тобин арендовал его как ночлежку и зал для репетиций. Мне, в честь надежды, которую я воплощал, выделили единственный стул.

Они не поняли ни кто я, ни что, а я не стал говорить. Пусть считают меня очередной Отмычкой. Это упростит дело и умерит чаяния.

– Я видел, как мягко ты шел, – молвил он. – Ты Щипач, если я в этом хоть что-то понимаю. И никакой не друг Зануде Петиру, если я правильно рассудил. Друг вражий – враг и мне, но дай кому-то выйти на того, кто вышел на меня, и я навеки…

– Брось этот монолог, или как ты там называешь эту дьявольщину, – вмешался я. – Если я нашпиговал сталью пару ребят Петира, то это еще не значит, что я пойду против него ради тебя.

– Говорил же, что он нас пошлет, – буркнул кто-то сзади.

– Разве я сказал, что позвал нашего друга сразиться с мучителем? – воззвал Тобин к публике и повернулся к Езаку. – Разве я позволил хотя бы намек?

– Ни в коем случае.

– Видишь! – обратился он снова ко мне. – Ничего подобного, сударь мой. Нет, я просто прошу в обмен на нашу щедрую помощь и гостеприимство вернуть нечто, принадлежащее нам и забранное неправильно – куда там, неправедно! – Он улыбнулся улыбкой ценой в три соколика удачным вечером. – По-моему, это сущий пустяк.

Их «щедрость» пока успела выразиться в тазе воды, чтобы я вымылся сам и промыл рассечение на спине, бинтах, чистых рубашке и куртке, а также обещании провести меня в город. Взамен они просили ощипать Зануду Петира.

Петир, похоже, расширил дело: теперь он занялся «хранением» и «страхованием» имущества, проходившего через его склады. Тобин с труппой высадились в Мутных Водах неделю назад, после выступления перед монаршим лицом в столице, которая называлась Хренапомнитьеёполис. К несчастью, большая часть их вещей, включая все пьесы, попала в руки Петира.

Реквизит можно было заменить, а костюмов наделать из утиля, но только не пьесы. Труппа собирала их годами: уникальные рукописи – подлинные и скопированные, купленные и даже краденые, все для единоправного использования труппой. Характерная роль могла кормить труппу годами, а удачная новая пьеса притягивала покровителей и даровала успех, еще сезоном раньше казавшийся недостижимым. Если актеры были слаженным, неистовым, блистательным сердцем труппы, то пьесы – ее душой. И без души труппе было не выжить.

Беда, если отбросить недавние личные счеты с Петиром, заключалась в том, что у меня не было ни времени, ни средств, чтобы вломиться к Карликовому Боссу и умыкнуть сундук, набитый бумагами. Не в смутный период, когда из Барраба летели вести о Щуре даже сию секунду, пока я сидел.

Но было не менее ясно, что Тобин не потерпит отказа, располагая тем, в чем я нуждался.

Я бросил в рот зерно ахрами. Дождался, когда оно размякло под языком, пустило сок и впиталось в кровь. Пусть попотеют, соображая, что им делать, если я откажусь. Я ощутил прилив бодрости и легкости, прислушиваясь к шарканью их ног по соломе.

Наконец я приходнулся и встал. Труппа невольно раздалась, ширя круг. Не шелохнулся только Тобин.

– Сунуться в осиное гнездо никакой не пустяк, – проговорил я медленно. – Петир хоть и в Мутных Водах, но власть. Он не оставит дверь нараспашку для гостей вроде меня – для меня особенно, если учесть, что я сделал с его людьми.

– Но ведь наверняка… – начал Тобин.

– Я не закончил. – Вскинув руку, я огляделся и обеспечил общее внимание. – Если вы дадите мне время, несколько дней или неделю, я верну вам сундук. – («С башкой Петира, в зависимости от того, кому я это поручу».) – Но прямо сейчас, за столь короткий срок, мне не справиться.

– Мы не собирались задерживаться в Водах, – озлился Тобин.

– А я не собирался смывать с себя кровянку бычар – одни Ангелы знают, сколько их было, не говоря уже о том, чтобы платить за проход в Илдрекку компании Лицедеев, однако пожалуйста. Я играю, как умею. Полагаю, вы занимаетесь тем же.

– Откуда нам знать, что ты вернешься и сдержишь слово? – произнес кто-то сзади полным сомнения голосом.

– Вы могли сдать меня Зануде Петиру в обмен на имущество. – Я не сводил глаз с вожака. – Может, выручить и побольше, чем пьесы. Вы этого не сделали.

Тобин прищурился. Он утопил подбородок в складках, давая понять, что думал об этом и воздержался.

– Это было бы просто, но позорно, – добавил я. – Не в моих правилах забывать о таком. Вы можете поверить моему слову.

Старуха фыркнула.

– Слову вора, – буркнула она, не отрываясь от штопки.

В помещении вдруг прекратили дышать. Я больше ощутил, чем увидел, как взоры всех, кроме Тобина, метнулись сначала к старухе, а после снова ко мне.

Я медленно вздохнул и выдавил улыбку:

– Почти такому же лживому, как актерское?

Уголок ее рта дрогнул в легчайшей улыбке.

Собравшиеся расслабились.

– Значит, по рукам! – объявил Тобин. – В обмен на помощь и поддержку славный Щипач добудет наше добро не позднее седьмого дня.

Он простер руки и помог мне подняться. От резкого движения я немного поплыл, но не стал противиться. Когда я утвердился на ногах, он облапил меня другой рукой – спасибо, не тронул раны – и привлек ближе.

– Но помни, вор, – шепнул он мне на ухо, едва шевеля улыбчивыми губами. – Я доверил тебе благополучие труппы. Не сумеешь – мне по сараю, я добуду рукописи иначе, если понадобится. Но если ты подвергнешь моих людей опасности или скажешь Петиру, кто тебя послал, то я постараюсь, чтобы ты поплатился. Пусть мы братья, но у меня есть родня поближе, и у них тоже найдутся длинные ножи.

– Иного я и не ждал. – Я улыбнулся, обняв его в ответ. – Даже не было в мыслях.

## 3

Я простился с Тобином и его людьми в трех кварталах от городских стен на площади Шестнадцати Ангелов.

Верный слову, руководитель труппы беспрепятственно провел меня не только через городские ворота, но и по Мутным Водам и Нижней Гавани. Я так и не проникся необходимостью высветлить волосы золой и превратить мою эспаньолку в полноценную бороду при помощи овечьей шерсти и клея, не говоря о ходулях, которые называют «сапогами великана» и дополняются длинными портками и фальшивыми ступнями, – но был не в том положении, чтобы спорить. К тому же Тобин справедливо указал, что люди Петира будут искать чернявого коротышку с хитрыми глазами и бородкой, а вовсе не старика с негнущимися коленями, который откровенно нуждается в помощи при ходьбе. Будьте спокойны – участие в параде актеров, растянувшихся на полквартала вперед и распевавших и выделывавшихся по ходу, нисколько не задело моего самолюбия, когда речь пошла об отводе глаз от моей особы.

Не скрою, мне пришлось нелегко. Спроси меня на полпути, стоила ли игра свеч, и я бы ответил, что предпочел бы пробиваться с боем через Мутные Воды и половину Нижней Гавани, чем сделать еще один шаг в этих проклятых колодках. Но зато теперь я стоял на земле в родных сапогах, смыв грим в ближайшем фонтане. По-моему, жертвы себя оправдали.

Однако при наличии выбора я все же выбрал бы бой.

– Об уговоре не забудешь? – спросил вожак, когда я убрал с лица мокрые волосы.

Поверх его плеча я глянул на небольшой отряд Крушаков, отиравшихся в тени здания; красные кушаки выдавали в них городскую стражу. Они были слишком далеко, чтобы услышать, но достаточно близко, чтобы причинить неприятности, если Тобин вздумает устроить скандал.

– Получишь ты свои пьесы, – заверил я. – Не волнуйся.

Тобин приуныл. Было ясно, что теперь он жалел о решении провести меня в Илдрекку. Журавль в небе против синицы в руке, и так далее.

– Да, конечно, – ответил он, – но я все-таки…

Я перестал выжимать волосы и подступил к нему. Даже изобразил улыбку. Это далось непросто, так как он усомнился в моем слове. Дважды.

– Не парься, Лицедей. Я выполняю обещания.

Тобин перевел взгляд с моего рта на глаза. Увиденное его не утешило.

– Да, будем надеяться, что это так.

Я кивнул ему напоследок, вернул лоскутный плащ, которым меня укрыли, чтобы спрятать оба клинка, и удалился.

На ходу я вытягивал шею и радовался тому, что снова видел стены Илдрекки изнутри. Они нависали, вырастая из тени в солнечный свет, а темный кирпич и бежевый камень с рассветом делались красными и кремовыми. Поверх стены вдалеке что-то сверкнуло – острие копья, шлем или доспехи, не разобрать; стену обходили дозором. Я прикинул, видно ли меня оттуда, или я выгляжу неразличимым пятнышком. Наверно, чем-то средним, насколько можно было судить по шкурам освежеванных преступников, набитым сеном и повешенным под парапетом. Сегодня их было четыре. Две недавних, судя по кружившим воронам.

Я опустил глаза и отвернулся. Трупы служили наглядным уроком возмездия за несоблюдение имперских законов, но мне они всегда представлялись напоминанием о цене беспечности. В этом городе она оборачивалась смертью или поимкой, и я не утруждал себя мыслями о чем-то другом.

Не это ли произошло в Баррабе? Не потерял ли я бдительности? Я так не считал, но опять же – спохватываешься, когда уже поздно. А Щур, безусловно, застал меня врасплох, так что не исключено…

Это было очередной встречей, еще одним заходом ко мне с целью умаслить авторитетных повелителей Круга. Еще одним медленным танцем слов и угроз. Будучи новоиспеченным Серым Принцем, я представлял собой неведомую потенциальную угрозу – вдвойне, ибо никто, даже сам я, не ждал моего возвышения. Но стоит убить легенду вроде Тени, дотла спалить кордон, остановить войну и надуть империю, как улица начинает видеть в тебе человека, который знает, что делает. Тебя называют Принцем. А кто поспорит с улицей? Только не я. Не Нос, которому повезло достигнуть высот. И не другие, как мне казалось, Принцы – во всяком случае, не сразу и не напрямик.

Желание оспаривать глас улиц Илдрекки проходит с опытом. Это относится к членам Круга, вдобавок не лишенным ума.

А Щур был умен. Умнее, чем я считал. В отличие от горстки других Серых Принцев, с которыми я познакомился, он предпочел не выглядеть напыщенным индюком, не нацепил маску ментора, не попытался предостеречь меня от представителей моего нового круга. Он просто предложил поговорить о делах как контрабандист с контрабандистом. И я пошел, приняв во внимание его связи не только в южной трети империи, но и в далеких королевствах. Не без опаски, разумеется, но пошел. Мне были нужны эти связи, нужна эта сеть. Без денег организацию не создашь, а ради них мне предстояло толкать не только то, что я умел, – священные реликвии.

Щур, безусловно, все это знал. Но ведал и большее: ему было известно, как ко мне подступиться. Потому что Щуру, как и мне, повезло.

Дело было в том, что Щур нашел меч. Меч Дегана.

Я хорошо запомнил шок, который испытал, как только Щур воздел почерневший клинок. Когда я видел этот меч в последний раз, Деган швырнул его в огонь, охвативший здание, – отправил на погребальный костер моих ошибок заодно с нашей дружбой. Ради меня он рискнул всем, во что верил и чем являлся, а я отплатил ему предательством. Казалось правильным оставить меч на месте: кто я такой, чтобы дотрагиваться до символа Дегановых потерь?

И вот он мало что в чужих руках – у Щура! И тот угрожает им мне? С намеком на то, что я был не один, когда умер Тень? Что я подрядил для этого Дегана? Что ж, это никуда не годилось. Ни его угрозы, ни то, конечно, что он при этом держал меч Дегана.

Этим клинком мне мог угрожать только один человек, и это был не Щур.

Поэтому я извлек свой и отобрал у Щура меч Дегана.

И угодил прямо в его силки.

Птицеловка, естественно, поняла это первой. Я был слишком зол, чтобы думать о последствиях; чересчур сосредоточен на мече, чтобы заботиться о нарушенной Мирной Клятве. Но Щур, как указала Птицеловка, моими стараниями уже не нуждался в мече Дегана, чтобы подкрепить свой рассказ, – он разжился кое-чем получше. Я обнажил клинок, нарушил слово и угрожал ему смертью – то есть совершил именно то, чего мы оба поклялись не делать.

И я повелся на это не задумываясь. Щур подставил меня, а я отплатил гаду тем, что изобразил его честным Серым Принцем.

Будь оно проклято.

В конечном счете у меня не осталось выбора: я должен был извиниться. И вот, собрав моих людей и наступив на горло собственной гордости, я отправился через Барраб к месту встречи в надежде найти Щура и уладить дело.

Порядок, я нашел его – мертвым, с моим кинжалом в глазу и в окружении троих его людей, распростершихся вокруг.

После этого мне не оставалось иного выбора, как только покинуть Барраб и обогнать спешившие в Илдрекку новости. Волк, азаарский бандит и контрабандист, который провел нас через холмы, оказался в этом смысле бесценным подспорьем. Остальные подручные Щура, находившиеся в Баррабе, каким-то образом пронюхали о наших планах, и наше путешествие оказалось опаснее, чем представлялось. Пока мы не удалились от города на приличное расстояние и не углубились в холмы, я был лишен удовольствия задуматься о местонахождении Волка во время моей встречи с Щуром и осознать, что он не показывался, пока мы не нашли трупы. При этом я помнил, что Волк хорошо разбирался в ножевом бое, а Щур был убит коротким клинком.

Впрочем, когда я это понял, было поздно: Волк уже исчез.

Дорога домой стала невыносимой из-за нытья Птицеловки на тему «я же тебе говорила».

Я всячески старался держаться проездов и улиц Илдрекки. Кружным путем было быстрее, но я не настолько разбирался в поворотах и тупиках, чтобы вполне воспользоваться его преимуществом. Вдобавок я знал, какого рода события случаются в незнакомых переулках, и мне было некогда в них участвовать.

Я вновь задался вопросом о судьбе Птицеловки и Ссадины, не зная, живы ли Птицеловка и ее подручный. Несмотря на спешку Тобина и бдительность Езака, я наскоро обыскал соседние кварталы, включая отрезок Склизи. Я надеялся найти не столько Птицеловку, сколько горку камешков или знак, нацарапанный на стене или дверном косяке, – ее воровскую метку, которая сообщила бы мне, что та жива и пребывает на улицах. Но знаки все были не ее, а несколько субъектов, с которыми я рискнул переговорить, ничего о ней не слышали. Все, что я мог сделать, – поставить свои метки под парой-тройкой подоконников и приладить к косяку трактирной двери пучок голубиных перьев, дабы уведомить, что я ее искал.

Я вышел из кордона Пяти Колоколов и пересек угол Иголок. День был базарный, и я уклонился от главной площади с ее древними каменными столбами. Вместо этого я пригнулся и зашагал второстепенными улочками мимо телег с грузом шелка, шерсти и льна, не обращая внимания на оклики торговцев и их зазывал. Слабая вонь золы и несвежей мочи – следы, оставленные красильным процессом и не вполне выветрившиеся, – перебивалась более густым запахом пота людей и мулов, томившихся на летней жаре.

Я почти выбрался, когда уловил новый – кардамона и тмина с толикой цитруса, покоившийся на волне густого, дразнящего аромата жареного мяса. Желудок ответил на зов, и я осознал, что, с тех пор как покинул каик, не ел ничего, кроме пары яиц в мешочек и крепленого вина у Лицедеев.

Глотая слюну, я пошел на запах, и он привел меня к уличному торговцу, колдовавшему над грубой металлической решеткой поверх рифленой жаровни, полной углей. Он обосновался по соседству с узким переулком неподалеку от следующего перекрестка. Вокруг собралась небольшая толпа, смотревшая и ждавшая, в то время как он ловко извлекал из котелка с приправленным специями йогуртовым маринадом нарезанное кубиками мясо барашка, пронзал его тростниковым шампуром и выкладывал на решетку. Затем по готовности насаживал на острие половину молодой луковицы, быстро обжаривал и с виртуозной небрежностью подавал.

Я заказал два, прикинул и в последний миг заменил на четыре. Тот спокойно добавил мяса на гриль. Поскольку кордон был не мой и я не хотел привлекать внимание, я дождался своих шампуров, вместо того чтобы взять первую четверку готовых, как поступило бы большинство Кентов.

Держа по два шампура в каждой руке, я дошел до соседнего переулка и привалился к стене, чуть сместившись так, чтобы меч Дегана не терся о повязку. Сняв губами горячую луковку, я аккуратно положил два шампура на плошку разместившегося рядом нищего.

– Осторожно, – сказал я невнятно, лук мешал. – Горячо.

Попрошайка взглянул на подношение и неистово закивал, щерясь в улыбке. Он сотворил имперское благословение оставшимися тремя пальцами перебинтованной десницы, потом благодарно сложил ладони лодочкой. Он был воплощением жалкого нищеброда, признательного за свалившееся с неба изобилие.

Так было, пока я не посмотрел ему в глаза, где на мгновение уловил холодный расчет и жесткое сомнение, разбор плюсов и минусов, риска и шансов, обозначенных моим простым жестом. Чего мне нужно? Можно ли выклянчить еще? Не подстава ли здесь? Но все это лишь промелькнуло: нищий понял, что я смотрю – нет, вижу, – и поспешно скрыл свои чувства и отвел взгляд.

Но все равно знал, что я увидел его нутро.

Я проглотил лук и принялся за баранину, предоставив нищему смотреть в сторону и размышлять. Обугленная поверхность приятно сочеталась со сладкой влагой йогурта, пропитавшего внутреннюю часть.

Нищий потянулся и тронул шампур, но не взял.

Это была уловка. Я увидел, как другая рука скользнула в лохмотья. Нож? Дубинка с гвоздями? Или резиновая? Это было не важно. Я не собирался без надобности провоцировать Мастера-Чернеца на его родной территории.

Я проглотил кусок и показал на пузыри у него на ноге – мерзкие, изжелта-белые, мокнущие.

– Хорошая работа, – похвалил я. – Мыло и уксус?

Это был обычный рецепт в Сословии Увечных Сачков: намылить кожу, капнуть крепкого уксуса и щеголять «язвами».

Этот малый был не лишен известного дарования: похоже, он добавил в мыло какой-то краситель, придав пузырям зеленоватый оттенок. Результат впечатлял.

От моих слов с него слетела всякая скорбь. Он остро и пристально уставился на меня, одновременно сунув один шампур в лохмотья и поднеся ко рту второй.

– Чем промышляешь? – осведомился он, жуя для невнятности. – Нос, Шептун или еще кто?

– Еще кто, – улыбнулся я.

– Не знаю тебя.

– Не знаешь. Я просто шел мимо.

– Ну и ступай.

– Так и сделаю. Но я отлучался. Плавал. Решил надыбать местного спеца и послушать звон.

Он впился в мясо, оторвал и глянул по сторонам. Ищет помощи или боится быть застуканным за разговором с кем не положено? Если он Ухо для местного Носа, то его общение со мной, когда уйду, чревато неприятными вопросами.

– Чем промышляешь? – повторил он. – Чего ко мне прицепился?

– Старая привычка, – ответил я честно.

Меня не было в городе больше недели, и теперь я хотел – нет, испытывал потребность! – знать, что творилось на улице. Конечно, у меня были свои связные – люди, которые выполняли мою работу, – но здесь их не было, а я не хотел тратить время на поиски.

– Мне всего-то и нужно сориентироваться, – сказал я. – А лучше вас, Мастеров, ищеек нет.

Нищий долго смотрел на меня, затем толкнул свою плошку. Я бросил соколик и пять совушек – щедро за то, чего пока не получил. Он сгреб монеты, когда те еще плясали, и кивнул.

– По мелочи или вообще?

– Вообще. – Меня не интересовали кордонные пересуды, только городские. – Но сначала мелочь.

Он настороженно взглянул, но все же ответил кивком.

– Мне нужно узнать о некой Птицеловке Джесс, – продолжил я. – Ее не было в городе, но ночью или с утра она должна была проскользнуть. Невысокая, светлая. Горластая, когда злая.

– Из Круга?

Я кивнул.

– О невысокой злой женщине, горластой или нет, ничего не слыхать. – Нищий помотал головой.

– Как насчет типа с кликухой Ссадина?

– Тоже невысокий и горлопан? – На лице нищего появилась кислая мина.

– Все наоборот.

– Ничего.

Я подумал. Рискованно, но…

– Есть еще азаариец с погонялом…

– Я думал, тебе нужны общие новости, – перебил нищий, – а не дневная сводка приездов и отъездов. – Он снова побарабанил по плошке. – За бюллетень отдельно. Подумай хорошенько, чего ты хочешь.

– Ладно, – махнул я рукой. Пошлю людей, когда вернусь на дружескую территорию. – Давай вообще.

Нищий снял с шампура очередной кусок и принялся жевать, изучая меня. Прикидывая. Я притворился, что мне наплевать, и покусывал голый шампур.

– Щур мертв, – сообщил он наконец.

Я не подавился, но было близко к тому. Мне удалось обойтись кашлем, после чего я сглотнул и переспросил:

– Что?

– Щур. Серый Принц. Я слышал, его убили где-то на юге.

Уже? Так быстро? Я думал, что у меня есть еще минимум день даже после задержки, вызванной Занудой Петиром и Воровскими Воротами.

– Когда? – спросил я.

Должно быть, все только начиналось, и я был на переднем крае волны.

– Не знаю. Думаю, недавно. Иначе это не стало бы свежей новостью.

– Нет, – поправил я. – Не когда замочили Щура, а когда ты узнал?

– Хм.

Он уставился на улицу. Пальцы правой руки – даже те, которые были скрючены и скрыты под грязным бинтом, – зашевелились, отсчитывая часы.

– Четыре.

– Часа? – Я медленно выдохнул.

– Дня.

Дня? Это было невозможно. Четыре дня назад Щур был еще жив. Во имя Ангелов – я сам говорил с ним третьего дня!

– Ты уверен?

– В том, что Щур мертв, или в том, что узнал четыре дня назад?

– В том и другом.

– Насчет того, что его замочили… – Нищий пожал плечами. – Улица гудела, я поверил. А в первый раз услышал… да, четыре дня как.

Мать-перемать! Бессмыслица. Кто объявил его мертвым до того, как он умер?

Я сглотнул, не желая задавать следующий вопрос, но выбора не было.

– Кто его кончил?

– Новый Принц, Переулочник. Называл себя Дротом, что ли. Наверно, не терпится сделать имя.

Нищий покачал головой и не заметил моей гримасы на последнем прозвище, которое навесило на меня дно. Переулочник? Да неужели? Это было немногим лучше последнего, что я слышал перед отъездом, – меч Тени. Тьфу!

– Кто тебе сказал?

– Что? – вздрогнул нищий.

– Ты слышал.

– Отвали.

Понятная реакция. Он не знал меня, и это означало, что я перешел границы. Будь у нас общее прошлое, сиди он у меня на приколе полгода или год, я мог бы спросить об источниках и рассчитывать на ответ. Но обойтись немногим больше угроз и дармового завтрака?

Но мне все равно придется выяснить.

– Добро, – согласился я. – Давай так: не говори кто, скажи только где. Назови кордон, откуда это поползло, а дальше я разберусь.

– Пошел ты, Нос! Хочешь докопаться – рой сам.

Неправильный ответ.

Я был на корточках, он сидел. Мне не составило труда развернуться и навалиться коленями на его таз и бедро, прижав к земле. Не менее просто было врезать ему локтем в челюсть.

Его башка мотнулась от удара, смягчив отдачу, и правая рука взлетела. В ней был дорогой, отлично заточенный кинжал, который устремился ко мне. И замер.

Конец моего шампура первым уперся ему в горло. Я чувствовал под деревянным острием вкрадчивое биение шейной жилы. На шампуре осталось два куска баранины.

Мы так и устроились, взирая друг на друга: его нога была прижата моим весом, корпус привалился к стене, мой деревянный шампур приставлен к его шее.

– Будь умницей, – посоветовал я.

Он сделал вдох, глотнул и опустил свой клинок. Я ослабил нажим.

– Отлично, – произнес я, дыша прерывисто. – Расклад такой: я не хочу с тобой ссориться, не говоря о твоих братьях и сестрах…

– Слишком поздно.

– Но смирюсь с этим, если мне придется пойти на грубость ради кое-каких сведений. Мне не нужны твои лучшие шептуны, и я не прошу никого выслеживать. Мне нужно только выяснить, где ты услышал звон и где его услышали твои звонари.

– Зачем?

– Затем, что бо́льшую часть времени я продолжаю зваться Дротом.

Глаза нищего расширились.

– Теперь ты знаешь, на кого натравить свою гильдию, если захочешь. Последнее, что мне сейчас нужно, – разборки с илдрекканскими Мастерами-Чернецами, но ты видишь, в каком я положении. Мне нужно выяснить, как далеко это расползлось и откуда пошло.

Он кивнул.

– Где ты об этом услышал? – спросил я.

– Пошло из Ржавых Вод, как я понимаю. И может быть, еще из кордона Каменной Арки.

Я выругался. Мне приходилось действовать из Каменной Арки, когда она соседствовала с центром старой территории Никко. Теперь этот кордон поделила пара паханов. Один из них владел и Ржавыми Водами.

Шатун.

Мы не ладили с Шатуном, даже когда оба ходили под Никко, и в этом была ирония, ибо в итоге мы оба предали Туза. В нашу последнюю встречу Шатун катался по мостовой, выблевывая кишки, – в основном потому, что я пнул его в пах. Но по заслугам, так как до этого он приставил к моему горлу клинок.

С тех пор он ухитрился отчекрыжить приличную территорию и набрать достаточно быков, чтобы стать Тузом в своем праве. Да, я взлетел еще выше, но существует ступень, на которой можно загасить человека только за то, что он тебя раздражает. К несчастью, Шатун достиг этой ступени. На сегодняшний день.

Я отнял шампур от горла нищего. Он не воздел кинжал, когда я подался назад и встал, – лишь почесал, пялясь на меня, ногу. Я поправил на спине завернутый в парусину меч Дегана и бросил в плошку золотой сокол.

– Приношу извинения, славный Мастер, – молвил я. – Мне не хотелось обойтись с тобой столь неучтиво.

– А я не хотел послать Серого Принца, – ответил он. – Мы квиты.

Монета успела исчезнуть. А я даже не заметил, чтобы он хоть шелохнулся.

– Это ты сделал? – окликнул он, когда я уже поворачивался.

– Разве сейчас это важно? – Я остановился.

– Может быть. Для меня. Для нас.

На миг я задумался над его выбором слов, после чего произнес:

– Я был там, но не мочил его. Если на то пошло, это он на меня наезжал.

– Доказать можешь? – прищурился нищий.

– Не хуже, чем люди Щура докажут обратное. Но это не значит, что я лгу.

Нищий рассеянно поскребся сквозь рубище, вылавливая что-то незримое на груди.

– Щур всегда был гадом, когда доходило до знатоков нищенских понятий, – сказал он наконец. – Уже приподнялся, а все был жмот. И пнуть нашего брата всегда готовый. Я передам твои слова моей семье. Не знаю, поможет ли, но…

Он повел плечом.

Я ответил благодарственным кивком и пошел обратно на улицу.

Я знал, что меня подставили, но такого не ждал. Пустить слух о смерти Серого Принца еще до того, как это стало фактом? Прежде чем им доложился убийца? Тут нужно больше, чем яйца. Если бы Щур выжил и засветился в городе, будучи объявлен покойником, он стал бы легендой. А если бы я вернулся, поладив с ним? Что ж, сплетник приобрел бы двух недовольных Серых Принцев. Хорошего мало.

Я недоверчиво встряхнул головой. Нет, навернись хотя бы часть плана, накрылось бы все. Это означало, что люди, стоявшие за этим, не просто спланировали действо – они не сомневались в успехе. Только так и не иначе. Провал был не просто недопустим, но и вообще не рассматривался. Чем бы ни кончилась встреча в Баррабе – святые Ангелы, они и ее подстроили? – Щур был обречен на смерть, а я – на судьбу изгоя.

Сделано было мастерски. Не то слово, черт побери: почти безупречно. А потому заведомо не Шатуном.

Но это не означало, что он ничего не знал. Ни в коем случае.

## 4

Солнце едва пощупало западный горизонт, когда я наконец достиг вершины Пьяной улицы. Кривая улочка находилась под самым гребнем одного из пяти илдрекканских Старых Холмов, по соседству с тем, что раньше являлось центром города, а ныне превратилось в почти убогий кордон, имевший больше истории, нежели престижа. Попав туда в первый раз, после того как стал Принцем, я предвкушал свежий ветер, присущий возвышенности; сейчас, остановившись вытереть лицо и перевести дух, я вспомнил, почему предпочел кордон Каменной Арки. Быть может, моя былая округа снискала толику опасностей и затхлой вони, но мне не приходилось взбираться на холм всякий раз, когда я спешил домой, – а главное, не после полного дня работы на улицах.

Я шел через Илдрекку остаток утра и большую часть дня. Обычно это не занимало столько времени, но день был по мелочи праздничный: Торжественный Смотр Малого Воинства пришелся на праздник Тцемикля, ангела-хранителя алхимиков, и улицы центральных кордонов были забиты гуляками, участниками парада гильдий и теми легионерами, которым повезло вытянуть черную горошину и получить увольнительную. Даже в проулках оказалось людно. Мне было временами не протолкнуться между Лярвами, лепившимися к стенам, пьянчугами, извергавшими пиршественные дары на мостовую, и Щипачами, которые подкарауливали и чистили отбившихся и беспечных.

Все это затрудняло и сбор информации – еще одно дело, которым я занимался или, по крайней мере, пытался заняться по дороге домой. Вести о Птицеловке? Ни одной. Не слышал ли кто-нибудь, откуда пошел звон про Щура? Об этом не знала ни одна душа. Ничего, кроме быстрых пожатий плечами, понуренных голов и невнятного бурчания, похожего на ответы, но ни о чем мне не говорившего. Похоже, что улице было нечем со мной поделиться.

Да ей и не сильно хотелось. Я стал Серым Принцем, а Круг предпочитал говорить не с Принцами, а о них. Уличная мудрость гласила, что Принцы вездесущи и участвуют во всем; привлечь их внимание означало сделаться бездумным орудием в их руках. В контексте репутации это было заманчиво: никто не кантует и мало кто идет поперек. Но на практике? Уличная жизнь становилась подлинным наказанием, особенно если вы привыкли работать на дне.

В глубине души я надеялся, что окажусь исключением и мой недавний более низкий статус позволит навести мост через пропасть, лежащую между фраером и властелином криминального мира. Но ничего не вышло, и бо́льшая часть Круга не хотела испытывать судьбу. Несколько месяцев назад я принадлежал улице, но, едва я возвысился, это прошлое зачеркнули. Слухи и сплетни стали не про мою честь. Не для моих ушей.

И все это, черт побери, не помогало мне в поисках Птицеловки.

Я в очередной раз свернул и пошел по Стряпчей улице. По обе стороны неровными рядами тянулись переплетные и букинистические лавки, перетасованные, как на неряшливой книжной полке. Вот магазин Фахельтрагера, известный подбором эротики времен Второго Регентства и философии Четвертой Реформы; вот Фальконетто, лучшая в городе лавка древних руководств по боевым искусствам; слева – переплетное хозяйство Лазаруса, специализирующееся в фальшивой позолоте и тисненых обложках. Они, как и прочие, были главной причиной моего переезда сюда: я хотел поселиться ближе к поставщикам опосредованных знаний с их лежалым товаром. То, что я заходил в эти лавки реже, чем мне хотелось, не снижало очарования. Сам факт их существования оправдывал подъем на кручу по дороге домой. Как правило.

Я провел пальцем под перевязью вкупе с веревкой и поморщился. Под грузом Деганова меча они весь день напролет врезались в плечо, и его начало саднить. Я сбросил упакованный клинок и вздохнул. Несмотря на веревку, перехватившую его подле гарды и у кончика, тот все равно напоминал скорее длинную скатку материи, нежели меч.

Я взвесил оружие на ходу. Что дальше?

Не то чтобы я собирался вернуть его Дегану. Он наглядно продемонстрировал свой настрой, когда три месяца назад швырнул меч на пол и вышел из горящего склада. Не мог я и спросить, не передумал ли он. Деган, действуя в своей исконной манере, исчез с улиц – он растворился, как часто бывало в прошлом, но только дело было не в афере и не в работе по найму. И я знал, что теперь – навсегда.

Конечно, мне хотелось для спокойствия совести пуститься на поиски, но я этого не сделал и предпочел уважить его волю и не соваться не в свое дело. С учетом зла, которое я ему причинил, это казалось меньшим из того, на что я мог пойти.

Мне удавалось держаться, пока Щур не извлек меч Дегана и не помахал им перед моим носом.

Да будь он проклят, косоглазая сволочь!

Я переложил наследство Дегана в левую руку и ускорил шаг. До дома осталось пять кварталов. Всего-навсего пять, пройдя которые я смогу перевести дух, выспаться и, может быть, поразмыслить.

Я прошел всего два, когда меня крепко взяли за шею и направили в дверной проем. Было бы не так скверно, будь дверь открыта.

– Что… – начал я, но приложился к ней башкой, да с рикошетом.

Я отпрянул, и процедура повторилась. На сей раз невидимая кисть осталась на шее, тогда как ее подружка сгребла мою правую руку и заломила за спину. Плечо взорвалось. Меч Дегана глухо ударился оземь.

– Кто здесь? – гаркнули за дверью.

– Привет, Дрот, – произнес голос над ухом. Женский голос. – Ну что, Нос? Не так уж трудно тебя найти, как ты думал?

Я все еще силился выяснить, что, черт возьми, происходит, когда меня дернули назад и развернули. Мне было впору ожидать клинка, приставленного к горлу, но вместо этого меня впечатали в каменную стену.

Запястный нож мгновенно скользнул в мою ладонь.

Его выбили не менее проворно.

– Ай-ай, – произнесла женщина, отступив на шаг, – мы остались без железок.

Из-за двери послышались возня и брань.

– Проклятье, Сирил, это ты? – окликнул голос.

Мы с женщиной не ответили.

Я моргнул, восстанавливая зрение после общения с дверью. Фигура, стоявшая передо мной, оставалась размытой тенью, нечетким силуэтом в свете дня. Одна из приближенных Щура? Боевичка из прежней организации Тени, не слышавшая о прекращении вендетты? Или кто-то совершенно посторонний?

Так ли это важно?

Я бросился вперед.

Женщина посторонилась, поймав луч света на отделанную медью гарду меча. Деганского меча.

Паскудство. Дело грозило принять нехороший оборот.

Медная Деган отразила мою атаку почти небрежно, отступив в сторону и одновременно шлепнув меня по виску смуглой ладонью. Я пошатнулся, взмахнул руками и грохнулся.

Позади отворилась дверь.

– Клянусь возродившимся императором, Сирил, тебе было сказано… ох!

– Проваливай, – велела Медная Деган. – Живо.

Дверь захлопнулась, и почти сразу громыхнул засов. Жаль, что я не по ту сторону.

Поднявшись кое-как, я обернулся. Медь стояла надо мной со скрещенными руками и выражением легкого презрения на лице. Или, может быть, скуки. Мы были недостаточно знакомы, чтобы различить.

Прохожие уже перестраивались, обходя нас стороной.

– Значит, это не светский визит? – спросил я, утирая нос.

Крови не было. Я провел тылом кисти по лбу. Есть, но немного. Спокойствие.

– Иди за мной.

Медная Деган повернулась и зашагала по улице, не утруждаясь проверкой, послушался ли я, и не боясь показать мне спину. Да и с чего бы? Она была членом одного из лучших в империи ордена наемников, и если я сунусь, то это кончится только большей кровью – исключительно моей. Что касалось побега, тот обещал завершиться тем же, но к крови добавится пот.

Я подобрал нож, проверил меч Дегана в свертке и поспешил за ней.

Медь свернула в ближайшую боковую улочку. Миновав пять дверей, она шагнула в проем между лавками торговца чернилами и продавца целебных мазей. Я устремился туда же.

– Для сведения, – произнес я, дотронулся до лба и показал ей окровавленную ладонь. – Это даром не пройдет. Даже Дегану.

– Если надеешься расплатиться – попробуй.

Я смерил ее взглядом – больше для понта. Мне было ясно, что я с ней не справлюсь. Она была выше меня, но не каланча и, против ожидания, субтильна. Темные волосы туго уложены. Медная Деган не выглядела похожей на мечницу. Когда бы не увесистые ножны на боку и собственно меч – отделанный медью, разумеется, и с гардой, похожей на каскад резных чешуек, которые защищали рукоять. Единственным намеком на ее мастерство были широковатые плечи. Да еще глаза. Вполне под стать ее ремеслу: холодные, суровые и отрешенные – очи, необходимые для работы, которая сводится к размахиванию сталью в служении чужим целям. Глаза, говорившие, что их обладателю на многое начхать, особенно на тебя.

Я глянул в них и отвернулся. Чертовы Деганы.

– В другой раз, – сказал я.

– А, – обронила она, не сильно встревожась. – Нам нужно поговорить.

– О чем?

– А ты как думаешь?

– Послушай, я уже говорил твоему ордену… – Я вздохнул.

– Я здесь не по велению ордена, а по собственной воле. – Она подалась ко мне и понизила голос: – Потому что ты солгал.

– Солгал? – Теперь я выдержал ее взгляд. – Я был единственным посторонним в помещении, набитом Деганами, и отвечал на вопросы о мертвом Дегане и о пропавшем Дегане. Мне не придумать места хуже для лжи. По-твоему, я совсем недоумок?

– Ровно столько, сколько тебе нужно. – Ее палец уперся мне в грудь и ткнул. Ощутимо. – Мы оба отлично знаем, что ты наплел ордену сплошной чуши. Член Круга, убивающий Дегана? – Она покачала головой. – По-твоему, я тоже полный недоумок?

– Я плохо тебя знаю, чтобы судить о степени. Может, подскажешь?

Палец ткнулся опять, мало чем отличаясь от клинка. Я поморщился и отступил на шаг.

– Что случилось с Железом, Кент?

– Тебе уже сказано. – Я отвел ее руку. – Железного Дегана убил Тень. Как еще объяснить меч Железа на трупе Тени в Десяти Путях? Он замочил Железо и принялся за меня. Я видел этот проклятый меч у него в руках.

– И ты ухитрился убить человека, который, по твоим словам, сразил моего собрата по оружию? – Она еще раз смерила меня взглядом. – Это ты-то?

– Мне повезло, – пожал я плечами.

– Так повезти не может.

Конечно, она была права: я солгал. Внаглую. Я пережил свидание с Тенью лишь потому, что Деган в последний миг отвлек Серого Принца и дал мне возможность убить того. Другое дело, что я не собирался сообщать ей об этом, потому что не хотел выдавать Бронзового Дегана и доводить до сведения ордена, что Деган сразил Железо единичным, точным выпадом; мне было нужно сохранить от них в тайне то, что это я положил меч Дегана на останки Тени. Будь я проклят, если сдам его Меди и остальным, рассказав правду, так как иначе они затравят его за гибель Железа.

– Послушай, – произнес я. – Хочешь верь, хочешь не верь – мне наплевать. История не изменится, сколько ни прикладывай меня лбом о дверь. Я думал, что ты уже сообразила.

Медь отступила и скрестила руки с видом опасной женщины, ведущей неприятный внутренний диалог.

Она была первой, кто начал допрашивать меня о Дегане, а после она же приволокла меня на встречу с пятью представителями ордена. Им не понравился ни мой рассказ, ни то, что не осталось живой души, которую можно было бы обвинить в исчезновении Дегана, не говоря уже о смерти Железа. Этого «не понравилось» хватило, чтобы после «беседы» с ними я неделю мочился кровью. Правда, Медная Деган меня не тронула, но было ясно, что она не разделяет выводов, к которым пришли ее товарищи.

Это-то меня и встревожило. Настораживают как раз хладнокровные. Всегда.

Наконец она вздохнула и уронила руки.

– Ладно, Кент, – изрекла она утомленно, – раз мы здесь, то, значит, проехали.

Я позволил себе расслабиться.

– Хорошо, потому что я…

– Постой, – перебила она меня, положив руку на то плечо, которое натерла веревка, и я поморщился. – Это не отменяет того факта, что Бронзы так и нет, а я по-прежнему тебе не верю. Поэтому нам придется еще какое-то время побыть вдвоем. – Она сдавила плечо, и я крякнул. – Итак, мы займемся следующим…

– Ты займешься тем, что отпустишь моего босса и выставишь руки перед собой, – послышалось позади Медной Деган, и та застыла, расширив глаза.

Знакомый голос. Я улыбнулся.

Я стряхнул руку Меди и заглянул ей за спину. Там обнаружилась Птицеловка, приставившая длинный нож к участку чуть левее хребта. Волосы ее превратились в воронье гнездо, одежда измялась и отвердела от сушки на теле, под глазами залегли тени. Но все это не имело значения. Важнее были блеск запавших глаз и нижняя губа, выпяченная над чумазым подбородком. А также то, что она была жива. И то обстоятельство, что позади нее маячила пара Дубов.

Не разделяй нас Медь, я бы расцеловал Птицеловку, и к черту последствия.

Медь оглянулась. В профиль я увидел оскал.

– Трое? – проговорила она. – Ты думаешь, пташка, что я не справлюсь с троими?

Птицеловка склонила голову набок и отозвалась ухмылкой на ухмылку.

– Я знаю, что справишься. Поэтому я и послала весточку Рису Синему Плащу с его ребятами, прежде чем вмешиваться. – Впервые за все время она посмотрела на меня, заглянув за Медь. – Прости, что задержалась.

– Бывает, – пожал я плечами.

Могло показаться странным, но я не контролировал ни Пьяную улицу, ни окрестные кордоны, совокупно известные как Бумажный Холм. У Серых Принцев это было не принято. Мы управляли не территорией, а людьми. Мы влияли на них, манипулировали ими, покупали и продавали их, направляли и подталкивали – так, что большинство об этом не подозревало. Серый Принц был опасен не тем, что мог наслать на противника своих людей, а тем, что мог использовать его собственных. Имея дело с Серым Принцем, приходилось стеречься не только врагов, но решительно всех.

Во всяком случае, так гласила теория. Я еще не успел разобраться во всех тонкостях кукловодства, а потому был вынужден полагаться на другие орудия, одним из которых был Рис Синий Плащ. На мое счастье, Рис был местным Тузом. А также ходил подо мной. И если я не контролировал округу, то уж он-то держал ее в кулаке.

Медь, разумеется, все это знала, как помнила и о том, что Рис, когда появлялся, приходил не один. Пусть она Деган, но я подозревал, что полный проулок до зубов вооруженных амбалов способен даже ей испортить день.

Если Деган и потратила время на оценку шансов, то ничем этого не показала. Она просто кивнула и медленно отступила в сторону, держа руки на виду. Мне досталась хладнокровная улыбка.

– Значит, в другой раз, – сказала она.

– Ага, – улыбнулся я в ответ.

Медная Деган повернулась и, не удостоив взгляда ни Птицеловку, ни ее подручных, зашагала прочь.

Птицеловка смотрела ей вслед. Когда Медь удалилась на полквартала, она кивнула Дубам. Те устремились вдогонку; один растворился в толпе так ловко, что я с трудом выделял его уже в десяти шагах; второй направился на боковую улицу, где мог пойти параллельно пути Меди либо по крышам, либо проулками. Я знал, что они не прекратят слежки, покуда Деган не окажется далеко за пределами Бумажного Холма.

– Что же, Рис Синий Плащ и правда придет? – спросил я, провожая их взглядом.

– Шутишь? – отозвалась Птицеловка, пряча свой длинный клинок. – Когда ты в последний раз видел Риса до захода солнца? Да у него, гада, при свете дня глаза ссохнутся.

– Спасибо за… – Я кивнул на удалявшуюся Деган.

– Пошел к гребаной матери!

– Прошу прощения?

Птицеловка повернулась, положила мне обе руки на грудь и толкнула.

– Пошел к гребаной матери, тебе сказано! – гаркнула она, когда я попятился. – О чем ты думал после высадки, черт тебя побери?

– Я…

– Заглохни. Я скажу о чем. Ты считал себя умнее всех. Вообразил, будто должен спасать мою задницу. Ты захотел быть смышленым, прытким и сыграть героя. – Она подступила и снова толкнула, но на сей раз я устоял. – Ты думал, как долбаный Нос!

– Я решил, – ответил я, делая шаг вперед, – что силы неравные и нам нужно рвать когти. Или тебе хотелось дождаться побольше людей от Петира?

– Скорее, того, чтобы ты предоставил заботиться мне. Если кто и умеет отвлечь Резунов, то это я. Ты больше не посмеешь так рисковать.

– Но ведь сработало?

– Это не разговор.

– Именно это и разговор. Если бы мы остались, то были бы мертвы. Ты была занята тем, что убивала одного и сдерживала другого, а Ссадину загнали в угол; сыграть для них зайца мог только я. Вот и помчался.

– И кончил тремя Резунами на хвосте.

– Лучше у меня на хвосте, чем у тебя на шее.

Я не успел перехватить руку Птицеловки. Эхо затрещины разлетелось по всей округе.

– Не смей! – пригрозила та. – Не смей притворяться, будто моя жизнь ценнее твоей, а я не имею права выбора. Я отвечаю за твою безопасность – мне и присматривать за тобой.

– Присматривать не означает…

– Чего? Вмешательства? Того, что мне не наплевать? Пошел к черту! Я сама решу, чего стоит моя жизнь.

– Только не в случае, когда она обменивается на мою.

– Именно в нем – когда ты занят превращением в упрямую, близорукую, эгоистичную скотину!

– Иными словами, бо́льшую часть времени.

– Да, зараза, совершенно верно, большую ча… О, сволочь! – Птицеловка отвернулась, пряча улыбку. – Сукин сын! Это не честно – смешить меня.

Я улыбнулся в ответ и заставил себя расслабить плечи, которые уже чересчур напряглись.

– Честность здесь ни при чем. Ты еще не поняла, что я теперь Серый Принц? – Свой титул я произнес с уморительно зловещей интонацией.

Птицеловка заржала, затем перевела дух. Когда она вновь повернулась ко мне, ее пыл если не иссяк, то, по крайней мере, остыл.

– Твоя правда, – сказала она. – Честность тут сбоку припека. Но я о том и говорю: Серому Принцу, Дрот, нельзя рисковать так глупо. Увести из уличного поединка трех мечников – наша работа, и это наша задача – выдерживать натиск стали, пока ты не скроешься. Дело не только в том, чтобы ты превзошел умом прочих Кентов, а в том, чтобы выжил. Оставь уличное дерьмо нам и сосредоточься на большем.

– Я действую иначе, и ты это знаешь, – покачал я головой.

– Иначе, но придется именно так, потому что в противном случае неважно, нападет ли на тебя Принц или дешевый Олень, которому повезет в переулке, – ты все равно будешь мертв, потому что не сумел расстаться с улицей. И будь я проклята, если продолжу терять людей, ради того чтобы ты и дальше разыгрывал из себя Носа вместо Принца.

– Окажи мне хоть небольшое ува… Постой. – Я осекся, усваивая услышанное – вернее, то, чего она не сказала. Потом глянул мимо нее, изучая улицу. – Где Ссадина? Его замочили?

Птицеловка издала лающий звук, который в любых других обстоятельствах сошел бы за смех. Сейчас он показался страдальческим.

– От тебя ничего не скроешь, да?

– Как он?..

– Какая разница? Он, в отличие от тебя, выполнял свою гребаную работу. – Она отвернулась будто бы сплюнуть, но вместо этого сняла шляпу и запустила пальцы в спутанные, сальные волосы. – Люди гибнут за тебя, Дрот. И намерены продолжать. Мои люди, твои – Кенты, которых ты даже не знаешь. И ты этого не остановишь. Все, что тебе остается, – быть достойным этого. – Она надела шляпу и тронулась с места. – Постарайся быть достойным, ладно? Хотя бы для меня.

Я стоял и смотрел ей вслед, пока ее не поглотили утренние толпы.

Я приказал отяжелевшим стопам шагать и двинулся обратно по направлению к Пьяной улице. Сон вдруг перестал быть заманчивым, и все из-за трудов, которые, как я знал, ожидали меня после.

Быть достойным. Да помогут мне Ангелы.

## 5

Меня разбудила поздняя летняя гроза. Казалось, по мощеному дворику лупит не дождь, а потоки щебенки. На миг остатки сна зацепились за край сознания – память о розах, и реках крови, и коридорах, устланных коврами, – но после вторглась ночная действительность и вытеснила их прочь.

Я сменил позу и прислушался к шуму.

Я не успел привыкнуть к внутреннему двору, тем более достаточно просторному, чтобы туда заливал дождь. Самыми похожими на него за всю мою жизнь были улицы, тянувшиеся за ставнями, большей частью настолько узкие, что дождь едва просачивался в зазоры между зданиями. А еще раньше, в юности, он шумел средь деревьев, но это было совершенно другое дело.

Я сел в темноте, которая не была темнотой, и посмотрел на окно. Дождь не коснулся его и не попал внутрь благодаря крытой дорожке вдоль трех сторон дворика. Я нарочно не запер ставни, чтобы испытать себя. Проверить, засну ли с открытыми. Мне это удалось, но я подозревал, что исключительно от усталости.

Когда я в последний раз оставлял окно открытым на время сна? Когда в последней раз мне хватало доверия или отваги хотя бы попробовать? Я не помнил, и уже это говорило о многом.

Я взял из чаши подле кровати зерно ахрами и положил в рот. Покоя мне больше не видать – не сейчас. Не в дождь, не при распахнутом окне и не с моими нервами.

Я встал. Это далось нелегко.

Болело все – от стоп до ссадины на лбу, а то, что находилось между ними, – вдвойне. Я потянулся так, изогнулся этак и огласил пространство проклятиями и утробными стонами. Затем надел свежую рубашку, блаженно натянул чистые штаны и мягко, держась как аршин проглотив, вышел из спальни и миновал коридор. Я остановился в тени дверного проема, открывавшегося во дворик.

Ливень стоял стеной и так грохотал, что я на шаг отступил. Там, где двор бывал виден насквозь – каменная скамья и деревья в кадках, железные ворота и входная беседка, – теперь низвергался янтарный водопад. Меня, способного видеть во тьме, ослепила льющаяся вода.

В каком-то смысле я был доволен тем, что не видел, по крайней мере, внешних атрибутов моего высокого положения. Я до сих пор нервничал, когда просыпался и обнаруживал покои, и внутренний двор, и небо над головой. Почти столь же долго, сколько я прожил в Илдрекке, их заменяли нависавшие стены, горластые соседи и, может быть, подернутая дымом полоска синевы меж домов. Даже после того, как я дорос до обладания личными апартаментами, те находились в темных, сырых и тесных закутках столицы. Скученность радовала, шум вселял ощущение безопасности, запахи умиротворяли. Но здесь?

Это место не выглядело надежным даже с ребятами Птицеловки, которые совершали обход и стояли Дубовую стражу; я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. О да, я понимал, почему легче караулить особняк, чем комнаты над лавкой или в многоквартирном доме, и знал, насколько разумным казалось фигурам вроде меня отгородиться от Кентов и Светляков, но это не означало, что я обязан полюбить такой расклад.

Идея, конечно, принадлежала Келлзу. Когда-то мой босс, а ныне вассал, он стал моим ближайшим советником, едва я сделался Серым Принцем. Именно Келлз первым сообщил мне, что улица называет меня Принцем, равно как первым присягнул мне Замко́м и помог создать мою нынешнюю маленькую организацию. Он являлся отменным руководителем, и я был очень доволен нашем союзом.

Или был бы, не будь он заодно моим Длинным Носом в операции, которую проводил другой Серый Принц. Я не собирался отряжать его шпионить за Одиночеством, но та уже взяла Келлза под крыло, когда он обратился ко мне по этому поводу. Последние месяцы мы обсуждали возможность его ухода от нее, но Келлз опасался, что это насторожит Одиночество в отношении других членов его бывшей организации, прибившихся к ней. В некоторых случаях ее подозрения стали бы оправданными, так как в стане Одиночества на меня уже трудилось пять человек, но в большинстве остальных – нет.

Я проработал на Келлза в качестве Длинного Носа семь лет, пока судьба не поменяла нас местами, и знал, что такое зарыться по уши в чужую организацию, когда неосторожное слово или недостоверное сообщение остаются единственной преградой между тобой и очень долгой, очень мучительной смертью. Мне не хотелось лишь ради собственного удобства подвергать риску его людей.

И мы сносились тайком, прибегая к шифровкам, закладкам и редким, тщательно обустроенным встречам. Его советы оставались бесценными, бывая важнее даже поставлявшихся сведений, но поступали слишком редко и, как правило, слишком поздно, чтобы на что-то влиять.

Нет, меня это не устраивало. Та же история, что с домом: я был приучен к простору в общении с Кругом. Больше места для маневра, больше воли для ошибки, больше возможностей притянуть удачу и катастрофу.

Я сел на крыльце и вслушался в дождь, утешаясь тем, что в данный момент я был равно слеп с глазами как открытыми, так и закрытыми.

В конце концов я уснул.


– Ты меня звал?

Я отвлекся от тарелки и поднял взгляд на Бетриз, стоявшую надо мной со шкодной улыбкой. Эта улыбочка была у нее неизменной и, как правило, обоснованной. Мне просто не нравилось, когда она адресовалась мне.

Это было спустя два дня после моего возвращения в город, и я сидел на открытом воздухе за столиком при таверне «Ощипанное Перо». Она находилась в трех кварталах от моего нового дома, процветала и отличалась превосходным меню. После второй трапезы я поставил эту харчевню на скромный процент.

– Присаживайся, – указал я на место напротив.

Она села и закинула длинную ногу на стул, вместо того чтобы просто вытянуть. Затем Бетриз уперлась локтем в стол, уткнулась подбородком в ладонь и изучила меня ясными карими глазами.

– Ты понимаешь, что ответ по-прежнему отрицательный, – молвила она. – Так?

Я улыбнулся, берясь за лепешку. Та еще не остыла.

– Ты даже не выслушала предложение.

– Неважно. Меня не проведешь, и даже великий Дрот напрасно подбивает клинья.

– Прошу тебя. – Я издал губами непристойный звук. – Будь я «великим», я бы не просил работать на меня, а приказывал.

– А я бы все равно отказалась.

– Именно поэтому я продолжаю предлагать.

Бетриз сверкнула непринужденной улыбкой и отломила от моей лепешки. Я не стал возражать.

Бетриз была Носом, и неплохим. На улицах ее уважали за то, что она никогда не подписывалась на всякую парашу и привыкла доводить дело до конца. Я уже два месяца заманивал ее в мою организацию, но ей было по нраву ремесло Широкого Носа – добытчицы сведений на вольных хлебах – и не хотелось на привязь. Я не мог ее винить, так как на заре карьеры испытывал то же самое. Пока я не угодил под Келлза, мне и в голову не приходило работать сугубо на одного пахана, да и это случилось лишь потому, что Келлз, по моему мнению, слыл легендой среди Тузов. Я мог быть Серым Принцем, но и близко не подошел к тому, чтобы заслужить такую наивную преданность – во всяком случае, с точки зрения Бетриз.

– Так что за мухлеж? – Она подалась вперед, буквально сияя от ликования. – Что-то связанное с недавней засадой Зануды Петира?

Я покачал головой. По настоянию Птицеловки я отрядил людей присмотреться к Петиру, не говоря уже о том, чтобы вернуть пьесы Тобина и его труппы. Карликовый Босс наверняка похвалялся содеянным, а от актеров потекли бы жалобы, не принеси я им обещанного, и мне не хотелось затягивать дело. Но это не означало, что я был готов привлечь к нему Бетриз. Последнее, в чем я нуждался, – самостоятельная шныра, осведомленная о моих долгах.

– Не парься насчет Петира, – ответил я. – Все, что мне от тебя нужно, – небольшая слежка.

– А своими людьми тебе не воспользоваться, потому что?..

– Потому что их могут связать со мной. Не хочу рисковать.

– Значит, есть шанс, что меня засекут.

– Он всегда есть. Мы оба это знаем.

Бетриз положила в рот кусок лепешки и принялась жевать.

– Кто? – спросила она.

Я тоже оторвал от лепешки, собрал с тарелки остатки молодого козьего сыра и положил сверху жирной колбасы. Последняя была приправлена кардамоном и анисом, которые вкупе с изрядной добавкой черного перца сглаживали кислый вкус сыра. Я прожевал, проглотил и перебил специи большущей черной виноградиной.

Бетриз терпеливо снесла все это, понимая, что медлил я неспроста.

– Шатун, – произнес я наконец.

– Ха! – Она села поглубже, потом потянулась к моей тарелке за виноградом. – Ха! – повторила она.

– Что такое?

– Я типа слышала, что он тоже искал желающих походить за тобой.

Меня это не удивило, тем более в свете других его дел последнего времени.

– И что дальше?

– Он все еще воображает себя при деньгах. – Бетриз скривилась. – Предложил мне слишком мало за тебя. Пацану придется усвоить, что люди рассчитывают на солидный нал, когда речь заходит о слежке за Тузом, не говоря о шпионаже против Серого Принца.

– Я растроган твоей верностью своим правилам.

– Девушке без них никуда. – Виноградина отправилась в рот. – Итак, что тебе нужно?

– Немного. Всего лишь время и место, где я сумею подобраться к Шатуну и дать ему просраться.

– Что, и все?

– Да, это все.

Бетриз покачала головой и угостилась кофе из моей чашки.

– Вот поэтому, Дрот, я никогда не заключу с тобой Замо́к.

– Это почему же?

– Потому что если ты поручаешь мне такую хрень, то страшно подумать, какие будут задания, когда нам не придется торговаться.

Я улыбнулся и заказал новую чашку.

## 6

Я присел, затаившись в сгущавшихся сумерках за выступами каменной резьбы, которая тянулась по краю крыши, и выглянул из-за тыловой части какой-то нимфы. По спине поползла струйка пота. Даже на высоте трех этажей воздух был влажен и неподвижен.

Внизу, во дворике перед борделем, звучали голоса двух крутых ребят, обращавшихся к третьему. Парочка попеременно шутила и взывала, пытаясь проникнуть к Лярвам. Охранник был глух. Он твердил опять и опять, что бордель откроется через час после захода солнца, но эти двое не воспринимали отказ.

Так и было задумано.

– Это глупо, – буркнула Нийян.

Я стиснул пальцы, уставился на крышу напротив и промолчал.

– То есть в натуре глупо.

– Нийян, заткнись.

Нийян Красные Ногти пошевелилась за своей нимфой, вкрадчиво зашуршав тапочками по черепице. Будучи Тузом, Нийян не привыкла шастать по крышам и укрываться от Ворон, но не привыкла и к тому, чтобы к ней постучался Серый Принц и привлек к совместной вылазке на чужую территорию, предстоявшей меньше чем через четыре часа. Сказать, что она не обрадовалась при виде меня, значило ничего не сказать, а заявить, что после знакомства с моим планом она не пожелала выпотрошить меня и вышвырнуть за порог, было бы откровенной ложью. Тем более что Нийян была права: получалось глупо. В натуре глупо.

Бетриз управилась быстрее и лучше, чем я ожидал. Поводив носом всего один день, она вернулась с уловом. Оказалось, что Шатун обзавелся привычками – во всяком случае, когда заходила речь о его вложениях, и нынче пришла пора наведаться в бордель, чтобы снять процент, а заодно и пробу.

– Ты уверен, что он там? – спросила Нийян.

– Уверен.

– Потому что если кончится моей войной с этой сукой, а его там даже не окажется…

– Я уверен. – Я отвел взгляд от крыши и обратил его на Нийян.

Она пристально взирала на меня, и ее выпученные синие глаза смахивали в умирающем свете на фонари. Она была в медно-коричневом, короткие темные волосы торчали пиками. Кисти и щеки были изрисованы хной, и обезумевшие узоры плелись и вились, как словеса забытого языка. Чистыми остались лишь ногти, и только затем, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее кликухе. Ее прозвали Красными Ногтями не за их цвет; она была Красными Ногтями за медные штыри с широкой шляпкой, посредством которых она осаживала – или возносила – людей, когда они вызывали ее раздражение.

– Ладно, – сказала она. – Пусть он там. Но я все равно не понимаю, почему было не прихватить еще Резунов на случай, если…

– Потому что чем больше Резунов, тем больше шума. А нам сейчас совершенно не нужно, чтобы нас засекли.

Нийян глухо выругалась и снова выглянула, устремив взгляд на крышу.

Мне было трудно ее винить: мы глубоко проникли на территорию Туза-конкурента, готовясь наехать на его собственность. Лучше способа затеять войнушку не существовало. Добавьте к этому тот факт, что нас было меньше – возможно, непоправимо, – а ближайшая подмога скрывалась в подвале за два квартала от нас, и было чудом, что Нийян вообще согласилась.

И все же она находилась здесь из-за единственного слова: Шатун.

Восстав из руин организации Никко и сделавшись Тузом, Шатун не прекращал расширять свои владения. Мелкий рэкет там, выкрутить руки банде помельче сям – и он вдруг превратился в проблему, которая неуклонно росла. Такой передел не был редкостью в Круге, особенно после большой войны, когда неопределенность преображалась в шанс приподняться, но в случае с Шатуном он состоялся в ущерб Нийян. Не настолько, чтобы начать полномасштабные боевые действия, но достаточно, чтобы изойти на гной и хвататься за нож при первом упоминании его имени.

Я вновь переключился на крышу борделя. Теперь там соткались сплошные тени, образованные декоративными кадками, статуями и плющом, – ничего не видать. Утешало лишь то, что наши статуи и крыша точно так же скрывали нас самих.

Я сунул в висевший на шее кисет согнутый палец и выудил пару зерен ахрами. Сунул их в рот, едва ли заметив. Они не укрепили нервы, но я и не надеялся. Мы давно миновали этот этап.

– Сколько они еще провозятся? – спросил я.

– Дай им время. Они не могут устроить бучу с бухты-барахты.

– Издеваешься надо мной?

– Не могут, если ты хочешь, чтобы они отвлекли. – По голосу было слышно, что она улыбается. – Стремщик сообразит, если сделать слишком быстро или с нуля. Спокойнее, мой Принц. Аккуратнее.

Я раздраженно сгрыз зерна и полез за новыми. Тут я заметил тень, шевельнувшуюся на противоположной крыше.

– Есть, – прошелестел я. – Вон наша Ворона.

– Где?

– У третьей урны, сразу за статуей бабы с поднятой рукой…

– Вижу. – Пауза. – Ты уверен?

Конечно, я был уверен. Стемнело достаточно, чтобы мое ночное зрение начало сообщать предметам янтарные контуры. Еще пять-десять минут – и мне не понадобится всматриваться в тени, я рассмотрю всю панораму. Но вслух я сказал:

– Просто выжди. Раз тебе видно, как твои ребята занимаются делом, усмотришь и как шевелится Ворона.

К шуму внизу добавился новый голос. Как и было задумано, к первым двоим присоединился третий человек Нийян и принялся подзуживать остальных, нагнетая напряженность и неопределенность. Гвалт усилился.

– Вижу! – прошипела Нийян.

Я глянул и улыбнулся. Почти непосредственно против нас из тени урны высунулась голова, которая теперь заглядывала через кровлю.

Нийян, как и я, не была коренной илдрекканкой. Но если я пришел из лесов, то она была дитя равнин, привычное к лошадям, табунам и луку. Она впервые заявила о себе, когда занялась браконьерством в Имперском Заповеднике на северо-западе от Илдрекки, а собственно в городе приспособила таверну для пирушек, которые устраивались исключительно для членов Круга. Это давно осталось в прошлом, но время от времени она еще устраивала акции, напоминавшие людям о том, что дразнить Нийян не следовало даже издалека.

Рядом послышался слабый звук, и я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как Нийян поднимает из тени лук, кладет стрелу, натягивает тетиву и выстреливает – все одним безупречным плавным движением.

Когда я глянул через проем в очередной раз, голова исчезла. Я не стал оскорблять Нийян вопросом о попадании в цель.

– Идем, – позвала она. – Мои ребята не могут держать их вечно и не пролить кровь. Я предпочитаю добраться до Шатуна, когда придет срок.

Я выпрямился и мягко пошел по крыше, на ходу заводя руку за спину и поправляя меч Дегана. Мне удалось разжиться перевязью и заменить ею веревку, которую дал мне лодочник, но я пока не нашел подходящих ножен. Правда, я обернул парусину более плотной тканью, и стало если не изящнее, то удобнее.

Нийян, со своей стороны, при виде свертка изучила сперва его, потом меня и покачала головой. Мешал он мне или нет, я не хотел его потерять, даже если меч затруднял передвижение.

Мы обогнули площадь по линии крыш, заскакивая на невысокие уступы стен и огибая освинцованные шпили, затем перепрыгнули через узкий сточный проулок и очутились на крыше борделя.

Когда-то там был разбит садик. Деревянные лотки для цветов и трав, ныне выгоревшие и сгнившие, были сдвинуты к одному краю крыши. Несколько фруктовых деревьев еще уцелело в кадках, и корни дыбились над почвой и лезли в трещины, которыми пошла державшая их керамическая твердь. Над стадом забытых стульев и обеденных кушеток высились выветренные колонны. Я так и видел, как ночами при правильном освещении и достаточной дозе крепленого вина это место приобретает флер изящной запущенности – самое подходящее настроение, чтобы наутро у Светляков просветлели и кошельки. При том условии, конечно, что те сначала избавятся от трупа мужчины, распростертого на крыше со стрелой Нийян в голове.

Теперь на улице стоял крик – там бранились и спорили. Сталь пока не звенела и не свистела, и это было хорошо. Нам требовалось, чтобы внимание как можно дольше оставалось прикованным к парадному входу; потасовка закончилась бы слишком быстро и не в нашу пользу. Пока же складывалось впечатление, что молодцы Нийян делали именно то, что мы хотели.

Закат стал немногим больше мазка на горизонте, и тени на крыше сгустились еще сильнее. Я огляделся и отметил, что янтарные силуэты обозначались с большей готовностью.

– Как же мы спустимся, черт возьми? – рыкнула Нийян. – Я не вижу даже проклятого Стремщика!

Я изучил местность в поисках люка, которым могли бы пользоваться не только клиенты, но и сами шлюхи, когда им хотелось поспать или поесть под звездами.

– Туда.

Я подвел Нийян к прямоугольному отверстию, видневшемуся в крыше за парой колонн. Сам остался сзади, предоставив ей откинуть дверцу, как потому, что был Принцем, так и потому, что не желал лишиться недавно проснувшегося зрения под действием внезапного света. Дверь со скрипом распахнулась, исторгнув слабое мерцание, но даже его хватило, чтобы обжечь мои глаза.

– Похоже, она ведет в комнату, – негромко сообщила Нийян.

Она отложила лук и вынула длинный кривой нож, после чего шагнула в проем и сошла внутрь здания.

Я сморгнул остатки слез и подошел к проему. В бордель вела лестница с крутыми и узкими ступенями. Нийан ждала у подножия.

Я наполовину сошел, наполовину втек в гостиную. На буфете горела одинокая сальная свеча, освещавшая пару вытертых кресел и вазу с остатками мертвых цветов. Буфет и пол были усеяны лепестками.

Нийян приблизилась к единственной двери и приоткрыла ее. Хвала Ангелам – петли едва застонали.

– Коридор, – доложила она и повернулась ко мне. – Что дальше?

– Дальше спускаемся на один этаж.

– А потом?

– Посмотрим и послушаем, – пожал я плечами.

Я скользнул мимо Нийян, и та поймала меня за руку:

– Постой. Ты хочешь сказать, что даже не знаешь, где засел Шатун?

– Мне известно, что он на третьем этаже.

– И все? Мы прошвырнемся и заглянем ко всем прошмандовкам, пока не найдем?

– Примерно так. – Мне приходилось годами довольствоваться меньшим. – Сейчас здесь никого нет, и это будет нетрудно.

– Вот, значит, как ты работаешь? – Нийян уставилась на меня. – И что, удается?

– Ты удивишься.

Я распахнул дверь полностью, и Тузовка фыркнула:

– Не знаю, разочароваться мне или впечатлиться.

– Бывает, и сам не пойму, – улыбнулся я.

Мы крадучись миновали несколько дверей и спустились по главной лестнице в центральную часть здания. С цокольного этажа снова донесся шум, голосов прибавилось. Я заглянул через перила и увидел множество голов и плеч, тянувшихся рассмотреть происходившее внизу. На наше счастье, местные дамы стеклись для лучшего обзора на второй этаж и ниже, оставив третий пустым.

Обстановка здесь была поприличнее, если таковой можно назвать ветхое плетеное кресло, настенное зеркало и вытертую ковровую дорожку. В канделябрах вдоль стены горели свечи, и свет отражался от натертых латунных пластин, вмонтированных позади.

Нийян взглянула на меня и вопросительно вскинула бровь. Я указал налево – главным образом для солидности.

Двери здесь располагались почти впритык, как и этажом выше. Это были кутки, где Лярвы зарабатывали основную сучью мзду, впуская и выпуская мужчин и женщин с поразительной скоростью. Апартаменты попросторнее, предназначавшиеся для знатных гостей и периодических оргий, находились ниже, поближе к улице и деньгам.

Однако Бетриз сообщила, что Шатун предпочитал брать номер здесь, и я не понимал почему, пока не дошел до широкой двери в конце коридора. Она была забрана алой камкой, преобразившись в пышный кровавый прямоугольник. Латунная ручка в форме стоячего члена была отполирована до блеска и сверкала в свете свечей.

– Не чересчур? – пробормотала Нийян.

– Для притона-то?

– Резонно.

Я приник к двери. За ней звучали голоса. И смех.

Нийян ощупала нож. Я извлек рапиру. Сюрприз – штука славная, но я убедился, что лишние три фута стали между тобой и человеком, к которому ты вламываешься, не помешают никогда.

Я взялся левой рукой за латунный хрен, повернул и толкнул.

Не скрою, я рассчитывал узреть задницу Шатуна, трудящегося над девкой. Это было бы удобно не только в смысле нападения из засады, но и в качестве унижения – получился бы милый штрих. Впрочем, я не особенно удивился, застав обоих одетыми и сидевшими за ужином со стаканами в руках. Когда речь заходит о наезде на вражескую малину, приучаешься не париться из-за таких нестыковок.

Зато меня удивил третий, расположившийся с ними. Личность, известная мне с похода в Барраб и не только. Человек, которого я надеялся разыскать, но совершенно не ожидал встретить.

Волк.

Я оказался более прав в своих предположениях, чем даже рассчитывал: Волк был человеком Шатуна. Как-то, каким-то образом Туз все-таки стоял за случившимся. Мне оставалось выяснить, в каком смысле.

Не будь клинок в руке, я бы извлек его сейчас. Коль скоро он там был, я уронил в левую ладонь боевой кинжал и посторонился, пропуская Нийян. За столом не шелохнулись.

Волк удивил меня, заговорив первым.

– Прошу тебя, – произнес он, не поднимая глаз от тарелки, – не оскорбляй меня и не маши сталью, как будто собираешься ею воспользоваться.

Волк подцепил на вилку кусок жаркого из барашка. Он выглядел так же, как на тропе, только чище. После того как смылась дорожная пыль, его шевелюра и борода стали иссиня-черными. Напротив, кожа, задубевшая от солнца и ветров, без грязи посветлела до темно-медного оттенка. Исчезли выгоревшая туника и бурнус для странствий по холмам; взамен он облачился в серебристо-серую рубаху с шитьем и такие же портки до лодыжек. Поверх был надет полосатый халат, наглядно обозначавший племя и клан для глаз более сведущих, чем мои.

– Я обращаюсь не к тебе, о Принц. – Волк сунул кусок в рот и начал жевать.

Я моргнул и на миг смешался, пока не сообразил. Затем повернулся, чтобы целиком охватить взором Нийян. Она мрачно смотрела на азаарийского бандита. Еще она походя прятала нож.

Проклятье! Неудивительно, что у ее ребят не дошло до драки с людьми Шатуна, – они были заодно.

Я заново оценил ситуацию. Трое на одного, не считая девки. Справлюсь? Ясное дело, справлюсь. В конце концов, клинок был у меня одного.

Вдобавок я угодил в чертовски серьезную передрягу.

Я изменил позу и малость перенаправил кинжал к столу. До едоков было футов семь, и они все сидели. Нийян зачехлила оружие. Если снять ее быстро и чисто, проход освободится. Даже если я не успею захлопнуть дверь, ее тело…

– Не советую, – заметил Волк, накалывая очередной кусок. – Не выйдет.

– Думаешь?

– Знаю.

Волк положил вилку и встал.

Когда я познакомился с Волком, он носил кинжал, с которым не расставался ни по дороге в Барраб, ни в самом городе, ни даже на обратном пути. Иным людям свойственно хранить верность кинжалу, или мечу, или чему-то еще. Волк был поклонником кинжала.

Вот только сейчас при нем обнаружился меч. С посеребренной гардой на повидавшем виды стальном основании. Меч, который, насколько я знал, изготовлен из лучшей стали Черного острова с одинокой слезой, встроенной на стыке клинка с гардой.

Я знал это, благо видел похожий меч тысячу раз, а также наблюдал, как им рубали одинаково Кентов и Белых Кушаков, и еще потому, что его спеленатый собрат покоился у меня за спиной. Волк был Деганом.

И это означало, что меня поимели.

Без лишних церемоний я бросил рапиру и кинжал на ковер. Если бы Волк желал моей смерти, то давно бы прикончил меня в пути. Угроза таилась не в наших клинках, а только в том, что я вошел в комнату.

– Ножи тоже? – спросил я, подняв левую руку и указав правой на сапог.

– Не вижу надобности, – ответил Волк.

Ай-ай.

Никто из нас ни словом не обмолвился о мече у меня за спиной.

– Как прикажешь тебя называть? – осведомился я. – Волком или Серебряным Деганом?

– Как угодно, – пожал плечами Волк.

Я прислонился к стене и скрестил руки, пытаясь выглядеть Серым Принцем и украдкой вытереть взопревшие ладони о дублет. Я посмотрел на Нийян и скорбно спросил:

– Сколько?

Нийян помотала головой.

– Ты думаешь, я сделала это ради денег? – Она свела ладони и сделала жест, как будто бросила что-то в мою сторону, тем самым показывая, что расторгает наш союз и наш Замо́к. – Ты не Серый Принц, Дрот, хотя и казался им пару месяцев назад. Страховать тебя очень быстро стало довольно накладным делом. Мне это ни к чему, коли он шарится по моим границам.

Она указала большим пальцем на Шатуна, который по-прежнему сидел тихо с девчонкой на коленях.

У меня засосало под ложечкой. Я всегда ценил Нийян выше прочих Тузов. Она, как я сам, начинала без всяких связей среди Кентов и сумела выбиться в люди благодаря таланту и решимости. Нийян была умна, когда доходило до улицы, и ее мнение имело вес. Если она сочла, что моя звезда закатывается, то мне не хотелось думать о том, чем это обернется для меня в ближайшие месяцы.

Правда, ей я ответил бесцветным выражением лица и словами:

– Значит, моя голова в обмен на тишину на границе? Я дал бы тебе намного больше за много меньшее.

– О нет, я предложил щедрее, – подал голос Шатун.

Второсортный Туз поднял бокал, и кольца негромко звякнули о стекло.

– Но Нийян отказалась. – Он пригубил и удовлетворенно улыбнулся, хотя мне показалось, что это не имело никакого отношения к вину. – Два месяца назад я посулил ей половину кордона за твою голову на блюде, но она сказала…

– Твои неудачные попытки подкупа никого не интересуют, – мягко вмешался Волк, отрезая новый кусок мяса. – Хочешь погавкать, кобелек, – ступай на улицу, а иначе заткнись.

Непринужденная улыбка Шатуна исчезла, сменившись мрачной миной. Что до девицы, та неприметно соскользнула, пересекла комнату и устроилась на постели в дальнем углу.

Умница.

– Это мое лежбище, – произнес Шатун, подавшись вперед, – и моя организация. Ты находишься в моем доме, Серебро, и даже не думай, что если повесил меч, то вправе указывать, что мне делать, а тем более говорить. – Шатун ткнул пальцем в мою сторону. – Не коснись меня, ты не загнал бы в угол это дерьмо так легко и просто. Я…

– Не учи волка охотиться, – перебил его Деган. – Если бы я не воспользовался тобой, то нашел бы другую шавку, столь же полезную.

– Я никому не шавка, ты, надутое азаарийское отродье!..

Меч Волка молниеносно покинул ножны и уперся в горло Шатуна. Вдали взвизгнула девка. Шатун оцепенел.

– Мой народ, – холодно сообщил Волк, – чрезвычайно чувствителен к родословной. Мы не жалуем тех, кто ставит ее под сомнение, а тем паче чернит. Особенно когда это делают так называемые цивилизованные илдрекканцы, которые не в состоянии выбраться из каньона, имея карту и недельный запас воды. – Волк чуть шевельнул рукой, и острие впилось Шатуну в шею. Я невольно отметил, что оружием Волку служила кривая кавалерийская сабля. – Ты понимаешь меня?

– Я… понимаю, – выдавил Шатун.

– Тогда усвой еще и следующее: пока я не освобожу тебя от остатков Клятвы Железа, ты принадлежишь мне. За нити, которые смерть вырвала из его рук, теперь дергаю я. Я предъявил на них право и буду использовать тебя столько и так, как и сколько сочту нужным. – Очередной проворот клинка. – Понятно ли это?

Я замер, прижавшись к стене. Это меняло дело.

Я шел сюда с мыслью о том, что кукловодом Волка был Шатун, тогда как на деле мой старый соперник мог оказаться не командующим, а исполнителем. Мне было не представить, что Шатуну хватило бы яиц замочить Щура и подставить меня, но я легко видел его на пару ступеней ниже того, кто мог.

Однако теперь, когда Волк напомнил о Клятве Деганов и натянул поводок, на котором держал Шатуна, мне пришлось пересмотреть мои умопостроения. Дело было не в том, что Волк заключил соглашение с Тузом, а в том, что потребовал исполнения Клятвы, которую тот дал Железному Дегану. Для Деганов Клятва была окончательным контрактом. Принести ее означало не только приобрести одного из лучших наемников в империи – что немало, если учесть, что иные Деганы тратили годы на исполнение Клятвы, – но и то, что поклявшемуся предстояло ответить Дегану тем же. Долг взыскивался в любое время и для любой службы. Рассказывали, что столетия назад люди предпочитали убить родных и близких, нежели нарушить Клятву; ныне же самая серьезная опасность заключалась в преследовании со стороны разгневанного Дегана, что было достаточно скверно, если вспомнить всех Деганов, которых я знал.

Впрочем, самый безрадостный пункт договора, который заставил меня помедлить, когда я давал Клятву Дегану, гласил, что в случае смерти твоего Дегана исполнения Клятвы мог потребовать любой другой. Я понятия не имел, откуда Волк узнал о сделке между Шатуном и Железом, и мне было ясно лишь то, что если он сумел докопаться до Шатуна, то мог разузнать и о нашей с Деганом Клятве, которую я так и не выполнил.

Означало ли изменение статуса Дегана возможность предъявить претензии, я тоже не знал и не спешил выяснять.

– Конечно, – продолжил Волк, не отнимая клинка от шеи Шатуна, – ты всегда волен нарушить Клятву.

Он шевельнул запястьем ровно столько, чтобы острие лишь кольнуло горло Шатуна, и вернул клинок в исходное положение до того, как Туз сподобился на что-то большее, чем судорожный глоток воздуха. Тонкая красная линия на коже Шатуна засочилась кровью.

– Ты этого хочешь, песик?

Я буквально услышал через комнату, как скрипнули зубы Шатуна.

– Нет.

– Хорошо. – Волк отвел клинок и протер его чистой салфеткой. – Если это утешит, то наши дела почти закончены.

– По мне, так они слишком затянулись. – Шатун взял свою салфетку, прижал к шее, отнял и хмуро оценил кровавое пятно. – Ты мог бы многому научиться у твоего покойного собрата по оружию в смысле общения с людьми. Он владел словом почти так же отменно, как мечом.

Волк закончил полировать клинок и улыбнулся.

– Возможно, но, как бы я ни любил Железо, мне трудно не отметить, что я жив, а он лежит в могиле. – Он бросил салфетку на стол. – Теперь покиньте нас все. Мне нужно побеседовать с Серым Принцем наедине.

Шатун, снова прижавший салфетку к шее, в последний раз свирепо взглянул на Волка и вылетел вон. На меня он даже не посмотрел. Девица мимоходом подцепила последнее пирожное и устремилась за ним.

Нийян, в свою очередь, сделала шаг за порог, остановилась и встретилась со мной взглядом.

– Это не потому, что твои дела плохи, – произнесла она. – Я не стала бы шакалить.

– Тогда почему?

– Спроси у него. – Она оглянулась на Волка.

Затем она вышла и притворила за собой дверь.

– Итак? – Я посмотрел на Волка и выгнул бровь.

Тот указал на стол, предлагая присесть. Я остался где был, у стены.

– Нийян – умная женщина, – молвил он, улыбнувшись моей осторожности. – И договариваться умеет.

– Она недолго прожила бы в Тузах, если бы не умела.

– Скорее всего. – Волк поднял рифленый кубок и вдумчиво пригубил вина. – Итак. Ты хочешь знать, что я ей предложил?

– Совершенно верно.

– Тогда расскажи мне сначала, что стряслось с Железным Деганом.

– Похоже, моя история нарасхват. – Я скрестил руки.

– Тем легче слетит с языка.

– Как я уже сообщил ордену, меч Железа находился у Тени, когда…

Латунный кубок глухо звякнул о стену рядом со мной, отбив штукатурку и плеснув мне в лицо вином. Я вздрогнул и мысленно выругал себя за это.

– Меня не интересует байка, которую ты выложил ордену, – ответил Волк и потянулся через стол за кубком Шатуна и графином, еще наполовину полным. – Совет закрыл дело. Меня интересует, что случилось с Железным Деганом на самом деле и как это связано с внезапным исчезновением нашего… – тут Волк помедлил, глянув на меч за моей спиной, – общего друга.

Я глазом не моргнул на эту отсылку. Волк слышал в Баррабе мой разговор с Птицеловкой о мече Дегана и видел сверток, когда мы бежали из города, и я не удивился его осведомленности. Однако на меня произвела впечатление ловкость, с которой он до сих пор скрывал свою заинтересованность.

– Какое тебе дело до исчезновения Дегана? – спросил я.

– Я Деган. – Волк покатал кубок в руке, отпил. – Бронза – мой брат по оружию. Во многих смыслах мы одного племени. С моей стороны естественно о нем беспокоиться.

– Херня. Ты не стал бы убивать одного Серого Принца и подставлять другого лишь потому, что пару месяцев не получал весточки. Тебе что-то нужно из того, что у меня есть или о чем я знаю, и это, наверное, чертовски важно, раз ты готов повесить на меня смерть Щура.

– Я не убивал Щура, чтобы повесить на тебя.

Значит, это работа Волка. Не то чтобы я удивился, но знать не помешало.

– Тогда зачем ты его загасил?

Волк посмотрел мне в глаза впервые с тех пор, как я вошел в комнату.

– Чтобы тебе показать, понятное дело. Убедить, что я дотянусь даже до Серого Принца.

Кровь застыла у меня в жилах. Если речь об угрозах, то эта была знатная.

– А что за слухи ты поручил распускать Шатуну? Зачем это делать, если ты просто хотел показать мне, что способен замочить Серого Принца?

– От чужой смерти легко отбрехаться, но на своем пороге? – Волк пожал плечами. – Это гораздо труднее. Не безнадежно, но труднее. Вдобавок тебе следовало знать, что у меня имеются связи в твоей среде.

Я долго изучал Волка: непринужденную позу, издевательскую улыбку, уверенный блеск в глазах. Мне стало ясно, что он переиграл меня еще до нашего знакомства. Что он дурил мне голову неделями, если не дольше. Что якобы поимел меня.

К черту.

Я нагнулся и подобрал оружие.

– Если тебе нужны ответы, – произнес я, зачехляя сталь, – приходи преклонить колено или сделай предложение, как и подобает уличному головорезу. – Я повернулся и взялся за дверную ручку, отметив, что с этой стороны она была обычной. – Я давным-давно не пою под угрозами.

– Ты говоришь так, будто у тебя есть варианты. Как человек, имеющий выбор. Здесь выбираю только я.

– Что именно? Замочить ли меня или дать уйти?

Ручка провернулась под моей рукой. Замок щелкнул.

– Нет. Я выбираю, облегчить ли тебе жизнь или серьезно осложнить. Ты думаешь, что я уложу к твоим ногам мертвого Принца и успокоюсь? Или двух? Может быть, трех? А если я прикончу пару-тройку Белых Кушаков? Да присобачу к их гибели Келлза. Или Птицеловку. Как скоро, по-твоему, на тебя набросятся власти? Успеют ли они раньше Круга, когда он рассудит, что лучше убить тебя, чем оставить в живых?

Я рассмеялся, пусть и не так убедительно, как хотелось.

– Кучу Серых Принцев? Тройку Кушаков? – Я оглянулся через плечо. – Деган ты или нет, это чересчур. Даже для тебя.

Губы Волка изогнулись в убийственной улыбке, почти ленивой и тем более опасной.

– Ты слишком много общался с моими окультуренными собратьями. Не все мы шляемся ночами по илдрекканским канавам. – Он сел прямо. – Я Серебряный Деган и родом из Азаара. Я оставлял за собой выжженные поля и села, истребляя по ходу целые племена. При звуке моего имени воины бранятся, а вдовы рыдают. Что мне угрозы принцев из подворотни с их шпаной, обученной поножовщине?

Я закусил губу. Хорошая речь – и, вполне вероятно, правдивая. Даже если Волк не будет громоздить трупы, как обещает, он может здорово мне насолить. С тем, что он знал и кем был, Волк менее чем за месяц мог ввергнуть меня в войну с половиной Круга. Ему достаточно просто настроиться на эту мысль.

О том, чтобы выйти или не выйти отсюда, речи не было: Волк потратил на западню слишком много времени и сил, чтобы просто меня прирезать. Нет, настоящим вопросом было, уйду ли я с неповрежденной организацией или обзаведусь новой мишенью на спине.

– Мне нужно знать одну вещь. – Я закрыл дверь.

– Да?

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем подстава? К чему расспрашивать меня о Железном Дегане? Откуда этот внезапный интерес к Бронзе?

– Откуда? – с искренним удивлением переспросил Волк. – Мне казалось, что это очевидно: я должен найти Бронзового Дегана. И мне понадобится твоя помощь.

## 7

– Черта с два! – Язык сработал вперед головы.

Я повернулся, распахнул дверь и выскочил в коридор.

– Постой!

Позади громыхнул стул и послышались быстрые шаги.

Я достиг лестницы и выхватил рапиру, одновременно выполнив разворот. Волк остановился меньше чем в футе от острия, нацеленного в левую половину груди. Я с удовольствием отметил, что кончик даже не дрогнул.

– Ты этого не сделаешь, – сказал Волк.

Он говорил не то о моем уходе, не то об угрозе сталью. Я полагал, что о том и другом.

– Может быть, и нет, но лучше разорюсь или сдохну, чем помогу тебе травить Дегана.

– Он так тебе дорог? – вскинул брови Волк.

– Я так ему должен.

– Значит, я правильно выбрал тебя.

– Пошел к чертям со своим выбором!

– Как скажешь. – Волк пожал плечами и указал на лестницу. – Что насчет Шатуна и людей Нийян? Как ты пройдешь мимо них?

– Сейчас меня тревожат не они.

Да и крыша никуда не делась.

– А, – отозвался Волк и посмотрел на острие моей рапиры, потом на меня. Этой сволочи, похоже, было все нипочем. – В таком случае мне следует, наверное, поберечь мою репутацию?

Прежде чем я успел шевельнуть острием, левая рука Волка уже скользнула под клинком, огибая его и обвивая змеей. В мгновение ока мое оружие угодило в полон, а ткань одеяния Волка докончила дело, одновременно защитив его кожу от лезвия. Делая так, Волк шагнул вперед и ладонью правой руки ударил меня в грудину.

Я опрокинулся с пустыми руками и не в силах вздохнуть, оставив у него клинок.

Гребаные Деганы!

Я все еще хапал воздух, когда Волк сунул руку мне под мышку и помог встать. Он вбросил мою рапиру обратно в ножны.

– По-моему, нам будет лучше под открытым небом, – заметил он. – Идем.

Я не спорил. Если на то пошло, я и не шел по-настоящему, пока мы не миновали второй этаж и не достигли главного. Когда мы направились к двери, мне удалось стряхнуть руку Волка и зашагать самостоятельно.

Как он и сказал, снаружи собралась изрядная толпа Резунов, которые слонялись по двору и больше были заняты рассматриванием друг друга, нежели нас. Там были и Нийян с Шатуном, разошедшиеся по бригадам. Шатун при виде нас рыкнул на своих людей и направил их внутрь; Нийян просто кивнула и развернулась.

– Итак, во сколько же она обошлась? – спросил я, проводив ее взглядом. Сказать, что в моем голосе не прозвучала горечь, было бы ложью.

– Не суди ее слишком строго, – ответил Волк, проследив за моим взглядом. – Да, она сдала тебя мне, но только когда уверилась, что я тебя не убью. Она очень жестко настаивала на этом условии.

– Прикажешь радоваться по этому поводу?

– Учесть пределы ее измены. Да, Нийян нарушила ваш договор, но это все ее прегрешение. Много ли ваших Кентов без единого вопроса приняло бы предложение Шатуна или сдало тебя мне? С тобой опасно связываться, а ей хватило смелости совершить это не таясь. Ты должен уважить ее пиетет к тебе. Шакалы питаются чем придется; Нийян Красные Ногти не шакал.

– Из этого мне все равно не ясно, сколько она запросила.

– Да, – согласился Волк, трогаясь с места. – Это верно.

Я шагнул вперед и глянул на улицу, где Нийян и ее люди уже сворачивали в проулок. В последний миг мне померещилось, что изрисованное хной женское лицо обернулось в мою сторону. Затем она скрылась.

Может быть, это и была цена? Сохранение территории за Нийян и жизни за мной?

Мне вдруг захотелось догнать ее и спросить, насколько далеко зашла бы она, не подставь меня Волк с гибелью Щура; сыграло бы роль, разделяй нас месяц или десять? В душе мне хотелось верить, что да.

Волк вел меня к центру площади. Мостовая почернела от угольной пыли, от грязи кузнецов, населявших Ржавые Воды. Воздух загустел от железа, воды и сажи. В сочетании с жаром, причиной которого были погода и близость неустанно работавших кузниц, могло показаться, что мы идем через копи. Я глянул для верности вверх и различил над головой ползучие кляксы средь звездных россыпей. Тучи, катившиеся на северо-восток из степей и принесшие зной, но ни капли дождя.

В Илдрекке стояло лето. Скверное время для жизни в городе. Стены подвальных таверн покрываются испариной, покуда Кенты сидят в сырости, пьют, точат клинки и лелеют свои обиды. За слово, которое двумя неделями раньше аукнулось бы косым взглядом, мужчины и женщины теперь готовы убить, а ненадежнейший слух обретает силу факта. Больше трупов в проулках – больше поводов Крушакам ставить Круг под свои дубинки.

Плохая пора для спасения организации; идеальное время для ее потери.

Волк остановился у ряда низких деревянных ящиков с землей, поставленных посреди площади. Цветы, поливки и Ангелы знают что еще – лишь бы умерить зной и оправдать существование общественного сада. Волк поставил ногу на угол одного.

– Я должен взглянуть на меч, – изрек он.

– Нет. – Я завел руку за спину и положил на парусину.

– Как брату Бронзы по оружию мне полагается…

– Как человеку, которого подставили, мне полагается послать тебя к гребаной матери. Я бился за него с другим Серым Принцем и не собираюсь отдавать тебе.

– Я хочу просто посмотреть.

– Ты не заслужил этой привилегии.

– Привилегии? – Волк глухо топнул в землю. – Я Деган! Если кто-то имеет право увидеть клинок Бронзы, не говоря уже о том, чтобы нести, то это я!

– Хочешь взглянуть? – Я приставил палец к груди Волка и приблизил лицо. – Подержать? Тогда не просто попроси, а скажи, зачем все это устроил – возню, подставу, шантаж, и я подумаю. Потому что без очень серьезной причины у тебя столько же шансов получить мою помощь и взять этот меч, как у меня – стать императором.

Волк, не отводя от меня глаз, сграбастал мой палец. Я приготовился услышать хруст, сопровождающийся дикой болью. Взамен он оттолкнул и его, и меня целиком.

– Я не просил взглянуть, потому что не мог быть уверен в ответе. И потому что подозревал, каким он будет.

Он выпустил мою руку. У меня осталось впечатление, что в иных обстоятельствах он оторвал бы ее и многое другое.

– Ты выискивал Дегана после пожара в Десяти Путях, – продолжил Волк. – Потом перестал. Мне это говорит о том, что ты либо потерял след, либо решил по нему не идти. Так или иначе, я знал, что с учетом ваших отношений просьбы о помощи будет мало – мне придется завладеть твоим вниманием.

– И замочил для этого Щура?

– Но ведь сработало? Иначе мы вряд ли стояли бы здесь и беседовали.

С этим я не мог поспорить.

– Ну и зачем тебе понадобился Деган? – Я подошел к ближайшей клумбе и присел на угол.

– Я ответил на твой вопрос, зачем я убил Щура. – Волк покачал головой. – Теперь показывай меч. После этого отвечу на остальные.

Секунду поколебавшись, я снял сверток и положил на колени. К моменту, когда я развязал веревку и начал разворачивать парусину, Волк уже нависал надо мной. Как только я снял последний лоскут, он задержал дыхание.

– Во имя звезд, – пробормотал он, – что с ним случилось?

Я провел пальцами по лому, когда-то бывшему мечом Дегана. Закопченный, обугленный, тот выглядел хуже, чем был, и потерпел серьезный ущерб. То, что когда-то было изящным клинком лунной стали, превратилось в нестоящую железку, брошенную в темном проулке после поражения в поединке. О да, меч оставался ровным, и режущая кромка казалась острой под всеми наносами, – в конце концов, то была сталь с Черного острова, для порчи которой необходимо нечто большее, чем просто пожар, однако никто не принял бы его за оружие Дегана с первого и даже второго взгляда. Я не узнал в нем знакомую вещь, пока не различил следов бронзовой отделки на изуродованной гарде, пока не стер с основания клинка грязь и не увидел одинокую слезу, вытравленную на стали. И даже после этого сомневался, покуда Щур не объяснил, где и как раздобыл его.

– Он побывал в том самом пожаре в Десяти Путях, – сказал я. – Я думал, что он потерян или, не знаю, может быть, найден и возвращен ордену. В любом случае я не искал его.

– Потому что?..

– Потому что решил: такова была его воля.

– И все-таки Щур завладел мечом Дегана, – возразил Волк. – Как?

– При помощи ума, везения и оказавшись в нужном месте в нужное время.

– А почему хотел?

– Он хотел не его, а вот это.

Я похлопал по рапире Тени. Сужавшаяся полоска стали с Черного острова, которую Птицеловка выудила из тлевших углей, починила и подарила мне. «Клинок принца для новоиспеченного Принца» – так она выразилась, отлично понимая, что будет значить мое обладание этой вещью. Я не знал тогда, выругать ее или расцеловать; так и не понял, если честно.

– Для Круга, – пояснил я, – этот клинок намного важнее и символичнее, чем меч Дегана. Щуру понадобилась рапира, но кое-кто его опередил. Однако по ходу поисков он наткнулся на оружие Дегана.

– А после?

– А после, будучи смекалистым Серым Принцем, он размышлял, и строил планы, и выгадывал время, когда можно будет использовать его против меня.

– Шантаж?

– Более или менее.

– Странно, что я застал его в живых, чтобы убить.

– Зачем мне это? – Я завернул клинок Дегана в парусину и подвесил на перевязь. – На его месте я поступил бы так же. Конкуренция есть конкуренция. Вдобавок нас связывала Мирная Клятва, и я никак не мог его кончить.

– Даже из-за клинка? – вскинул брови Волк.

– Я слова не нарушаю.

Сказанное далось мне тяжело. Конечно, я нарушал слово, но только в серьезных случаях. Доказательство покоилось у меня на коленях. Но мне пришлось произнести это, дабы проверить, отреагирует ли Волк, – особенно когда между нами витало имя Дегана. Если он знал о моей Клятве и том, что произошло, то он не мог промолчать и не разоблачить меня. Помимо всего прочего, он был Деганом.

Закидывая меч Дегана за спину, я наблюдал за Волком: изучал янтарные круги под глазами в поисках мышечного напряжения, присматривался к багряно-золотистому абрису челюсти на предмет зубов, стиснутых в бороде; прислушивался в ожидании разъяренного вдоха.

Но Волк лишь проводил клинок взглядом и вздохнул.

– Ладно, – сказал я. – Ты посмотрел. Теперь твоя очередь: зачем тебе Бронза?

– Ты имеешь в виду, помимо того, что он убил Железо?

Я остро глянул на него:

– Я уже говорил ордену, что это Тень…

– А я тебе говорил, – перебил Волк, – что мне наплевать на твою ложь и их затейливую полуправду. Нам обоим известно, что Железо убил Бронза. У него не было другой причины исчезнуть, не сказав ни слова, и бросить свой меч. Меч Дегана – это и есть Деган, его душа. Бронза не сделал бы этого, если бы не почувствовал, что больше не вправе его носить.

– Ты так уверен в этом? – спросил я.

– Мы все уверены.

– Вы все? – Я чуть подвинулся на своем насесте.

– Мы знаем, что Серый Принц не убивал нашего брата. Он не сумел бы сделать это так чисто. Мы все-таки не глупцы.

Сказать по правде, я надеялся на обратное. Большинство людей предпочитает простые ответы, разрешающие все тайны. Но опять же: большинство не входит в орден Деганов.

– Значит, он из-за этого тебе нужен? – проговорил я напряженно. – Ты считаешь, что он замочил твоего брата по оружию, и хочешь рассчитаться?

– Нет. Другие – может быть, но не я.

– Стало быть, мне крупно повезло, что меня подставил Деган, не желающий Бронзе смерти.

– Думай что хочешь, но знай: я ищу Бронзу не ради мести.

– Тогда зачем?

– Потому что он нужен мне. – Волк посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Для чего?

– Не могу сказать.

– О, Ангелы! – Старая песня Дегана о Железе на новый лад. – Снова Деганы с их чертовыми секретами! Вы хуже придворных куртизанок.

– Это вопрос, относящийся к ордену… – В тоне Волка обозначились снисходительные нотки.

– Это связано с гребаным императором, скажи?

– Что? – Глаза Волка расширились.

– С императором. Да ты его знаешь – это человек, которому твой орден обещал служить, но только сейчас вы не можете разобраться, означает ли это защиту империи или его самого.

Волк вытаращился еще сильнее. Я буквально читал его мысли: засекреченная информация, которая предназначена только для Деганов и относится к внутренней политике ордена.

– Как… – начал он.

– А как по-твоему, черт побери?

– Пожалуй, – молвил Волк после короткой паузы, – тебе придется дословно передать мне все, что рассказал тебе об ордене Деган.

Это был не праздный вопрос. Причина нарушения мной принесенной Дегану Клятвы заключалась в том, что он решил передать старинный дневник Эталона императору, но не допустить, чтобы сведения, которые там содержались, оказались не в тех руках. К несчастью, я уже согласился отдать книгу Одиночеству и помочь ей свергнуть самопровозглашенного императора. Это не мелочь, и дело было не только в его императорстве, но и в другом: его убийство не означало, что он не вернется.

Последние шесть столетий Дорминиканской империей правил один и тот же человек – вернее, три повторявшихся воплощения одного лица: основателя империи Стефана Дорминикоса. Ипостаси императора – Люсиен, Теодуа и Маркино – поочередно возрождались каждые тридцать лет, наследуя друг другу более или менее исправно. Случались задержки, когда свое брали мятежники или упрямые регенты, но в итоге престол всегда возвращался к той или иной версии императора. В конце концов, разве не сами Ангелы избрали императора и разделили натрое его душу? Разве не справедливо, чтобы земной трон навеки оставался за Избранным Ангельского Сонма?

Справедливо.

Если не учитывать, что все это было собачьей чушью.

Из дневника Эталона я узнал правду: Ангелы не имели никакого отношения к разделению души и бесконечному правлению Стефана Дорминикоса. Единственная причина его неизменного возвращения была в том, что он поручил своим магам – Эталонам – раскрыть секрет бессмертия. Те не справились и предложили лучшее, что могли: циклическое возрождение.

История с Ангелами, избранием Вечного Императора и рождением Имперского Культа была выдумкой от начала и до конца. А хуже стало то, что затея медленно разваливалась. Не с точки зрения магии, благо колдовство работало исправно – по крайней мере, так казалось извне, – а с точки зрения перевоплощавшегося человека, то есть людей.

Ни для кого не являлось секретом то, что последние сто лет императорские ипостаси неизменно скатывались в безумие. Старея, каждый император впадал в паранойю насчет самых разных вещей, особенно остальных воплощений. Со временем это напитывалось все большей враждебностью. В настоящий момент расстройство было слабым, но, как отметила Одиночество, исход угадывался легко: рано или поздно одно воплощение открыто столкнется с другим и империя начнет воевать сама с собой. Это будет продолжаться вечно, ибо если император, в которого ты верил, не умирал, то живо было и его дело. Но я не мог сказать того же об империи, и это вселяло тревогу. Нет империи – нет и Круга, а мне не хотелось увидеть, как мое единственное достояние и окружение, родное почти как семья, отправится псу под хвост из-за религиозного блефа. Одно дело травить нас как преступников, но истребить из-за ошибки истории? Нет, благодарю.

Тут-то и возникла проблема. Деган разделял мнение той части своего ордена, которая считала, что защита империи подразумевала защиту императора. Если бы я разрешил ему последовать голосу совести и отдать дневник, то сползание к гражданской войне стало бы необратимым. Мне же было нужно, чтобы сведения из дневника свалили человека, которого Деган поклялся защищать. И потому я вырубил моего лучшего друга в тот самый миг, когда он повернулся спиной, и сбежал с записками Эталона, хотя и понимал, что этим губил жизнь Дегана.

Но если я предал Дегана однажды, то это не означало, что я был готов повторить. Если Волк принадлежал к другой части ордена, то будь я проклят, если стану ему помогать.

Тот, в свою очередь, небрежно отмахнулся от вопроса.

– Дела, существующие у ордена с императором, тебя не касаются.

– Касаются после твоей подставы. Поэтому или говори правду, или я просто уйду, соберу людей, и мы разберемся с твоим враньем.

Он вернул вес тела на пятки, но в остальном не шелохнулся.

– Любишь красочные угрозы? Ты делаешь из знания клинок. Отлично: я отступаю и остаюсь с орденом. Нет, – произнес Волк, предупреждая мои возражения жестом. – Не перебивай. Под этим я разумею, что мечтаю видеть объединение Деганов ради одной цели, как было на заре нашего существования. Я хочу посмотреть, на что мы способны без этой занозы в заднице, которая постоянно отравляет нам жизнь, гниет и разделяет нас. Ты хочешь знать, откуда мне известно о поединке Бронзы и Железа? Из его неизбежности. Не сразись они, сразился бы кто-то другой. У меня, как ты скажешь, нет ни доказательства, ни свидетелей, но это не важно. Один Деган пролил кровь другого из-за того, что понимается под служением империи. Если это деяние останется невыясненным, то орден пожрет сам себя. Я хочу предотвратить это, и потому мне нужен Бронза.

– Как поучительный пример? – спросил я. – Притащишь его к своим братьям на какой-то глумливый суд?

– Ты ничего не понимаешь.

– А чья, по-твоему, в этом вина?

– Как сделать пример из того, кто уже образец? – Волк вздохнул. – Когда наши спорили, ругались и даже меняли точку зрения, Бронза стоял непоколебимо, как скала. Для него это вопрос не оснований и намерений, а убеждений. Бронза в ордене на особом счету. Держась в стороне, он приобрел известный авторитет. Немалый подвиг – хранить молчание в помещении, набитом орущими, упрямыми мечниками. Бронза пользовался влиянием среди Деганов до гибели Железа и, может быть, сохранил его и сейчас. Именно поэтому он мне понадобился: мне нужен его авторитет, чтобы успокоить распри, пока не стало хуже. Пока мы окончательно не пойдем стенка на стенку.

– Но если его не слушали раньше, то почему послушают теперь? Ты сам сказал, что он совершил немыслимое: замочил Дегана.

– Именно поэтому и могут прислушаться.

– Это, конечно, не лишено какого-то дикого смысла, – я запустил пальцы в шевелюру, – но давай притворимся, будто я не Деган, не думаю, как Деган, и не имею понятия о Стае, Клятвенниках, Страждущих или как там, к дьяволу, называется скопище Деганов – ладно? Просто объясни, чтобы я понял.

Волк подался вперед, положив левую руку на рукоять меча, и указал правой на клинок Дегана за моим плечом.

– Усвой главное: уже столетия не было случая, чтобы Деган обнажил – причем всерьез – сталь против другого члена ордена, убийств же не было со времен основания. Деяние Бронзы – не мелкий проступок. Если между двоими нашими возникают столь фундаментальные разногласия, что дело доходит до поединка, то это подрывает основы нашего служения. И то, что это совершено таким уважаемым человеком, как Бронза, усугубляет положение. – Волк с сомнением покачал головой. – Нет, если кто и может пошатнуть орден, то исключительно он: человек, проливший кровь брата и после нашедший в себе силы избавиться от клинка.

– И что же, они просто позволят ему вернуться и передумают?

– Ну нет, не совсем.

– Что значит – «не совсем»?

– Я не уверен, что его пустят в Казарменный зал.

– И почему?

– А ты как думаешь?

Да, об этом-то я и думал.

– Пошел к черту! – Я встал.

Тяжелая рука легла на мое плечо.

– Послушай меня. Это может выгореть.

– Черта с два оно выгорит. Если ты думаешь, что я собираюсь…

– Я думаю то, – сказал Волк, – что в настоящее время у ордена нет надежды большей, чем Бронза, а у него, в свою очередь, большей, чем я. Если кто-нибудь из моих братьев и сестер найдет его раньше, то дело наверняка кончится кровью. Мы не склонны прощать. Но выйдет он победителем или нет, будет поздно: орден может смириться с трупом одного Дегана, если я встану за Бронзу, но с двумя? Или больше? – Он помотал головой. – Нет. Если ты хочешь спасти Бронзу, а я – орден, то мне придется найти его раньше других.

– Как же ты поможешь ему вернуться? По-моему, ты сейчас сказал, что даже не уверен, пустят ли его в этот, как его, – Казарменный зал?

– Это ближайшее подобие зала заседаний, какое у нас есть. Ты прав: вернись он сам, это будет все равно что броситься на собственный меч. Но у меня есть это. – Волк похлопал по эфесу своего меча. – И еще это, с твоего и его разрешения. – Он указал на клинок Дегана. – Имея то и другое, я обладаю правом ходатайствовать за него. Я могу напомнить старые традиции ордена и попытаться защитить его от суда, пока он не получит возможность высказаться.

– И что он скажет? – Я вспомнил Медь и холод стали в ее глазах, когда она спрашивала о Дегане. – Чем ему оправдать убийство Железа?

– Не знаю, – покачал головой Волк. – Но я считаю, что у него должен быть шанс предстать перед орденом и изложить свою версию случившегося. Я думаю, он вправе просить о мире и ознакомиться с мнением своих товарищей, стоя с ними лицом к лицу. По-моему, он должен раз и навсегда уяснить, останется его имя в наших списках или покроется позором. Но прежде всего я считаю, что он заслуживает возможности выбрать между искуплением и проклятием. – Волк посмотрел на меня сверху вниз. – Ты согласен?

Мне было не ответить: пересохло во рту. Не возразить, что Деган покинул Илдрекку по собственной воле и знал, что делает, с того момента, когда спас мне жизнь и вышел из горящего склада. Не крикнуть о его единственном желании – чтобы его оставили в покое.

Я промолчал, ибо не был уверен, что это правда. Потому что понял: все названные мной причины, по которым я позволил Дегану уйти, являлись оправданиями моего нежелания ни пойти за ним, ни разыскать его. И потому что Волк, черт его побери, был прав.

Но этого было все-таки мало.

– Почему я должен тебе верить? – спросил я. Не самый сильный довод, но другого у меня не осталось. – Откуда мне знать, что вопреки всему сказанному ты просто не пропишешь Дегану стальное лекарство, как только увидишь?

– Ты и не должен, – просто ответил Волк. – Мне нечем тебя заставить, кроме как пригрозить уничтожить вместе с твоей организацией. Разве что попросить. И дать мое слово в том, что я ищу Бронзу не ради отмщения.

– В одной руке меч, в другой обещание? Такое сочетание не слишком способствует спокойным размышлениям.

Волк вскинул брови.

– Хочешь, чтобы я присовокупил второй? – спросил он, барабаня пальцами по эфесу сабли.

Мне было незачем уточнять, о чем шла речь: я знал. Волк спрашивал, не хочу ли я принять Клятву, которая привяжет меня к нему, а его ко мне в гармонии однократного служения.

Я помотал головой – возможно, чуть поспешнее, чем следовало. Я видел, к чему это могло привести, и не хотел задумываться о цене, которую стребует с меня Волк. Нет, его предложения Клятвы хватило, чтобы просто продемонстрировать мне серьезность его намерений.

– Не стоит заходить так далеко.

– Значит, мы договорились? – Волк коротко улыбнулся.

Я кивнул, еще не успев толком принять решение. Затем, раз начал, продолжил словами:

– Да, мы договорились.

Я собирался найти Дегана.

Но не для Волка и не для ордена. И даже не для моих людей и не для себя. Я намеревался сделать это ради Дегана, так как он заслуживал лучшей доли – намного лучшей, чем уготовил ему я.

Теперь мне оставалось лишь понять, как это сделать.

## 8

Я ушел с площади примерно через час, имея меньше планов и ответов, чем хотелось. Несмотря на то что Волк едва не подставил двух Серых Принцев с их организациями, он не сумел сообщить мне никаких сведений о человеке, которого в действительности разыскивал. Казалось, что для собратьев Деган канул в небытие точно так же, как для меня. Это не слишком удивляло с учетом того, что те хотели его убить, но все же казалось, что члены ордена должны были иметь какое-то представление о возможных путях его отхода.

Как бы не так. Одновременно я был уведомлен, что Волк не собирался использовать те немногочисленные источники, которыми располагал. Он возразил, что расспросы о Дегане возбудят подозрения у его товарищей. Он уже несколько месяцев старательно избегал этой темы. Внезапный интерес лишь вызовет ненужное любопытство. И он заверил меня, что неожиданное внимание прочих Деганов к нашим делам – последнее, что нам нужно.

Мы сошлись, по крайней мере, в этом пункте. Мне хватало одного Дегана, дышавшего в спину, – благодарю покорно, больше не требуется.

Дышал и Волк. Он дал ясно понять, что чем скорее мы найдем Дегана, тем лучше, – вплоть до того, что рассчитывал на мои наводки уже через неделю, а в идеальном случае и раньше. Я попытался объяснить, почему надеяться на это почти не приходилось – что след остыл, Деган обладал навыком маскировки и дьявольски трудно найти того, кто не хочет быть найденным и имеет три месяца форы, – но Волк не впечатлился. Он заявил, что нельзя терять времени. На что оно, в свою очередь, будет потрачено – на поиски Дегана или на разбирательство с трупами, которые начнут громоздиться у меня на пороге, – это предоставлялось моему усмотрению.

Наглая сволочь.

Я свернул в переулок Сапожного Гвоздя и начал медленно подниматься в гору, оставляя позади самую копоть и жар кузниц. Чутье подсказывало мне немедленно начать окучивать улицы: искать намеки и отслеживать слухи, но я слишком вымотался и издергался, чтобы преуспеть в том и другом. Я счел за лучшее поизносить сапоги и повитать мыслями по ходу выполнения поручения, которое откладывал с момента возвращения в город. Улица никуда не денется и завтра будет, где была.

Я даже чуть не поверил себе.

Впрочем, это не означало, что я должен провести всю ночь в размышлениях на пустой желудок. Я остановился у первого чайного лотка и взял чашку ночного крепкого перечного чая, который не то чтобы освежил меня, но помог успокоиться. Приятно было и то, что торговцу хватило ума хранить чай в больших глиняных горшках, благодаря чему жидкость была прохладнее, чем летний воздух вокруг.

Я вздохнул, добавил монет и повторил.

В конечном счете я решил не рассказывать Волку про Медь. Часть меня понимала, что мне следовало выложить все, поскольку тот уже выразил беспокойство насчет других членов ордена, которые могли нами заинтересоваться, но бо́льшая часть решила, что пусть он отвянет. Волк уже несколько месяцев морочил мне голову, и я не собирался сливать ему все лишь потому, что он припер меня к стенке. Мы могли «договориться», но это не означало, что я доверял гаду. Если сокрытие заинтересованности Меди могло дать мне хоть крохотный перевес, то игра стоила свеч. В конце концов, чем побить Дегана, как не другим Деганом, хотя бы и косвенно?

Что касается Серых Принцев с их возраставшим интересом ко мне, то я не мог отделаться от чувства, что Волк рассказал мне не все. Он заверил меня, что у него был план на сей счет и он разберется с проблемой, как только мы найдем Дегана, но не раскрыл подробностей. Это не удивляло, но чертовски бесило. Под нажимом он все-таки признался, что подготовился снять с меня обвинение и повесить на кого-то еще, – ему было достаточно молвить слово и оставить на улице пару трупов. Волк не сказал этого, но я заподозрил, что мнимым виновником, который упокоится на мостовой, станет Шатун.

Это я мог пережить.

Я бросил торговцу чаем лишнюю медную совушку и снялся в ночь.

По смерти Щура и в перспективе возвращения Дегана я начинал думать, что затаиться – не такая плохая мысль. Первоначально я собирался перебить болтовню о Щуре своей, но волна обогнала меня – спасибо новому партнеру, – и этот перехват стал почти невозможным. Всякий успех становился временным, а байки, которые я распускал, представали либо оправданиями, либо топорными попытками переложить вину. Я начинал понимать, что улица уже обзавелась своим мнением. Если я хотел оспорить его, мне предстояло предложить больше, чем я имел на данный момент.

Из этого следовало, что лучшей стратегией было вообще не рыпаться или хотя бы делать вид, что не рыпаешься.

Частично это достигалось уходом из Илдрекки. Да, это могло показаться бегством, но если я останусь, то репутация пострадает не меньше. Вдобавок чем дальше я окажусь, тем легче будет улице переключиться на что-то другое. Я пока не знал, на что именно, но понимал, к кому следует обратиться, чтобы отвлечь всеобщее внимание. Зачем еще, в конце концов, нужна мне труппа актеров-должников, если я не могу призвать их к толике вдохновения, чтобы Круг пялился на левую половину сцены, пока я буду покидать правую?

Я покинул кордон Ржавые Воды и углубился в Галереи. Оттуда я отправился по крышам и аркам, обходя стороной границу кордона Госпожи Роз – недавно там разгорелась свара между двумя местными уличными паханами, и мне не хотелось угодить в излишне бдительную засаду, – и направился к ночному рынку в Укрывищах.

Рынок, как явствовало из названия, работал от заката до рассвета и кормил всех – от Кентов и ночных пьянчуг до ранних пташек. Он охватывал добрую дюжину взаимосвязанных, но не всегда смежных кварталов. Рынок скорее был извилистой тропой, которая шла по боковым улочкам и проулкам Укрывищ, а каждая лавка была обозначена стоячим или навесным зеленым фонарем. Иные торговцы кучковались так тесно, что мне казалось, будто я шествую по морском дну и вот-вот увижу рыбину, плывущую в воздухе; другие оборачивались долгой и нудной прогулкой от одного зеленого маяка до следующего. В этих темных закоулках шастали патрули местной банды, довольно удачно именовавшей себя Зелеными Тенями. Они высматривали гастролеров – мелкое ворье и жулье, которое в противном случае потрошило бы местных и подрывало процветавший рэкет Теней.

Лавка, которую я искал, находилась в конце особенно длинного темного перехода, и, когда я шагнул в лужицу зеленого света, мое ночное зрение уже пребывало на грани пробуждения. На массивном сосновом столе перед входом стоял толсторукий и лысоватый кожевенник, державший наготове свои ножи, ножницы и колотушки. Он медленно выкраивал кружева из распяленной шкуры.

– Тырц у себя? – спросил я.

– На задах, как всегда. – Тот даже не взглянул.

Я кое-как перебрался через штабеля шкур в заднюю часть лавки. Там в неверном свете сальной плошки сидел Тырц. Я постарался не замечать смрада ветоши, горевшей в емкости с растопленным жиром, и уселся на кипу обрезков перед его низким верстаком.

– Да? – произнес Тырц.

Ему было лет тридцать, но недоедание и хвори состарили его вдвое. Череп прикрывали жалкие остатки шевелюры – грязно-серые поверх кожи, которая была немногим розовее. Его щеки неделю не знали бритвы. Глаза ничего не видели уже годы.

– Это Дрот, – назвался я и протянул руку.

– А, королевская особа. – Он принял ее, пожал и криво улыбнулся. – Если бы тебя объявили как положено, я велел бы слугам выставить веннантское стекло. – Он повел плечами. – Что тут поделаешь?

Я улыбнулся в ответ и отнял руку.

– Есть работенка, – сообщил я.

– Будет стоить тебе.

– Работа срочная.

– Цена повысилась, только и делов.

– И чтобы молчок.

– Еще подскочила. – Он потер пальцами. – Что за работа?

Я снял со спины меч Дегана, положил сверток на колени и стал разворачивать.

– Мне нужны ножны. – Я вынул меч из его грубого кокона и провел пальцем по чистому участку на лезвии, где была вытравлена одинокая слеза. – Защитить клинок и меня, пока я его ношу.

– Ну так ножны для того и существуют? – Тырц протянул руки. – Дай пощупать, что за вещь.

Я вручил ему меч Дегана, придержав закопченную сталь чуть дольше необходимого. Пальцы Тырца со знанием дела прошлись по клинку, знакомясь не только с длиной, шириной и весом, но также с режущей кромкой и общим контуром.

– По-прежнему ровный. Это хорошо. Погнутый клинок не след совать в ножны – потом не вынуть. – Он постучал по стали ногтем, затем извлек медный молоточек и повторил: – Черный остров?

– Черный остров.

– Второй за четыре месяца. Впечатляюще. – Его руки прошлись по гарде, задержались, потом быстро ощупали металл. – Огонь?

– Да.

– Гм. – Большой палец Тырца поскреб основание клинка, где сталь была отмечена слезой. Я заметил, что его руки помедлили долю секунды, после чего как ни в чем не бывало продолжили исследование. – Я слышал, что несколько месяцев назад в Десяти Путях был знатный пожар.

Я промолчал. Тырц читал тишину, как умеют только слепцы.

– Почту за честь соорудить новый дом для этого клинка, – произнес он серьезно. – Как скоро он тебе нужен?

– Как можно скорее.

Тырц снова ощупал сталь.

– Сию секунду у меня нет ничего подходящего, но много времени это не займет. Я верну его…

– Куда я, туда и меч. Мы неразлучны.

Дипломатическая пауза.

– Мне нужен меч, чтобы изготовить ножны.

– Ты достаточно искусен, чтобы работать по меркам.

Кивок.

– Да, но будет быстрее, если…

– Быстрее будет и с тройкой моих Резунов, которые начнут тут отираться и мешаться, не говоря уже о том, что ненароком распугают всех твоих клиентов.

– Что правда, то правда.

Тырц положил руку на небольшую стопку тонких деревянных планок различной ширины и толщины. Он начал проворно ощупывать кончики.

– Я полагаю, тебе некогда ждать, пока я наскоро изготовлю макет клинка? – проговорил он, вытянул одну планку, пробежался по ней пальцами и с недовольной миной сунул обратно. – Даже на деревянную болванку уйдет… ага, вот эта сгодится.

Он выудил светлый брусок из горной сосны и взвесил на ладони.

– Сколько это займет? – спросил я, выглянув из лавки в ночь.

– Недолго. Может быть, час или чуть больше.

Я всматривался во тьму и размышлял. Даже если уйду, то до рассвета все равно ничего не улажу. Мне было нужно поговорить с людьми, отдать распоряжения и справиться об утраченных пьесах, которые уже, наверное, были вызволены из Мутных Вод. Все это требовало времени. Но если отложить все это, остаться здесь и подогнать ножны, то мне будет некогда беспокоиться о перечисленном. Взамен я смогу ознакомиться с расписанием светских событий и даже, возможно, выбрать момент, когда баронессы Литос Кристианы Сефады не будет дома. Обыскивать дом намного проще в отсутствие хозяйки, особенно когда ищешь частную переписку, которая может подсказать, где обретается твой бывший друг – по совместительству новый воздыхатель баронессы. Деган и моя сестра томились друг по другу с первого знакомства. Меня это всегда беспокоило – и продолжало беспокоить, если на то пошло. Мне никогда не улыбалась перспектива того, что мой лучший друг сойдется с моей же сестренкой, не говоря уже о том, что та подослала ко мне пару наемных убийц. Деган понял; что же касалось Кристианы – ну, одним поводом больше негодовать на меня; не сказать, чтобы она нуждалась в дополнительном.

Но я заключил, что, коль скоро между нами с Деганом все было кончено, препятствия к их союзу исчезли. Наверняка я, понятно, не знал, но это казалось весьма вероятным, особенно с учетом того, что в две последние наши встречи сестра пребывала в хорошем – нет, приподнятом – настроении. А если учесть, что, помимо Дегана, немногое могло наполнить ее таким счастьем…

Да, мне определенно следовало выяснить, когда сестры не будет дома.

– Ладно, – сказал я, усаживаясь напротив Тырца. – Час у тебя есть.

– Мудрое решение, – отозвался тот, укладывая меч и деревяшку на колени и берясь за костяное стило. – Поверь, ты не пожалеешь.

Я улыбнулся и не ответил. Когда предстояло досадить сестрице, я меньше всего думал о сожалении.


Ирония всегда мне сопутствовала: я сам налаживал охранную систему в илдрекканском доме сестры, и мне было проще других туда вломиться. Сестра, конечно, понимала это и с годами приняла меры предосторожности, однако чего-то да стоило знание о битой посуде, которая была вмурована не только поверх садовых стен, но и двумя с половиной футами ниже с обеих сторон так, чтобы осколки гармонировали с декоративной резьбой и в то же время могли поранить неосторожного взломщика. А еще замки, сплошняком от Котлоделов, – было бы легче пройти сквозь стены, чем отомкнуть. Или шпингалет на восточном окне второго этажа, четвертом от угла, где я поставил приблуду, которая позволяла без труда проникнуть внутрь ночью вроде нынешней.

Нет, ирония случая не забывала меня. Сейчас, например, когда пальцы ног втиснулись в карниз четыре дюйма шириной, а пальцы рук впились в еще более узкий оконный бордюр, и я обнаружил, что Кристиана сменила запор.

С моей сестрой никогда не бывало легко. Никогда.

Я уставился на стеклянную панель, пронизывая тьму ночным зрением. Чуть больше кисти и высокого качества: выдули и быстро раскатали, благодаря чему искажение было меньше, чем в большинстве городских стекол. Знай я, что придется драть зубы, то прихватил бы замазку, перчатки и щупы для удаления панелей, не говоря уже о том, что выбрал бы окно с подоконником пошире.

Безболезненно не прокатит.

Конечно, я всегда мог постучаться в парадную дверь, и Йосеф проводил бы меня в салон подождать, но я отлично знал, что проще было сбежать из имперской тюрьмы в Атаконе, чем выйти из этой комнаты незамеченным. Не грела и мысль о том, чтобы сидеть и слушать очередную лекцию Кристианы о том, почему мне непозволительно входить с парадного хода. Ей стоило великих трудов сохранять в тайне наше родство еще даже до того, как она вышла замуж за нобля, и я согласился с этим решением. Баронессе с братом, который глубоко укоренился в Круге, пришлось бы нелегко при дворе как в социальном, так и в политическом смысле; мне тоже не хотелось думать о том, что могло случиться, проведай кто-нибудь, что я назвал «сестрой» представительницу Низшего имперского Двора. Помимо шантажа (нас обоих), мне не хотелось даже думать о козыре против Носов, которым она снабдила бы моих врагов, а то и случайного Кента.

Все перечисленное вынудило меня остаться на карнизе со жжением в икрах и онемением в пальцах.

Я заново оценил панели. Ни морщинки. Должно быть, стоили целое состояние.

Ох, да ладно, – в конце концов, сама виновата, не надо было менять запоры.

Я вытряхнул запястный нож, повис на побелевших пальцах и сунул острие в свинцовую заливку. Немного поковырявшись, я добрался куда хотел и принялся медленно надавливать на стекло стальным рычагом. Меня вознаградил негромкий щелчок вкупе с парой длинных трещин, потянувшихся от угла к другому краю панели.

Я улыбнулся, очистив нижний угол от заливки. Висеть и ковырять зубье ножом, которым уместнее пырять, было ни весело, ни легко, но мысль о реакции сестры, когда та обнаружит взлом, побуждала меня продолжать. Равно как перспектива падения навзничь.

Высвободив нижний край панели на треть, я поддел фрагмент стекла и сбросил в сад, скривившись от далекого звона. Внизу засопели ночные сторожевые псы – Лазарус, Ринальдо и Ахерон, но мы были старыми друзьями с тех пор, как я подсадил их на ахрами. Втер его в ломтики ветчины, и ребята, стоило мне объявиться, не делали ничего, кроме как слюни пускали и виляли хвостами.

Второй кусок стекла поддался легко. Больше всего хлопот доставил третий. В итоге я порезал средний палец, но, когда дело было сделано, мне удалось просунуть руку и выщелкнуть шпингалет.

Окно распахнулось. Я проделал занятный гимнастический трюк, нырнув под отлетевшую створку, но проник в комнату без особых трудов, не считая пары красных мазков на стене и оконном переплете.

Очутившись внутри, я со стоном сел на пол. Помилуйте, мне уже годы не приходилось заниматься серьезными взломами. Бедра и икры дрожали, а пальцы левой руки до сих пор чувствовали, как впиваются в камень. Я ненадолго смежил веки, смакуя чувство избавления от надобности цепляться за свою жизнь, а потом вспомнил о пальце.

Я проник в помещение через окно музыкальной комнаты, а это означало, что здесь полным-полно бумаги. Под руку подвернулась первая страница «Чар дочери Первосвященника» за авторством Паулюса – вещи, которая, как я ни сомневался, произвела фурор при дворе. Она сгодилась, пока я извлекал кисет с травами и рылся в нем. Тот был заполнен далеко не так хорошо, как бывало во времена, когда я жил над лавкой Эппириса, но мне удалось найти пакетик с порошком из водорослей шерстянщика и длинный лоскут чистого полотна. Первый помог остановить кровотечение, а второй довершил дело, позволив мне вполне беспрепятственно пользоваться рукой.

Бросив на пол окровавленного и скомканного Паулюса, я подкрался к двери и приоткрыл ее.

Мрак. Тишина. Порядок.

Я быстро прикинул, не поискать ли внизу, и отверг эту мысль. Кристиана могла хранить там счета, расписки и документы, касавшиеся мелких измен и предательств, но то, что я искал, было более личного свойства. А для женщины, которая полжизни пробыла куртизанкой, секретность и приватность означали только одно место: спальню.

И все-таки отсутствие Кристианы не означало, что дом пустовал.

Я крадучись дошел до лестницы, немного спустился и прислушался. Из кухни доносился смех, а из-под двери в комнату дворецкого Йосефа за главной гостиной выбивался свет. Кот из дома – мыши в пляс. Не исключалось, что кто-то вздумает наведаться в покои Кристианы, когда я буду находиться там, – слуга или раскаявшийся супруг с вазой свежих цветов, явившиеся в неподобающее время, порушили больше афер, чем я мог упомнить, – однако тон и громкость беседы подсказывали мне, что в ближайшее время свидетелей ждать не придется.

На цыпочках я вернулся наверх и миновал коридор. Под дверью горничной было темно, но я скользнул мимо неспешно и бесшумно, после чего осторожно скрипнул следующими – двойными, кремового цвета и позолоченными. И сделал все правильно, так как горничная Сара находилась внутри. Она свернулась калачиком на сиденье возле окна в приемной Кристианы и негромко похрапывала.

Я застыл, затем медленно выдохнул. Затруднение.

Будь это лежбище какого Кента или даже крепость нобля, я мигом приставил бы к глазу горничной нож и сунул в рот кляп. Но это была служанка сестры в сестрином доме, и нанеси я ущерб имуществу – визгу не будет конца.

Вдобавок у девушки была милая улыбка. Я видел ее однажды, а дальше лишь краем глаза, но она наградила меня ею в разгар очередной тирады моей сестры, когда мне удалось ответить особенно удачно. Я счел, что такое сочувствие, не говоря об отваге с учетом возможных последствий, перехвати этот взгляд Кристиана, заслуживало известного уважения.

Поэтому взамен я извлек пузырек горланова масла, немного смочил тряпицу и аккуратно положил ей под нос. В достаточно мощной дозе дистилляты и травы, содержавшиеся в масле, могли вырубить бодрствующего мужчину, но для этого следовало хорошенько пропитать им платок и прижать к лицу как минимум на минуту, а то и дольше – мера, к которой я не хотел прибегать сейчас. В теперешнем применении горланово масло углубит девичий сон, и разбудить горничную удастся, лишь хорошенько встряхнув, и то не сразу.

Я присел на корточки и подождал сколько нужно, считая удары сердца и стараясь не отвлекаться на пораненный палец. Затем убрал тряпицу, отложил подальше на пол и принялся за работу.

Обыск комнаты может затянуться надолго или закончиться очень быстро; все зависит от опыта двух человек, один из которых прячет, а другой ищет. Моей сестре хватало умения прятать вещи, не предназначенные для чужих глаз, – об этом позаботился наш отчим Себастьян, но все ее тренировки – по крайней мере, на первых порах – были направлены против меня. Сначала в хижине в Бальстуранском лесу, а позже в хибарах Илдрекки мы с Кристианой играли в нычки, пряча друг от друга разнообразные предметы в местах, не требовавших специального обустройства, – как в типичных, так и в более продуманных. В конечном счете игра началась всерьез, особенно когда Кристиана пошла в куртизанки и обзавелась вещами, заслуживающими сокрытия. И даже впоследствии, покуда был жив ее супруг Нестор, у меня была масса возможностей потренироваться.

Нестор восторженно относился ко всему, что было связано с Кругом, и настоял, чтобы я научил его как прятать собственные документы, так и отыскивать чужие тайники. Конечно, нашим естественным объектом стала Кристиана, и мы с Нестором провели много дней и вечеров, переворачивая дом вверх дном, роясь в углах и поднимая плинтусы в поисках маргиналий его жены. Она подыгрывала довольно неплохо, заботясь даже о специальных посланиях и ложных следах, – пока наши труды не увенчались успехом в виде пакета бумаг, спрятанного за незакрепленной панелью узорного шкафа Кристианы.

Нашел его я, но ознакомился Нестор. Затем меня вежливо, но настойчиво выставили, и не успел я выйти за порог парадного входа, как начался крик. После этого Кристиана не разговаривала со мной несколько месяцев, а Нестора не стало через год. Мне оставалось лишь гадать, остался бы он жив, пропусти я ту часть панели.

Что сделано, то сделано, Дрот. Занимайся настоящим.

Письменный стол Кристианы был на виду, но я все же начал с него. Я решил сперва сосредоточиться на спрятанных бумагах и париться только по поводу света, который придется зажечь для чтения. Я мог читать и посредством ночного зрения, но плохо; вдобавок это сопровождалось головной болью и тошнотой.

Затем последовали секретер, шкаф, книжные полки и боковые столы. Залезть в сестринский гардероб было все равно что нырнуть в пещеру, полную кружевной паутины и шелковых сталактитов, если только бывают пещеры, где пахнет тальком и кедром. После этого я перешел к постельным принадлежностям, плинтусам, узорной резьбе и картинам, а также занавесочным швам.

Итогом моих трудов стали небольшая стопка бумаг и куча заноз. Я нашел у камина небольшую жаровню, поднес свечу к аккуратно уложенным угольям, сел на пол в изножье кровати и изучил добычу.

Ничего. Вернее, много всего для шантажа всех придворных подряд, но я пришел не за этим.

Я оценил закрытые двери и приемную позади. Сара не помешает обыску, но смысл? Кристиана не стала бы прятать что-то личное там, где искушенный посетитель мог заметить неладное. Если что-то и было сокрыто, то здесь. И я не сумел это найти.

Она меня превзошла, сомнений в этом не осталось.

Черт бы ее побрал.

Я встал, дошел до шнура звонка и дернул.

Коли уж я собрался дождаться сестру, пусть Йосеф принесет ужин и чего-нибудь выпить. Желательно покрепче.

## 9

Я добирал с маленькой тарелки последние куски свинины в приправленном специями уксусном соусе, когда в кухонной двери повернулся ключ. Секундой позже она распахнулась и вошла Кристиана.

– Так и сидишь, я вижу, – сказала она, притворив дверь.

Меня заперли после того, как я вызвал Йосефа; тот извинялся, но был тверд: мне предстояло остаться до возвращения госпожи. Тот факт, что Кристиана не привела с собой ни его, ни лакеев, показал мне, что на сей раз мы обойдемся без буфера.

– Мне не хотелось быть хамом и уйти, не доев, – отозвался я, кивнув не только на жаркое, но и салат из шпината, сладкого лука, оливок и нута, поданный Йосефом. – К тому же на кухне у тебя замки Сорокопутов. Пусть не Котлоделов, как снаружи, но все равно морока. Особенно на пустой желудок.

– У меня был хороший советчик насчет замков.

– Всегда пожалуйста.

– Кто сказал, что речь о тебе?

Ай-ай.

Кристиана снялась с места и покрыла остаток пути. Кухня была просторной по примеру других в этой части города и оснащена очагом, в котором я не сумел бы полностью выпрямиться. Настенные полки были заставлены банками и брикетами экзотических специй; еще имелись застекленный буфет, две небольшие мясницкие колоды и разделочный стол покрупнее, стоявший ближе к центру. С потолка свисала пара ламп; еще было расставлено несколько тонких свечей, отгонявших самую тень. Я сидел с одного конца стола, Кристиана остановилась у другого.

Вернувшись, она потрудилась переодеться: баронессы не ходят в свет в простой льняной накидке поверх сорочки. Впрочем, Кристиана оставалась верна себе и хоть сейчас могла идти на императорский бал. Ткань грациозно облегала ее стан везде, где нужно, выравнивая каждое движение с намеком на сокрытые тайны и прелести. Темно-каштановые волосы все еще были забраны в узел и подколоты парой гребней из нефрита и слоновой кости, изящными в своей простоте. На губах сохранились следы бордовой помады, дополнявшей насыщенный оттенок кожи.

Себастьян научил мою сестру многому, но навык преподносить себя наиболее выгодным образом был у нее врожденным.

Что же до напускной сдержанности, которая едва ей давалась сейчас, то она целиком была заслугой отчима. Я вспомнил, какой это был тяжкий и упорный труд.

Кристиана села на стул в дальнем конце разделочного стола, уперлась подбородком в ладонь и обратила на меня глаза, похожие на зимнее небо.

– Ты здорово погулял в моей комнате, – проговорила она. – Саре и Йосефу понадобится день или больше, чтобы навести порядок.

Я выкопал из нательного кисета послеобеденное зерно ахрами и бросил в рот.

– Ты прячешь все лучше и лучше, – похвалил я.

– Ммм… – Кристина потупилась и начала обводить двумя пальцами нож, покоившийся на дереве. – Знаешь, – сказала она, – мне сегодня хотелось потанцевать. Не словами, а с людьми, под музыку. Я побывала на редчайшем балу, где в кои веки было нечего выгадывать маневрами. Хозяин родом из провинциального городка Эстеров – достаточно бедного и достаточно далекого, чтобы при дворе не дали ломаного гроша за то, что он думает и кто бывает на его приемах. – Она слабо улыбнулась. – Милейший человечек, а жена у него – наседка и пышка, и еще пара наивных сынков-гомиков да дочка, которая поставит город на колени, если сообразит, каким награждена обаянием. Хотя и выйдет, наверное, за какого-нибудь захолустного рыцаря, который не поймет, как ему повезло, и в том его несказанное счастье. Они сняли участок с домом на сезон и пригласили на торжество половину Низшего Двора. Конечно, нас пришло всего пара десятков, но они все равно ликовали. И нам было хорошо. Потому что все это не имело значения.

Кристиана взглянула на меня, и ее улыбка угасла.

– Ты понимаешь, какая это редкость, Дрот? Чтобы я отправилась на бал и мне было все равно, что сказать, и над чьими шуточками смеяться, и с кем быть, и с кем не быть? Просто потанцевать?

– Ана, – произнес я, – я не…

– А ты понимаешь, каково бывает, когда тебя волокут прочь и тебе приходится извиняться из-за того, что твой сучара-братец вломился в дом и заказал обед? Ты понимаешь, каково вернуться домой с такого приема и обнаружить, что окно разбито, горничная отравлена, а в спальне разгром? После того, как ты на какую-то ночь отрекся от этой части себя? После того, как посмел надеяться, что тебе можно – всего лишь можно – расслабиться и пару часов искренне радоваться жизни?

Я вспомнил дни, прожитые над аптекой Эппириса, и мои разговоры с Козимой, его женой; вспомнил, как мы говорили про все на свете, кроме дел Круга; как я не нашел в себе сил встретиться с ней, не говоря о ее муже, после того как Никко искалечил аптекаря в попытке добраться до меня.

Я вспомнил, как здорово было возвращаться в лавку – какое редкое чувство свободы я там испытывал, бывая не Кентом, не Носом… просто Дротом. Мне никогда не приходило в голову, что моя сестра, вдовствующая баронесса, могла ощущать такое же бремя, тосковать о такой же поблажке хотя бы на ночь, хотя бы на один танец.

Да, я понимал, что это такое.

Я взялся за чашку и отпил медовухи. Крепленый к’уннан – то есть слаще, чем я любил.

– Я не знал.

– Ну теперь знаешь. – Кристиана какое-то время стучала костяшками по лбу и смотрела на угли, разворошенные Йосефом в очаге. – Тебе не пришло в голову попросить? – произнесла она наконец. – До тебя не дошло, что я могла сказать все, что ты хотел знать; дать все, что тебе было нужно, если бы ты просто попросил?

– Дошло.

– И что?

– Мне лучше знать.

– Ты ничего не знаешь. – Кристиана бросила на меня косой взгляд.

– Ладно! – Я грохнул чашкой о стол, заставив ее подскочить. – Хочешь скажу, почему я не попросил? Потому что работаю иначе. Я охочусь за сведениями; я приобретаю сведения; я использую сведения; я продаю сведения. Для меня это товар. Если я прошу кого-то о чем-то, то это значит, что прозвучит цена. Я уже просил, Ана, и мне не нравится платить по твоим счетам.

– По-твоему, я этого не понимаю? – Кристиана махнула в сторону кухонной двери и дома вообще. – Я неотъемлемая часть Низшего Двора и знаюсь с Высшим. Ты искренне считаешь, будто мне невдомек, что такое торговля секретами и ведение счета? О Ангелы! Это политика, Дрот, и я занимаюсь ею с тех самых пор, как стала баронессой. В этом вся моя жизнь!

– Мне известна твоя жизнь. Я перетаскал и взломал для тебя достаточно, чтобы понять значение слова «цена» в твоем мире. Оно даже наполовину не совпадает с моим.

Она побелела.

– Ты ничего не знаешь! – повторила она, на сей раз почти крича. – Ты понятия не имеешь ни что почем при дворе, ни сколько я заплатила! В канаве иначе, да? Чище? Как ты смеешь?..

Но ее прервал скрип кухонной двери, в которую сунулась голова Йосефа.

– Мадам?

Голос был извиняющимся и строгим одновременно: я здесь, если понадоблюсь, и не вздумайте меня отсылать, когда я буду вынужден вмешаться.

Кристиана на миг оцепенела, после чего вернула самообладание и закуталась в него, как в шаль. Она резко разгладила подол.

– Спасибо, Йосеф, все в порядке.

– Да, мадам.

Острый взгляд на меня – и дверь закрылась.

– Я подвожу тебя к мысли, Дрот, что я твоя сестра. – Кристиана глубоко вздохнула. – Ты мог попросить.

Тут я расхохотался ей в лицо. Не сдержался. И это говорит женщина, которая подослала ко мне как минимум двух убийц; которая шантажировала меня, ища моей помощи в сокрушении соперников при дворе; которая силком выставила меня с мужниных похорон. О да, наше кровное родство – поистине великое дело.

В ответ на мой смех Кристиана состроила кислую мину.

– Ладно, – произнесла она. – Как хочешь. Но только не говори мне, что отирался здесь в поисках пропитания и изысканной беседы.

Она подалась вперед и приняла самодовольный вид, отлично памятный мне с детства. Мне, как встарь, захотелось ее придушить.

– Ты не нашел в моих покоях того, что хотел, и решил поговорить. Тебе, – продолжила она почти напевно, – придется меня проси-и-ть.

Я помрачнел, поднес ко рту чашку и обнаружил, что разбил донышко и разлил всю медовуху. Беда. Если мне когда и не хватало меда во рту, то сейчас.

– Полагаю, с твоим приходом цена взлетела?

– Страшно подумать, какой она стала.

Я отпихнул посуду и утвердил локти на столе. Мне не хотелось с ней откровенничать – только не об этом.

– Я должен найти Дегана. Мне известно, что вы переписывались. Хочу взглянуть на письма. Мне нужно выяснить, где он.

Не знаю, чего я ждал – смеха, презрения, отказа, совета не соваться не в свое дело; все это было бы не особенно удивительно. Однако Кристиана побагровела.

– Чего-чего ты хочешь?! – вскричала она.

Я чуть не взглянул на дверь – не прибежал ли Йосеф, но передумал и счел за лучшее не спускать глаз с сестры. Устроившись поудобнее, я подался навстречу буре.

– Что слышала.

– А с чего ты взял, что я получала от него письма?

– Не оскорбляй меня. Прошу.

– Тогда и ты не оскорбляй меня просьбой на них взглянуть.

– Ана, я должен его найти.

– Зачем? – Она шагнула вперед. – Что такого важного стряслось, что тебе понадобилось увидеть его сейчас, через три месяца после того, как отогнал? Он задолжал тебе денег? Ты забыл о каком-то нужном тебе секрете, который он знает? – Кристиана надвинулась. – Или ты просто испытал внезапное, жгучее желание предать его снова?

С родней иначе не бывает: она умеет ударить побольнее. И все удары Кристианы попали в цель. До печенок.

Я медленно встал. Нас разделял стол, но Кристиана все же сделала шажок назад.

– Надеюсь, это твое гавканье, а не Дегана, – сказал я. – Он лучше.

– Ты даже не представляешь насколько, – отозвалась она с порочной улыбкой.

Я пропустил шпильку вместе с проклятыми картинами, которые она вызвала к жизни, и настойчиво продолжил:

– Не знаю, что он тебе сказал и что ты выдумала сама, но я не собираюсь ни объясняться, ни оправдываться перед тобой.

– Придется, если хочешь узнать, где он находится.

– Не дави на меня, Ана. Скажи и забей.

Кристиана скрестила руки и вздернула подбородок так, что воззрилась на меня по линии носа. Я знал этот взгляд: она окапывалась. Проклятье!

– Нет, – возразила она. – Я считаю иначе. Ты ничего не сумел выяснить сам, и я не думаю, что станешь связываться со мной, когда за дверью ждут Йосеф и лакеи. К тому же нам обоим известно, что при таком раскладе я все равно ничего не скажу. Такого никогда не было. И не будет.

– Ты забыла, что кое-какие письма я все же нашел, – отозвался я. – Мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы доставить тебе неприятности. Правильные слова в правильные уши – и твои секреты полетят ко двору не позднее завтрашнего полудня.

В глазах ее вспыхнула тревога, которую она сразу замаскировала. Кристиана пожала плечами, зашуршав одеяниями.

– Вперед, – пригласила она. – Твоя жизнь не станет легче, если ты осложнишь мою.

После этого мы долго пялились друг на друга через стол. Вернулись и хижина, и грязный пол, и спор из-за игрушки или правил игры. Тогда наша матушка могла вмешаться и восстановить мир или хотя бы развести враждующие стороны; впоследствии Себастьян предотвращал драки, благоразумно привлекая нас к учебе, работе по дому и тренировкам, неизменно отмеренным в дозах, которые почему-то наказывали нас обоих сильнее, чем выглядело порознь.

Но сейчас мы остались одни, и разрешить патовую ситуацию было некому. А я, нравилось мне это или нет, по-прежнему был старшим братцем.

Так или иначе, будь ты проклят, Себастьян, со своими уроками!

Я никогда не рассказывал Кристиане всей правды об исчезновении Дегана: о нашем споре из-за книги имперского Эталона и ее окончательной судьбы. Деган хотел вернуть ее законному, как он считал, владельцу – императору – в основном потому, что полагал это своим долгом, как Деган, поклявшийся защищать империю и тому подобное. Мне же эта книга была нужна, чтобы спастись от Тени, не говоря уже о защите Кристианы и Келлза от мести, которой Серый Принц пригрозил в случае, если я ее не доставлю. Ну и конечно, я уже пообещал эту книгу Одиночеству, с которой, черт ее побери, была совсем другая история.

Закавыка была в том, что Деган, помогая мне, пошел против своего ордена. Он знал, что в конечном счете наверняка схлестнется с другим Деганом – Железным, – и все-таки обменялся со мной Клятвой. К моменту, когда я хлестнул его по затылку переносным глиммером в форме веревки с узлами, Деган уже определил свою участь: принесет он дневник Эталона или нет, своими действиями он поставил себя вне ордена и стал изгоем. То, что я забрал книгу, лишь усугубило эту рану предательством, но даже после этого благородный мерзавец нарисовался в последний миг, чтобы спасти меня от Тени.

Затем он исчез. И в этом был смысл, если задуматься. Для прочих Деганов он сделался изгоем, дичью для травли. Именно поэтому я сочинил байку о Тени и мече Дегана – робкая попытка исправить содеянное, слишком жалкая и запоздалая.

Но это не было главной причиной его исчезновения – во всяком случае, на мой взгляд. Деган испарился потому, что у него не было оснований этого не сделать. Он пожертвовал всем ради дружбы и долга, а благодарный друг лишил его единственного шанса исполнить обет.

Мне не хотелось в этом признаваться, особенно перед сестрой. Тем более после того, как они с Деганом годами грезили друг о друге. Тем паче когда мне понадобилась ее помощь в его розыске.

Проблема заключалась в том, что это была Кристиана, которую не проведешь и не уломаешь подачкой меньшей, чем полная правда. Поэтому я рассказал ей все. О, я пускался в объяснения, и оправдывался, и сглаживал, как умел, острые углы, но в итоге лопнул, как Светляк под ножом. Да к черту – может, так и следовало сделать давно.

Неудивительно, что получилось скверно.

– Сукин сын! – прошипела она.

Я же тем временем употребил третье ахрами. Это упало почти неразжеванным.

– А что мне было делать, черт возьми? – спросил я. – Тень был готов замочить вас с Келлзом, если не завладеет имперской магией.

– Деган был твоим другом, – ответила Кристиана. По ходу моего рассказа она перешла на мою сторону стола и встала прямо передо мной. – Твоим лучшим другом! Он пожертвовал собой целиком, Дрот, и чем ты ему отплатил?

– На одной чаше весов были ты, Келлз и будущее империи; на другой – он. Я произвел подсчет. Он понял.

– Подсчет? – повторила Кристиана. – Подсчет? Ты погубил человека и оправдываешься цифрами?

– Ты оправдывала до хрена больше до хрена меньшим.

– Это двор. – Кристиана выпрямилась, как от удара. – Это другое дело.

– Да, другое, – подхватил я. – Не такое личное и гораздо мельче.

Рука Кристианы взлетела. Я перехватил ее прежде, чем она достигла лица, – с великим трудом.

– Может быть, – проскрежетала Кристиана. Она дернула руку, но я держал крепко. – Но что хуже: предать человека, который понимает, что это цена за его игры, или покинуть того, кто полностью тебе доверился?

– Когда это тебя останавливало? – парировал я, подтянув ее ближе. – Когда ты в последний раз теряла сон из-за какой-то своей жертвы? Пять лет назад? Восемь? Больше? Не тебе меня учить, сестренка; за нами обоими тянется кровавый шлейф. – Я отпустил ее руку. Кристиана отступила. – Черт, да тебе было бы вообще наплевать, не гори ты таким желанием залезть к нему в штаны!

На сей раз плюха достигла цели.

– Убирайся, – велела она голосом прерывистым и холодным – холоднее, чем я слышал годами. Во всяком случае, со смерти Нестора. – Я не знаю, зачем тебе Деган, и мне все равно; мне известно одно: если он тебе нужен, то я не хочу, чтобы ты его нашел. Ему лучше держаться подальше.

Я стоял с горящей щекой и смотрел на Кристиану. По размышлении я решил, что мог управиться лучше: для начала сказать ей, зачем ищу Дегана. Но рассудок отвергал этот путь – только не с моей сестрой, только не при надобности выудить из нее информацию.

Скорбные старые привычки.

Настала пора перемен.

– Ана, – начал я.

– Проваливай.

– Я не прошу его искать.

– Позволь угадать, – сказала она. – В опасности либо ты, либо твоя репутация. Или твоя организация, или какая-то уличная мразь, о которой ты печешься. Но как бы там ни было, единственный способ исправить дело – найти Дегана. Я права?

– Нет. То есть да, но…

– Йосеф!

Дверь распахнулась. В проеме обозначился дворецкий Кристианы с выражением сдержанного неудовольствия на лице. Позади него маячила пара колонноподобных существ в дублетах: «лакеи» моей сестрицы.

Если и был у меня кто-то похожий на союзника в этом доме, то это Йосеф, но его гипотетическую симпатию ко мне легко перевешивала преданность госпоже. Ему не пришелся бы по душе приказ спустить меня с лестницы – в прошлом Йосеф неизменно извинялся за такое, – но он сделал бы это не раздумывая.

– Этого, – указала на меня Кристиана, – вон отсюда.

Йосеф посторонился. Лакеи снялись с места.

Нас разделял стол, но это помогло бы ненадолго. Я начал медленно отступать в сторону кладовки. Если придется драться, то лучшей позицией был дверной проем.

– Ана, я должен найти его, чтобы вернуть в Илдрекку.

– Просто уйди, умоляю, – откликнулась она. – Мне растаять от мысли, что он вернется? Я должна уступить, лишь бы только увидеть его? В начале беседы, Дрот, это могло бы сработать; сейчас только бесит. – Она обратилась к лакеям: – Не церемоньтесь, если нужно. Нет, по-любому не церемоньтесь.

Один кивнул, второй улыбнулся. Я вспомнил, что пару лет назад сломал ему нос. Дело оборачивалось скверно.

К черту все. Я обнажил клинок.

Лакеи остановились. Йосеф нахмурился. Кристиана выругалась.

– Проклятье, Дрот! – произнесла она, хотя и не так свирепо, как могла бы чуть раньше. Наемная подмога вокруг и все такое. – Просто уйди! Потому что, клянусь, если ты настолько…

– Ана, я могу это уладить! – перебил я, не сводя глаз с ее людей. Те следили за мной. – Понимаешь? Я могу привести его в город. Могу сделать так, чтобы Деган вернулся и стал прежним. Поправить дело. Может быть, я сумею поправить его самого.

Один лакей взял секач, взвесил в руке и кивнул. Второй немного подумал и остановился на скалке. Они возобновили движение.

Я скользнул в низкую стойку, угрожая клинком снизу и выставив кинжал на уровне глаз. Мне предстояло уложить их на подступах; если они минуют рапиру, то я в мгновение ока буду изрублен и раскатан.

– Стойте.

Лакеи замерли по слову Кристианы, но позы не изменили: корпус вперед, оружие наперевес, гранитной жесткости взор. Они были готовы ринуться на меня в любую секунду. Я ответил им тем же.

Кристиана подошла и встала за лакеем с покореженным носом.

– Как? – спросила она. – Как ты это «поправишь»?

– С помощью другого Дегана. Он говорит, что может изыскать способ вернуть Дегана в строй, но ему нужен я, чтобы найти его.

– Почему ты?

– Шутишь, что ли? – Я фыркнул и со значением потер нос тылом кисти, в которой держал кинжал.

– И ты ему веришь?

– У меня нет выбора. Но да, мне кажется, что он хочет возвращения Дегана целым и невредимым.

Я не знал, что задумывал Волк после этого, и ни на миг не поверил в его бескорыстные мотивы, но вряд ли стоило говорить об этом сестре.

Кристиана принялась накручивать на палец выбившийся локон. Она вздохнула, пожевала губу, вздохнула опять.

Когда она произнесла «проклятье», я понял, что дело в шляпе.

– Рано радуешься, – огрызнулась она при виде моей улыбки. – Усвой, что я буду считать тебя лично ответственным за его безопасность. Лично. И если он вернется урезанным больше чем на кончик ногтя, я пошлю к тебе людей.

– Усвоил. – Я сократил ухмылку до самодовольной мины и кивнул.

– Нет, не думаю.

Кристиана миновала своих лакеев, мою рапиру и даже мой кинжал, подступив ко мне достаточно близко, чтобы я учуял запах мыла от ее кожи и аромат лаванды от одежд. Она понизила голос до тренированного хриплого шепота, который вверг бы в соблазн кого угодно в любом ином случае, но для меня означал только угрозу.

– Когда я обещаю послать людей, – произнесла она, – я подразумеваю, что погублю себя. Если понадобится, я пойду на панель, чтобы ты получил по заслугам. Убийцы встанут за тобой в очередь – больше, чем ты сумеешь сосчитать, и лучшие, каких можно нанять за деньги. Потому что, если ты подставишь его снова и бросишь в беде, мне будет наплевать на наше родство, прошлое и чертову науку, которую вбил нам в головы Себастьян. Если ты причинишь вред Дегану, я обещаю постараться, чтобы ты страдал. И умер. Мы понимаем друг друга?

– Понятно, – ответил я, на сей раз без малейшего намека на улыбку.

Кристиана долго и пытливо смотрела мне в глаза, затем кивнула.

– Он в Эль-Куаддисе.

– В джанийской столице? – Я моргнул.

– Тебе известен другой?

– Какого черта он делает в Джане? – Я вбросил кинжал и рапиру в ножны.

Кристиана развернулась и пошла прочь, шурша подолом по надраенному камню пола.

– Понятия не имею, но надеюсь, ты сам у него спросишь, когда попадешь туда.

– В Джан? – повторил я.

До границы были недели пути, а до Эль-Куаддиса – еще больше. Одно дело залечь на дно, но исчезнуть на месяцы? Более чем достаточно времени, чтобы все пошло прахом.

– О, чуть не забыла. – Кристиана задержалась у стола. – При дворе поговаривают, что отношения с Деспотией ухудшились. Не удивлюсь, если скоро отзовут посла. Ангелы свидетели, что с ним обходились довольно дурно при тамошнем дворе. В конце концов, он дипломат, и представь себе…

– Кристиана, – перебил ее я.

– Что?

– Ты подразумеваешь под ухудшением отношений…

– Войну?

– Да.

– Лично я сомневаюсь, но как знать? – Она пожала плечами. – Я только хочу сказать, что у имперца могут возникнуть трудности с пересечением границы, не говоря о посещении Эль-Куаддиса. Но ты же умный мальчик, и я уверена, что ты справишься. Не делай ничего подозрительного, и все обойдется.

– Разумеется.

Во мне не было ничего подозрительного – ни в самом, ни в деяниях.

– И вот еще, Дрот. – Кристиана продолжила путь к выходу.

– Да?

– Будь любезен перед отъездом переслать деньги за окно и новый экземпляр «Чар дочери Первосвященника». Не хочу, чтобы это повисло на мне.

Я поделился моими соображениями на сей счет, пока сестра пересекала порог. Ответом стал звонкий смех, донесшийся из коридора.

Я наскоро прикинул, нет ли этой пьесы в собрании труппы Тобина и разрешат ли мне сделать копию. И не сочтет ли Балдезар переписку занятием ниже своего достоинства.

Позади меня деликатно кашлянули. Йосеф напоминал мне, что пора уходить, пока меня не вышвырнули.

Я покинул дом через черный ход. Само собой разумеется.

## 10

– Нет, – отрезал Джелем. – Категорически нет. Это невозможно.

– Да почему, черт возьми?

Мы сидели за столиком. Обдумывая мои слова, Джелем надолго приложился к латунному мундштуку шланга, соединенного с общим кальяном. Поначалу с нами сидело еще двое, но вскоре после моего прихода Джелем сказал им пару слов, и они пошли искать новое место. Остальные завсегдатаи внимали сказителю, который сидел в своем тесном алькове и для пущего эффекта то и дело ударял в пол латунным клинком.

Мы находились в уличном кафе в кордоне Раффа-Наир, джанийском районе Илдрекки. Помещение было наполнено серо-голубой дымкой, которая приглушала солнечный свет, вливавшийся через арочный фасад. Внутри стояло с десяток низких столиков, окруженных истертыми напольными подушками. Каждый был оборудован кальяном с тремя-пятью кишками без мундштуков. Посетители брали мундштук напрокат или приносили свой, как Джелем, и оплачивали дым по своему вкусу. Еще здесь был широчайший выбор вин, чая, кофе и сиканджубина, а также выпечки и блюд, которые ели руками и до которых были так охочи джанийцы на исходе ночи и на заре нового дня.

Джелем, в отличие от меня, выглядел свежим. Его полотняный бешмет и штаны были накрахмалены, на шерстяной безрукавке – ни пятнышка, щеки поверх бороды и горло чисто выбриты. Нет, это не означало, что он не бодрствовал всю ночь, однако судить об этом по виду не удавалось. Он воплощал джанийское самодовольство.

Что бесконечно бесило меня.

– В настоящее время возвращение в Джан для меня… неблагоразумный поступок, – молвил он наконец.

– Рискованный?

Джелем поднес ко рту мундштук.

– Смертельно опасный? – не унимался я.

Вода забулькала, и Джелем втянул дым. Мрачное выражение стерлось, но не вполне.

– Что-то между, – ответил он после паузы.

– Возможно, я сумею…

– Нет, ты вряд ли сумеешь, – перебил Джелем. – Но я ценю предложение. Это джанийские дела: политика, семья, магия – очень запутанные. Не думаю, чтобы ими обременился имперец, – не говоря о том, чтобы понять.

– Тем не менее, – настаивал я, – может быть, ты малость просветишь меня, раз уж я все равно там окажусь. – Я взял еще печенья. – Видишь ли, мне неохота накосячить и натворить бед похуже, будучи простым имперцем и не разбираясь в местных порядках.

Джелем фыркнул. Я знал его много лет. Для меня он всегда был джанийским Ртом, временным пропуском в Закур, сборщиком сведений и чертовски хорошим игроком. Иногда он бывал даже другом. Но все это время он ни разу не то что не открыл – не намекнул на причины, по которым жил среди исконных врагов своей родины. О да, конечно, слухи ползли – убийство, придворные интриги, тайная связь с наложницей деспота, – но все они плохо сочетались с хладнокровным, сметливым и наглым сукиным сыном, который сидел напротив меня и торговал своей магией и с имперцами, и с джанийцами. Его соотечественники тоже не собирались прояснять эту тему.

Поэтому его упоминание «политики, семьи и магии» явилось диссертацией в сравнении с тем, что мне было известно, а также причиной, по которой я поднажал.

Джелем выпустил краем рта клуб серого дыма.

– Похуже? – повторил он. – Нет, даже с твоими исключительными талантами я сомневаюсь, что ты отдавишь достаточно ног, чтобы сделать мне хуже. Куда ты нацелился в Деспотии?

– В Эль-Куаддис.

– Эль-Куаддис? – Он кашлянул. – Беру свои слова назад: ног наберется достаточно.

– Тем больше поводов тебе отправиться со мной и постараться, чтобы я не наступил.

Мне пригодился бы местный житель, а Рот уровня Джелема мог сыграть решающую роль, обернись дела скверно.

Джелем не клюнул.

– Почему Джан? – спросил он. – А главное, почему сейчас?

Я думал об этом, когда покинул сестру и выступил на ночную охоту в поисках Джелема, – о байках, которые мог наплести; о полуправде, которую мог обронить, и о вещах, о которых мог без потерь умолчать. После этого я решил, что для успеха перечисленного будет мало. Из множества людей в имперской столице, не считая сестры, Джелем знал о нас с Деганом больше, чем любая другая душа. Поэтому я просто ответил:

– Там Деган.

Мундштук не то чтобы выскользнул из его пальцев, но почти. Джелем умело скрыл это тем, что отложил шланг и взялся за чашку с сиканджубином.

– Деган. Вот как. Интересно. Есть мысли почему?

– Отчасти я затем и отправляюсь, чтобы выяснить.

– А еще зачем?

– Мне хвалили тамошние воды.

– Да, разумеется, – откликнулся Джелем. – Мы славимся нашими «водами» в пустыне.

После этого мы какое-то время пили в молчании; каждого подмывало вызнать, что известно другому, и не раскрыться самому из страха лишиться того или иного мнимого преимущества. Наконец, по завершении второго раунда тишины под кофе, сиканджубин и новый поднос со сластями, Джелем откинулся и отставил чашку.

– Я не могу пойти, – молвил он. – Родные будут рады свидеться, но дело кончится кинжалом под ребра. Но у меня остались союзники, которых можно уговорить помочь. Я пошлю весточку. Если повезет, они сумеют посодействовать тебе, как только окажешься в Старом Городе.

– Во что же обойдется эта помощь? – спросил я.

– Моя? Передашь посылку. Что касается моих друзей в Джане, то это вам решать.

– Что за посылка?

– Небольшая.

– Что в ней?

– Всякая мелочь.

– Какого рода мелочь?

– Письма. Ходатайства. Ничего, о чем тебе следует беспокоиться.

Я побарабанил пальцем по краю чашки, созерцая рябь на поверхности кофе.

– Когда я слышу, что мне незачем о чем-то беспокоиться, то это, как правило, оборачивается именно беспокойством. – Я поднял глаза и встретился взглядом с джанийцем. – Что в письмах?

– Извини, но запамятовал: зачем, говоришь, тебе понадобился Деган? – Джелем улыбнулся со всем обаянием змеи.

– Мне всего-навсего не нужны сюрпризы. – Я состроил гримасу. – И не хочу, чтобы таможенники выудили из моего кармана пакет секретных дипломатических бумаг и потребовали объяснений.

– Тогда я предлагаю спрятать их как можно лучше. К тому же ты знаешь, что я такими вещами не занимаюсь.

– Правильно, твои секреты наверняка гораздо опаснее.

– Опасность обитает в очах взирающих. – Джелем пожал плечами. – Но так и быть: я покажу тебе письма, перед тем как запечатаю. Устраивает?

Я изучил моего собеседника в попытке прочесть его мысли и решить, морочат ли мне голову и если да, то насколько серьезно. Беда была в том, что он был слишком искушенным жуликом, чтобы чем-то себя выдать, а я – слишком гордым, чтобы признать поражение.

– При условии, что ты запечатаешь их у меня на глазах, – сказал я наконец.

– Как угодно. – Джелем отпил кофе, всосал дым. – Но если тебе интересно мое мнение, то позаботься лучше о том, как проникнуть в Эль-Куаддис, потому что это намного серьезнее, чем мои письма.

– Документы я выправлю.

Для пересечения границ и посещения больших городов в империи и Джане требовались паспорта и подорожные. Имперским и деспотийным бюрократам, не говоря о сборщиках податей, всегда становилось легче на душе, когда они знали, кто, куда и зачем идет и сколько можно урвать на этом действе. Чем дальше ты направлялся и чем больше пересекал границ, тем хитроумнее становились требования, но у меня были для этого свои люди.

– Да, я не сомневаюсь, что Балдезар подделает тебе бумаги, – согласился Джелем. Он познакомился и поработал с главным писцом, которого я нехотя вернул в мою организацию, когда скрывался от Тени. – Их было бы достаточно, направься ты не дальше Вааса, Гешары-на-Заливе или какого другого торгового города. Но мы говорим об Эль-Куаддисе; для получения доступа в политические и религиозные центры Деспотии нужно больше, чем поддельный паспорт с фальшивым штампом о пересечении границы, особенно для неизвестного имперца, который странствует сам по себе.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе нужны проходные письма. А для них – покровитель.

Джанийский патронаж. Я слышал о нем, но никогда не сталкивался. В те считаные разы, когда я бывал в Джане, дело ограничивалось встречами с моими доверенными людьми или взиманием платы за имперскую реликвию из тех, что подороже, контрабандой которых я промышлял. Эти свидания происходили в какой-нибудь захудалой, иной раз безымянной пограничной деревушке или в торговом городе покрупнее, где удавалось беспрепятственно миновать ворота за пару монет и с обычным паспортом. Я никогда не имел надобности углубляться в Деспотию, а потому не нуждался в связях, о которых толковал Джелем.

– Насколько трудно организовать патронаж?

– Для почтенных купцов и дипломатов? Ерунда, обычно хватает нескольких отвратительно крупных взяток и пары посулов. Но для Серого Принца и Носа? – Он покачал головой. – Патронаж преследует двоякую цель: сохранить старые торговые монополии купеческих племен и отвадить случайных шпионов. Ни у кого из торговых шейхов нет никаких оснований за тебя поручиться, и я сомневаюсь, что ты найдешь знатного горожанина, готового подписаться под письмом, которое возложит на него ответственность за твои действия. Странствующее семейство свидетель – я не рискнул бы ради тебя моим состоянием.

– Да, но ты меня знаешь.

– Это верно, но мы сейчас не касаемся превратностей моей жизни. Мы говорим о твоей. И незатейливая правда в том, что тебе не войти в Эль-Куаддис без надлежащих проходных писем. Это во многих смыслах закрытый город, когда речь заходит о неизвестных или подозрительных имперцах.

– Вроде воров и бывших Носов.

– Именно так.

Я подался вперед и задел кофейную чашку. Из-за выпитого и зерен, которые я поглощал с того момента, как разыскал Джелема, мои руки мелко дрожали. Отходняка не будет еще часа два, но когда наступит, мне придется худо. За это время мне предстояло успеть как можно больше.

– А подделать нельзя? – спросил я с напускной беспечностью.

– Возможно. – Джелем вскинул брови, прикидывая в уме. – Но имей в виду, что мы, джанийцы, взираем на документы иначе, чем вы, имперцы. Особенно на неофициальные.

– Это как же?

– Для тебя важно то, что сказано в бумаге; то, что она позволяет тебе по вашим законам; для нас важнее личность подписавшегося и красочность документа. В Джане важные документы и выглядят важными; содержание в лучшем случае третьестепенно. Даже мелкие чиновники лезут из кожи вон, стараясь разукрасить свои грамоты и доклады. Что касается проходного письма… что ж, это сложное дело. У каждого дома и племени писцов существует собственный замысловатый свод правил. Орнаментация, раскраска и каллиграфия в таких документах – далеко не мелочь, и это вдвойне справедливо для письма, предоставляющего доступ в Эль-Куаддис. Позолоченные листы, хитроумные печати, драгоценные чернила и краски, даже спайка волокон самой бумаги – все это тщательно прописано для каждого покровителя. Письма суть произведения искусства.

– А искусство подделать трудно, – пробормотал я.

– Тем более на скорую руку.

– Сколько времени это займет?

– Многое зависит от покровителя, стиля росписи, цены и наличия материалов… – Джелем пожал плечами.

– Джелем, сколько?

– Если раздобыть все это быстро? Неделю; скорее всего, дольше.

Недели у меня не было – Волк дышал в спину.

– Должен найтись какой-то способ, – заявил я. – Ни один город нельзя запереть наглухо, тем более такой крупный, как Эль-Куаддис.

– Конечно нет, – согласился Джелем. – Но у Закура нет резонов оказывать радушный прием иностранному криминальному принцу, а у тебя нет связей, чтобы смазать другие шестерни. Наверно, дело было бы проще, не собачься империя с Деспотией так шумно, как это происходит сейчас, но если ты не войдешь с почтенным караванщиком или вдруг не освоишь барабан и не присоединишься к труппе менестрелей, то я не знаю легкого способа проникнуть в город.

– Вот зараза! – буркнул я и повернулся, намереваясь заказать свежий кофейник, но тут меня осенило. – Труппа менестрелей? – переспросил я. – Почему ей легко попасть в Эль-Куаддис?

Джелем пренебрежительно отмахнулся.

– Шестой сын деспота, падишах Язир, считает себя покровителем искусств. Он условился с отцом – скорее, сказать по правде, добился своим нытьем его молчаливого согласия – распространить покровительство падишаха на всяческих музыкантов, скульпторов и поэтов, облегчив им проход в город. Его посетило видение о превращении Эль-Куаддиса в рай для Новой культуры, как он выражается. Никто не знает, что это такое, но мои источники сообщают, что в настоящий момент там числятся в основном позеры и бродяги, которые пользуются покровительством падишаха, чтобы набить брюхо и опустошить его кошелек.

– И он просто раздает свое покровительство?

– Так мне сказали.

– Позерам и бродягам?

– В хороший день.


– Скажи, – произнес я, и на губах у меня заиграла улыбка, – как относится падишах Язир к актерам?

– Нет, – сказал Тобин. – Решительно нет.

– Да почему нет-то, черт побери?

– Джан? – переспросил руководитель труппы и указал широким жестом на якобы Джан. Я не стал париться с объяснениями, что он показывал на запад, а не на юг. – Джан? – повторил он снова. – Пустыни, сударь! Бандиты! Кочевники! Не говоря о джанийцах, которые изъясняются… по-джанийски. В отличие, смею добавить, от нас.

– Два года назад труппа Паллиаса совершила турне по Деспотии, – заметил Езак.

Он привалился к стене в дальнем конце сеновала и хладнокровно взирал на ясеневую палку, из которой выстругивал посох. Судя по горке тонкой стружки в ногах, его труд был близок к завершению. Между Езаком и нами на сене и на полу расселась остальная труппа, вертевшая головами по ходу беседы туда и сюда, как зрители на судебном разбирательстве.

– И что они получили за это? – вспылил Тобин. – Выпали на месяц, а после докатились до деревень и торговых городишек. А взятки! Даже не напоминай мне о взятках, которые Паллиас заплатил этому ворью, рядившемуся под деспотийских чиновников!

– И чем это отличается от некоторых наших туров по империи? – осведомился Езак.

Труппа загудела, разделившись на два лагеря.

– В империи есть вода, – огрызнулся Тобин. – И имперцы. Они хотя бы достаточно хорошо понимают нас, чтобы платить.

– Как правило, – уточнил Езак.

– Большей частью.

Езак пожал плечами и провел своим ножичком по палке, снимая тонкий завиток древесины.

– Суть в том, – подал я голос, – что я должен отправиться в Джан и мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

– Нужно? – вскинулся Тобин, развернувшись. – Нужно? А в чем, позволь узнать, причина этой нужды?

Над ответом на этот вопрос я думал большую часть дня. С того момента, как расстался с Джелемом; затем по ходу беседы с Келлзом насчет отъезда из Илдрекки; потом по ходу поисков Птицеловки и посвящения ее в назревающий замысел – все это время я размышлял над тем, что скажу. Я перебрал угрозы, подкуп, сделки, шантаж, мошенничество – весь привычный арсенал Круга, и от всего отказался. Я собирался путешествовать с этими людьми в течение месяца, деля с ними воду, пищу и кров, а в конце путешествия опереться на них, чтобы проникнуть в Эль-Куаддис. И если выступить в путь мне без труда удалось бы при помощи лжи и угроз, то к моменту достижения цели положение могло полностью измениться. Месяц – долгий срок, чтобы держаться на лжи или страхе, и я не хотел рисковать разладом посреди Джана. Гораздо лучше рискнуть в самом начале, здесь, пока я не вложил в затею не только силы и время, но и надежду. Гораздо лучше выложить правду.

– Мне нужно попасть в Эль-Куаддис, – признался я. – Я должен там… кое с кем переговорить. Загвоздка в том, что у меня нет патронажного письма.

– Тащиться до Джана ради беседы? – спросил один актер. – Святые Ангелы, да напиши письмо, старина! Она не стоит того!

Раздались смешки. Я выделил этого типа, постаравшись запомнить имена.

– Заглохни, Лекало, – сказал Езак, перехватив мой взгляд.

– А как же мы поможем тебе попасть в Эль-Куаддис? – осведомился Тобин. – По мне, так станет даже труднее. Тебе понадобится не одно письмо, а десяток!

Я уже открывал рот, когда Езак оторвался от своего занятия и ответил:

– Принц Пьес.

– Что? – Тобин повернулся к своему братцу. – Пьес? Я думал, что это было в Ассираме.

– Ты путаешь с Беем, который платит серебряными чушками за лимерики. – Езак помотал головой.

– Уверен? – Тобин упер руки в боки. – Мне казалось, он был в Тиранде.

– Нет, – донеслось из труппы. – Это графиня, которой нравится нанимать актеров за…

– Дело в том, – вмешался я, повысив голос, чтобы они не пошли вразнос, – что один из сыновей деспота, падишах Язир, завел обычай покровительствовать людям искусства, которые ему нравятся, и этот патронаж включает доступ в Эль-Куаддис.

– Патронаж, говоришь? – Тобин повернулся ко мне. Теперь в его глазах зажглась неприкрытая алчность.

– И не только.

– Тебе же сказано: Принц Пьес, – повторил Езак, все еще обстругивая свою палку. – Сын деспота. Помнишь, Паллиас о нем говорил?

– Помню, – сказал Тобин. – Я только думал, что он был… Ладно, не важно. – Он смерил меня взглядом. – И ты считаешь, что нам удастся выиграть этот патронаж?

– Я склонен отправиться в Джан и выяснить.

– Это серьезное доверие, – заметил Езак. – Ты не видел ни одного нашего выступления.

– В настоящий момент я назвал бы это не столько доверием, сколько отчаянием, – возразил я. – Но с учетом того, что вы доверились мне, когда дело коснулось ваших пьес, мне кажется справедливым ответить тем же.

Тобин и кое-кто еще начали приосаниваться, услышав такие слова; затем престарелая матрона Муйресс, сидевшая в самой гуще, заперхала и выбила почву из-под моих ног.

– Пьес-то как не было, так и нет, – проворчала она, не отрываясь от своего шитья. – Ворюга.

Улыбки, расцветшие было на сеновале, увяли. Старая коза ухмыльнулась.

– Добрая Муйресс говорит правильно, – заметил Тобин. – Ты просишь о новой сделке, не выполнив старой. О сделке намного серьезнее. Что скажешь?

– Скажу, что она важна для меня так же, как ваши пьесы для вас.

– Однако нам все еще нужны эти самые пьесы.

– Нужны.

– Чисто из любопытства, – подал голос Езак, теперь оторвавшись от своего занятия. – Как ты собираешься их вернуть?

– Никак не собираюсь. – Я скрестил руки.

– Что? – вскинулся Тобин. – Но ты…

– Они уже у меня.

Протест, зародившийся было у Тобина, бурно исторгся, сменившись рокочущим смехом. Улыбки расцвели заново.

– Две ночи назад мои люди забрали их у Петира, – сообщил я.

Не говоря кое о чем подороже, обнаруженном на складе заодно с рукописями. В конце концов, путешествие в Джан обойдется недешево, и мне предстояло покрыть издержки.

Что касалось Петира, то все его возможные претензии канули вместе с ним в бухту. Я слышал, что Птицеловка лично приторочила к его ногам камни и шепнула на ухо имя Ссадины перед тем, как столкнуть с каика.

Правда, я не поделился с труппой этими новостями и просто сообщил:

– Реквизит мы тоже вернули. И фургон.

Тобин запрокинул голову и восторженно хохотнул.

– Отличная работа, сударь. – Он положил руку мне на плечо и хлопнул раз, второй. К счастью, меч Дегана елозил по другому. – Отличная работа. Ты сделал нас. Потому что тогда я подумал…

– Что?

– Ну, что ты пренебрежешь сделкой.

– Пренебрегу? – повторил я. – Никогда.

– Хорошо, потому что я…

– Другое дело – пересмотреть ее, – подался я к нему.

Доброе настроение, которым сияло лицо Тобина, слилось, как вода из дырявой трубы.

– Пересмотреть? – отозвался он эхом. – Как это – пересмотреть?

Актеры, пустившиеся смеяться и болтать, умолкли. Голоса стихли, и лица вновь обратились к нам.

– У нас был уговор, который мы выполнили, проведя тебя в город. Для тебя естественно ответить тем же.

– Верно, – согласился я. – Так и будет. Но вот незадача: когда мои люди отправились трясти Петира, они обнаружили, что он уже начал распродавать кое-какие ваши пьесы. Похоже, он решил, что вы не сумеете расплатиться, а даже если сможете, он поднимет процент, и вам хватит только на то, что осталось. Сволочная выходка, признаю, но таков был Петир. Помимо этого, поймите и мои затруднения. Я обещал вернуть вам все пьесы, однако на месте оказались не все. А поскольку вы, как сами сказали, выполнили свою часть сделки, я хотел выполнить свою. Но для этого мне предстояло найти остальные пьесы. – Я покачал головой. – Что мне было делать? Я не хотел вернуться с двумя третями комплекта и быть обвиненным в нарушении слова. Поэтому я направил по их следам моих людей, а одну даже раздобыл лично. Единственный нюанс в том, что мне пришлось потратить больше времени, сил и денег. Что касается людей, купивших ваши пьесы, – ну, им не хотелось расставаться с недавним приобретением. Иных пришлось убеждать.

– Убеждать? – переспросил Тобин.

– Убеждать. – Я дал этому слову повисеть в воздухе и набрать вес. Затем откашлялся. – Но добрые вести в том, что мы в конце концов преуспели. За одним исключением.

– За исключением чего?

– Того, что из-за ваших пьес я влез в долги. Задолжал моим людям. Другим паханам. – Я подался вперед и шепнул: – А мне не нравится быть должным кому бы то ни было.

– Но ты же не можешь винить нас… – Тобин вытер ладонь о штаны.

– Я могу делать все, что захочу, поскольку ваше барахло у меня. – Я надвинулся так, что он попятился. – Единственная причина, по которой я его еще не пристроил, – мое слово. И я собираюсь сдержать его. Все бумаги, которые я выудил со склада Петира, принадлежат вам. Но! – Тут я взглянул мимо него на Езака и других актеров заодно с Муйресс, все корпевшей над шитьем. – Если ты хочешь получить остальное – реквизит, фургон и проданные пьесы, – то нам придется потолковать о Джане.

Тобин моргнул раз-другой, после чего сделал глубокий вдох и взял себя в руки. Он вздернул подбородок и расправил плечи – я так и видел, как он входит в образ.

О, черт тебя побери, Тобин, не вынуждай меня врезать тебе за скотство.

Он уже изготовился заговорить, а я приноравливался, когда вмешался Езак.

– Добавь свое покровительство – и по рукам, – сказал он.

Мы с Тобином уставились на него. Даже Муйресс оторвалась от дел.

– Что? – спросил я.

– Ты слышал: покровительство.

– Воровское? – откликнулся Тобин. – Прости, братуха, но это за гранью даже для нас.

– Ты что, не слушал его? – возразил Езак, оттолкнувшись от стены. Я невольно отметил, что посох он так и держал; вспомнились слова Тобина о том, что его брат был оружейником труппы. – «Мои люди, мои воры», «другие паханы». Мы имеем дело не с каким-то вором, братуха, а с серьезным Кентом. У которого под началом бригада. – Он понимающе улыбнулся. – Своего рода Принцем, если не ошибаюсь. Я прав, мастер Дрот?

– Серый Принц? – произнес Тобин, вновь оборачиваясь ко мне.

Я не стал заморачиваться расспросами, откуда Езак это вызнал. Помимо оговорок, я этого особо и не скрывал. К тому же Петир достаточно разбахвалился после наезда на меня, чтобы об этом заговорил весь кордон Мутных Вод.

– Серый Принц. – Я пожал плечами и кивнул.

– Тебе же всегда хотелось королевского покровительства, братан, – не унимался Езак. – Лучшего у меня нет.

– Да, но я имел в виду фигуру с короной, дворцом и личным поваром, – насупился Тобин.

– Наши перспективы убоги, – сказал Езак. – Без наших бумаг я не смог подать надлежащие документы министру пьес. А без этого нас не наймет ни один постоялый двор. Да и лето кончается, а это значит, что большинство таверн уже обеспечено театрами на всю осень.

– Это более чем убогие перспективы, братишка.

– Не хуже, чем снова пуститься в дорогу, – по крайней мере, мы будем защищены в пути, не говоря о перспективах в его конце. – Езак осклабился за спиной брата. – К тому же разве тебе не хочется доказать Паллиасу, что он ошибся насчет Джана?

– Ммм, – произнес Тобин. – Я всегда недолюбливал этот надутый мешок с… ветром.

Он оглянулся на труппу. Пожимание плечами, качание головами – поровну. И Муйресс, приковавшаяся взглядом к иголке с ниткой. Убедившись наконец, что все глядят на нее, она шмыгнула носом и чуть кивнула.

– Ну, значит, так тому и быть, – объявил Тобин, повернувшись ко мне. – В обмен на твое покровительство и возвращение нашего имущества – всего имущества – мы согласны отправиться в Джан и выступить ради тебя перед Принцем Пьес. Учитывая характер договоренности, я сомневаюсь, что кто-то из нас может надеяться на много лучшее. Что скажете, сударь?

Что мне было сказать? Я взял руку Тобина и преобразил захват в Замо́к.

– Похоже, я купил себе театральную труппу, – констатировал я.

Они возликовали.

О, Волку они полюбятся.

Актеры. Да помогут мне Ангелы.

## 11

Я сел в тени полога и поправил куфию, как будто узорная тряпица могла уменьшить жар позднего дня, накатывавший извне. После месяца странствий по пустошам и пустыне можно было привыкнуть, но свет никогда не гас и не менялся, не считая закатов и рассветов. День ли, ночь – неумолимое пространство не нарушалось ни облаком, ни дымкой, ни крышей, ни бельевой веревкой. Бескрайняя чаша песка и камня под такой же чашей неба и зноя. Или стужи после захода солнца. Если не брать в расчет случайное русло высохшей речки, крытый камнем колодец или ползущего жука, здесь было не на что смотреть и еще меньше дел, помимо еды, питья, сна и выживания.

То есть до сих пор.

Сейчас мы разбили лагерь на склоне, переходившем в огромную долину, дальний край которой казался лишь лиловато-бурой полоской. Под нами, как пьяная, петляла караванная дорога, в итоге упиравшаяся в ложе долины. Начиная оттуда, она расщеплялась.

Одна тропа уходила на восток, в золотые ячменные поля и темно-зеленые виноградники, ныряя среди изобилия, пока не терялась в сливавшихся деталях. Вдалеке черточкой блескучего серебра виднелся серо-белый водный поток. Крапины в серебре подсказали мне, что я смотрю на лодки и барки, сновавшие по реке Куадд, а вовсе не по одному из многочисленных, судя по слухам, каналов, которые от нее отходили.

Речная долина пышно цвела, взрываясь почти забытыми красками после, казалось, столетия странствий по неприглядным бурым и грязно-серым проплешинам. Даже небесная синева выглядела более насыщенной, хотя я понимал, что дело было скорее во мне, чем в наваждениях райского уголка. Места, сулившего богатство ароматов, сырую почву и прохладную воду после долгого путешествия.

А также места, куда я не собирался идти.

Я переключился на другое ответвление дороги и проследил за ним до истинного пункта нашего назначения: стен Эль-Куаддиса.

В действительности Эль-Куаддис был не одним городом, а двумя: один над другим, разделенные географией и временем. Верхний город – Старый – находился на узком плато, словно свалившемся в долину с неба. Отвесные белые стены вырастали из ржавых скал, над которыми потрудились поколения камнерезов, высекавших замысловатые геометрические фигуры в честь многочисленных джанийских богов. За стенами в свете позднего дня сверкали башни и купола, покрытые металлом и стеклом, а кое-где, как мне сказывали, и самоцветами. Я подозревал, что с первыми лучами солнца зрелище бывало ошеломляющим.

У основания плато дела обстояли далеко не так блестяще. Даже с моего места мне было видно, что Нижний Город представлял собой разросшееся скопление зданий из беленого глинобитного кирпича, укрывшихся за прочной каменной стеной. Над ними висел туман из пыли и дыма, а пятнами красок проступало только белье, подсыхавшее на крышах. Однако движение через ворота было бойким; овцы и козы, пасшиеся снаружи, выглядели вполне упитанными, и я не ждал встречи с вопиющей нищетой. Я полагал, что в любом другом окружении Нижний Город казался бы обычным, а то и процветающим, но по соседству с драгоценностями принца, усыпавшими кровли города наверху? Возможно, конечно, что я хотел слишком многого.

Как бы ни раскидало Эль-Куаддис, он являлся не только одной из летних столиц Деспотии, но и главным центром религиозного паломничества. Даже с холма, где сделал последний привал наш караван, я различил шафрановые точки – пилигримов, одолевавших извилистую дорогу, которая вела из Нижнего Города в Старый; померещилось, будто я слышу даже позвякиванье семи оловянных колокольчиков на их посохах. Я содрогнулся от этой мысли.

Четыре недели в пути – и складывалось впечатление, что в каждом оазисе, в каждом караван-сарае, у каждого сучьего колодца, где мы останавливались, красовалась как минимум одна компания паломников с колокольчиками. И все они были счастливы – нет, горели желанием – растолковать, что бубенцы воплощали их прегрешения и будут постепенно заменены латунными в счет каждого паломничества. И разумеется, они ими звенели. Вволю.

Я только через две недели путешествия сообразил, что конец лета был сезоном паломничества в Джан и мы угодили в самый разгар. Я воздержался от умножения числа мучеников по ходу, но был к тому близок.

– О чем задумался? – спросила Птицеловка, устраиваясь рядом на коврике.

– О ритуальном жертвоприношении.

Она рассмеялась. В пути Птицеловка переоделась в местный наряд: длинную тунику, короткий жилет, головной плат и капюшонообразный бурнус – сплошь зеленые, кроме светло-пшеничного жилета; я оставался в рубашке и бриджах. В конце концов я обменял дублет и куртку-безрукавку на песочное верхнее платье и полосатую куфию – больше из уважения к их обязательности, чем ради моды. Правда, на Птицеловке все сидело отменно, а кушак был затянут ровно настолько, чтобы намекнуть на скрывавшиеся под туникой формы. Мешковатость остального только усиливала эффект.

Она указала на россыпь невысоких каменистых холмов, отделявших нас от города.

– Обдумываешь штурм?

– Что-то вроде. – Я показал на широкие арочные ворота Нижнего Города, затем на Старый Город. – Мы пройдем там, а попасть нам нужно туда, в Имперский квартал.

Бо́льшая часть Нижнего Города была открыта для чужеземцев, и сопровождение требовалось при посещении лишь нескольких районов, однако для прохода в ворота Старого Города был необходим патронаж.

– Ты думаешь, что Деган там?

Я пожал плечами и поправил меч. За месяц я привык чувствовать его и ребрами, и хребтом. Он успокаивал, когда не натирал.

– Квартал Имперский, – ответил я. – Лучше места, откуда начать, не придумаешь.

Птицеловка кивнула, глядя на город. Ее волосы выгорели на солнце почти добела. Нос покрылся веснушками. Не знаю, в какой момент я осознал, что веснушки мне нравятся, но это было так. Правда, не сказал об этом.

Я позволил себе бросить на нее последний оценивающий взгляд и снова переключился на долину. Птицеловка вздохнула, явно готовая заговорить. Интересно, думала ли она о том же, о чем и я?

Нет, не о том.

– Нам нужно потолковать о труппе, – заявила она, не поворачиваясь.

– Ангелы, только не снова! – Я закатил глаза.

– Дрот…

– Нет, – ответил я. – Если Тобин хочет жаловаться, пусть скажет сам. Император свидетель, что ему хватит опыта. Я не позволю подсылать тебя…

– Никто меня не посылал. – Птицеловка обратила ко мне лицо, глядя остро и сурово. – Я пришла сама. Нам нужно обсудить то, как ты с ними обращаешься.

– Прекрасно обращаюсь.

– Вчера ты чуть не зарезал Тобина. Это, по-твоему, прекрасно?

– Но не зарезал же, – возразил я. – Только пригрозил. Это большая разница.

– И думаешь, что так и нужно вести себя с руководителем твоей труппы? Что это за этикет, черт возьми?

– Ножи не знают этикета.

– О том и речь! – Птицеловка воздела руки. – Ты обходишься с ними, как со шпаной при Тузе! Они актеры, Дрот, а не Кенты. А ты их покровитель и отвечаешь за них.

– По-твоему, мне неизвестно, что значит за них отвечать? Какого черта, по-твоему, я оплачиваю им дорогу и слушаю их бредни, нытье и похвальбу? Уж наверное, не ради удовольствия от их общества. – Я начал загибать пальцы. – Они сыты – раз; их не трогают – два; когда Езак – посреди пустыни, мать его так! – заявил, что им нужна древесина для новых копий, чтобы репетировать, я нашел и ее. Я…

– Ты сам знаешь, что занимался этим ради себя.

– Прошу прощения?

– Ты делал это, потому что без них тебе не попасть в Эль-Куаддис и не найти Дегана. Вот и все. Без этого их бы и духу тут не было.

– Мне казалось, что это очевидно. Я ни намеком не показал, что мне и правда хочется быть их покровителем.

– Нет, не показал, – согласилась Птицеловка с откровенной издевкой.

Я знал, что Птицеловка, выросшая на улице, какое-то время подрабатывала Дитятком средь юной поросли при банде Белька. Ее работа заключалась в том, чтобы ныть, реветь и отвлекать внимание прохожих, пока ее смятенная «мамаша» пользовалась моментом и подрезала кошельки или что другое у сочувствующих зрителей. Это нельзя было назвать актерством даже при сильном желании, но действо засело у Птицеловки в башке и почему-то расположило ее к Лицедеям. Актеры ее, понятно, не разубеждали – наоборот: Тобин встретил ее с распростертыми объятиями и, несомненно, заподозрил в Джесс новую звезду. К моей досаде, он не так уж ошибся.

– Послушай, – произнес я. – Пока они поступают, как им велят…

– Дрот, они не домашние зверушки, – перебила она. – Они актеры. Больше того – твои актеры. Они не считают происходящее ни жульничеством, ни выгодным финтом – это договор. Соглашение. Они готовы ответить добром на добро. Да черт возьми, еще и пьесу напишут в твою честь!

Я представил себе на миг такой спектакль в исполнении моих же актеров, а также слухи, непонимание и совершенный хаос среди Кентов, которые породит даже мелкая комическая роль, – и содрогнулся.

– Покорно благодарю за такую честь.

Птицеловка долго сверлила меня взглядом.

– Для человека, всю жизнь прожившего благодаря мозгам, ты бываешь невероятно туп.

– Искренне надеюсь, что это не так, – сказали сзади густым и непринужденным голосом.

Я не потрудился обернуться. Волк неспешно приблизился и сел рядом со мной напротив Птицеловки. Перед отбытием из Илдрекки мы присоседились к каравану, разбившему лагерь за городом, и он тоже был там, хотя и не с Птицеловкой.

– Меня бы крайне огорчило, если бы после стольких трудов и такого дальнего путешествия я обнаружил у себя на службе идиота.

– Не парься, – отозвалась Птицеловка, подобрала колени и встала. – Он в чем-то идиот, но подлинный гений, когда речь заходит о сохранности его задницы. Пока он рискует жизнью, ты не разочаруешься.

– Ах вот как! Приятно слышать. – Волк посмотрел на меня. – Придется почаще тебя стращать.

– Большое спасибо, – глянул я на Птицеловку.

– Рада удружить – авось потом и мне что-то обломится, – сказала она и пошла прочь.

– В Азааре такая женщина… – Волк проводил ее взглядом.

– Навешает люлей половине твоего племени, – договорил я. – Забудь.

– Тоже мне скорпион! – Волк извлек из складок одежды мех с вином и от души приложился. Затем передал мне и покачал головой при виде гримасы отвращения. – Это не вино, – пояснил он. – Сиканджубин.

– О! – произнес я, взял мех и сделал большой глоток.

Жидкость была теплой, но разведенный сироп из мяты, сахара и уксуса освежал лучше всего, что попадалось мне на пути, не считая короткого купания в прудах, когда мы достигали оазисов.

Я вернул мех и подождал.

– У тебя есть план, как попасть в Старый Город? – спросил Волк, хлебнув еще и отложив мех.

Я указал большим пальцем через плечо, где галдели актеры. Там кто-то снова на кого-то разорался.

– Поездил бы с ними месяц.

– И по-твоему, этого хватит, чтобы ты прошел?

– Таков план.

– А если твой план провалится?

Я подумал о дублете в моей палатке и тощем пакете, который был в него завернут. Джелем категорически запретил связываться с его людьми, пока я не окажусь в Старом Городе, и твердил, что они не в силах помочь мне проникнуть внутрь, а поиски только поставят их под удар в политическом смысле. Я подозревал, что он также побаивался их недовольства услугами, которые оказывал мне, но его долги меня не заботили.

– Тогда я попробую надавить… – Я осекся и повернулся к Волку. Тот пристально наблюдал за мной. – Погоди. Ты сказал «чтобы ты прошел», а не «мы».

– Именно.

– Значит, ты не пойдешь с нами в город.

– Совершенно верно.

Я выждал, но продолжения не последовало.

– А вообще, в Эль-Куаддис ты собираешься?

Волк шмыгнул носом и отвернулся.

– Возможно. – Он прочистил ноздрю. – Сначала разберусь с другим делом.

– С делом? – повторил я. – Ты подвергаешь риску меня и мою организацию, тащишь меня в сердце Деспотии, а потом заявляешь, что тебя не будет рядом, когда настанет время действовать? Ты гнал нас от самой Илдрекки – быстрее, быстрее! Что это за кросс, черт возьми?

Волк созерцал далекий Эль-Куаддис и не смотрел на меня.

– По-твоему, я отправлюсь в такую даль лишь для того, чтобы вверить судьбу моего ордена вору и компании шутов? – Он поджал губы. – Ты ничего не знаешь.

– Ты прав, – подтвердил я. – Ничего не знаю. Ни почему орден, мечтающий сохранить империю, продается в наемники, хотя мог бы напрямую служить императору; ни почему вы считаете высшей формой оплаты не деньги и продвижение, а обещания; ни почему так важно ваше единство в понимании службы. И для меня, конечно, совершенно непостижимо, почему императоры позволяют вашей братии шляться, как у вас принято, если можно пристроить вас с куда большей пользой. – Я махнул в сторону города, видневшегося вдали. – Я только знаю, что меня перегнули через шконку и пользуют. И с каждым тычком ответ один: «Так нужно ордену. Не суйся – целее будешь». Ну и валите к гребаной матери, хрен я сунусь! Если тебе нужно, чтобы я корячился на тебя в этом городе, ты скажешь, почему вашему ордену так важно не развалиться. Потому что иначе у меня нет ни единой причины париться о нем, кроме бывшего друга, который может угодить в самое пекло разборок!

– Причины есть. – Волк смотрел прямо перед собой. – Мы уже обсуждали.

– Угрозы и обязаловка, – парировал я. – Это разные вещи.

Волк перевел на меня угрюмый взгляд:

– Я вижу, в пустыне у тебя было время подумать и задаться вопросами, которые ускользали в илдрекканской толчее.

– Двенадцать часов на верблюде – задумаешься о чем угодно, только бы отвлечься.

– Верно. – Волк побарабанил пальцем по колену, не сводя с меня глаз. – Хорошо, я тебя просвещу. Мы не похожи на Кушаков, будь они Белые или Золотые. Мы Деганы, и это значит, что мы сами по себе, мужчины и женщины. Наша Клятва хранить империю не означает, что мы пресмыкаемся при дворе. Мы не подчиняемся ни генералам на поле боя, ни чинушам в коридорах. Наша цель выше этого.

– Император?

– Я думаю, что мы явимся, если он позовет, но вряд ли он это сделает. – Волк помотал головой. – Он либо забыл о нас по мере воплощений, либо, по крайней мере, решил, что не имеет в нас непосредственной нужды. В каком-то смысле мы – прекрасный клинок, оставленный ржаветь в чулане. – Он снова приковался взором к долине. – Постыдно быть воином цели, когда ее нет.

– Тогда зачем им становиться? – спросил я. – Тебе же наверняка объяснили расклад перед Клятвой.

– Затем, что для некоторых из нас возможность служить высшей цели желаннее, чем определенность серости.

– Значит, отсюда и Клятва? Она вооружает вас целью, покуда вы ждете?

– Клятва пребывала с нами с самого начала. Это не позднейшее заполнение пустоты. Мы обладали ею всегда, постоянно ходили под Клятвой, равно как были готовы служить отдельным лицам посредством Клятвы. – Волк зыркнул на меня, не повернув головы. – Бронза объяснил тебе ее условия?

Я кивнул, но ничего не сказал. Если речь заходила о тонкостях Клятвы Дегана, я старался не говорить лишнего.

– Тогда ты знаешь, что Деганы разборчивы в людях, которым клянутся, – продолжил он, сверля меня взглядом. – Это трудное дело для обеих сторон. Когда-то Клятвы приносились для достижения конкретных целей, но это время прошло. – Он вновь сосредоточился на городе. – Сегодня одни мои братья и сестры клянутся во имя цели или веры; другие – ради выгоды, накапливая услуги, как фишки, чтобы в конце предъявить их скопом. А третьи дают Клятву из личных соображений.

– А ты? – спросил я. – Какая у тебя причина? В каком случае Серебряный Деган дает Клятву?

Я посидел в ожидании ответа, рассматривая его профиль. Наконец Волк откашлялся и снова отпил из винного меха.

– Ты спросил, почему я не спешу с тобой в город, – произнес он, уклоняясь от трудного вопроса ответом на более простой. – Эль-Куаддис – одна из нескольких столиц Деспотии и одна из четырех летних резиденций самого деспота. Его город-собрат, Эль-Бейяд, находится в дне пути на северо-восток, возле другого края этой долины. – Он махнул мехом в указанном направлении. – Там тоже летняя резиденция. Деспот разъезжает между столицами, иногда еженедельно, как ему заблагорассудится. Чиновники, гонцы и евнухи снуют по этой дороге денно и нощно. Если Бронзы нет здесь, то есть основания думать, что он там.

Я проследил за его жестом, смирившись с тем, что Волк на время перестал говорить об ордене.

– Зачем ему туда?

– Затем, что явиться в Эль-Куаддис летом означает угодить в поле зрения двора деспота. Если Бронза здесь, то это не может быть совпадением.

– Ты хочешь сказать, что он ищет службы у деспота? Это безумие! Он нарушил Клятву и чуть не погиб, отстаивая свой долг перед империей, – никак невозможно, чтобы он предложил свой меч врагу.

– Никак? – переспросил Волк. – Человек способен на многое, если его доверие подорвано… или пошатнулась вера. В империи Бронзе не осталось места, там все вопиет о страданиях и предательстве. Где лучше скрыться от напоминаний об утраченном, как не во вражеском стане? Куда податься, не будучи больше Деганом?

Я посмотрел вдаль. Паломники уже почти одолели дорогу, и заходящее солнце превратило их шафрановые одежды в багрово-оранжевые световые пятна на фоне серых камней. Казалось, что огоньки стекались к источнику топлива, воспламенявшему их. Я прикинул, сколько их перегасят, прежде чем они доберутся до дома.

– Не верю, – ответил я. – Деган не из тех, кто бросает дело лишь потому, что не вышло.

– Согласен, – кивнул Волк.

– Но я считал…

– Ты сам предположил, что он отправился к деспоту, а я просто заметил, что нахожу в этом смысл. Я не говорил, будто он так и сделает.

Сукин…

– Ладно, – сказал я. – В таком случае, почему ты считаешь, что он может быть в Эль-Бейяде?

– Зная Бронзу, предположу, что он ищет кого-то или что-то. Не того, что оправдает его, ибо он не из тех, кто договаривается с совестью, но служения некой цели, как мы уже выяснили. Или доказательства своей правоты. В этом деле его не свернешь.

– Значит, он не стремится быть просто подальше от ордена?

– Возможно, и не стремится, зачем мудрить? – пожал плечами Волк. – Я никогда не расставался с орденом Деганов и не знаю, как поступил бы на месте Бронзы. Но он вполне может послужить какому-нибудь мелкому ноблю или человеку, имеющему некую цель.

– А люди целеустремленные тянутся к власти, – подхватил я.

– Или берут ее сами. Так или иначе, мне лучше сперва посетить Эль-Бейяд, а уж потом попробую навестить Эль-Куаддис.

Теперь был мой черед коситься на него. Я позволил себе кривую усмешку:

– Сдается мне, что ты успел потрудиться в Эль-Куаддисе.

– Я Деган и много где потрудился.

– Да, но это место особенное, правда? – не отставал я. – Ты сказал «попробую навестить». Это подсказывает мне, что ты можешь и не попасть туда и толку мне от тебя там никакого не будет.

– Я пройду, – возразил он. – Не сомневайся, Кент. Но это потребует некоторых хлопот, и для меня – как и для тебя – лучше войти в город после того, как там окажешься ты со своей оравой скандальных деток. Чем меньше внимания привлечешь ты ко мне, а я к тебе, тем спокойнее.

– Какого рода внимания? – прищурился я.

– Такого, что может выставить нас из города. Или побудить падишаха отказаться от предложения покровительства. Или привлечь глаза и уши человека, которого мы разыскиваем. – Волк закупорил мех с вином. – О последнем я беспокоюсь больше всего: если он заметит меня до того, как его найдешь ты, он может понять это неправильно. Я не хочу, чтобы он снова скрылся. У меня нет времени.

– Ты не подумал, что Деган неправильно поймет и мое появление? – спросил я.

– Подумал.

– И что решил?

– Ты не Деган, и он не сочтет, что ты прибыл его убивать. А если и так, невелика беда.

– Премного благодарен.

Волк встал и оскалил зубы.

– Я рассчитываю, что ты проникнешь в Старый Город Эль-Куаддиса за неделю, – объявил он. – Самое большее – за две.

– А если понадобится больше? Судя по тому, что я слышал, падишах не сидит на воротах в ожидании очередной труппы из Илдрекки.

– Ты у нас Серый Принц, – отозвался он. – Сообрази и реши. К тому же чем дольше мы тут проторчим, тем дольше ты будешь вдали от твоих людей в Илдрекке, которым грозит все большая опасность. – Волк кивнул на садившееся солнце. – Время играет против нас.

Волк отвесил глумливый короткий поклон и направился в лагерь; я не шелохнулся, лишь вновь обратил взгляд к Эль-Куаддису. Пилигримы ушли, и на Нижний Город уже пали длинные вечерние тени. Я уселся на землю, следя за наползавшей из долины тьмой, которая поглощала стены и купола Старого Города, и опять задался вопросом о замыслах Волка.

## 12

– Аади эль-Амах? – повторил джанийский туг, изображая неведение и глядя на меня сверху вниз.

Он погладил раздвоенную бороду. На кончиках половинок не было латунных колец, что говорило о готовности наняться, если мне будет угодно. Мне не было угодно.

Мы стояли в сторонке на людной улице Нижнего Города, обтекаемые толпой средь пыльного зноя. Я вытер пот, собравшийся под куфией, и продолжил ждать его откровений насчет знакомства с членом Закура, которого я искал. Я подозревал, что уже знал ответ.

– Мне известен Аади, – медленно произнес наемник, – но его родовое имя – Маруд. Не он ли тебе нужен?

– Нет, – ответил я, стараясь говорить тише. – Нужен Амах.

– Ты уверен?

– Уверен.

Он кивнул, вскинул голову и поискал взглядом на улице. Мигом позже он оживился и крикнул:

– Хаи, Дауд!

Через улицу и чуть наискосок обернулся – как и половина прохожих – детина еще крупнее, одетый в куцую полотняную жилетку, просторные бриджи, желтые чулки и короткие красные сапоги уличного наемника. Я поморщился.

– Хаи, Гилан! – Дауд остановился, но к нам не пошел.

– Этот империшка ищет кого-то по имени Аади эль-Амах! – прокричал мой туг, указав на меня. – Знаешь такого?

Многочисленные головы повернулись в ожидании ответа Дауда.

– Я знаю Аади эль-Мурада! – заорал Дауд. – Это не тот?

Головы обратились к нам.

– Ты уверен, что не Мурад? – Мой собеседник, Гилан, посмотрел на меня.

Я ответил яростным взглядом.

– Это не Мурад! – завопил Гилан.

– А ты не спрашивал Юзефа бен…

Я выругался и бросился наутек. Позади грянул утробный, хриплый хохот.

Через квартал я свернул на извилистую боковую улочку. Пробежав половину, достиг чайной и остановился под навесом перевести дух. А заодно улыбнуться.

Мы находились в Нижнем Городе уже шесть дней, и пять из них я трудился на улицах. Это было нелегко. Я забыл, как медленно и тяжко завоевывается новый город, где у тебя нет ни связей, ни влияния. Последний раз я попал в отдаленно похожую ситуацию, когда впервые прибыл в Илдрекку с Кристианой на буксире. Тогда я был слишком наивен и чересчур занят выживанием, чтобы ловить себя на косяках: не понял намека, получил от ворот поворот, угостился лапшой на уши. Теперь, однако, я отслеживал такие вещи – другая беда, что без влияния и репутации не мог ничего поделать.

Время, проведенное с хозяином каравана и его погонщиками, принесло награду лишь в виде имени Аади. Оказалось, что двое из них были из Эль-Куаддиса. С неделю посидев у их костра, я кое-что узнал о Нижнем Городе; еще через несколько дней стал понимать намеки о его теневой жизни. Я не знал, пригодятся ли мне эти сведения. В конце концов, моя задача сводилась к тому, чтобы выдержать смотр и получить доступ ко всему городу для поисков Дегана, но я уяснил, что заблаговременное знакомство с изнанкой рабочего места никогда не бывает лишним.

Именно так и обстояли дела сейчас – тем более после того, как стало ясно, что испытание откладывается надолго. Оказалось, что падишах устраивает прослушивания всего раз в месяц. Очередная проба ожидалась через три дня. Наше место в очереди означало, что мы не управимся и за два месяца.

Столько ждать у меня не было ни времени, ни налички. Поэтому я и вышел на улицу искать представителя Закура, чье имя всплывало снова и снова при разговоре с людьми о возможности сдвинуть нашу очередь. Человеком, с которым можно было об этом договориться, слыл Аади эль-Амах.

Еще его было чертовски трудно найти.

Я не считал это случайностью. Проблема заключалась не только в скрытности местных – я был не просто имперцем посреди Деспотии, но и Кентом в окружении Закура. На родине мы всячески старались не подпускать к себе тамошнее подобие джанийского подполья, и нам теперь платили той же монетой. Единственное различие состояло в том, что мне в Эль-Куаддисе приходилось намного труднее, ибо тут вовсе не было Круга. О да, здесь шныряли отдельные имперские жулики, а в Нижнем Городе даже орудовала пара убогих банд, но все они действовали вне паханов высшего уровня. Здесь не было ни единого уважаемого человека – никого со связями на родине, на которые я мог бы опереться. Каждый имперец был сам по себе, и это означало, что я мог надеяться только на себя.

Тобин с компанией, естественно, предложили содействие. Руководитель труппы изъявил готовность выступать на улицах или, если это не выйдет, прикинуться купцами, паломниками или контрабандистами. Все, что угодно, пообещал он, заговорщицки поигрывая бровями, – лишь бы разжиться для меня парой слухов.

Я приложил все старания, дабы убедить их оставаться в караван-сарае и репетировать свою партию для прослушивания. Последнее, в чем я нуждался, так это в гибели половины моего пропуска в Старый Город или его аресте за какое-то непотребство.

Что касалось Птицеловки, то она просто хотела меня прикрыть. Я оценил предложение, но мысль о миниатюрной злобной блондинке, которая будет следовать за мной по пятам в городе темноволосых, смуглых джанийцев, не показалась мне удачной. Я убедил ее, что лучше остаться и присматривать за Лицедеями. Ей это не понравилось, но она согласилась.

И все-таки я был рад выбраться на волю, пусть даже без прикрытия. Впервые выйти на незнакомые улицы; вникать в круговращение слухов в чужом городе; не быть отягощенным ни прошлым, ни притязаниями, ни репутацией. Я давно научился читать пестрые новостные сводки илдрекканских улиц, но здесь, где каждый обычай был в новинку, каждый слух оборачивался испытанием. Где правда, где ложь? Что это – часть чего-то большего или пустяк, которым можно пренебречь? И заплатил ли я за него разумную цену?

Одним словом, все это возбуждало, и я насыщался.

Я оглянулся, проверяя, не пошли ли за мной туги, после чего занял место за низеньким общим столиком снаружи чайной. Трое мужчин, обосновавшиеся там, – два джанийца и кавалерийский священник-риссулиец – наградили меня гневными взглядами, подчеркнуто забрали пиалы и пересели за соседний стол, невзирая на то что там сидели еще двое. Когда джаниец вспомнил об оставленной тарелке с вафлями и обернулся, я уже угощался ими.

– Мм, миндаль, – произнес я по-джанийски и малость выждал перед тем, как откусить.

Тот глянул на клинок у меня на боку, затем на меч Дегана за спиной, помрачнел еще больше и переключился на своих спутников.

– Вафли стоят шесть суппов, – неуверенно сообщили сзади.

Я обернулся и увидел девчонку лет тринадцати: явно нервничая, она демонстративно уперлась взглядом в стол. Простая рубаха с истертой вышивкой на вороте и рукавах, длинная поддевка, ноги босые.

– В самом деле? – спросил я.

Она помялась и оглянулась через плечо. Суровое круглое бородатое лицо втянулось за штору, перекрывавшую вход в лавку.

– Нет, не в самом, – признала она и вновь приковалась взором к столу. – Мой дядя велел передать вам.

– Зачем?

– Мне кажется, он боится вас выгнать.

– Умный человек. Сколько ты обычно берешь за сласти?

– Два.

– А те трое уже заплатили?

Пауза.

– Да.

Я холодно посмотрел на колыхавшуюся штору.

Затем полез в карман, извлек серебряный дхарм и пять медных суппов.

– Серебро тебе за смелость, – сказал я и подался вперед, чтобы незаметно вручить ей квадратные монеты.

Девчушка ахнула и сделала большие глаза.

– Спрячь. Потом отдай дяде медяки и скажи, что я хочу еще тарелку вафель и два чая с медом. Передай, что, если он вздумает снова меня нагреть, я доходчиво объясню, почему меня нужно бояться.

Девчонка уперла руки в бока, пылко поклонилась и умчалась в лавку.

Я взял следующую вафлю.

– Не лучший способ подладиться к местному Закуру, – проговорили слева.

– Я имперец и Кент, – отозвался я, подчеркнуто наблюдая за улицей. – Вашим не люб.

– Да, но бывает не люб, а бывает и туп. – Голос мужчины, похоже, когда-то был нежным тенором; ныне он наводил на мысли о высохшем речном русле. – В этой округе заправляет женщина по имени Добрый Поступок. Ей не нравятся люди, которые угрожают торговцам, находящимся под ее опекой.

– Добрый Поступок? – Я сдался и посмотрел на него. – Ты шутишь.

Седой человек, стоявший возле стола, пожал плечами.

– Она из шаркаев, – объяснил он, как будто названия племени было достаточно. – Что тут поделать?

Он сел.

Помимо голоса, в нем не было ничего примечательного: худые щеки, потемневшая от солнца кожа и недельная щетина, которую можно либо сбрить, либо оставить расти в зависимости от надобности изменить внешность. Зеленая шапочка на макушке почти не скрывала залысин, зато все остальное пряталось под то́бой, достигавшей лодыжек.

Я подтолкнул к нему тарелку с последней вафлей. Он посмотрел на нее, кивнул и взял. Джаниец принял мое гостеприимство – значит, никто никого пока не убьет.

– О чем ты разговаривал с Красными Сапогами? – спросил он, жуя. – Заставил выкрикивать мое имя на всю улицу? Толково.

– Понравилось?

– Понравилось? – повторил Аади эль-Амах. – Ко мне ломилась шпана с трех районов, докладывая, что на меня охотится имперец, и надеясь на монету за хлопоты. Мне повезет, если шейхи Закура не спросят, с какой такой радости на улице кричат о моем занятии – а следовательно, могут выйти и на них. Все уважаемые люди криминальной среды будут чураться меня много дней. Они решат, что либо я слишком стар, чтобы держать мое ремесло в тайне, либо чересчур знаменит, чтобы хранить их секреты. Ты обошелся мне в недельный заработок, а то и больше.

– Но все-таки привлек твое внимание.

– Пфф! – Изо рта у него полетели крошки. Он утерся и откусил еще. – Мальчик, ты привлек мое внимание четыре дня назад, когда начал расспрашивать обо мне.

– Пять.

– Считая с нынешним закатом, а солнце еще высоко. Не перебивай. Я с самого начала знал, что ты меня ищешь.

– И почему же предоставил мне шляться по улицам?

– Я не знаю тебя. И ты Кент. А те актеры, с которыми ты странствуешь, дают тебе слишком много воли для простого Шлепка или Гудка. Ты не похож на типичного разбойника или грабителя, даже когда работаешь на улицах в Нижнем Городе. – Он отодвинул пустую тарелку. – Я собирался игнорировать тебя, пока ты не заставил тех болванов блажить, как мулы; теперь мне стало любопытно. И я не на шутку раздражен. С чем-то одним я бы справился, но с тем и другим? – Он пожал плечами. – Я из тех, кто чешется, когда зудит. А ты, имперец, причиняешь мне зуд.

Я изучал его, покуда девчонка, принесшая чай, наполняла сперва мою пиалу, затем Аади; она задержалась и ждала, пока я не сниму пробу. Чай был хорош: крепкий и ароматный, с тончайшим привкусом меда. Толковая девка, хоть и мала. Я одобрительно кивнул, и она упорхнула.

Аади отведал своего, добавил меда и отпил еще. Он тоже кивнул.

– Ты знаешь, чем я занимаюсь? – осведомился он.

– Ты Посредник.

– Имперское слово. – Он улыбнулся, не поднимая глаз от пиалы. – Кто такой Посредник?

– Ты сводишь братву… преступников. Когда замышляется дело и нужен, скажем, Говорун или Удильщик, то обращаются к тебе.

– И я их свожу?

– За мзду. Или за процент. Но только при доверии к сторонам. Хороший Посредник не позволяет кидать ни себя, ни друг дружку.

– Посредник. – Аади отхлебнул чаю и улыбнулся. – Да. Очень хорошо. Итак, чего ты от меня хочешь? Помимо, конечно, сведений о том большом имперце, о котором ты спрашивал.

Я ждал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Я не только интересовался Аади, но и тишком искал наводки на Дегана. Имени я, разумеется, не называл – откуда мне было знать, как он звался теперь, когда покинул орден, но довольно подробно расписывал высокого, белокурого и светлокожего имперца, искусно владевшего клинком. Последняя реплика Аади была единственным, чего я добился, если ее можно назвать наводкой. Скорее всего, он просто повторил услышанное обо мне на улице.

Но если действительно что-то знал…

– Ты… – начал я.

– Я ничего не знаю о нем и просто хотел выяснить, насколько он для тебя важен. Похоже, что ответом будет «очень».

– У меня свой интерес.

– Полно! У моего третьего сына есть «интерес» к дочке пекаря в конце улицы. Ты хочешь найти этого человека – возможно, должен найти. Это написано у тебя на лице и отпечатано в осанке. – Аади отставил пиалу: прибыли вафли. Взяв сразу две, он спросил: – Не потому ли ты меня искал?

Меня подмывало ответить утвердительно; подключиться к сети, которой этот тип опутал Нижний Город; пустить его по следу Дегана. Мне было отлично известно, на что способен в родном краю такой человек, как Аади, что он может выяснить и каким образом. Но я знал и то, что цена окажется высока: для Дегана, а вероятнее – для меня. Против меня было слишком многое, чтобы рассчитывать на честное предложение, а если бы оно и прозвучало, не существовало гарантий того, что Аади не заведет меня в мертвый тупик – той или иной разновидности.

Я посмотрел ему в глаза. Нет, не сегодня. Не с этого мы начнем. Ни слова о Дегане.

– Сейчас мне нужно кое-что другое, – ответил я. – Информация и, может быть, услуга.

Аади кивнул.

– Тогда дело упрощается. Информация не сбежит и не даст сдачи. Что касается услуг… – Он пожал плечами. – Скажи мне, о чем идет речь, и я отвечу, стоит ли мне расходовать время на помощь имперцу.

– Мне нужно разобраться вот с этим. – Я вынул глиняную табличку, которую получил Тобин, когда внес нашу труппу в список талантов для падишаха. – Хотелось бы продвинуться в очереди и, может быть, изучить возможность благоприятного исхода.

Аади переводил взгляд с таблички на меня. Затем его разобрал смех. Я стиснул зубы и подождал, пока он успокоится.

– Итак? – спросил я.

– Спасибо за чай, – отозвался он. – И за вафли.

Он взял три последние, сунул в рукав и приготовился встать.

– Подожди, – остановил его я и потянулся, но в последний миг отказался от мысли схватить его за руку. Он был в родном городе, а я в нем нуждался.

– Нет, – произнес Аади, вновь опустившись на колени и подавшись ко мне. – Никаких «подожди». – Он указал на кружок обожженной глины в моих пальцах. – Никто не вмешивается в прослушивания для шестого сына высочайшего. Никогда. Последний из Закура, кто попытался, был шейхом с тремя – тремя! – поясами заслуг к своему имени. Говорят, что если ночь тихая, то из дворцовых подвалов до сих пор доносятся его вопли. Я могу устроить многое, но только не собственную смерть.

– Мне говорили, что в Джане для Закура возможно все.

– Все, но ни один из нас не в силах повлиять на исход падишахской аудиенции.

– Ладно, – сказал я и чуть склонился к нему, создавая иллюзию близости и тем удерживая Аади от ухода. – Как насчет изменения очереди? Чуток продвинуть нас?

– Это можно, – прищурился Аади.

Я заулыбался.

– Но не для тебя.

– Что? – Моя улыбка погасла. – Почему бы и нет?

– Потому что ты Кент, потому что не убедил меня и потому что, если бы я даже не возражал, мне не хочется переходить дорогу доверенным лицам.

Я раздосадованно хмыкнул. Под доверенными лицами разумелась местная торговая монополия, которая правила бал в районе Нижнего Города под названием Садок. Все чаяния наталкивались на эту препону и ею оценивались; должный процент отстегивался падишахским министрам. Я разместил нас в караван-сарае за цену, перед которой бледнело всякое вымогательство.

– Пробовал, – сказал я.

– И что?

– Они не заинтересовались.

– Ах вот как! Значит, ты уже знал, что это бесполезно.

– Я знал только то, что они отказали мне. Это не означает, что они откажут другому, кто выступит от моего имени. Человеку, имеющему здесь вес.

Его губы чуть дрогнули в улыбке. Он склонил голову набок.

– Ценю твою уверенность во мне, но ответ по-прежнему отрицательный.

– Но должен же быть способ…

– Его нет. – Аади уселся на пятки. – Не для тебя. Лучше дождитесь своей очереди и потратьте время на репетиции. Падишахский визирь придерживается строгих стандартов, и если его высочество будет склонен приветить актеров на этот сезон, то он, в свою очередь, нет. Лишнее время может обернуться для вас благом.

Я неразборчиво буркнул и отвернулся.

– Прошу тебя воздержаться от дальнейших поисков меня. – Аади крякнул, поднимаясь на ноги.

– Не могу обещать. Я больше никого не знаю в Эль-Куаддисе.

– Тогда советую завести новых знакомых или забыть имеющегося.

Он сделал официальный глубокий поклон, поблагодарил за гостеприимство и ушел.

Что ж, паршиво.

Я запрокинул голову и посмотрел на резные скалы и белые стены Старого Города. Их было видно почти отовсюду. Они высились как обещание великолепия, которого никогда не достичь, или, в моем случае, как непозволительное фиаско.

Две недели, сказано Волком. Я не знал, что он сделает, если мне не удастся проникнуть к этому времени в Старый Город, но после действий, которыми он привлек мое внимание в Илдрекке, желанием выяснить не горел. Перед мысленным взором возникла картина: меня ведут в Старый Город закованным в цепи и дело кончается тем, что Деган, разбив их, бросает меня изгоем на чужеземных улицах. Это была неприятная мысль.

Занятно было то, что я все же знал еще одного человека, и не просто члена Закура, или доверенное лицо, или какого-то уличного толкача из Нижнего Города. Я располагал именем йазани из Старого Города, которое назвал мне Джелем, когда вручал свои письма. Имя, при помощи которого я надеялся, очутившись внутри, распахивать двери и разыскивать Дегана – при условии, что люди пойдут навстречу и цена будет не слишком высокой. Но чтобы связаться с этим йазани, я должен был сперва попасть в Старый Город.

– Еще чаю или вафель? – спросила девчонка.

– Нет, спасибо. – Я моргнул и посмотрел на нее.

– Бывали там? – Она кивнула и глянула вверх, куда был устремлен мой взор.

– Нет.

– Обязательно побывайте. Там на рынке в третьем кольце торгует старуха, у которой с ума сойти какие цукаты. Лимоны, абрикосы, иногда манго. Объедение!

– Да, здорово.

– Точно, – серьезно подтвердила она. – Кисло-сладкие и очень вкусные. Правда, дорогие, и я их редко беру. Но теперь… – Она застенчиво зыркнула на меня и коснулась туники, в которой спрятала мой дхарм. – Как пойду, прочту за вас благодарственную молитву.

– Рад, что сумел… Погоди. – Я сел прямо. – Ты бывала в Старом Городе?

– Конечно.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть патронаж? – Я уставился на нее, не веря ушам.

– Патронаж? – удивилась она. – Нет. Зачем же мне… о-о! – Она прикрыла ладонью рот и густо зарделась. – Ой, правда же, вы не джаниец! Вам-то он нужен! Извините. Я не хотела, чтобы вы чувствовали…

– Нет-нет, – возразил я быстро и нацепил улыбку. Чувствовал я другое: зарождение мысли и, что важнее, – шанса. – Все в порядке, я просто забыл, что покровитель тебе ни к чему. В конце концов, это священное место для джанийцев.

– Ну да, правильно. – Она одернула тунику, так что я понял вполне, как часто она посещала Старый Город по религиозным соображениям.

– И там замечательные цукаты, – добавил я.

Быстрая улыбка.

– И это тоже.

– Скажи-ка, – произнес я, сделав последний глоток чая и отставив пиалу. Когда моя рука убралась, в чайной гуще сверкнули три серебряных дхарма. – А мне ты этих цукатов не достанешь? У меня от разговоров слюнки потекли.

– Я не… – Ее взгляд метнулся от монет к завешенной двери.

– Могу вернуться завтра, если так будет проще.

– Да, завтра будет проще. – Она глотнула, кивнула.

– А еще лучше, если я и дяде оставлю несколько суппов?

– Да. – Долгий, облегченный выдох.

– Отлично. – Я изготовился встать, но помедлил, держа руку на кошельке. – Ах, еще одно. Раз уж ты будешь там, наверху, не передашь ли весточку? Буквально словечко, моему другу.

– Другу? – Она чуть отпрянула, как ива на ветру.

– Не волнуйся, – успокоил я. – Он ученый.

Ладно, йазани – тот самый, от Джелема, – но я не хотел ее пугать.

– Просто передашь ему записку. Можно оставить у двери.

– Только записку? – Она взглянула на серебряные прямоугольники в чашке и ковырнула носком ковер.

– Только записку.

Наподдала еще, глянула снова. Закусила губу и кивнула.

– Ладно.

– Замечательно, – сказал я. – Тогда мне осталось найти лавку писца. Не знаешь такой поблизости?

## 13

Через три дня, как было обещано, я нашел йазани сидевшим на корточках у стены в Нижнем Городе. Он показывал танец теневых кукол. Вокруг столпились дети и подростки, галдевшие и смеявшиеся над представлением. Никого не заботило то, что силуэты плясали сами по себе и все участие йазани сводилось к редкому слову и помаванию тонкой оливковой веточкой. Когда мы приблизились, он сунул ее под мышку, подставил руки под солнечный луч и изобразил на пыльных кирпичах тень петуха. Несколько невнятных слов – и вот петух выпорхнул из своей тени, присоединившись к безмолвному танцу черного пса, слона, дракона и человека.

Толпа заулюлюкала и разразилась аплодисментами. Человек улыбнулся. Затем он поднял взгляд и увидел нас с Птицеловкой.

– На этом все, друзья мои, – объявил он, вставая.

Подростки принялись издавать гадкие звуки, а младшие взмолились, но мужчина помотал головой.

– Нет, – сказал он. – У меня дела. Идите помучайте кого-нибудь еще.

Толпа рассеялась. Пара мальчишек постарше наградила нас обвиняющими взглядами. Я ответил тем же, постаравшись смотреть сурово, но с бесстрастным лицом. Да, это были щенки и волчата, но при неправильном обращении могли и завалить, тем более незнакомца.

Мужчина отряхнул штаны и усмехнулся под нос. Он был одет на «городской», как я начинал догадываться, манер: в подвернутые портки, тунику до колен и короткий жилет. Цвета были сплошь ржавые и красные; кремовая куфия намотана на голову, как тюрбан. С нижних краев рукавов и жилета свисали светлые кисточки. По дороге сюда наш караванщик серьезно объяснил, что это делается для отвлечения джиннов, которые предположительно обитали по всей пустыне, откуда и прибывали.

Что касалось самого Рта, йазани, то он был скользким и вертким, как его теневые куклы. Мне он поклонился по обязанности, Птицеловке – не совсем. И та залилась краской.

Хм.

– Ваша светлость, – заговорил он по-имперски с акцентом.

– Прошу прощения? – откликнулся я.

На его спокойном лице отразилось недоумение.

– Виноват, – молвил он. – Вы своего рода эмир, то есть Принц. Вам угодно, чтобы вас почитали иным обращением?

Птицеловка фыркнула.

– Меня устроит наименование Дрот, – ответил я.

– Дрот, – повторил он, пробуя слово на вкус. Я знал, что Джелем упомянул меня в письме, которое отправил вперед, но это не означало, что истинное звучание моего имени соответствовало тому, что он прочитал. – Дрот. Да. Превосходно. Я имею удовольствие быть Рассаном ибн Азим бе-Махлаком, родственником Джелема бар-Джана, прежде звавшегося Джелем ибн Абу Джхиббар эль-Тазан эль-Куаддис. – Он выдержал паузу и добавил: – Но вы можете называть меня Раазом.

Я уже открывал рот, когда Птицеловка пихнула меня локтем под ребра. Я глянул на нее. Она выгнула бровь и кивнула на Рааза.

– Это Птицеловка Джесс, – сказал я.

Очередной поклон, еще один долгий взгляд.

– Мои извинения за столь несовершенный для ваших ушей имперский язык, Птицеловка Джесс.

Снова румянец.

Я откашлялся.

– Значит, родственник Джелема? – переспросил я, вспоминая слова Джелема о его семействе: родные, дескать, будут счастливы видеть его исключительно мертвым.

Моя левая рука неспешно потянулась за сталью. Я прикинул, что сработает быстрее, если до этого дойдет, – моя кисть или его рот.

– Со стороны его жены Ахнийи, – уточнил Рааз, вновь повернувшись ко мне. – Через дядю мужа ее сестры. Я родственник, в лучшем случае, по имени и закону, но не по крови. В отличие от сородичей Джелема, мое племя не имеет причин от него отрекаться даже после его изгнания. – Он посмотрел на мою руку. – Или желать ему смерти.

– Однако ты называешь его родней, – заметил я. – Мне казалось, что джанийцы не признают семейной связи с изгоями.

– Это племенные особенности, – отмахнулся тот. – Очень сложные. Из моих сородичей одни согласятся с вами, другие – нет. Джелем помог мне поступить в эль-куаддийский вахик-тал, и я глубоко почитал его еще до того, как он женился на Ахнийе и стал моим дальним родственником. Когда от него отказались свои, я предпочел по-прежнему считать его родней. Что касается тазанов… – он отвернулся и якобы небрежно сплюнул, но я не сомневался в продуманности всех его действий, – это мелкие недоумки. Их старейшины не властны над тем, что я храню в моем сердце.

Мы с Птицеловкой переглянулись. Она вздернула плечи, ясно показывая: «Ты старший, тебе и решать».

Из того немногого, что я вынес из бесед с Джелемом, мне было известно, что джанийское общество представляло собой хитроумное переплетение кровных уз и социальных связей, причем то и другое нередко пребывало в противоречии. По вертикали выстраивались отношения племенные, и каждый джаниец принадлежал к некой группе, которую именовал «семьей и домом». Внутри племени существовали кланы и прочие объединения, но решающей считалась верность племени, которая определяла выбор джанийца, когда речь заходила о политических интересах. Одновременно существовала и горизонтальная составляющая, образованная разнообразными общественными кастами. Она определяла повседневную жизнь большинства джанийцев, начиная от промысла и заканчивая местом жительства и кругом общения. Человек рождался в касте, проживал в ней жизнь и там же умирал. Единственными исключениями были две просвещенные касты: Путь Пера и Путь Света – писцы и маги. Попасть в них при наличии способностей и упорства теоретически мог любой, повысив тем самым свой статус благодаря прилежанию и покровительству. Но, по словам Джелема, это был трудный путь, который охраняла элита, препятствовавшая вторжению низов.

Если Джелем помог Раазу поступить в вахик-тал, магическую академию в Эль-Куаддисе, то я полагал, что тот находился перед ним в серьезном долгу. Джелем же долгов никогда не забывал и не прощал.

Я скрестил руки, показывая, что не берусь за оружие. Рааз улыбнулся.

– Идемте же, – позвал он. – О встрече уже условлено.

– О встрече? – не понял я. – Но в письме было сказано искать тебя здесь.

– Я всего лишь курьер. Мои ранг и положение не позволяют вести переговоры о том, чего вам угодно. Если вы хотите обсудить влияние на прослушивание и его стоимость, то вам придется обратиться к старейшинам. Пожалуйте за мной.

Рааз пошел вглубь извилистых улиц, и мы покорно последовали за ним. Через несколько поворотов я спросил:

– Скажи, а как относится Деспотия к вещам, которыми ты занимался?

– Что вы имеете в виду?

– Тени, – пояснил я. – Глиммер.

Рааз недоуменно взглянул, затем рассмеялся.

– Глиммер? Вы про магию? – Он всплеснул руками. – Восхитительно! Я должен запомнить: «глиммер». Очень хорошо. – Рааз с улыбкой покачал головой. – Я получил подготовку в вахик-тале. Как у всякого йазани, моя магия принадлежит деспоту. – Он поднял левую руку и приспустил рукав, показав железный обруч на запястье. – Это знак моего долга перед деспотом во всем. Академии существуют лишь благодаря его покровительству. Применяя свой дар на потеху его подданным, я служу ему службу – в какой-то малой степени возвращаю долг.

– А что же деспот получает взамен?

– Возможность призвать вахик-талы и их учащихся, разумеется.

– Для какого-то дела?

– Для большинства дел.

Я кивнул. Нешуточная опора.

– Как относится деспот к магии более стойкой? Или более мощной?

– Мы делаем то, что необходимо и потребно. Высшие Волхвы Пятнадцати Блистательных Вахиков прописали ограничения – конечно, после совещания с деспотом и его визирями, но очень многое остается на усмотрение практикующего, иначе как нам исполнить долг перед деспотом? – Рааз покосился на меня. – Разве в вашей империи не так?

– Не совсем. – Я хмыкнул. – О да, у нас имеются уличные маги, которые латают кастрюли и устраивают мелкие представления. Но более искусные Рты – те, что знают свое ремесло, как вы с Джелемом, – ходят по лезвию. В Илдрекке можно творить заклинания за деньги, но вещи более прочные и серьезные запрещены.

Именно поэтому торговля переносным глиммером и самыми мощными устными заклятиями была вотчиной Круга. Черный рынок магических услуг являлся детищем Круга и его первого и последнего короля Исидора.

– Но перед вашими имперскими магами, Эталонами, трепещут и в Джане, и за его пределами. – Рааз покачал головой. – Как может империя сдерживать магию, творимую такими могущественными людьми?

– Эталоны – другое дело. Это личные маги императора. Им ведомы заклинания, неизвестные более никому; они имеют доступ к знанию, за которое обычному Рту грозила бы смерть. – (Или Носу, или Серому Принцу, если на то пошло.) – Насколько я понимаю, их магия находится за пределами возможностей прочих Ртов.

– Вы говорите о ваших Ангелах? – осведомился Рааз с учтивой неуверенностью. – Хотите сказать, что они каким-то образом наделяют властью ваших Эталонов?

– Такова имперская точка зрения.

– И что же?

– Разве я похож на священнослужителя?

После этого мы умолкли, но я, пока мы шли, время от времени ловил на себе взгляд Рааза. Я знал правду о могуществе Эталонов и об имперской магии: о том, как применявшие ее мужчины и женщины использовали свои души для собирания и обуздания силы, а также о том, как она калечила и пожирала эти души. Я прочел об этом в старинном дневнике, но не собирался рассказывать джанийскому Рту.

Рааз вел нас кривыми путаными улочками, которые казались типичными для большинства джанийских городов. Чистые или грязные, людные или пустынные, они единой нитью вились через все населенные пункты Джана, где я побывал. Исключения – широкие, прямые бульвары, которые тянулись от одного общественного места до другого, будь то храмы, парки, рынки или пекарни, – выделялись именно уникальностью.

Правда и прямота напоказ, уклончивость и коварство подспудно – да, это выглядело вполне по-джанийски.

Мы достигли небольшой двери, порог которой находился ниже уровня мостовой. Железный ключ и приглушенное бормотание позволили нам войти. Три шага вниз, пять вперед, четыре вверх. Там стоял дюжий джаниец с кривой саблей. Он кивнул Раазу, когда тот отпер дверь, и уставился на нас с Птицеловкой. Позади него виднелась винтовая лестница, уходившая в подполье.

Как только страж затворил за нами дверь, свет в комнате наверху погас. Внизу остался, но слабый. По ходу спуска я чувствовал, как оживало ночное зрение.

В канделябре у подножия лестницы горела небольшая свеча – мало, чтобы ослепить меня, но достаточно, чтобы причинить боль. Я отвел глаза, тогда как Рааз отворил очередную дверь, на сей раз обойдясь без заклинания.

За ней открылось вытянутое и низкое помещение с цилиндрическим сводом, который с обеих сторон был погружен в темноту. Оно скорее напоминало туннель, чем комнату. Между колоннами в стенах виднелись глубокие ниши высотой в человеческий рост и такие широкие, что можно было спрятать несколько человек. Я принял бы это место за винный погреб, разве что без вина.

На каменном полу стояла пара глиняных масляных светильников. Их уже зажгли. В остальном вокруг было пусто. Я моргнул на свету и задержался на пороге, давая глазам время обжечься и приспособиться.

– Прошу вас, заходите, – пригласил Рааз, на сей раз по-имперски.

Птицеловка вошла, огляделась и кивнула. Я последовал за ней.

– Вы должны понять, – произнес Рааз, шагнув вперед и оказавшись между дальней стеной и светильниками так, что пролегли две тени. – Джелема… не жалуют в Джане и тем паче в Эль-Куаддисе. Коль скоро вы что-то от него приносите, нам приходится соблюдать осторожность. Поистине опасно быть застигнутым с письмами или посылками от такого изгоя. Мы должны проявлять осмотрительность.

– Мы? – переспросила Птицеловка, берясь за рукоять своего длинного ножа. Я не стал ей мешать. – Не вижу здесь никого, кроме нас.

– Я говорю это только для того, чтобы вы поняли: то, что я сделаю дальше, является предосторожностью, а вовсе не пренебрежением к тебе, о шейх Круга.

Теперь и моя рука потянулась к клинку.

– Какая еще предосторожность? – спросил я, вглядываясь во мрак, который царил по обе стороны.

При таком освещении янтарь моего ночного зрения представлял собой в лучшем случае размытую позолоту, обозначавшую абрис вещей, однако его хватило, чтобы выявить безлюдность темного пространства за светильниками.

– Я испытываю тревогу, когда люди начинают произносить речи о «предосторожности» и «пренебрежении». Мне, если на то пошло, не нравится, когда людей, с которыми у меня назначена встреча, не оказывается там, где я рассчитываю их увидеть. Такого рода события обычно означают кровь. – Я повернулся к Раазу и чуть обнажил клинок. – Где твои старейшины, Рот? Где твои волхвы?

– Я ничего не говорил о волхвах. – Рааз прищурился в полумраке.

– Нет, зато другие говорили, и я ни на миг не поверю, что ты предпринял все это ради моей беседы с парой племенных старейшин.

Рааз перевел взгляд с меня на Птицеловку и снова на меня. Затем кивнул.

– Джелем сказал, что ты хитер. Да, вам предстоит беседа с членами Маджима – двумя. Оба они сочувствуют положению Джелема.

– Да что же это за положение?

Дело, выглядевшее как простое изгнание, теперь казалось куда более запутанным.

– Я не могу сказать. Вы должны понять, что теперь участвуете в джанийской политике, не будучи членами ни племени, ни клана. Джелем отзывался о вас хорошо, но мы не можем полностью вам довериться – между нами нет ни кровных, ни каких-то других уз. Отсюда и предосторожности.

– И все же, несмотря на этот… пробел… между нами, твои хозяева готовы помочь мне попасть в Старый Город. Разве не странно?

– Странность странности рознь, о шейх. – Рааз издал негромкий смешок. – То, что другим кажется препятствием, Маджим считает неудобством. Но не думайте, что обретете желаемое, ибо мои хозяева лишь согласились поговорить. Они выслушают вас и решат, исходя из многих соображений помимо ваших нужд. Или их собственных.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Пахло сыростью, пылью и плесенью. По меньшей мере два ингредиента казались неуместными в Джане. Мне были отлично знакомы эти ощущения.

– Хорошо, – сказал я, убрав клинок. – Принимай свои меры предосторожности, и кончим с этим.

– Как тебе будет угодно.

Рааз повернулся лицом к стене и широко раскинул руки, из-за чего его тени как бы сцепили кисти. Делая так, он негромко заговорил. Не по-джанийски, но я узнал язык, если можно назвать «узнаванием» знакомство со звуками, которые слетали с губ Джелема.

Мы наблюдали, и вот обе тени Рааза начали двигаться и меняться. Одна стала короче и шире, другая приняла более вытянутую форму. Светильники замигали, понуждая тени плясать и тем усиливая впечатление о перемене. В фигуре справа, которая была постройнее, безошибочно угадывался силуэт женщины с длинными распущенными волосами и острыми плечами. Вторая увенчалась выростом, в котором я признал тюрбан, а вокруг шеи обозначилось утолщение – по-видимому, борода.

Теперь они двигались независимо от Рта, но в целом еще следовали его примеру. Он ронял руку – они роняли тоже, но в собственном темпе, и останавливали по-разному: одна тень задерживала ее на бедре, вторая сгибала в локте. Когда он отклонялся влево, туда же подавались и они, но первая тень делала шаг, а вторая склонялась.

Светильники снова мигнули. На этот раз колебание света вообще не отразилось на тенях. Было ясно, что их теперь порождает кто-то другой, и близко не подходивший к помещению.

– Ты видел, чтобы Джелем… – Птицеловка подалась ко мне.

– Ни разу, – упредил я ее вопрос.

– Ха!

Рааз неодобрительно оглянулся, не прекращая творить свои чары. Мы заткнулись.

Через пару минут Рааз умолк. Он уронил руки, поклонился теням и повернулся к нам.

– Могу ли я представить… полагаю, что это люди, с которыми вы хотели поговорить, – изрек он с тончайшей усмешкой. – Ты поймешь меня, о шейх Темных Путей, если я не назову имен.

– Во благо себе или мне?

– Давай пока ограничимся тем, что обоим так спокойнее.

Я невольно улыбнулся и повернулся к теням.

Те обрели вполне отчетливые очертания – два самостоятельных силуэта на стене, где полагалось быть разным теням. Мужчина с небрежным изяществом помахал, а женщина как будто скрестила руки и исполнилась ожидания. Пусть она была тенью, но на телесном языке ее поза выдавала крайнее нетерпение.

Я с любопытством глянул вниз и увидел, что теневые полосы по-прежнему тянулись от стоп Рааза к основанию стены. Тот проследил за моим взглядом и кивнул.

– Да, я все еще отбрасываю их, – молвил он. – Точно так же, как они отбрасывают мою тень там, где находятся.

– Им слышно меня?

– Услышат, как только ты присоединишь к ним свою тень.

– Что?

– Тебе придется выйти на свет и отбросить на стену собственную тень, – объяснил Рааз. – Когда она пересечется с их тенями, вы сможете общаться.

Я оглянулся на Птицеловку. Она хмуро смотрела на силуэты. Затем помотала головой. Я почти прочел ее мысли: мы плохо знаем этого Рта и понятия не имеем, что сделает со мной его глиммер, как только я под него подпаду.

Я повернулся обратно.

Мужская тень приложила ладони к вискам и покачала головой взад и вперед, вытянув пальцы.

Почему-то это не походило на ловушку.

Я по-прежнему не понимал, как передать посылку, да и мог ли вообще это сделать, но знал, что должен хотя бы наладить с ними связь. Джелем сказал, что они помогут мне, когда я попаду в Старый Город, но сейчас я нуждался в большем: помощи с прослушиванием. Исходя из того, что им хватило бы влияния на то и другое.

– Итак, я просто… – Я перевел взгляд с теней на Рааза.

– Да, выйди на свет. Советую держать руки за спиной, пока тень не станет четкой и примерно того же размера, как эти.

– Для лучшего контакта? – спросил я, шагнув вперед.

– Нет. Если твоя тень будет слишком велика, ты можешь проделать брешь в их физических телах.

– Что? – Я остановился.

– Я шучу. Да, для лучшей связи.

Рааз издал смешок, и я отвернулся. Плоть от плоти Джелема, сразу видно – родственничек.

Я сделал шаг, другой. Свет снова дрогнул от пляски масляного пламени во мраке.

– Это с ними часто бывает? – осведомился я, поравнявшись со светильниками.

– Что бывает? – не понял Рааз.

– С лампами. Мерцание не помешает установить контакт?

– Мерцание? – переспросил Рааз тоном, который заставил меня замолчать. – Лампы неподвижны. Такими они и были с того момента… – Его голос пресекся.

Что-то было неладно.

Моя рука еще тянулась к рапире, когда фигура, выскочившая из тьмы, метнулась между мной и стеной. Человек и сам немногим отличался от силуэта, будучи закутан в черно-синие одеяния. Лицо его было плотно укрыто платком. Единственным, в чем я не усомнился, когда он проплыл по воздуху, был кривой клинок, который прыгун направил к стене на середине прыжка. Я услышал скрежет металла о камень; увидел, как тень незнакомца скользнула поверх мужчины и женщины, после чего он приземлился и укатился во тьму по другую сторону светового пятна.

Я уже изготовился гнаться за ним, успев обнажить клинок, когда позади раздался вопль. Я оглянулся и застыл. Женщина-тень шаталась, и ее голова отчетливо отделялась от шеи. Мужчина отводил кисть, которая была бы похожа на сжатый кулак, не будь мне ясно, что она как минимум лишилась пальцев.

Что до Рааза, то он, давясь и задыхаясь, вцепился себе в горло одной рукой и тянулся другой к светильникам. Растопыренные пальцы почернели и будто дымились. Или растворялись.

Я прыгнул назад и наподдал светильник; второй ударил рапирой. Достал оба, и в комнате воцарилась тьма.

Затем раздался новый крик.

На сей раз – Птицеловки.

## 14

Я присел, держа клинок поперек себя. Пока не пробудилось ночное зрение, лучше пригнуться. Черт меня дернул так близко подойти к этим лампам.

– Птицеловка? – позвал я.

Ответа не было. Я все еще слышал перхание Рааза, но тому, судя по звукам, стало легче. Неизвестно, к добру или к худу. Черт, я даже не знал, помог ли ему тем, что погасил свет, или навредил, но сейчас разбираться не приходилось. Знал же я то, что это поможет мне – если продержусь достаточно долго.

Я окинул взглядом пространство, выискивая намеки на янтарь, первый признак восстановления моего преимущества. Кем бы ни был человек, который выпрыгнул из темноты, он был хорош, поистине тертый калач… Клинок? Рука? Козодой? Я склонялся к кандидатуре Клинка, или как там именовались джанийские убийцы, но это почти не имело значения. Неважно, как он звался, – время было выбрано безупречно: я находился слишком далеко от стены, чтобы вмешаться, но достаточно близко, чтобы не дать Раазу применить какой-нибудь глиммер. Такая удача не выпадает случайно.

Впрочем, меня тревожило другое.

Я был на грани паники и не дышал, ожидая, когда проснется ночное зрение, по той причине, что я не видел Клинка до того, как он сорвался с места. Перед тем как выйти на свет, я всмотрелся в тени, изучил окружавшую нас темноту и ничего не заметил. Такого не могло быть – только не со мной и не в таком сумраке.

И даже если я его каким-то образом прозевал, это по-прежнему не объясняло мерцания светильников, которое заметил только я. Оно было видно мне одному. Тому, кто обладал ночным зрением.

Я не понимал, что это значит, но будь я проклят, если собирался прикидываться, будто не напугался до усрачки.

Разбитый светильник выступил из темноты первым – глиняные осколки, окрашенные по краям в багряно-золотистый цвет и лежавшие в пленчатой лужице масла. Затем возник второй, неподалеку; следом – участок стены. Потом арка, дальше Рааз – уже не давившийся, но еще тяжело дышавший на полу; за ними проступило все помещение, испещренное янтарными сполохами ночного зрения.

Птицеловка лежала там, где прежде стояла, и ее длинный нож был наполовину вытянут из ножен. Я не видел крови и ран, но этого ничего не значило. Я подавил настойчивое желание окликнуть ее, подойти, оценить дыхание и сердцебиение. Проверка, жива ли она, могла обернуться моей гибелью.

Вместо этого я переключился на окружавший нас винный погреб.

Пусто.

Я медленно выдохнул. Ближайшая ниша была в добрых пятнадцати футах, и между нами раскинулось открытое пространство. Даже если Клинок прятался там, мне хватило бы времени увидеть его и отреагировать. Какой бы глиммер ни помог ему скрыться от света лампы, эта магия вроде бы не влияла на мое ночное зрение. Пусть я не рассмотрел его раньше, но сейчас вокруг было чернее ночи. Настал мой черед.

Я снова огляделся для верности, потом шевельнулся и медленно выпрямился.

И чуть не погиб.

Я уловил остаточное движение краем глаза как раз вовремя, чтобы пригнуть голову и вскинуть рапиру. Металл чиркнул о металл. Я ощутил над собой дуновение воздуха, рассеченного отбитым клинком. Затем невидимое плечо коснулось моего собственного и толкнуло.

Пятясь, я рубанул воздух и не встретил сопротивления. Ударил, пригнувшись и держа клинок под углом.

Затем огляделся расширенными глазами. Рааз, Птицеловка, стены, разбитые светильники – все было на месте, доступное ночному зрению. Так где же, черт возьми, человек, который только что чуть не снес мне полчерепа?

Я сделал шаг назад, пошарил рукой и нащупал во тьме стену. Обычное действие для нормальных людей – тех, кому не видно того, что видел я. Правда, сейчас мне было спокойнее обрести за спиною твердь.

Еще один промельк, теперь немного дальше. Я увидел дугу удара и намек на что-то… нечто сзади, двигавшееся ко мне. Этого хватило, чтобы поймать его клинок на свой – один раз, дважды, трижды, – достаточно, чтобы я прожил еще минуту. Правда, недоставало для контратаки или смертельного удара.

Я сместился левее и выхватил из пазухи в ножнах мой боевой кинжал. Рука, как я заметил, дрожала.

Рааз закашлялся. Застонал.

– Рааз! – крикнул я. – Какого черта!..

– Молчи! – каркнул он, едва выговаривая слова. – Слушай!

Добрый совет с учетом того, что следующую атаку я больше услышал, чем увидел. Двойное шарканье по шершавому каменному полу, янтарно-голубоватый промельк – и вот я уже отражал удар, который все же оставил на моем предплечье длинный тонкий порез.

Нет, при таком раскладе мне ни черта не выстоять.

Я всмотрелся в полуночный сумрак погреба, пытаясь совершить то, в чем раньше не испытывал никаких затруднений: рассмотреть противника ночным зрением. Занятие оказалось тягостным. Я видел каждую стену, каждый камень, каждого человека – кроме того, который был важен.

Может быть, зрение мне изменяло? Отказывало после магической вспышки, устроенной Тенью перед моими глазами почти пять месяцев назад? Может быть, мерцание пламени было сигналом, знаком какого-то сбоя – того, что со мной что-то сделали?

Проклятье, Себастьян, угораздило же тебя помереть, не разъяснив мне, какого рода даром ты меня наградил!

Рааз сказал: «Слушай». Но что, если слушал не только я?

Я сделал шаг, и два ответных прозвучали эхом. Ближе или дальше?

Глухое заполошное бормотание справа пресеклось кашлем. Рааз, говоривший на языке, который я узнал, но не понимал. Он творил магию. Зараза!

– Никакого света! – произнес я, маскируя голосом движение.

Два скользящих шажка вправо, один вперед. Во мраке, подцвеченном янтарем, кто-то невидимый тоже занял позицию.

В этот момент я понял, что наши шансы равны. Кем бы он ни был, меня ему было не видно: его, вероятно, обучали бою вслепую, ориентируясь на звуки, издаваемые противником. Вот почему он нападал так размашисто, предпочитая рассекать и рубить, – чем шире движение, тем больше площадь покрытия. Что касалось меня, то я никогда не сражался незрячим и мог, по крайней мере, оценить местность и уловить движение клинка. Моя догадка сводилась к тому, что он никогда не сталкивался с подобными мне; ни разу не попадал в ситуацию, когда предположительно слепая мишень вдруг нарушала его планы, вовремя отбивая удары и выполняя рипосты. А я был абсолютно уверен, что никогда не сражался с противником, которого не мог рассмотреть, особенно в темноте.

Но если Рааз нашепчет свет… тогда все изменится. Я стану сразу слепым и зримым. Я не сумею увидеть Клинка из-за жжения и сполохов в глазах, и тот напрыгнет и перережет мне горло, не заботясь о свидетелях.

Итак, никакого света, пока все не кончится.

И нужно ускорить конец.

Я мягко шагнул влево. Что-то тронулось в унисон. Проклятье, тише у меня не получится.

– Ты непредсказуем, – негромко произнесли из темноты. Голос был женский. – Осложнение.

Я наставил рапиру на звук.

– Можешь говорить, – разрешила она по-джанийски, но с незнакомым мне акцентом. – Я не убью. Это было бы… непорядочно.

– Но это не помешает тебе выяснить, где я нахожусь.

– Я сама говорю и вооружаю тебя тем же преимуществом. – Теперь голос звучал левее. Я перестроился. – Впрочем, – добавила она, – мне кажется, что тебе это ни к чему.

– Может быть, я просто мастер не хуже.

Ха!

– А может быть, способен видеть в темноте.

Я оцепенел и чуть не выронил от удивления кинжал. Откуда…

– И притом не джаниец, – продолжила она, – а потому не можешь быть избранным деспота. То есть Львом. – Короткая пауза, полная тишина. – Тогда кто же ты?

Я не знал, как ответить. На протяжении многих лет, с тех пор как Себастьян увел меня в чащу Бальстуранского леса и выполнил ритуал, даровавший мне ночное зрение, я считал себя уникумом. Я никогда не слышал ни сплетен, ни преданий о существовании такой способности у кого-то еще; никто не слышал о человеке, умеющем отогнать ночь. А слушал я активно – сначала как уличный Шнырь и Форточник, а после как Нос. Я держал ушки на макушке и тщательно оберегал мой секрет. О нем не знала ни единая живая душа, кроме Кристианы и Дегана. Джелем, возможно, подозревал, но он бы и родную мать заподозрил в подделке собственного рождения; могла догадываться и Птицеловка – моя ночная удачливость была слишком хороша для совпадения, но никто не говорил об этом напрямик.

Нет, за долгие годы высматривания и выслушивания не прозвучало ни слова, ни даже шепота.

До сих пор.

Внезапно я расхотел убивать эту женщину. Я должен был изловить ее и допросить. Получить ответ на пару вопросов.

– Гляжу, ты притих, – сказала она. – Похоже, что я попала в точку.

– Спрашиваешь, кто я такой? – отозвался я. – Опасный человек. Бросай свою железку или берись за дело. Мои друзья истекают кровью, мне некогда заниматься тобой.

Я очень хотел потолковать, но еще больше не хотел умирать.

– Как и мне тобой, – подхватила она.

Теперь голос был ближе и звучал справа.

Я развернулся туда корпусом, не отрывая стоп. Мелко вздохнул. Еще. Затем, уверившись в выгодности позиции, предоставлявшей мне наилучший шанс выжить, я слегка стукнул рукоятью кинжала по основанию клинка рапиры.

На сей раз я увидел ее приближение – вернее, его след. Намек на движение, мазок чего-то слишком неуловимого для ночного зрения, но все-таки там, где я ожидал.

Беда заключалась лишь в том, что ей удалось бесшумно сместиться влево и она подступала с незащищенной стороны. Черт, она была молодец.

Я провернулся со всей посильной стремительностью, перенаправив кинжал и рапиру влево, один поверх другой. Деган именовал этот прием стальным заслоном; я назвал его единственным шансом на спасение непосредственно сейчас.

Я изготовил оружие для перехвата приближавшейся зыби – ее клинка, как я полагал. При везении мне удалось бы одновременно блокировать удар и сделать контрвыпад, чтобы она по инерции насадилась на рапиру. Если не выйдет – ну что же, останется хотя бы стальной заслон. Так?

Не так. Убийца, видно, была знакома со стальными заслонами, потому что размытый промельк метнулся вниз и по полу скользнул мне под ноги.

Я опустил острие рапиры и подпрыгнул, уклоняясь от предстоявшего махового движения с подсечкой. То и другое вышло не вполне удачно, но и не провально.

Кончик моей рапиры за что-то задел, нащупал, ужалил и в последний миг скользнул по плоти. Одновременно по моим ступням, которые взлетели в прыжке, ударило что-то мощное и мускулистое, швырнувшее меня вперед. Рапира вывернулась из кисти, и я дал ей упасть – лучше бросить оружие, чем переломать пальцы, пытаясь его удержать. Вдобавок мне предстояло смягчить падение рукой.

Это сработало. Отчасти. Заодно повредило два пальца, когда я шмякнулся о каменный пол и наполовину откатился, наполовину завалился на правый бок. Падая, я постарался выставить руку с кинжалом как можно дальше влево.

Именно это спасло мне жизнь.

Как только я приземлился, металл соприкоснулся с металлом – клинок убийцы с кинжалом Принца, тем самым отразив удар слева или какой другой, которым она замышляла меня добить. Она врезала со всей силы, поразив отдачей всю мою руку и чуть не выбив кинжал, но я удержал его. Мгновением позже я ощутил прикосновение ладони к моей правой икре. Хватка была слабая. Я отбрыкнулся и снова врезал ногой, отползая. Скоротечный контакт, прерывистый вздох, звон металла о пол.

Я отпрянул, помогая себе локтями и пятками, затем подобрал ноги и встал. Держа кинжал в левой руке, я вытянул из сапога нож уцелевшими пальцами правой и взмолился, чтобы противница не бросилась на меня. Рукопашный бой и без того непригляден, но в кромешной темноте и с человеком, который ему и обучен? Нет, увольте.

С места, куда я упал, донесся глубокий вздох, сопроводившийся болезненным шипением.

– Нет, не Лев, – проговорила она, теперь напряженно. Я услышал шорох движения: громкий, по моему мнению, для нее и тихий для всех остальных. – Но кое в чем довольно хорош и хуже в прочем.

Шуршание. Моя рапира проехала по полу и замерла у моих ног. Болезненное шипение повторилось.

– Дарю тебе день сегодняшний, джеффер ани, – негромко сказала женщина. Она назвала меня «удачливый призрак». – Но не советую расслабляться. Ты помечен.

Послышались приглушенные звуки. Вот они стали тише, вот исчезли. Еще до этого я склонился над Птицеловкой.

– Что?.. – каркнул в темноте Рааз.

– Она ушла, – ответил я, не прекращая осмотра.

На виске у Птицеловки была кровь, и она еле подавала признаки жизни.

– Ушла? – Он все хрипел и больше задыхался, чем говорил, но даже это не скрыло искреннего изумления. – Как тебе удалось?..

– На твоем месте я бы лучше отвечал, нежели спрашивал.

Короткое молчание.

– Да, разумеется. Я… просто не ожидал… – Рааз закашлялся и оглянулся во тьму на стену, куда отбрасывал тени, – что один из них появится здесь, что мой господин будет убит через мою же магию. Я…

– Рааз, – произнес я резче, – ты мне нужен. Птицеловка ранена.

– Да, конечно. – Он понурил голову, затем кивнул. – Чего ты хочешь?

– Ты можешь сотворить над ней что-нибудь?

Джелем однажды вылечил меня магией, но это был особый случай, и то Джелем. Я не знал, как донести до понимания Рааза целебный глиммер. Такого не могло себе позволить большинство Кентов, а выполнить – большинство Ртов.

– Возможно. – Снова кашель. – Подожди.

Слова были сказаны, сила собрана, и во тьме возгорелся свет.

Спасибо, что слабый, но я все равно поймал себя на том, что отвернулся. Мрак, приправленный янтарем, превратился в излишне светлый винный погреб. Кирпич и камень отражали лучи, как зеркала, и каждое было направлено мне в глаза. Я моргнул, зажмурился и втянул голову в плечи.

Позади зашевелился Рааз: он подполз к нам и устроился по другую сторону от Птицеловки. Он повернул ее, чтобы лучше видеть. Я осознал, что держал ее за руку, и делать это было чертовски больно. Растянутым пальцам не нравилось цепляться за что бы то ни было. Пошли они к гребаной матери, я не отступлюсь.

– Один удар в висок, – проскрежетал Рааз. – Очень меткий.

– Насколько серьезный? – Я моргнул на свету, еще не до конца готовый обернуться.

Шевеление, прерывистый вздох Птицеловки.

– Не могу судить.

Рааз негромко произнес разрозненные слова. Повеяло холодом, и волоски у меня на руке встали дыбом.

Я рискнул оглянуться. Над маслом, растекшимся из лампы, мерцал магический огонек, который плавал чуть выше поверхности. Рааз стоял на коленях подле Птицеловки, склонившись над ней. В ее волосах возникли кристаллы льда, пострадавшее место и кровь тоже подернулись инеем. Рааз провел правой рукой над раной, ощупывая воздух поверх самой кожи. В промежутке образовался пар, и, когда он отнял руку, иней сгустился.

– Это все, что в моих силах, – молвил Рааз. – Если скоро не очнется, понадобится врач. И даже если очнется. Голова пострадала, – пояснил он выразительно.

– Найди кого-нибудь.

– Неподалеку есть благотворительная лечебница, основанная двенадцатым сыном деспота, падишахом Шар…

– Нет, – возразил я. – Найди кого-нибудь с подходящим глиммером.

– Где? – спросил он, подчеркнуто поискав глазами. Голос у него осип еще сильнее. – У моих хозяев сейчас другие заботы, а нейяджин может запросто вернуться с подмогой. Нам нужно уходить.

Он был прав. Конечно же прав. Я встряхнул головой, разгоняя отходняк после боя, который наваливался быстрее, чем обычно.

Птицеловка застонала и шевельнулась. Чуть потянула меня за руку. Я едва не ахнул от боли и решил, что да, лучше убраться отсюда. Меня позабавило, что даже в таком состоянии ее пальцы искали на поясе нож.

– Ладно, – согласился я. – Тогда отведи нас к Кройщику, которому доверяешь.

– К кому?

– К хирургу, – пояснил я. – Или к уличному лекарю. Хоть к брадобрею. К любому, кто может хотя бы осмотреть.

– Я же сказал, – ответил Рааз. – Рядом есть лечебница…

– Нет. Никаких Шарлатанских Кутков. Я не хочу, чтобы какой-то травник в маске кромсал Птицеловку под курение фимиама и присыпал рану мукой из собачьих костей, клятвенно уверяя при этом, что они грифоновы. Я достаточно насмотрелся на них, чтобы понять: единственное, что они лечат, – это их собственные пустые карманы.

– Шарлатанские Ку… – повторил Рааз.

Он издал отрывистый, лающий смешок, который перешел в надсадный кашель. Присмотревшись, я заметил сероватую борозду, пересекавшую… нет, тянувшуюся вкруг его шеи. Этого не было, пока не погас свет. Это объясняло внезапное изменение его голоса. Я глянул на кисть, но он ее спрятал. Мне показалось, что неспроста.

– Послушай, – сказал Рааз, когда кашель унялся. – Не знаю, к чему ты привык в своей империи, но в наших лечебницах нет ни собак, ни даже их костей. Они суть общественный долг – обязанность знати основывать их, содержать и надзирать. – Рааз подался вперед. – По-твоему, великий шейх, не говоря уже о сыне деспота, позволит связать свое имя с негодными практиками и навлечь на себя позор? Ты думаешь, что тамошним врачам охота рисковать и гневить покровителя неподобающим исполнением обязанностей? Птицеловка окажется в лучших руках, чем я сумею обеспечить здесь.

Какое-то время я сумрачно смотрел на него. Да, я слышал о джанийских врачах и лечебницах, но в Илдрекке эти рассказы казались вымыслом. На родине, если тебе не хватало средств на лучшее из лучшего, лечебницы предназначались в основном для умирающих. Большинству приходилось довольствоваться шарлатанами и нелегальными хирургами, а если кому-то везло заболеть чумой или проказой, то на помощь приходили Сестры Милостивого Товарищества. За деньги чуть большие можно было попасть к аптекарю или, может быть, Кройщику, и пригоршня соколиков окупала не только лечение, но и молчание. Но настоящая медицинская помощь? Честное врачевание? Разве что иметь под рукой ученика Маргалита, иначе лучше было сдохнуть на улице, чем лечь на койку в местной Кровильне.

Наши лечебницы существовали либо для богатых, либо для отчаявшихся, и то, в какую ты попадал, зависело от категории, к который ты относился. Но здесь, пришлось мне напомнить себе, не Илдрекка. И мы находились в отчаянном положении.

– Хорошо, – согласился я. – Будь по-твоему.

Я встал и пошел за рапирой. Когда я нагнулся, мое внимание привлек серебряный проблеск в тени. Я напрягся и сразу расслабился, поняв, что это был клинок, валявшийся на полу.

Кинжал убийцы – искусной работы, с немного изогнутым лезвием. Крестовина была сделана из витого металла, стальное навершие и костяная рукоять повторяли спиралевидную форму гарды. Однако моим вниманием завладел сам клинок: сперва он выглядел обычным куском кованой и отшлифованной стали, но при ближайшем рассмотрении я обнаружил нечто вроде тени, тянувшейся по внутренней кривизне.

Я вынес клинок на свет. Тень превратилась в дымчатую полосу по-над сталью. Металл плавно переходил во что-то иное – зыбкое, почти нематериальное, державшееся на кромке там, где полагалось быть лезвию. Мерещилось, будто кинжал растворялся в собственной тени… словно тень могла каким-то образом существовать без света и вещественного носителя.

Я перевел взгляд с кинжала на стену, куда падали тени волхвов, а также на Рааза и его по-прежнему спрятанные пальцы. Стянув куфию, я завернул в нее кинжал и сунул в сапог.

Шагая обратно к Раазу и Птицеловке, я изучил рану на моей руке. Она горела, но не сильно кровоточила. Тонкий разрез. Хорошо.

Рааз вернулся к стене и рассматривал борозду от ножа. Я не стал до поры его трогать.

– Птицеловка? – позвал я, склонившись и тронув ее за плечо.

Веки дрогнули.

– Что? – произнесла она.

– Я должен вывести тебя отсюда. Сесть можешь?

– Пробую, – вымолвила она и начала садиться. Я еле поймал ее, когда стала валиться навзничь.

– Похоже, поедешь на Принце, – сообщил я, взваливая ее на плечо. – Никуда не годится… Ангелы!.. Меня это не устраивает.

– Да пошел ты!

Она была миниатюрна, но это не облегчало дела. Я выпрямился и направился к двери, удивленно отметив, что чуть пошатываюсь. Рааз в последний раз взглянул на стену, встал и пошел за мной.

– Мне понадобится помощь при подъеме, – заметил я.

– Рад бы, но…

Он приподнял левую руку. Рукав ниспадал и прикрывал большую часть кисти, но мне удалось различить нечто похожее на серую перекрученную мякоть. Я обратил внимание на то, что края пальцев размылись от движения, как кромка кинжала у меня в сапоге. Он быстро спрятал руку и отворил дверь.

– Ладно, – сказал я, изогнувшись так, чтобы Птицеловка не ударилась о косяк. – Что это было, черт возьми?

– Ошибка, – каркнул Рааз, уже всходивший по лестнице. – Западня. Катастрофа. Выбирай на вкус.

– Я выбираю, сука, правильный ответ, – проговорил я и завел левую руку за канатные перила, которые по всему ходу крепились к настенным железным петлям. Мне было известно, что главное – попасть в ритм, как только пойду. Заняв позицию, я подождал, пока Рааз поднимется повыше и освободит путь.

– И ты его заслужил, – отозвался тот. Помедлив, добавил: – Как и я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не могу… а! Она убила Тургая, оставила на пороге! Должно быть, шла за нами по пятам.

– По крайней мере, мы знаем, что она не сидела в засаде, – ответил я. – Значит, тебе незачем волноваться, что кто-то выдал место встречи.

– Слабое утешение, но, вероятно, правильное.

– Кто она такая, в конце концов?

Сверху донеслись кряхтение и звук волочения.

– Ассасин, – выдохнул Рааз между кряками. – Но особой породы.

– А именно?

– Нейяджины. Таких называют ночными невидимками. Их трудно найти и еще труднее нанять. То, что одна появилась здесь…

– Понятно. – Я поудобнее устроил на плече Птицеловку и принялся наполовину идти, наполовину тянуть себя по ступенькам. Невидимые убийцы – как будто мало было обычных. – Она упомянула избранных деспота и Львов. О чем это?

– В основном, россказни. Болтовня и старые сказки, которые лучше рассказывать за сладким вином и солеными оливками.

– Попробуй поведать мне.

– Хорошо, изволь.

Рааз откашлялся. Когда он заговорил опять, тембр голоса изменился в согласии с повествовательным стилем и долетал до меня сверху, резонируя и дребезжа.

– Рассказывают, что давным-давно, когда десницы Семи Калифов еще простирались на жизни людей, а язык джиннов не был забыт, существовали волхвы, которые умели наделять себя отдельными аспектами джиннов и носить их, как мы с тобой носим украшения.

– Аспектами? – переспросил я.

– Способностями. Проклятиями. Называй как хочешь. Заимствованные силы, извлеченные из духов дыма и пламени и примешанные в мази. Нанося притирания на разные части тела, человек приобретал на день и ночь разнообразные аспекты тех или иных джиннов: рукам сообщалась сила, ногам – летучесть, сердцу – страсть или страх. Каждый джинн отличался от прочих, а потому их применение разнилось. Но одно оставалось неизменным: любой, кто носил аспект джинна, приобретал способность духов к чудесному ви́дению.

Сказывают, что нынче лишь горстка величайших волхвов умеет готовить мази, а их искусство представляет собой лишь бледную тень былой магии. Если раньше носитель мог летать, то теперь в состоянии всего-навсего преодолеть высокую стену; если мечник, натершийся мазью, приобретал способность противостоять армиям, то сегодня он просто проворнее своих противников. Это впечатляет, но далеко от легенды – если она была правдой.

– А что за чудесное ви́дение? – осведомился я, подняв глаза и увидев свет, проникавший в дверь наверху.

Благодарение Ангелам. Мои бедра горели, под рубашкой струился пот. Порез, нанесенный Клинком, то есть нейяджинкой, начинал ныть от канатных перил, по которым я подтягивался левой рукой.

– Кошачье зрение в темноте, – объяснил Рааз. – Способность видеть ночью, как днем. Или так мне рассказывали. Сейчас только деспот имеет доступ к мазям, и он раздает их экономно. Слухи стоят недорого, особенно среди йазани и тем паче при деспотийном дворе. Но мне известно одно: там, где потерпели поражение другие ассасины и шпионы, пытавшиеся обойти этих помазанников, одна группа достигает успеха. Не всегда и не без потерь, однако сообщалось, что горстка воров и агентов, которая взламывала дворцы деспота, состояла из людей, сплошь невидимых даже зрением джиннов.

– Нейяджины.

– Пусть так. И ты теперь понимаешь мою озабоченность ее присутствием – и высокую оценку твоего достижения.

– Мне просто повезло, – ответил я, поравнявшись глазами с дверью.

Дрот, еще капельку.

– Повезло? – повторил Рааз. Он сидел на ступенях по ту сторону каморки, которые вели на улицу. Короткий пролет с моей стороны был украшен кровавым мазком до самого тела Тургая, лежавшего во впадине между нами. – Я бы сказал, что нужно нечто большее, чем простое везение, чтобы сразить в темноте нейяджина.

– Можешь говорить что угодно, – произнес я, ввалившись в дверной проем. – Я знаю только, что у меня был клинок подлиннее и я сумел подставить его в нужное время и нужное место.

– Гм, – отозвался Рааз.

Его взор был чуть излишне пытлив, а тон чрезмерно задумчив. Мне следовало сменить тему.

– Итак, – сказал я, – не расскажешь ли, что такое чертовски важное находится в посылке Джелема?

Удар достиг цели. Рот сел прямо и потрудился глазеть на что угодно, только не на меня.

– Что? – переспросил он.

– Что слышал. – Я поправил свою ношу и изучил окровавленные ступени. Черт, ну и жара. Я сморгнул пот и осторожно шагнул, словно пробуя тонкий лед. – Если нейяджины такая редкость, как ты говоришь, то не могу представить, чтобы она явилась по мою душу. Что в таком случае остается?

– Это дело племени, – ответил Рааз с несколько чрезмерной поспешностью. – Или, как минимум, тала. В любом случае предположить, будто кто-то оплатит услуги нейяджинки для похищения…

– Чего? – подхватил я. – Случившееся здесь не было следствием кровной вражды, и нам это обоим известно. Мстят свои, собственными руками. Мстителю нужно увидеть, потрогать и попробовать кровь, дабы увериться, что все было сделано правильно. – Я провел достаточно много времени на илдрекканских улицах и насмотрелся на месть в кордоне Раффа-Наир, чтобы усвоить общность некоторых ценностей джанийцев и Кентов, когда речь заходила об истребовании своего. – Для дел такого рода наемников не зовут и держатся в клане.

Рааз не ответил.

У меня уже дрожали ноги. Я снова глянул на ступеньки, передумал и склонился, чтобы снять Птицеловку с плеч.

– Уй, – пробормотала она, наполовину соскользнув и наполовину свалившись. – Засранец, – добавила она тише.

Это был добрый знак. Я перевел дух и сел на ступеньку рядом, не заботясь о крови. Затем вновь повернулся к Раазу.

– Послушай, – сказал я, подавшись вперед и упершись локтями в колени. Голова шла кругом. – Мы оба знаем, что случившееся касалось чего-то большего, чем мой проход в Старый Город. Тайная магия? Ассасины? Я человек не самый мелкий, но такого не заслужил, тем более здесь. Из этого следует, что дело в чем-то еще. Кроме тебя, меня и Птицеловки, остается посылка Джелема. Итак, что же там такое?

Он продолжал смотреть в сторону.

– Секреты? – спросил я.

Никакой реакции.

– Карты?

Ничего. Я сглотнул, уже встревоженный.

– Глиммер?

В глазах йазани промелькнула искра, и плечи напряглись.

У меня засосало под ложечкой.

Проклятье!

Существовала только одна магия, которую Джелем переслал бы в Джан; только один контрабандный товар, способный привлечь такое внимание. Если речь шла о глиммере, то столь искушенному в магии государству, как Деспотия, могло понадобиться от империи только одно: ее секретное оружие.

Имперская магия.

О Ангелы! О чем только думал Джелем? Впрочем, тут не о чем гадать. Мне было ясно, о чем он думал: если кто и умел пронести что-либо через границу, то это был я. Я годами вывозил из империи реликвии – да к черту, мы и познакомились с Джелемом на заре моей карьеры контрабандиста, когда я накосячил и нам пришлось скрываться три дня, пока имперские и джанийские пограничники разбирались, кто будет нас убивать. Он знал о моем умении переправить товар.

Но использовать меня – меня! – для контрабанды имперского глиммера в Джан! Магии, которую я же ему и вручил! Магии, до которой император был настолько жаден, что стер с лица земли целый кордон, лишь бы сохранить тайну. Магии, которую до недавних пор изучали только имперские Эталоны, не говоря об умении ею пользоваться, и расклад изменился всего несколько месяцев назад. Люди из года в год пропадали за чрезмерные помыслы об этой чертовой штуке – о том, чтобы ею владеть, и речи не шло!

И вот я расхаживаю с нею в кармане. Опять.

Ну ты и сволочь, Джелем!

Я запустил трясущиеся пальцы в шевелюру.

– Тебе нехорошо? – Рааз уставился на меня со странным, смурным выражением.

– Да, мне нехорошо, – подтвердил я. – Мне только что стало ясно: меня использовали. Вдобавок я зол. И устал. И до сих пор не знаю, как переправить моих людей в Старый Город в недельный срок. Но в основном – зол. – Я глянул на руку. – И устал.

– Нет, я о другом, – возразил йазани, продолжая глазеть. – Я говорю о порезе на предплечье. Откуда он?

– Этот? – Я поддернул левой рукой окровавленный рукав. – От нейяджинки. Я плохо отбил ее клинок в темноте, и…

– Что? – Рааз вскочил на ноги. Забавно, что я прежде не замечал звездного следа, сопровождавшего его движения. – Во имя Странствующего семейства – почему ты мне не сказал?

– Почему? – переспросил я. – Да просто…

Я умолк, взглянул на порез, затем подумал о моем собственном отравленном клинке в запястных ножнах. Конечно. Неудивительно, что Птицеловка казалась такой чертовски тяжелой.

– Ну, блеск! – сказал я невнятно.

И вырубился.

## 15

Успех возымели тычки. Безостановочные, медленные, ритмичные, нацеленные в бок. Они в итоге привели меня в чувство.

– Может, хватит? – произнес я.

Мой голос звучал глуше и ниже, чем я о нем помнил.

– Наконец-то! – донесся ответ. Я ощутил на груди что-то мягкое и теплое – заботливую ладонь. – Мать-перемать, долго же ты прочухивался.

Я издал слабый смешок, закашлялся, потом хмыкнул снова. Птицеловка. Это хорошо.

Я открыл глаза навстречу теплым косым лучам солнца. Глянул на источник света и снова в сторону. Это не окно моей клетушки при караван-сарае – вообще не обычное окно. Оно было встроено в замысловатую вязь изящной резьбы, выполненной как будто по сандаловому дереву. Распахнутые внутренние ставни были такими же затейливыми, с симметричным узором из погруженных в дерево кованых железных завитков. Что до краев, то с моего места я различил пазы и сцепной механизм, благодаря которому закрытые ставни завершали узор.

Красота. И почти невозможно вломиться снаружи.

Последнее меня не утешило.

Я приподнял голову и увидел рядом коленопреклоненную Птицеловку с рукой у меня на груди. Меня уложили на какой-то плотно набитый матрац, который, в свою очередь, покоился на полу. В ее взгляде смешались гнев и облегчение.

– Как самочувствие?

– Довольно неплохо, если учесть…

– Хорошо. – И она ударила меня ладонью в грудь. Сильно. – Это тебе за отключку на два с половиной дня, скотина! – Еще разок. – А это за попытку нести меня, будучи отравленным.

Она вновь замахнулась.

– Хватит! – возопил я, приподнявшись и выставляя руки.

Птицеловка опустила свою и оглянулась. На левом виске у нее была уродливая ссадина.

– Он достаточно оклемался? – спросила она.

– О да, просто чудо, – отозвался по-имперски тонкий голос, в котором сквозила улыбка.

Я посмотрел за Птицеловку и увидел в дальнем конце комнаты стройного, изящного мужчину. Судя по острым чертам лица и оливковой коже, он был имперцем, что шло вразрез с его чистым и свежим, но простым джанийским одеянием: небольшой тюрбан, плотно застегнутая туника под распахнутым свободным жупаном и удобные просторные штаны, все из парчи – бледно-лиловой и цвета слоновой кости. Туфли с загнутыми носами были цвета аметиста и на пуговицах, как мне показалось, из него же.

Я также обнаружил, что нахожусь не на полу, а на широкой, чуть приподнятой платформе, которая тянулась вдоль двух сторон помещения. Участок, где я лежал, назывался айваном – зона отдыха и общения в большинстве джанийских домов. Айван был застелен дорогими коврами и оснащен камчатными валиками вдоль стен там и тут, тогда как нижняя часть была выложена плиткой. Я заметил на ней обувь Птицеловки. Я также обратил внимание на тяжелую резную дверь по другую сторону помещения, которая была приоткрыта, что позволило мне рассмотреть не только коридор, но и стража, стоявшего за порогом. Я усомнился, что это совпадение.

Переключившись вновь на имперца, я встретил его взгляд, наполовину ожидая натолкнуться на дерзость или презрение. Вместо них я обнаружил вызов, но не основанный на авторитете или власти; казалось, что он призывал меня что-то сделать – сказать или увидеть, исходя из общности наших имперских кровей. Я отразил этот взор. Тот помедлил, кивнул и поклонился.

Когда он выпрямился, металл из его взгляда исчез. Теперь там осталась лишь спокойная, бесцветная профессиональная компетентность, но мне было виднее. Тот взгляд не был случайным.

Мужчина приноровил голос, чтобы быть слышным издалека. Помещение было не огромным, но и не маленьким.

– Я должен извиниться за обхождение госпожи Джесс…

– Нет, не должен, – возразила Птицеловка.

– Но боюсь, что иначе вас было не разбудить, – докончил тот. – Все остальное не помогло, а спать дальше было опасно.

– Почему?

– Из-за яда. Он из тех, что погружает во все более глубокий сон, пока пробуждение не станет невозможным. Ваша доза была достаточно мала, чтобы вы очнулись часов через шесть при условии неподвижности – как, наверно, и замышлялось.

– Если бы не поволок меня по лестнице, – подхватила Птицеловка.

– Это усугубило дело, – согласился мужчина.

Я потер больное место, куда Птицеловка, Ангелы знают как, долго тыкала пальцем.

– Не то что колоть меня. Это, видимо, помогает.

– Я настояла, – сказала Птицеловка.

– Она была настроена… очень решительно, – подтвердил мужчина. – И еще не подпускала к вам врачей-ассистентов.

Я посмотрел на Птицеловку.

– Легче следить за одним. – Та пожала плечами. – Я вычислила лучшего.

– И это напоминает мне… – произнес мужчина, многозначительно глядя на Птицеловку.

– Видишь, Хирон? – Она вздохнула и распахнула полы. – Никакого оружия.

– А что был за горб, когда вы вошли?

– Это, что ли? – Птицеловка потянулась и вынула кривой джанийский клинок в медных ножнах. – Да какой это нож! Красивая безделушка.

Теперь настала очередь Хирона вздыхать.

– После инцидента с Мах’удом мы договорились, чтобы не было никакого оружия.

– Какой еще «инцидент»? – фыркнула Птицеловка. – Я его даже не подрезала.

– Только потому, что он убежал с криком.

– А чего он другого ждал, если шарился здесь?

– Он хотел сменить господину Дроту повязку. В идеале так, чтобы не разбудить вас.

– Ну, теперь будет знать. Начать с того, что эта игрушка вообще не клинок. Если действительно хочешь кого-то убить, то нужно…

– Птицеловка, – вмешался я, пока ее не понесло и не стало поздно, – хватит.

Та заворчала, но вернула нож за спину. Я отметил, что Хирон предпочел не спорить. Мудрый человек.

Я приподнялся еще и поморщился, нагрузив раненую руку. Повязка, как и обещали, была чистой и свежей. Мах’уд, быть может, и перепугался, но дело свое знал.

Я огляделся и увидел на сундуке у двери мою одежду, выглаженную и аккуратно сложенную. Птицеловка проследила за моим взглядом, после чего посмотрела на меня и похлопала по сумке на поясе. Я понял, что письмо и посылка Джелема были в целости и сохранности.

Я снова повернулся к Хирону, который так и не стронулся с места.

– Значит, ты врач? – спросил я, демонстративно потирая предплечье.

– Я? О нет. Я всего-навсего секретарь визиря. – Он, словно в доказательство, поднял книжку в кожаном переплете, заложив пальцем страницу. – Хиронестес Каркаппадолис, но лучше просто Хирон.

Я взглянул на Птицеловку.

Она подалась ближе и понизила голос до шепота:

– Наш поводок.

– Поводок? – повторил я тихо и посмотрел на Хирона. Тот открыл свою книгу, явно довольный тем, что мы занялись друг другом. Значит, я находился не в лечебнице – во всяком случае, не в той, о которой говорил перед моей отключкой Рааз. – Где я, черт побери?

– В Эль-Куаддисе, – ответила Птицеловка. – В Старом Городе.

– Ты хочешь сказать, что у Тобина с труппой получилось? – Я сел выше.

– Может быть, но, судя по скорости, с которой устроили и провели аудиенцию, они могли сыграть сучью свадьбу и все равно получить патронаж.

– Подмазали? – прошептал я. – Рааз.

Или его хозяин, если мужчина-тень выжил после потери пальцев. Других людей, имевших возможности и основания облегчить нам проход в Старый Город, я не знал.

– Ясное дело, кто-то похлопотал, – сказала Птицеловка. – Впрочем, из нашего друга я так ничего и не вытянула.

Я посмотрел через ее плечо. Хирон изучал нас поверх своей книги. Застигнутый врасплох, он снова уставился в текст.

Хм.

– Значит, волхвы объявились?

– Ни звуком.

Меня это не обрадовало. Пора бы им объявиться – если не визитом, то хоть весточкой. Никто не отходит в сторону, имея и применяя такую власть, – разве что есть серьезнейшая причина не быть заподозренным в кукловодстве. Это лишь подтверждало, что посылка Джелема оставалась опасной даже в Джане. Не то чтобы волхвам не хотелось урвать себе от контрабандного глиммера – очень хотелось, но они собирались проявлять крайнюю осторожность в выборе времени и способа попросить о желаемом.

И быть расчетливыми в смысле оплаты как кровью, так и ценностями.

Меня тревожило именно последнее.

Я посмотрел в забранное окно и не увидел ничего, кроме синего неба и верхушки пальмы.

– Итак, в Эль-Куаддисе – где конкретно? – спросил я по-прежнему тихо.

– В королевской артистической резиденции. Мне не выговорить по-джанийски, но сказывают, что это переводится как «Пристанище Муз». Похоже, что здесь собраны все игрушки, способные развлечь падишаха. – Птицеловка осторожно потерла висок. – Тобину и его компании здесь нравится.

– Очень надеюсь. Как твоя голова?

– Болит.

Я выждал, но большего не дождался. Взгляд, посланный мне Птицеловкой, доходчиво показал, что быстрого улучшения не предвидится. Я прикинул, не надавить ли, и решил, что сил пока маловато. Я снова оглядел комнату.

– Так не годится, – произнес я негромко. – Мы должны быть свободны в передвижениях, если хотим найти Дегана.

Не говоря о том, чтобы пристроить посылку Джелема. В поэтической резервации падишаха это невозможно.

– Я разузнала насчет этого, – ответила Птицеловка.

– И что?

– Мы имперцы. Мы можем остаться в Имперском квартале, если хотим. На самом деле мне кажется, что это устроит их больше.

А Имперский квартал находился в Старом Городе, и это означало, что мы располагали доступом в Эль-Куаддис, не будучи обязанными отчитываться перед Хироном.

– Ну что же, в таком случае… – начал я.

– Но мы не можем уйти, пока не получим падишахский патронаж, – перебила Птицеловка.

– Постой, а разве не его милостью мы здесь очутились?

– Нет. Сейчас мы под присмотром визиря. Оказывается, первая аудиенция дает лишь право на вход. Нам нужно выступить перед падишахом Язиром, чтобы заслужить его благосклонность.

– Значит, нам отсюда не выйти? – Я повернулся к Хирону и повысил голос: – У нас испытательный срок до выступления перед падишахом?

– Нет-нет, никакого срока. – Тот закрыл книгу, на сей раз не заложив ее пальцем, и направился к нам. Похоже было, что наше с Птицеловкой время вышло. – Однако в мудрости своей его высочество считает за лучшее держать возможных протеже вместе, особенно если они новички в Эль-Куаддисе, не говоря о Джане. – Он указал на город за окном. – В Старом Городе много соблазнов, и не все его гости… мм…

– Опытны?

– Просвещенны и подготовлены, как вы и госпо… Птицеловка Джесс. Пока вы не поступили полностью на иждивение к падишаху, деяния одного будут считаться отражением общих и соответственно судиться визирем.

– Как именно судиться?

– Сурово. Визирю мало дела до балаганов.

– А до имперцев?

– По сравнению с ними актеры суть потомки богов.

Я наградил Хирона скептическим взглядом.

– Я исключение, – добавил он.

– Не сомневаюсь. Что, если мне вздумается переселиться в Имперский квартал?

– Я отвечу, что добро пожаловать, но только со всей труппой.

– Тобин не захочет, – заметила Птицеловка.

– Ты уже говорила.

Я подвинулся на постели и подтянул ноги. С ними был полный порядок. Я оперся на плечо Птицеловки, и она помогла мне встать.

– Как ощущения? – спросила она, поддержав меня за локоть.

– Голова чуть кружится, – ответил я, – но в остальном готов уходить.

Склонив голову набок, я потянул шею и ощутил знакомую ломоту в основании.

– Моего кисета с ахрами здесь, разумеется, нет? – обратился я к Птицеловке.

– Позвольте мне, – вызвался Хирон.

Он сунул книгу под мышку, полез в карман и вынул шкатулку слоновой кости величиной с ладонь. Затем подцепил большим пальцем торцевую панель. Внутри было несколько отделений, и в каждом находились зерна ахрами. Он отсыпал немного в горсть.

– Какие сорта предпочитаете – йаренн, ото, барбаратти или чо-лан?

Я уставился на это изобилие, и рот наполнился слюной. По-моему, даже дернулся глаз.

Хирон улыбнулся и отсчитал дюжину зерен.

– Тогда на пробу, – предложил он. – Советую начать с ото, поскольку вы путешествовали и давно не пробовали свежеобжаренных. Потом, пожалуй, можно чо-лан. Дайте мне знать, какие понравятся, и я принесу еще. – Он положил в мою ладонь двенадцать зерен и опять улыбнулся. – Подарок земляку.

Я взял зерно ото – посуше, слегка обжаренное, и положил под язык. Сердце забилось в предвкушении, и я едва удержался от того, чтобы не раскусить его тотчас.

Хороший парень Хирон, решил я.

– Скажи мне, – произнес я, следя за каждым жестом чиновника, покуда тот прятал шкатулку в карман. – Что нужно натворить, чтобы всю труппу вышвырнули из Старого Города?

– Все висит на волоске. – Хирон задумчиво уставился в пол. – Особенно для имперцев. То, за что джанийский поэт удостоится порицания, имперцу может аукнуться изгнанием или тюрьмой. В общественных установлениях и обычаях, не говоря о делах чести, запутаться очень легко. С кастовыми трениями тоже беда. – Хирон посмотрел на меня. – На твоем месте я бы придерживался того, что знаю. Вел бы себя как имперец, то есть чужеземец, если ты понимаешь, о чем я говорю. Так будет лучше для всех.

– Понятно, – сказал я. – А если выяснится, что кое-кто в труппе был связан, допустим, с Закуром? Или с другим криминалом?

– С имперским Кругом, например?

– Ну да, почему бы и нет?

Птицеловка сдвинула брови. Я чуть повел подбородком, давая знак подождать.

Хирон оценил меня взглядом.

– Скажу так, – произнес он медленно. – Этого мало для отмены прослушивания, но мне было бы намного спокойнее, если бы такие люди не общались с другими иждивенцами падишаха, хотя бы из соображений нравственности. В конце концов, мы не можем допустить, чтобы те вступали в сношения с нежелательными лицами – по крайней мере, не в открытую.

– В таком случае, – ответил я с улыбкой, – боюсь, что у меня есть для тебя ужасные новости…

## 16

– Ты хочешь сказать, что он вообще ничего не объяснил? – спросил Тобин, с трудом тащившийся рядом.

– Ничего, – подхватил я и развел руками. – Секретарь визиря твердил одно: теперь, когда я достаточно поправился, чтобы ходить, нам придется покинуть парк падишаха и перебраться в Имперский квартал.

– Это бессмысленно. – Тобин покачал головой. – Живут же там другие соискатели! Мы-то чем хуже?

– Всего лишь догадка – много ли там имперцев? – Я положил руку на плечо вожака труппы и чуть склонился к нему.

– Нету таких, – зыркнул на меня Тобин.

– Вот и ответ, – сказал я и тем ограничился.

Тобин огляделся и задумчиво крякнул, оценив улицу, поток пешеходов и отряд стражников, сопровождавший нас по тротуару через толпу. Еще не прошло двух часов с тех пор, как он и его труппа купались в роскоши падишахских угодий: ухоженные газоны и озера, отяжелевшие от плодов и листвы деревья, не говоря о мощеных двориках и тенистых верандах артистического пристанища. Тут появился я с отрядом суровых стражей позади и новостью о том, что пора паковаться. Сказать, что это встретили в штыки, было бы слишком мягко. Тем не менее после первоначального возмущения Тобину и остальным хватило ума оценить выражение лиц стражников и беспрекословно собрать пожитки. Пока мы спешным маршем покидали пристанище и шли через парк падишаха, мне удавалось избегать руководителя труппы, однако теперь, когда мы миновали королевские ворота и вышли в город, наш темп замедлился достаточно, чтобы тот прирос силами и моим обществом.

– Он точно не сказал почему? – не унимался Тобин.

– Ни слова, – солгал я.

– А ты? Может быть, ты что-то…

– Я-то? – фыркнул я. – Два дня в отключке! Когда мне было?

– Ну да, ну да. Ты наш патрон, вот я и решил хотя бы спросить. – Тобин провел рукой по щеке и шее, стряхивая обильный пот. – Спасибо за твою… прозорливость. Доброго дня, мастер Дрот.

Я предпочел проигнорировать подтекст; он ускорил шаг и подался в сторону.

– Ворье! – пробормотала Муйресс, ковылявшая с другого бока, и градины пота катились по ее лицу на поздней утренней жаре.

Я посмотрел в бескрайнее, ничем не потревоженное небо. Ни облачка. Значит, пока не дойдем, куда шли, легче не станет.

Вновь глянув на Муйресс, я вытряхнул в левую руку кинжал и подступил к одному из наших сопровождающих.

– Далеко еще? – спросил я по-джанийски, подойдя бочком и подстраиваясь под его шаг.

Он свирепо зыркнул и толканул меня локтем. Я споткнулся, налетел на него, извинился и затесался обратно в труппу.

– Держи. – Я вручил матроне клочок ткани, который отрезал от слоистой боевой рубахи стража. – Мне показалось, что тебе нужен платок.

– Ворье! – повторила она, но уже не так желчно.

Муйресс утерлась и спрятала тряпку в складках своего одеяния. Я подмигнул ей и чуть отстал, пропустив актеров, но оставаясь впереди замыкавшего строя стражи. Птицеловка, со смехом трепавшаяся с женской частью коллектива, оглянулась и подняла бровь. Она ухитрилась где-то разжиться прозрачной зеленой шалью, и вкупе с выражением лица эта ткань добавила ей обаяния. Я покачал головой в ответ на немой вопрос, показав, что хочу побыть один.

Из-за отравы нейяджинки я пропустил наше вступление в Старый Город, не говоря о двух последующих днях, и мне хотелось осмотреться и оценить местность. И если наш маршрут не проходил через те районы, которые я ожидал узреть во всей красе, я все-таки мог о многом судить по крупным магистралям.

Вопреки россказням краснобаев из кордона Раффа-Наир, улицы и канавы Эль-Куаддиса не были выстланы золотом и серебром. Но я не сильно разочаровался, благо ни разу не встречал драгоценных крыш и нищих в шелках, которыми якобы славилась Илдрекка.

Увидел же я здания в четыре и пять этажей по обе стороны улицы. Одни возвышались над палисадниками, фруктовыми садами и дворами, располагавшимися спереди; другие стояли впритык, сверкая на солнце белеными и плиточными фасадами. Их ряды постоянно нарушались в местах, где среди домов вздымались стены с замысловатой резьбой, которые отгораживали особняки ноблей и шейхов-купцов. Поверх нависали пальмовые листья и ветви деревьев, намекавшие на пышные сады за внушительными деревянными и железными воротами.

Дальше на запад я различил купола грандиозных храмов, луковицы которых сверкали от серебра и золота молитвенных обращений, покрывавших поверхности. Я задумался, возникал ли у местных воров соблазн умыкнуть с храмовых крыш драгоценные письма знати, и если нет, то какие меры предприняла Деспотия для удержания их от покражи блиставших словес.

Внизу, ближе к улицам, повсюду буйствовали цвета. Караваны доставляли краски с юга и запада; с востока везли шелка, благодаря чему население одевалось в ярко-красное, желтое и зеленое, в Илдрекке обычно доступное лишь богачам. Крыши и стены домов были покрыты блестящей плиткой темно-синей и зеленой расцветки, которая создавала, по крайней мере, иллюзию водной прохлады. И повсеместно виднелись цветы, деревья и кустарники – от простых насаждений у входа во двор до просторных орошаемых общественных парков, которые встречались нам удивительно часто. Эль-Куаддис жил глубинными источниками и ключами, пузырившимися вдоль насыпей, но я поразился многочисленности парков по сравнению с Илдреккой, которая была приморским городом.

На улицах, конечно, преобладали джанийцы – и речью, и числом, – но оттенков кожи и стилей одежды, равно как иностранных слов и горлового акцента, хватало, чтобы выявить космополитичность Эль-Куаддиса, которая была налицо даже в охранявшемся Старом Городе. Улаан’нгское чиновничество с замысловатыми косами, переброшенными через плечи и петлями крепившимися к поясами, шаркало за укутанными в парчу парванами с окольцованными пальцами, густыми шевелюрами и раздвоенными бородами. Мимо нас прошла компания чернокожих ратинов в серых одеяниях странников – единственный цвет, который этот народ позволял себя на чужбине; их смех разительно контрастировал с неприглядными нарядами. Затем нарисовался Беттен-наемник в полотняной рубахе нараспашку, дабы все видели его шрамы и, следовательно, доблесть; он едва скользнул взглядом по нашей процессии, хотя я заметил, что его руки легли поближе к полудюжине поясных кинжалов.

И казалось, что на каждом углу торчали уличные маги: жонглировали шариками света, нагоняли драконов из пара и пыли, предсказывали судьбу при помощи резных жезлов из слоновой кости или просто взывали к прохожим, оглашая свои услуги. Если илдрекканские маги и Рты держали свою магию при себе, а заклинания творили тихо, то здешние заливщики вопили о своем могуществе с крыш. По прибытии в Нижний Город я видел сколько-то мелких торговцев глиммером и всякого жулья, но тут, при виде клубов пыли и пара, которые извлекались из пересушенного воздуха простым жестом или словом, я задался вопросом о правдивости древних преданий о происхождении джанийцев. Не текла ли в жилах этих мужчин и женщин толика крови пустынных джиннов?

Мы прошли сквозь большие арочные ворота с каменными слонами, выраставшими из стен по бокам, и вступили в третье кольцо города. Если прежде мы двигались через владения знати и людей со связями, то теперь шагали по улицам, где селилась благополучная публика попроще. Главная магистраль оставалась прямой, и мусора почти не было, но украшения на многих домах сменились покраской, а купола храма, который мы миновали, были покрыты не начищенным серебром, а чеканной медью и глазурованной керамической плиткой.

Мы находились неподалеку от стены, отделявшей третье кольцо от четвертого, когда начальник стражи свернул в кривой переулок. Вскоре мы прошли через нечто, казавшееся некогда укрепленными вратами, но теперь представлявшее собой лишь арочный проход между двумя высокими многоквартирными зданиями. Улицы значительно сузились, и по обеим сторонам кучковались строения из прессованной земли и кирпича. Фигурная мостовая сменилась истертой каменной, проложенной столетия назад и отшлифованной поколениями пешеходов. Крыши были положе, окна – выше и у´же, а большинство дверей, сплошь ярко выкрашенных, располагалось на одну или несколько ступенек ниже уровня мостовой.

Мы явно перешли из Старого Города в древний, и именно здесь, среди извилистых многолюдных улочек откровенно чужеземного района, вырос Имперский квартал.

Давным-давно он был обычным торговым округом, а видные дипломаты селились во втором городском кольце. Большинство там и осталось, но по мере развития отношений между империей и Деспотией развивался и квартал. Сейчас он превратился в главный символ всего имперского в Эль-Куаддисе, приютив не только купцов, но и ремесленников, дипломатов помельче, людей искусства, банкиров, торговые дома, рабочих, экспатриантов, а также полкогорты легионеров.

В тени квартальных ворот нас встретил Хирон, одетый в белое и серое, а потому похожий на большую цаплю. Рядом стояла пара чиновников низшего ранга. Оба были джанийцами. Хирон опять читал книгу – точно как в комнате, где я очнулся. На сей раз она была тонкой, в четверть листа.

Когда я приблизился, он опустил книгу и кивнул на стены:

– Третьи по счету, знаешь ли.

Я проследил за его жестом. Высокие, основательные сооружения с барельефом. Большинство фигур изображало имперцев – в основном в процессе умирания либо от болезни, либо на острие копья. В этом был смысл, если учесть причины сноса и восстановления стен.

– Знаю, – ответил я. – Последние сломали во время Осады Эталонов.

– Тебе это известно? – Хирон одобрительно поднял бровь. – Большинство твоих соотечественников постаралось забыть.

– Так и есть, – произнес я, изучая стену. – Мне просто повезло наткнуться на экземпляр «Режимов» Петрозиуса.

– У тебя есть Петрозиус? – Теперь он развернулся ко мне полностью. – В империи эту книгу запретили и сожгли почти век назад. Откуда?..

– Кто сказал, что он есть у меня? – возразил я. – Я просто знаю богатого коллекционера.

Он же мастер-писец и специалист по подделкам, а еще мой должник.

Хирон откашлялся. Я увидел, как его пальцы забарабанили по обложке, голодные до блюда, которого он не мечтал отведать.

– Как ты думаешь, не согласится ли он…

– Одолжить ее?

Одалживание редких книг, пусть даже через границу, было известной практикой, особенно среди библиофилов. Желание обменяться томами часто перевешивало риск утратить или испортить их при переправке – похоже, что Хирон думал именно так.

– Или одолжить, или я могу заплатить за копию. Если, конечно, он найдет верного переписчика.

Я невольно рассмеялся. Просить Балдезара скопировать нечто вроде «Режимов», тем более с шансом продемонстрировать его мастерство ученого и писца, не говоря о наваре, было все равно что уговаривать пчелу делать мед.

– Думаю, найдет, – ответил я. – Я даже устрою, чтобы он не сильно тебя надул.

– За копию этой книги? Не беспокойся о цене.

Я снова переключился на стену. Здесь, в сердце Джана, мне был понятен интерес Хирона, а также причины, по которым империя предпочла предать случившееся забвению. Тогдашний император поступил бесчестно, и любое признание этого факта, пусть даже устами запрещенного историка, наверняка пришлось бы по душе деспотийному двору.

Чуть больше века с четвертью тому назад Теодуа, воплотившийся императором в пятый раз, решил, что настало время снова пойти на Деспотию войной. Однако на сей раз он решил ударить в самое сердце, а не подбираться с окраин, как поступали столетиями. И вот по его приказу четыреста легионеров на протяжении полугода тайно проникали в Эль-Куаддис, маскируясь под торговцев, слуг, погонщиков и прочих лиц, вызывавших наименьшие подозрения. Уже скверно, но Теодуа присовокупил к ним еще и троих имперских Эталонов.

Традиция была такова, что личные маги императора либо оставались в резерве для обороны, либо, в редких случаях, сопровождали развернутую дорминиканскую армию. Эталоны попросту были слишком ценны – и слишком опасны, если подумать о бедах, которые мог наслать такой пленный, – чтобы рисковать ими. Отправка троих под охраной всего половины когорты только показывала, насколько серьезно отнесся к той войне Теодуа и как отчаянно хотелось ему нанести сокрушительный удар по джанийцам.

И он нанес. За две недели до объявления войны вспыхнула чума. Болезнь пронеслась по Эль-Куаддису, начавшись в Нижнем Городе и дойдя до самых ворот внутреннего кольца деспота. Согласно Петрозиусу, на улицы высыпали священнослужители, маги и врачи, едва справлявшиеся с наплывом. Когда тремя днями позже трупы начали взрываться огнем, стало понятно, что чума была непростая. Исход из города последовал почти немедленно.

Через четыре дня после этого от Теодуа пришло заявление о начале войны вкупе с ультиматумом, который почти напрямую возлагал на него ответственность за мор. Тогдашний деспот, Мехмер Аджан Третий, не колебался. Собрав свои войска и наделив властью не только Пятнадцать Высших Волхвов, но и других, рангом пониже, из разнородных племен и кланов, находившихся в его подчинении, деспот вернулся в Эль-Куаддис и осадил Имперский квартал.

Количество погибших вне стен Имперского квартала Петрозиус исчисляет тысячами. Однако стоило волхвам уяснить, как обратить чуму против самих имперцев, счет пошел на десятки тысяч – теперь уже в нем самом. Стены квартала снесли, а головы трех Эталонов послали Теодуа вместе с ответным ультиматумом деспота.

Той осенью Дорминиканская империя сдала Джанийской Деспотии две провинции и за последующие сто тридцать четыре года наполовину вернула только одну. Джанийцы назвали ту эпоху Днями Пламени и вырезали их хронику на стенах квартала в память себе и нам.

Словно угадав мои мысли, Хирон кашлянул рядом.

– Черные дни, много воды утекло, – молвил он.

Он поежился, сопереживая былому, и жестом подозвал Тобина и Езака.

– То, что я скажу, касается всех, – объявил Хирон, когда несуразная братская пара приблизилась. – Вам приготовлен кров. Хоть вам и не дозволено остаться в Пристанище Муз, визирь, а тем самым и падишах по-прежнему отвечают за ваше благополучие и пропитание.

– Значит, вы покроете наши расходы? – спросил Тобин, улыбнувшись впервые, с тех пор как мы покинули падишахский анклав.

– Это значит, что вы получите пособие, – ответил Хирон и повернулся ко мне. – Ты, будучи их патроном, обязан ежедневно являться ко мне на прием.

– Лично? – уточнил я.

Хождение по Старому Городу изо дня в день взад и вперед могло помешать другой моей деятельности.

– Лично, – кивнул Хирон. – Ты будешь докладывать о ходе подготовки к выступлению и держать ответ за любые жалобы, которые на вас поступят, – конечно, я надеюсь, что их не будет вообще.

– Разумеется, – согласился я.

– Когда же мы предстанем перед его высочеством падишахом? – спросил Езак.

– Как только будете готовы, – ответил Хирон. – И по решению визиря, это состоится, – добавил он, тогда как парочка осклабилась, предвкушая многонедельную жизнь за счет падишаха, – в двадцать четвертый день фаллваха.

Ухмылки поблекли.

– Какое сегодня число? – осведомился Тобин.

– Семнадцатый день фаллваха.

Тобин и Езак переглянулись.

– Ну, все-таки неделя есть, – начал Езак. – Мы всегда можем…

– И вот еще что, – продолжил Хирон, будто не слыша. – Визирю угодно, чтобы вы показали нечто отличное от первоначального выступления. Что-то вроде…

Он завел руку за спину, и один из чиновников вручил ему какой-то предмет.

– Например, это. – Хирон предъявил обрезанную и застегнутую книжицу.

Ухмылки увяли окончательно.

– Что? – вскричал Тобин, тогда как Езак потянулся и взял тонкую книжку. – Вы хотите, чтобы мы прочли, отрепетировали и исполнили пьесу за семь…

– Меньше, – перебил его Езак, взглянув на солнце, которое уже миновало зенит.

– То есть меньше чем за семь дней? – докончил Тобин.

У меня заныло в животе, и вовсе не от жалости к труппе. За неделю мне даже не освоиться в Старом Городе, не то что разыскать Дегана. Понадобится больше времени – и труппе, соответственно, тоже; в идеальном случае столько, сколько позволит длительное пребывание в статусе падишахских актеров. Семь дней и рядом не стояли.

– Нам нужно больше времени, – заявил я.

– Не так ли и всем нам? – вскинул брови Хирон.

– Семь дней на новую пьесу? – повторил я, пытаясь изобразить патрона. – Неужто визирь желает нам провала?

Молчание Хирона было красноречивее всяких слов.

– Гадство! – Я отошел в сторону, чтобы не усугубить положение удушением визирева секретаря.

– Четыре акта, – пробормотал Езак, листая рукопись. – Как минимум три перемены декораций, одна морская. Нет, виноват, на озере. Шесть основных персонажей и штук семь помельче… – Он остановился и поднял взгляд. – Это перевод?

– Из нынешних любимцев падишаха. – Хирон отвесил легкий поклон. – Высокая честь для вас.

– Невозможно! – возопил Тобин. – Все восприятие пойдет насмарку! – Он выступил вперед, увещевающе простирая руки. – Мы подготовили чудесную вещь. Героическую, страстную, гордость подмостков! Мы репетировали всю дорогу. Если падишах хочет узнать, из какого мы теста, то ему нужно увидеть нас в полном блеске! Он должен позволить нам…

Хирон быстро шагнул – так стремительно, что я прозевал бы движение, не колыхнись его одеяние.

– Падишах не должен ничего! – рыкнул секретарь. – В том числе сохранять вам жизнь. Вы остаетесь в Эль-Куаддисе по желанию его высочества Язира; вы можете с тем же успехом ночевать на улицах или покоиться под землей – по его же желанию. Если ему или его визирю будет угодно, чтобы вы выли, как гиббоны, и прыгали со стропил, то я рассчитываю услышать из ваших уст лишь один вопрос: «Как пожелает его высочество – в костюмах или без?» Понятно выражаюсь?

Тобин открыл было рот, передумал и вместо ответа кивнул. Отвернувшись, он не стал скрывать возмущение.

– Нам нужен оригинал на джанийском языке, – сказал Езак предусмотрительно нейтральным тоном. – На случай вопросов или ошибок.

Хирон протянул руку, и в нее вложили другую книгу.

– И переводчик, – добавил Езак.

Хирон посмотрел на меня.

– О нет, – вскинулся я. – Объясняюсь, но не читаю.

Вранье, не скрою, но тем не менее удобное. Если падишах – или, скорее, визирь – хотел быть тварью, я не собирался щадить его кошелек.

Езак взвесил книги и посмотрел на меня. Все было написано у него на лице.

Я тронул Хирона за рукав и жестом пригласил отойти в сторону. Он последовал за мной, показывая суровым видом, что сыт по горло. Было ясно, что решения визиря и его секретаря не оспаривались.

Предельное паскудство.

– А как же помощь землякам? – понизил я голос.

– Между ящиком ахрами и спором с визирем есть разница.

Ящиком?

– К тому же, – продолжил Хирон, – ты не мог не заметить, что я уже не проживаю в империи и, вообще говоря, служу Деспотии.

– А пришпорить имперскую труппу так, чтобы она провалилась, это кому служба – Деспотии или визирю? Или просто собственной шкуре?

Хирон оцепенел, и взгляд его стал жестким. Я невольно шагнул назад.

– Ты смеешь обвинять меня в… – начал он, и правая рука метнулась к поясу, но замерла. Хирон сделал короткий, резкий вдох. – Это служба кому положено, – проскрежетал он и указал на стену. – Тебе ли не знать, какое бремя мы несем в этом городе. Радуйся, что вас вообще впустили.

Он повернулся и двинулся прочь.

Я глянул на барельеф, изображавший горящее тело. Меня посетила мысль.

– Кого ты хочешь, помимо Петрозиуса? – спросил я Хирону вслед.

Тот остановился.

– Тиклеса? – подсказал я, вспоминая историков. – Верина Младшего? – Я медленно шагнул за ним. – Может, Кессалона?

– Ты можешь достать Кессалона? – Хирон оглянулся.

– Оба тома «Комментариев», если выбьешь нам лишнее время.

– Оригиналы? – прищурился Хирон.

– Копии.

Балдезар закатит мне истерику, узнав, что я посулил копии двух его драгоценнейших текстов; попытка вырвать у него оригиналы приведет к смертоубийству, а он был слишком ценной фигурой, чтобы его замочить.

– Тогда добавь Тиклеса, и по рукам, – ответил Хирон.

Я притворился, будто раздумываю, после чего неохотно кивнул. С Тиклесом будет легко – Балдезар располагал тремя копиями, поэтому я его и упомянул.

– Отлично, – произнес Хирон все еще напряженным голосом и указал на младшего чиновника. – Шахир покажет вам, где разместиться. Я поговорю с визирем. Придешь с докладом в падишахский дворец завтра, как стемнеет. К тому времени у меня будет ответ. О, пока не забыл.

Хирон опять выставил руку, и Шахир вложил в нее сумку. Внутри звякнуло.

– Тебе это понадобится. – Хирон вручил сумку мне.

Я пошарил внутри и вынул латунный ромб со скругленными углами, длиной с мой большой палец, подвешенный на латунную же цепочку. На лицевой стороне ромба были изображены длинная флейта, которая называлась «нэй», и свиток; на оборотной выбит текст на джанийском языке.

– Это знаки визирского патронажа, – объяснил Хирон. – Носи их всегда и держи на виду. Если тебя застигнут вне Имперского квартала без жетона, любой гражданин Джана вправе донести на тебя или задержать. За помощь в поимке имперцев без знака патронажа назначено вознаграждение. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Крупное вознаграждение.

Я проводил взглядом его и старшего чиновника с половиной отряда стражников, устремившихся следом. Затем повернулся к труппе. Тобин уже гнал своих подчиненных вперед, но Езак стоял поодаль и наблюдал за тем, как я рассматривал Хирона. Птицеловка ждала чуть дальше.

– Даже если выхлопочем еще неделю, все равно будет мало, – заметил Езак, когда я приблизился вплотную. – Если, конечно, мы хотим выступить достаточно хорошо, чтобы получить патронаж.

– Я знаю одно, – отозвался я. – За пять дней может произойти до черта событий.

Я видел, как преступные организации рушились за меньший срок, а сам за чуть больший выбился из Носа в Серые Принцы.

– Пять дней могут стать вечностью, если попасть в неподходящее место.

– А мы попали в неподходящее место? – осведомился Езак.

Я посмотрел сквозь ворота на Имперский квартал.

– Отвечу через семь дней.

## 17

Хирон разместил нас в гостинице под названием «Тень Ангела», что заставило меня против воли улыбнуться. Место было вполне приличное: просторные комнаты, преимущественно свежие простыни, общий зал, где пахло бараниной, тимьяном и дымом, и маленький двор, который Тобин немедленно приспособил под репетиции, – оказалось, что Хирон предусмотрел это загодя.

Я осмотрел мою комнату: маленькая кровать, маленькое окно, маленькое отверстие в стене, которое я залепил свечным воском и скатанным ворсом против чужих ушей и глаз; затем бросил на пол постельную скатку и сумку, пинком захлопнул дверь и снял дублет.

Ощупал его сперва снаружи, потом подкладку. Кроме легчайшего изменения плотности, ничто не указывало на то, что мы с Птицеловкой уже дважды распарывали дублет и прятали в набивку три маленьких письма и конверт побольше, которые составляли посылку Джелема. Второй раз пришлось нелегко: тот, кто чистил дублет, заметил торопливые стежки, наложенные Птицеловкой после изъятия бумаг, а потому решил исправить и сделать как надо, – но мы сумели вскрыть швы, оснастить и набить дублет заново, а после зашить подошедшей по цвету ниткой из падишахского ковра, и нас никто не застукал.

Я оторвал пару торчавших кончиков и на пробу встряхнул дублет. Ни изобличающего хруста бумаги, ни шороха сломанных печатей – документов не слышно, подкладку не морщит. Хорошо. Сперва я гадал, переживет ли путешествие воск на всех трех письмах; сейчас, с учетом того, что я проник в их содержание, мне не пришлось удивляться. Переправляя в Джан подобную контрабанду, приходится чертовски постараться сделать так, чтобы она не лопнула при первом изломе или тычке. Иными словами, я полагал, что печати держались глиммером.

В глубине души я жаждал снять дублет и схоронить его если не в яме, то хотя бы на дне дорожного сундука. При мысли о содержании этих писем, не говоря о наложенных на них заклятиях, я всякий раз ощущал мурашки в местах, соприкасавшихся с тканью. Но я знал и то, что лучший способ сберечь посылку, а тем и себя – хранить ее на себе. После йазани с его тенями и закутанных в тьму убийц я хотел быть по возможности незаменимым. Вдобавок я сомневался, что они заподозрят наличие при мне чего-то ценного после событий в погребе.

Это напомнило мне…

Когда я снова вышел из гостиницы, актеры разгружали фургон, перенося одни тюки в наше пристанище и на конюшню и складывая другие на одной стороне двора. Я подождал, пока из фургона покажется связка бутафорских клинков, взвалил ее на плечо и направился к конюшням.

Труппе выделили два стойла – наверняка это обошлось недешево. Сложив на землю затупленный реквизит, я вынул из груды оружия припрятанный Деганов клинок с Черного острова и поспешил на сеновал.

Через пять минут я вернулся во двор, стряхивая с рукавов пыль и сухую траву. Деганский меч теперь находился высоко на стропилах, будучи уложен вдоль балки и прикрыт соломой. Если не знать, где искать, вероятность наткнуться на оружие была крайне мала – гораздо меньше, чем обнаружить его, например, у меня под кроватью или за отошедшей обшивной доской.

Я хотел присовокупить к мечу Дегана кинжал нейяджинки, да передумал. Мне не хотелось расхаживать с непонятным переносным глиммером, но и расстаться с ним показалось неправильным. Я сообразил, что за неимением лучшего он может выступить предметом торга, если придется туго. Да и неизвестно, когда может пригодиться кинжал с дымной кромкой. Поэтому я вложил его в специально купленные ножны и затолкал в другой сапог.

Птицеловку я нашел во дворе. Она стояла в сторонке и занималась любимым кентовским делом: наблюдала за чужой работой.

– Ну? – спросил я, привалившись к стене рядышком.

– Два Ворона на улице, – отозвалась она, продолжая взирать на фургон.

– Люди Хирона?

– Да уж не местные дарования – те слишком откровенные.

– И?

– По-моему, один засел на крыше через улицу слева. Там решетка, точно не скажу. Проверю попозже. Наши лучшие направления подхода и отхода – юг и восток: слишком много всего понатыкано и перспектива перекрыта, чтобы незаметно следить за гостиницей.

– Что тебе понадобится?

– Деньги. Если хочешь, чтобы я подрядила братву и выставила периметр, то обаятельной улыбки мне не хватит.

Я вручил ей половину того, что осталось от средств на путевые расходы, – меньше, чем мне хотелось.

– Тряхни еще хозяина гостиницы. Если мы поживимся тем, что он получает от Хирона, и заткнем конюха, это многое упростит.

– Он нервный тип. – Птицеловка улыбнулась. – Небось раскошелится, если я пообещаю держать самых ретивых членов труппы подальше от спален его дочек – или сынков.

– Только постарайся не перебежать кому-нибудь дорогу. Мне ни к чему, чтобы местная шпана жаловалась: пришли, мол, и умыкнули их сучьи деньги. Это смахивает на мелкое шакальство.

– Ангелы упаси, – отозвалась Птицеловка. Я оттолкнулся от стены, и она добавила: – Мне это, знаешь, все равно не нравится.

– Что именно?

– То, что ты будешь шляться без прикрытия.

– В Нижнем Городе было так же, – напомнил я. – Ничего мне не сделается.

– Ты сам знаешь, что это не Нижний Город. Большая разница после истории с Раазом и тем Клинком. Дай мне время хотя бы до заката…

– Ты слышала, что сказал Хирон, – возразил я. – У нас семь дней. Мне некогда ждать. Я должен сейчас же окучивать улицу, сейчас же вынюхивать слухи, сейчас же сыпать деньгами и именами. Мне нужно браться за дело, если я рассчитываю хоть на малейший шанс разжиться наводкой на Дегана.

– А если недели не хватит? – предположила Птицеловка. – Об этом ты подумал? Там, снаружи, не империя, и даже не Илдрекка. Позолотив пару ручек и побазарив с парой местных шнырей, ты Дегана не найдешь – я сомневаюсь, черт возьми, что подцепишь хотя бы слух. Если ты думаешь…

– Я думаю то, – перебил ее я, – что у нас нет выбора. Кто пойдет по улицам? Ты? Ты еле объясняешься на местном языке, не говоря об арго. Мы оба знаем, что это не вариант. Идти нужно мне.

– Но это Джан. Мало того что имперец, так еще и с вопросами? Ты вряд ли обзаведешься друзьями.

– Тогда постараюсь мило улыбаться.

– Проклятье, Дрот, ты знаешь…

– Я знаю то, – подхватил я, – что мне понадобится безопасное, надежное лежбище, куда я смогу возвращаться независимо от того, как пойдут дела. И мне нужно, чтобы ты превратила в такое лежбище эту гостиницу. – Я подступил на шаг. – Будь у меня больше времени, я бы действовал медленнее. Но его нет. Некогда нанимать Уши, искать Губошлепов, умасливать недружественное паханье. Я должен быть там, а ты здесь. Иначе работы не будет, и нам это известно.

Птицеловка развела пары, пнула землю, но спорить не стала. Она знала, что я прав.

Я пошел к главным воротам гостиницы.

– Если тебя замочат, – крикнула она вслед, – договорись заранее, чтобы приволокли труп! Будь я проклята, если потрачу месяц на изучение здешних переулков и сточных канав только затем, чтобы упрятать тебя в могилу!

– Лады! – крикнул я через плечо.

Затем вышел на улицу и устремился в Эль-Куаддис.


Я трудился неспешно: побродил по главным проспектам, задержался в паре кофеен, поболтал с торговцем коврами, чей взгляд мне понравился. Оттуда пошел на боковые улицы, ныряя и выныривая из послеполуденной тени под тростниковыми навесами поверх крошечных окрестных базаров. Я больше слушал, чем говорил; больше приценивался, чем покупал, не забывая подбрасывать медные суппы и серебряные дхармы, когда мои задержки становились подозрительными. Имя Дегана я если и называл, то как бы вскользь, и больше полагался на описание. Вряд ли он представлялся здесь как Деган или Бронза.

К закату, когда я свернул в переулки, стало ясно одно: Джан сильно повлиял на улицы Имперского квартала. Я видел это по свободным одеждам и чужемодным куфиям; улавливал в кардамоне, мяте и перце, которыми приправляли уличную пищу; обонял в маслах с примесью корицы, гвоздики и сахарного тростника. Однако важнее было то, что я прозревал в повадках и действиях местных дорминиканцев. Все делалось с оглядкой – легчайшим флером осознанности того, что никому нельзя верить и никакой поступок не исключает неприятных последствий. Да, легионеры так и ходили надутыми, разносчики криком рекламировали свои товары, а бордели оповещали об услугах через бумажные растяжки над дверями, но в этом не было привычной непринужденности. Нас окружал город, население которого веками было скорее враждебно, чем дружественно, имперцам, и этот гнет не отступал.

К членам Круга это относилось вдвойне: им приходилось париться не только насчет квартальных легионеров и «зеленых жакетов» деспота, но и о местном Закуре. Я быстро выяснил, что настоящих боссов, с которыми можно потолковать, в Имперском квартале не было. О да, они могли именовать себя Чертями, Бандюками, а один даже назвался Тузом, но их организации были лишь жалким подобием подлинных. Большинство не поднималось выше уровня уличной банды, а для крушения более успешных хватило бы удачного рейда или недоданной взятки.

Нет, на криминальном островке, которым являлся Имперский квартал, лишь очень и очень немногое, как я выяснил, происходило без молчаливого согласия Закура. Само по себе это не сильно удивляло – примерно того я и ждал с учетом местонахождения Эль-Куаддиса и особых обстоятельств, но уровень контроля меня озадачил. Джанийским паханам платили мзду даже карманники и мелкие хищники.

Поэтому я старался не называться и тем паче не выдавать свой титул. Лучше прикинуться новым шнырем, чем быть опознанным в качестве Серого Принца, бродящего по улицам. В первом случае на тебя могли наплевать, а во втором – поставить на нож в переулке.

Впрочем, меня ожидал не кинжал впотьмах, а пара Резунов, которые караулили меня, когда я глубоко за полночь вышел из игрального притона, располагавшегося на втором этаже.

– Ну как, повезло в кости? – спросил тот, что повыше, и прислонился к стене лестничного колодца.

Он был обтекаем лицом, манерами, голосом – с улыбкой, напомнившей мне о ноже. Ниже стоял его амбалистый напарник, который насыщался сладким рисом из свернутого пальмового листа. Он не потрудился взглянуть на нас.

Я вздохнул и спрятал несколько монет, которыми разжился по ходу беседы с игроками.

– Это надолго? – спросил я. – У меня дела.

– Как знать? – Малый отлепился от стены. – Меня лишь наняли пособить. Но замечу, – указал он на лестницу, – что это единственный выход…

Он вновь просиял своей бритвенной улыбкой. Я стал спускаться. Поедатель риса удостоил меня кивка, когда я прошел мимо.

Ну и ну, хорошо же их вышколили.

Снаружи ожидал портшез. Роскошный, как и положено, с расписной дверью и окнами, забранными плетеными заставками. Крыша представляла собой две складные панели, которые были откинуты. Под ними тоже были заставки. Должно быть, жители Эль-Куаддиса не выносили странствий в закрытых ящиках по разогревшимся за день проулкам даже глубокой ночью, когда наступал час воров.

У стены подле лестницы расположилось восемь носильщиков. Они передавали друг другу бурдюк и жадно пили. Мое ночное зрение еще не проснулось после притона, но я и без него рассмотрел слой пота на обнаженных спинах. Лошадок впору было выжимать, и я задался вопросом, насколько они были привычны к такой работе.

Затем одна заставка скользнула вниз, и мне стало понятнее.

Сказать, что находившийся внутри человек был огромен, стало бы сродни утверждению, что море глубокое, а пустынное солнце теплое. Он растекся по всему сиденью, и подлокотники впились в крытые шелком бока. Нога, подобная мачте небольшой шхуны, подпиралась подушкой с кистями; стопа была обернута полотном и благоухала мазями и припарками. Грубый, едкий запах напомнил об Эппирисе и его аптекарской лавке до той поры, когда он превратился по моей вине в калеку и его жена возненавидела меня. Я отступил и понял, что за одни эти чувства невзлюбил этого типа.

– Для новичка в Эль-Куаддисе, – молвил он по-джанийски, не потрудившись отвлечься от листа бумаги, который складывал, – тебе удалось добиться очень многого за удивительно короткий срок. Временный патронаж? Проживание за счет падишаха? Я впечатлен.

– Я люблю нагружаться делами.

– Да, это я понял. – Толстые, поразительно проворные пальцы все занимались бумагой. – Я и сам такой, хотя с виду не скажешь. Мой образ жизни более… оседлый.

– В жизни не догадался бы.

– Да, в самом деле. – Губы под тонкими усиками чуть поджались. – Час поздний. Не хочешь ли испить чаю и обсудить наши дела в более приятной обстановке?

– Мне не хочется пить. – Я скрестил на груди руки.

– Тогда, быть может, перекусить? Насколько я знаю, вашим людям по вкусу фаршированные виноградные листья. Мне известен повар, который может…

– И есть не хочется.

Я понимал, что хамлю, но мне было наплевать. Закуреец, предлагая преломить хлеб, предлагал и покровительство – по крайней мере, на время трапезы. Это был старый джанийский обычай, основанный на многовековом обитании в барханах, где простое гостеприимство оказывалось вопросом жизни и смерти. Отказываясь, я выражал недоверие к его слову. Согласен, пощечина его чести, но в данный момент я не знал, хватало ли у него ее, чтобы мое оскорбление посадило пятно, и не хотел рисковать жизнью, выясняя это.

– Понятно.

Складывая бумагу, он приподнял палец, и я вдруг ощутил прикосновение холодной стали к горлу.

Мой собеседник положил бумагу на свои обширные колени и посмотрел на меня.

– Поскольку ты упорно хочешь вести себя как варвар, мы продолжим в имперском духе, – заявил он. – Абул?

Быстрый укол над почкой совпал с отводом ножа от моей шеи. Я хапнул воздуха и припал на колено.

– Вот так, – произнес человек, снова берясь за бумагу. – Теперь, когда мы покончили с положенным насилием, я могу объяснить, зачем прибыл. – Он стер с края окна брызги моей слюны. – Хочу кое-что прояснить: Имперский квартал не принадлежит вам. Он никогда не будет принадлежать вам. Среди здешней публики нет великих шейхов Круга. Ни Бандюков, ни Ферзей, ни…

– Тузов, – подал я голос с колен.

– Что?

– Их называют Тузами, сволочь. Говори правильно.

Движение пальца – новый укол. Я скривился и не сказать чтобы упал.

– Ни Тузов, – сказал он, высунул голову из окна, и кресло застонало. Носильщики привстали, готовые к крушению, которого не случилось. – И никаких Серых Принцев, – добавил их господин.

Я стрельнул глазами и выдержал его взгляд.

– Да, – изрек он, расплывшись в улыбке, – думаю, мы понимаем друг друга.

Я кивнул. Не баламутить местный Круг. Тот был угоден раздробленным и расстроенным, и появление Серого Принца, который отчасти мог навести порядок, а то и хуже – поставить цель, не устраивало коренных криминальных боссов.

Я не стал заморачиваться расспросами, как он меня вычислил. Это был его город – территория Закура; если кто и мог свести воедино слухи и обрывки подслушанных разговоров, то исключительно закурейцы. Даже если это была только догадка, я подтвердил ее своим взглядом.

Нет, меня не особенно удивила их прозорливость; мне лишь хотелось знать, как они управились настолько быстро.

Закуреец… – кто он там был, чертовод, Бандюк, Туз? – вернулся к своему листу и уже снова складывал.

– Надеюсь, тебе понятно, что я говорю все это сугубо во избежание недоразумений между твоей глубокоуважаемой особой и моими людьми. Мы признаем и почитаем твое положение и престиж.

– Ну конечно, – согласился я, оглянувшись на Резунов.

– Конечно. Ага, готово! – Он согнул лист в последний раз и показал бумажного пустынного волка. Это была мастерская работа. – Согласен, занятие несерьезное, но требующее великой точности и обдумывания.

– Насчет несерьезного, – проговорил я, кое-как поднимаясь. – Ты мог бы передать это сообщение десятком других способов: через улицу, курьера, Щипача или Смотрящего за Нищими… да хоть на бумажной лягушке, сука, если тебе нравится.

– Верно. – Он посмотрел на меня сквозь щелочки глаз.

– Отсюда вытекает, что дело не только в предупреждении.

– Понятно, почему ты эмир у своих. – Его губы снова чуть дрогнули. – Да, есть и другая причина.

– И в чем же она?

Он развернулся ко мне получше. Кресло протестующе хрустнуло, и меня обдало новой волной запаха сырого торфа и уксуса от ноги седока. Подагра? Или что-то похуже?

– Зачем ты здесь? – спросил он.

Я моргнул. Улыбнулся. Мог бы и в лицо рассмеяться, если бы не думал, что тут мне и смерть.

Зачем я здесь? Такой же вопрос я сам задал бы Большому Шейху Закура, покажись тот в Илдрекке. Что ему нужно? Каковы его планы? С кем работает? Ибо, Ангелы свидетели, никто вроде него – вроде меня – не заезжает так далеко от дома без особой причины и всяко не обходится без налаживания связей с местными властями, если не хочет, чтобы те нервничали.

Другое дело, что именно так я и поступил, потому что не думал как Принц, а действовал как Нос. Опять.

Проклятье!

Ответить было нечем. Все, что я скажу, будет разобрано по косточкам и рассмотрено на свету. Вранье окажется предусмотренным, двуличие – ожидаемым, попытка пустить по ложному следу – предвосхищенной.

Да и к гребаной матери! Я решил сказать ему правду.

– Я кое-кого ищу.

– И?

– Что – «и»? Это все.

Уголки рта поднялись; тяжелые губы сложились в улыбку, означавшую нечто среднее между самодовольством и упреком.

– Ты мог бы искать десятком других способов, – заметил он. – Через Круг, помощника, местного босса – даже черкнуть записку на бумажной лягушке, сука; ты же не ждешь, чтобы я поверил, будто Серый Принц потащится в Джан кого-то разыскивать?

– Меня не касается, чему ты веришь.

– О нет, еще как касается. – Он уселся поудобнее и принялся бережно вертеть в пальцах бумажную фигурку. – Потому что то, чему я верю, может напрямую повлиять на то, чего ты здесь добьешься.

– Не лезь, – ответил я. – Не тот случай. Это не твое дело.

Его глаза переключились на меня. Теперь они превратились в буравчики.

– Ты угрожаешь мне?

– Предупреждаю.

Он долго пялился на меня, или мне показалось, что долго, – сердце стучало как бешеное, и судить было трудно. Когда стало ясно, что ни один из нас не уступит, он хрюкнул и отвернулся. Щелкнул пальцами, и носильщики метнулись плечами под шесты его кресла.

– До меня дошли слухи, – молвил он, когда портшез взлетел, – что последние месяцы кто-то переправлял из империи в Эль-Куаддис магию. Если не путаю, не так давно ты занимался контрабандой реликвий в Деспотию?

Я сохранил лицо бесстрастным, хотя внутри у меня все перевернулось. Он знал о глиммере? Ангелы – сколько же Джелем сюда заслал? И главное, сколько грузов он переправил за последние месяцы?

– Одно дело реликвии, другое – глиммер, – ответил я ровно.

– Но контрабанда есть контрабанда, что ни возить. А в моем городе за контрабандой всего магического надзираю я. – Он посмотрел на меня со своего обнесенного насеста. – Не думай, будто мы настолько глупы, что не знаем истинной причины твоего приезда, Теневой Принц. Хорошенько подумай, прежде чем передать кому-то магию, а заодно прикинь, не распустить ли организацию, которую тут сбиваешь. Тебе же сказано, что Старый Город – наш и не стоит переходить нам дорогу.

– А если я отвечу, что мои дела не связаны ни с каким контрабандным глиммером?

Я решил помалкивать об отсутствии у меня организации.

– Тогда я скажу, что только глупец отрицает правду, очевидную всем.

– Ты даже не представляешь, каким я бываю глупым, когда захочу. – Я скрестил руки.

– Поистине, этот ответ радует меня бесконечно. – Он улыбнулся.

Заставка опустилась.

Только когда он и его Резуны скрылись, я заметил сложенную бумажку, лежавшую у моих ног: волк. Одна незадача: когда я ее подобрал, там оказался не волк, а гиена. Пригнувшаяся, с открытой пастью и вываленным языком, хохочущая. Надо мной.

Я пошел прочь, оставив его послание порванным в клочья и скомканным на мостовой.

## 18

Остаток ночи и весь следующий день я рыскал по улицам. Если раньше я задерживался в дешевых тавернах и ночлежках, где подпаивал окружающих, чтобы развязать языки, то теперь действовал откровеннее. Там, где прежде не обнажалась сталь, она засверкала, а на моем серебре, когда оно меняло хозяина, появились нечаянные красные мазки. Я размахивал моим именем, как клинком, запугивая осведомленных и покупая или просвещая тех, кто его не знал. Это были Кенты, и даже здесь, под пятой Закура, я читал в их душах и умел с ними разговаривать – равно как пугануть до чертиков в случае нужды.

Значит, в Имперском квартале без Закура никуда, пока не одобрит? И без их крыши мне Дегана не найти? Я был Серым Принцем, черт побери, пошли они к гребаной матери!

Однако это не означало тупой опрометчивости. Когда я называл свое имя, я делал это так, чтобы его не отнесли на мой счет. Я был подручным, подставным лицом, глашатаем, которого послали заранее готовить почву и наводить справки. Я был заинтересован в Эль-Куаддисе и в то же время нет, укреплял мои позиции в Илдрекке и тут же стремился расшириться. Я был явью и призраком, фактом и слухом. Все, что угодно, только бы замутить воду для Жирного Кресла – да, именно так звали этого фрукта в портшезе; пусть ломает башку, что за дьявольщина творится вокруг.

То есть все ради толики лишнего времени.

Что касалось Дегана, то он, как обычно, оставался неуловим. Даже будучи высоким белокурым уроженцем запада в краю смуглых и черноглазых джанийцев, он был настолько ловок, что мало кто даже слышал о нем – не то что видеть. Я сумел раздобыть лишь горстку поблекших воспоминаний о похожем на Дегана человеке, который несколько дней бродил по Имперскому кварталу, а после убрался. Это было с месяц назад, и, судя по словам моих собеседников, он большую часть времени гулял по базарам и вкушал уличную пищу. Ни слова о чужеземце, торговавшем клинком; ни звука о найме к местному ноблю или мечникам. Ни трупов, ни монет как следа.

Все это означало, что мне придется распространить поиски за границы Имперского квартала. Неудивительно, но я отчасти надеялся, что Деган будет держаться поближе к своим. Работа в Старом Городе потребует больше времени, денег и сил, чем я располагал. Мне предстояло шариться по низам, обзаводясь по ходу осведомителями и сортируя слухи. Это означало общение с массой грязных Губошлепов и сомнительных Ушей, больше половины которых либо накормит меня пустыми байками, либо, если получится, сольет Закуру. Вдобавок стараниями Хирона и Волка я крайне ограничен в сроках.

Нет, это задача не из легких.

Покинув «Тень Ангела» накануне, я вернулся в гостиницу далеко за полдень. Ноги подкашивались, голова гудела. Из нычки ахрами, которой обеспечил меня Хирон, осталось одно зерно, и я берег его до поры, когда проснусь, – хорошо бы завтрашним утром. Поздним завтрашним утром.

Я застал Тобина и труппу во дворе. Они вовсю занимались новой пьесой. Те, у кого не было реплик, изображали задник.

Увидев меня, Тобин тотчас пошел ко мне с откровенным неудовольствием на лице. К счастью для начальника труппы, Езак перехватил мой взгляд, придержал кузена за локоть и направил в другой угол двора. Со стороны труппы донеслись отголоски короткой, но жаркой дискуссии, и все, даже Муйресс, постарались убраться с моего пути. Я беспрепятственно добрался до двери гостиницы и вошел.

Птицеловка сидела на ближайшем к двери окне, выставив ногу на солнцепек и наблюдая за репетицией. Распущенные волосы ниспадали на левое плечо, и солнечный свет превращал их в золото. Я захлопал глазами, удивленный этой вольностью. До меня не сразу дошло, что и одета она не для улицы – по крайней мере, не в свой обычный рабочий наряд. Заношенные дорожная рубашка и куртка сменились кое-чем получше: полотняным дублетом цвета плюща с высоким воротом. Дублет был недошнурован, сорочка тоже отчасти была нараспашку, обнажая ключицы. Фасон новых бриджей заметно отличался от мужского и… привлекал внимание, скажем так. Они плотно облегали ноги, заканчиваясь чуть выше колен. Дальше были обычные лосины и низкие башмаки. Последние она даже начистила.

– Полагаю, ты и глаз не сомкнул. – Птицеловка шевельнулась в проеме и критически глянула на меня.

– Для этого пришлось бы замереть на месте.

– Ну, если у тебя была веская причина…

– Что это? – Я указал на ее наряд.

– Ты о чем?

– О прикиде. Театральный костюм?

– Позаимствовала у труппы. – Птицеловка вперилась в меня взглядом, затем снова переключилась на двор. – Отправила шмотки в стирку. Им полезно после такой дороги. – Она многозначительно принюхалась и помахала перед носом. – Тебе тоже не повредит.

– Когда будет время. – Внезапно устыдившись, я почесал грудь.

– Всегда можно попросить Муйресс.

– Мне нужно, чтобы все осталось в целости и сохранности.

– Короче, ты понял.

Я какое-то время смотрел на нее, после чего перевел взор на труппу.

С того момента, как Птицеловка вернулась и снова стала работать на меня, положение… изменилось. Раньше, когда я был просто Носом, а она приглядывала за моей норой, все было просто – общаться, развлекаться на пару, ложиться в койку. Но этого не стало, как только она выяснила, что я лгал ей последние семь лет о моем настоящем хозяине – и в некотором смысле, о том, кем являлся сам. Будучи Длинным Носом, я никак не мог признаться ей в служении Келлзу, а вовсе не Никко, но это оправдание не ослабило ее чувства обманутости. Я на это и не рассчитывал.

Поэтому не удивился ее уходу. Она не вернулась даже после того, как меня произвели в Серые Принцы. А через месяц вдруг нарисовалась. В одно прекрасное утро меня неожиданно стал прикрывать Рваный Даниэль; на следующее – Птицеловка уже обосновалась на крышах, а ее люди присматривали за моим домом. Она так и не объяснила своего возвращения, а я не настаивал, как и не спрашивал, что у них с Рваным Даниэлем произошло. Иногда лучше не знать.

Однако с тех пор она держалась… не отчужденно, но настороженно. Я по-прежнему доверял свою жизнь Птицеловке больше, чем кому-нибудь еще, коль скоро не стало Дегана, – мы то и дело, как встарь, срывались на укоренившиеся привычки, но было ясно, что в ее сознании пролегла черта. В некоторых аспектах очевидная, в других – меньше.

Сейчас был случай из числа последних, не до конца понятных.

– Ворон нам не нашла? – спросил я, встав рядом и рассматривая соседние крыши.

– Какое там! – усмехнулась Птицеловка.

– Да ну?

Это было непохоже на Птицеловку – чтобы она да не нашла никого для присмотра за малиной, пусть даже в Эль-Куаддисе. Если кто и мог найти услужливых и зорких соглядатаев, то это была она.

– Рассказывай. – Я пододвинул стул.

– Местные Кенты бесполезны.

– Как так?

– Я привыкла, что Кент ведет себя осторожно. Держится скрытно. Отходит на полшажка, когда разговаривает, особенно с незнакомцем. Это я могу понять. Но здесь? – Она безнадежно махнула на окно. – Тут дело серьезнее. Народ нервничает. Никто не хочет наниматься стоять на стреме, не посоветовавшись с кем-то еще. Они боятся собственной тени, постоянно ждут нападения. Им страшно оступиться до того, что лучше вообще не сходить с места.

– Это Закур, – сказал я. – Они прижучили район крепче, чем можно было ожидать. Даже круче, чем обошелся с Раффа-Наиром Круг. – Я откинулся на стуле, и в спине чуть хрустнуло. Мне стало чертовски хорошо. – Я одного не пойму: откуда такая силища?

– Глиммер.

– Что?

– Глиммер. Они им владеют.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, как Хирон распространялся насчет настенной резьбы, когда мы прибыли?

– О Чуме Эталонов? Когда империя наслала волшебный мор?

– Да, об этом, – нетерпеливо кивнула Птицеловка. – Ну и оказывается, что деспот не только отделил Имперский квартал от города, но и постарался, чтобы в Эль-Куаддисе вообще не было имперского глиммера. Я говорю не только о переносном, но и о Ртах. О всех, кто способен произнести заклинание и навести чары. Любого, кого поймают хоть с крохой имперского колдовства, ожидает немедленное, бесповоротное заточение в глубочайшую темницу деспота.

– Что означает, – продолжил я, прокручивая в голове следствия, – что Круг в этом городе не имеет доступа к глиммеру.

– О нет, сколько угодно, – отозвалась Птицеловка, – но только к джанийскому и если готов заплатить Закуру за право пользования.

Я обмяк на стуле. Это все объясняло. Не то чтобы Круг располагал беспрепятственным доступом к магии, которая и в империи была роскошью, но такая возможность, по крайней мере, существовала. На родине Круг был главным поставщиком нелегального глиммера, и в случае нужды мы могли его получить. Но здесь, в городе, где волей магии на улицах танцевали пыльные смерчи и из ниоткуда возникали радуги? Обделывать дела без глиммера здесь было подобно тому, чтобы сразиться без оружия в подворотне: уцелеть можно, но со сталью надежнее.

Мне пришла в голову мысль.

– Ты же не хочешь сказать, что за столько лет сюда не попытались переправить ни единого Рта? Тем более из Круга?

– Конечно пытались, – согласилась Птицеловка. – Я слышала, что волхвы деспота даже расслабились, карая за такие дела. Обычно преступник жил у них неделю, покуда колдовское пламя пожирало его тело; теперь управляются за три дня.

Скотство. Неудивительно, что Жирное Кресло так быстро меня нашел. Он беспокоился не о том, что я протащу в город какой-нибудь глиммер, а боялся, как бы я не открыл постоянную лавочку. Он опасался, что я начну поставлять в Имперский квартал магию, магов или то и другое, после чего попытаюсь овладеть районом. Или чем-то большим.

И все потому, что я был Серым Принцем. Ибо все понимали, что Серый Принц не потащится в Эль-Куаддис, не имея на то серьезной причины. Не замышляя ничего.

Проклятье!

– Почему я об этом не слышал? – спросил я и оттолкнулся от стола, чтобы встать. И начать ходить кругами. – Я шлялся по улицам полтора дня. Как я упустил?

Птицеловка осталась на окне.

– А чего ты искал? – осведомилась она.

– Дегана, разумеется.

– Ну и вот, тебе было незачем спрашивать.

– А тебе?

– Я насмотрелась на уличные забавы, пока мы шли к гостинице от падишаха. И поняла, что если хочу хоть немного подлатать эту малину, то мне придется подрядить как минимум пару торговцев глиммером, а то и настоящего Рта. Да только ни одного не нашла. – Птицеловка похлопала по ножу на боку. – Пришлось копнуть, чтобы заговорили и объяснили, что к чему.

Я кивнул. Кент не Кент, а такими вещами не делятся с первым встречным. Слабость постыдна, и не важно, по чьей она возникла вине.

– При таком положении с глиммером наши дела хуже, чем мне казалось.

– Это почему?

Я подступил ближе, затем передумал и поставил меж нами стул.

Рассказал о Жирном Кресле.

– И ты послал его к черту? – чуть не вскричала она, едва я закончил.

– Я принял его за местного пахана, который играет мускулами и хочет оттереть от контрабандного промысла. Откуда мне было знать, что он прибрал весь глиммер в Имперском квартале?

– Твою-то мать! – произнесла Птицеловка. Она посмотрела в окно, потом на меня, потом опять в окно. – Сука, сука, сука! Ты понимаешь, скольких трудов мне стоит обезопасить это место? Как я теперь найду Ворон? Достаточно слова о том, что ты поссорился с этой гнидой, и наших денег никто не возьмет! Мне придется забыть о всех Кентах и закурейцах, на которых я положила глаз, и обратиться прямо к уличным оборванцам и париям. – Он наподдала стул. – Охренеть, как умно!

– Одна зацепка есть. – Я увернулся.

– О, и какая же? – Птицеловка дернула подбородком в сторону труппы. – Воспеть Закур до смерти?

– Йазани из погреба пока никуда не делся. – Я похлопал по моему дублету с аккуратно зашитым пакетом от Джелема.

– Рааз? – Птицеловка села прямее и принялась поглаживать собственный дублет. – Черт, он приходил. Я чуть не забыла. Сказал, что ему нужно с тобой поговорить.

– Держу пари, что нужно. – После случившегося они с хозяином не могли не озаботиться содержанием бумаг Джелема. Я полагал, что оно стоило дороже нашего прохода в Старый Город, а если нет, то собирался исправить этот недочет. – Где его найти?

– Он не сказал.

– Отлично, но как же я тогда…

– А, вот оно. – Птицеловка вытащила из-за пояса лоскуток темной ткани длиной с мизинец и шириной в его половину. Она подняла его повыше. – Он велел сжечь это, когда будешь готов к разговору.

Я осторожно взял его двумя пальцами. Материя была липкой и плотной, как будто ее вымочили в смоле или дегте и высушили.

– Сжечь?

Птицеловка кивнула.

– А потом?

Она пожала плечами.

Я вздохнул. Со сном придется повременить.

– Свечку найдешь?

– Флора! – завопила Птицеловка. – Сходи принеси нам свечу!

Девица, вскинувшаяся в общем зале, поклонилась и поспешила прочь.

Я уставился на Птицеловку и почесал ухо. Он ответила очаровательной улыбкой.

– Госпожа, – произнесла Флора, вбегая в комнату и прикрывая огонек рукой.

Она поставила свечу на стол и отвесила очередной полупоклон.

– Что ты с ней сделала? – спросил я, когда девица выкатилась с оглядкой на Птицеловку.

– Ничего, – подмигнула та. – Всего-навсего сказала ее старшему брату, что, если он еще раз тронет ее пальцем, отрежу хрен и скормлю ему с хумусом. По-моему, она в меня втюрилась.

Я вздохнул и присел к столу. Пламя свечи мерцало и колыхалось, распространяя маслянистый, мутный дым. Помедлив в нерешительности, я наконец осторожно прикоснулся к огню лоскутком Рааза.

Если бы я ждал вспышки или удара грома, то был бы горько разочарован. Дело обошлось шипением и шкворчанием, когда материя нехотя занялась. Я подержал ее так и положил на стол. Пламя неспешно поползло по лоскуту.

Уже собравшись спросить у Птицеловки, что делать дальше, я обратил внимание на странное поведение дыма. Вместо того чтобы подняться и растечься облачком, а после рассеяться, бледная струйка шла зыбью, ломаясь и выгибаясь на все лады, и лишь потом возобновляла подъем к потолку. И только когда ткань наполовину сгорела, я различил зависшее в воздухе лицо, похожее на пустую карнавальную маску и с прорисованными дымом чертами.

Оно, вполне ожидаемо, принадлежало Раазу.

– Отлично, ты получил мое сообщение, – произнесла маска. Или, скорее, начертала, потому что слова излетали изо рта в виде серого шрифта – имперской сефты. Они парили меж нами, затем растворялись. – Нам нужно поговорить. Сейчас удобно?

Я дождался исчезновения последнего символа и ответил, что да, вполне.

– Превосходно. Приходи в старый храм Семейства в Районе Благословенных Небес в третьем кольце. Повтори.

– Храм Семейства в Благословенных Небесах, третье кольцо.

– Что за черт? – зашептала Птицеловка, подаваясь вперед, пока чуть не протолкнула лицо сквозь лик Рааза. – С кем ты разговариваешь?

– Кыш! – отмахнулся я.

Изображение Рааза дрогнуло и ненадолго исказилось под действием воздушной волны. Ему же как будто не было дела.

– Хорошо, – сложилось в дыму. – Я буду ждать.

Затем лицо распалось и разошлось.

Я посмотрел на стол. От лоскутка остался лишь угольный след.

– Что случилось? – не унималась Птицеловка, сохранившая позу. – Это был Рааз? Что он сказал?

– А что ты видела?

– Ты сидел и бормотал, обращаясь к струйке дыма. – Птицеловка села нормально и моргнула. – Я даже ничего не поняла, вы говорили очень тихо. А ты-то что видел?

– Практически то же. – Я стер со стола сажу и встал. – Идем.

Птицеловка надулась, недовольная ответом, но от спора воздержалась.

– Куда? – спросила она, поднимаясь.

– Похоже, что посмотреть, как молится его вторая половина.


Храм мы нашли без особых трудов. С Раазом, правда, дело обстояло иначе.

Место производило сильное впечатление, но не то, какого я ожидал. До́ма, в Илдрекке, империя предпочитала размах и запугивание: сводчатые потолки, огромные арки, мозаики и картины в три-четыре человеческих роста, и все это внушало просителю набожность и раскаяние. Коль скоро император являлся посредником между своими подданными и Ангелами, религия была неотъемлемой частью государства. Лояльность была в числе главных забот имперских храмов.

Напротив, джанийские храмы – по крайней мере, этот – занимались… чем угодно.

Он представлял собой большое прямоугольное строение, открытое небесам и окруженное колонными аркадами. В середине, под ослепительно-лазурным небом, вились гравийные дорожки, которыми была изрезана мозаика огражденных газонов и небольших открытых площадок. По ним прогуливались мужчины и женщины – беседовали, спорили и смеялись, читали и размышляли. Едва ли не задним числом я заметил и тех, которые преклонили колени на молитвенных ковриках, обращаясь в разные стороны с поклонами и молитвами, адресованными тому или иному изображению из множества тех, что взирали с задних стен аркады.

Молились больше в тени перед фресками. Каждый лик имел сходство с одним из членов Божественного Семейства и был украшен разнообразными символами и драгоценными металлами, которые соответствовали отдельному божеству: золотом и рубинами – Ахрееш; нефритом и лавандой – А’велла; черным шелком и пеплом – Исторгнутый, и так далее, но там происходили и другие вещи. Ученые проводили занятия с учениками, тогда как водоносы и починщики ковров зазывали клиентов, а нищие молча выставляли свои чаши в надежде на милостыню, которую ежемесячно обязывался подавать каждый джаниец. В сторонке юноша устроил девушке целый спектакль, опустившись на колено и читая стихи. Я слышал ее смех.

– Это не храм, а базар, – констатировала Птицеловка и рассмеялась. – Мне нравится!

– Базар или храм, а нам нужно найти Рааза, – ответил я и огляделся; затем запрыгнул на постамент колонны и попробовал изучить толпу сверху. – Бери эту сторону храма, а я…

Меня прервала одинокая, чистая, глубокая нота, разнесшаяся окрест.

Декламация пресеклась, девушка посерьезнела, и все направились к свободным участкам. Те, у кого не было ни ковриков, ни циновок, расположились на траве, тогда как большинство предпочло лужайки, покрытые разровненным песком. Самые набожные опустились на гравий. Я обратил внимание на то, что стихли и аркады, хотя на колени встали не все, кто там находился.

Все, как и прежде, смотрели в разные стороны, адресуя молитвы изображениям тех божеств, к которым пришли с прошением. Несколько человек, казалось, и вовсе ни к кому не обращались или смотрели в пространство между богами. Не определились или страхуются, чтобы наверняка?

Удар в колокол повторился, из арочного прохода на дальней стороне храма вышел священнослужитель. Он был облачен в одежды насыщенной красно-оранжевой расцветки и нес в руках скрученный шишковатый посох. После короткого жеста по сторонам света он повернулся к месту, откуда явился, и начал молебен низким и звучным голосом.

Служба продолжалась минут десять, и я использовал это время для поиска взглядом поверх голов и спин молившихся. Когда колокол прозвучал в третий раз, все встали. Те, у кого были коврики и циновки, скатали свой инвентарь. Вновь загалдели продавцы воды и починяльщики. Кто-то из посетителей потянулся на выход, другие остались, а третьи еще только входили. Я заметил, что девушка ушла, так и не дав поэту преклониться повторно.

Храм снова превратился в нечто вроде общественного парка.

– Ну как? – спросила Птицеловка.

– Там, под аркадой, – показал я.

Мы прошли по храмовому двору и гравийным дорожкам, после чего свернули к небольшому кружку мужчин и женщин, рассевшихся в тени невдалеке от стены.

Когда мы приблизились, я засек мерцание, которое ненадолго возникло и заплясало на кончиках пальцев одного из мужчин. Через секунду засверкал второй ученик, но свечение длилось дольше и было красочнее. Потом третий. Когда воздел руки четвертый – красивая женщина с волосами цвета воронова крыла – лишь затем, чтобы магическое свечение скользнуло по руке и плечам ее соседа, кружок взорвался почтительным смехом, сопроводив его похлопыванием ладонями по полу аркады.

Рааз улыбался со всеми и притворялся, будто отряхивает плечи.

– Молодец, Зурал, – похвалил он. – Теперь скажи мне… а!

Он кивнул при виде меня и поднял руку. Мы остановились шагах в четырех.

– Боюсь, что остальное в следующий раз, – обратился Рааз к своим ученикам. – Но помните цель этого упражнения: если вы распознаете чужую магию, уразумев, как оформляются силовые элементы, и придадите им форму для собственного использования, то вы окажетесь на шаг ближе к тому, чтобы обратить эту магию против него, едва он ее соберет, – понятно?

Кружок согласно загудел. Ученики – млад и стар – поднялись и неспешно двинулись прочь, оставив Рааза в одиночестве на ветхой подушке, которая лежала на еще более истертом коврике.

– Прошу, – пригласил Рааз, указав на пол перед собой.

Мы с Птицеловкой сели.

– Приношу извинения за то, что вызвал вас сюда, но моему господину неможется, и кто-то должен вести за него уроки.

– Вы тут учите? – спросила Птицеловка.

– Почему бы и нет? – Рааз склонил голову набок.

– Да я подумала… – Она указала на многолюдное пространство храма. – Во-первых, уединение. Во-вторых, таинство. В-третьих, снова уединение.

– Твоя мысль понятна. – Рааз свел пальцы домиком и поставил локти на колени. – И будь я членом, скажем, Тал Нариша, то мог бы с тобой согласиться. Наришем я был бы счастлив сидеть у себя и давать уроки в уединении классной комнаты или закрытого сада. Но я из Тал аль-Фаджа, а это значит, что наша школа больше нам не принадлежит. Она является собственностью Тал Нариша – подарок деспота за раскрытие подлого заговора ее бывших владельцев.

– Ох! – откровенно сконфузилась Птицеловка. – Я не знала…

– Откуда тебе было знать? – плавно подхватил Рааз. – К тому же деспот был великодушен. Тал аль-Фадж по-прежнему располагает собственной школой. Она просто меньше. И беднее. И склонна к зависимости. Поэтому мы приходим сюда. – Он показал на храм. – Где еще обучать секретам могущества и власти, как не на глазах у Семейства? – Он подался вперед. – И можно ли лучше избежать подозрений, чем сидючи открыто, у всех на виду? Если мой господин хочет уединения, дорогая Птицеловка, мы прибережем его для действительно важных вещей и не будем примешивать к простеньким урокам манипулятивной магии.

– Кстати о магах-манипуляторах, – вмешался я. – Чего тебе нужно?

– Ты еще спрашиваешь? – Рааз сердито переключился на меня.

Я чуть улыбнулся и глянул через плечо, проверяя, нет ли кого поблизости. Прихожане и праздношатающиеся большей частью разошлись, и нам не грозило быть подслушанными. Тем не менее я послал Птицеловке взгляд. Она встала, отошла и расположилась между нами и аркадой.

Я повернулся обратно, порылся в дублете и выложил на полированную напольную плитку пакет Джелема.

Рааз смотрел то на него, то на меня. Я отметил, что на шее у него сохранился серый рубец; он оставался в перчатке на левой руке, где нейяджинка подсекла его тень, и все еще говорил с хрипотцой.

Его рука потянулась к сложенной пачке бумаг.

– Рад видеть, что…

– Не спеши, – возразил я, наклонился и прижал уголок пальцем. – Цена возросла.

– Возросла? – Рааз нахмурился, но руки не убрал. – Почему?

– Я не вьючный мул. Тем более не Джелемов.

– И все же ты здесь, с бумагами.

– Я только хотел показать, что не шутил.

– Насколько я помню, наш договор подразумевал помощь в обмен на доставку посланий. И вот ты сидишь в городе, а у меня в руках по-прежнему пусто. Мало того – ты просишь о большем. – Рааз покачал головой. – Я был лучшего мнения о Серых Принцах и думал, что они верны своему слову.

– Я исправно держу мое слово, – возразил я. – Когда меня не кидают и не используют.

– Ах вот в чем дело? Задета твоя королевская гордость и ты утешаешься угрозами и требованиями? Я ждал от тебя большего – исходя из того, что писал Джелем, но теперь вижу, что ты обычный имперский мордоворот, как и весь твой так называемый Круг.

Моя рука метнулась вниз и выхватила из сапога аррибский кинжал с дымной кромкой. Глаза Рааза расширились, и он издал горлом слабый прерывистый звук. Я был готов поклясться, что увидел, как сдулись его пальцы в перчатке.

– «Имперский мордоворот» сразился ради вас в темноте с гребаной ассасинкой, – проговорил я, держа клинок низко, но так, чтобы Рааз видел застывшую тенистую субстанцию. – Я спас жизнь не только тебе, но и твоему господину. Птицеловка заработала по голове, а меня подрезали и заодно отравили. Поэтому да, твой господин потратил на меня силы и средства, но я пролил за него кровь. И если кому-то задолжали, то исключительно мне.

Рааз сел прямо, взирая на нож, как на готовую ужалить змею.

– Ты не единственный пострадал в том зале, – возразил он медленно. – И опасность грозила не только нам. Твоей жизни тоже угрожала нейяджинка.

– Верно, – согласился я. – Но смылась-то она не твоими стараниями?

– Я говорил тебе, что стряслось с моим господином? – Рааз надолго уставился на меня, сжав кулак и скрипнув кожаной перчаткой. – Почему с тобой разговаривает не он? Потому что он умирает. Что бы ни сделал с ним хешех, оно пожирает его. Тьма провела черту… – Рааз показал на своем кулаке под костяшками и выше запястья. – Он говорит, что все еще чувствует пальцы, что они находятся за чертой и что-то их гложет. Поглощая его. Медленно.

– Поглощая? – Мне стало вдруг неуютно держать этот нож.

– Исходный разрез пришелся на основание пальцев. Черта поднимается по руке. Мы не знаем, сведет ли его с ума боль до того, как это нечто убьет, или мы сами убьем его из сострадания.

– А кисть нельзя отрезать? Я понимаю, что это не лучший выход, но с учетом других…

Рааз помотал головой.

– Другие волхвы говорят, что тень пребывает в его крови и поедает его изнутри, только медленно. Они пытаются изгнать ее, но… – Он разжал кулак в перчатке, чтобы видеть пальцы, и потер след на шее. – Похоже, что мне по сравнению с ним повезло.

Я сглотнул. Вряд ли было разумно напоминать сейчас о том, что половину глиммера в погребе навел Рааз со своей теневой магией, равно как и о том, что моя собственная рана не разрасталась и заживала неплохо. И то и другое было в данный момент бесполезно.

– И ты считаешь, что за этим нападением стоит тот самый Тал Нариш? – спросил я.

– Это представляется наиболее осмысленным, – согласился Рааз. – Они уже выиграли от нашего провала. Почему бы не вырыть могилу и не наполнить ее нашими костями? Одной заботой меньше.

Я хмыкнул. Кому еще, как не сборищу Ртов, найти и нанять невидимую убийцу, разящую тенями.

– Ты понимаешь, что в твоей организации завелся стукач?

– Либо это, – Рааз кивнул, – либо Тал Наришу удалось, несмотря на наши меры предосторожности, подослать к нам для слежки духа. Так или иначе, поверь, мы этим занимаемся. А сейчас, если не трудно, убери эту штуку с моих глаз.

Я спрятал клинок нейяджинки, заметив, что Рааз чуть подвинулся, когда я шевельнулся. До меня не сразу дошло, что он сделал это, чтобы держать свою тень подальше от лезвия.

Я убрал кинжал осторожнее, чем вынимал, и снова сел.

– Итак, чего ты хочешь после всего сказанного? – осведомился Рааз.

– Для начала? Ответа на кое-какие вопросы.

– Например?

– Зачем вам этот пакет? – Я постучал пальцем по бумагам.

– Потому что он наш! – Пожалуй, впервые за все время знакомства Рааз пришел в искреннее недоумение.

– Нет. Это объясняет, зачем вам нужна посылка Джелема; я хочу знать, зачем вам нужно ее содержимое. Мне надо выяснить, на что вам понадобилась имперская магия.

– Это шутка? – Рааз даже не потрудился отрицать. – Тебе известно, на что способны Эталоны, – как же не хотеть их секретов?

– Так и не хотеть – мне, например. Как и моим многочисленным знакомым Ртам. – Я указал на бумаги. – Ты знаешь, что это такое? Там смерть, мучительная и медленная, – само обладание этим, одно лишь знание об этом. Секрет, которого империя не выдаст ни в коем случае; вещи, которых никто не мог сделать, кроме императора и его магов. Имперские Эталоны превращали человеческие кости в железо и нагревали их, пока металл не прожигал плоть, за одни только вопросы об этой магии. Но обладать ею? Хранить записи о ее тонкостях и открытии?

Я нахмурился. У меня не было сомнений насчет содержимого пакета – не после того, как четырьмя месяцами раньше Джелем штудировал для меня старинный дневник Эталона; не после того, как он удержал кое-что в награду за свой труд. И уж наверняка не после того, как Рааз практически подтвердил факт контрабандного ввоза имперского глиммера.

– Нет, – сказал я. – Мне известно множество людей, которым не захочется ни прикоснуться к этому пакету, ни ознакомиться с содержимым. Слишком опасно, черт побери.

– Так почему ты не уничтожил его, раз понял?

Хороший вопрос, на который я сам искал ответ. Проще всего было бы сжечь… и все-таки я не смог это сделать.

– По трем причинам, – ответил я. – Во-первых, потому что пообещал доставить. Я не люблю нарушать слово, пусть даже его выманили хитростью. Но если буду вынужден, то нарушу.

– А что тебя вынудит?

– Вторая причина, – я постучал по бумагам, – это не первый груз Джелема, не может такого быть. У Джелема были месяцы на пересылку этих бумаг по частям, и я не могу поверить, что он дожидался, пока я вдруг сорвусь и поеду сюда. Из этого следует, что я не добился бы ничего, если бы уничтожил посылку. Вред уже был нанесен: империя рано или поздно узнает, что один из ее важнейших секретов получает огласку, и приступит к поискам, даже если придется отправиться в Джан. А это означает, что выйдут и на меня.

– Пусть приходят. Это Эль-Куаддис. Их волхвам не пройти.

– Ты правда думаешь, что их, если дело дойдет до этого, остановят законы и стены? Это оплот гребаной Дорминиканской империи – она сровняет Эль-Куаддис с землей, если унюхает, какую вы возите контрабанду!

– А третья причина?

– Я имперец, – напомнил я. – Императору, может быть, до меня дела нет, но это не означает, что я хочу поражения империи в войне против Джана. И передать вам ключ от секретов, которые веками вас сдерживали? – Я покачал головой. – Падение империй дурно сказывается на бизнесе.

– Хорошие доводы. – Рааз побарабанил пальцами по каменной плитке. – И мне понятна твоя озабоченность. Но что, если мне удастся убедить тебя, что ничего подобного не случится? Этого хватит?

– Это станет началом.

– Ну что же, отлично.

Рааз сел прямее, задержал левую руку над полом и оттянул рукав, обнажив железный браслет мага. Края были закруглены и протравлены так, чтобы напоминать сгустившиеся тучи – или, скорее, тени. Одним проворным движением он отомкнул тайный замок и произнес некий слог. Символ служения йазани деспоту, задуманный как постоянный и неснимаемый, расстегнулся и звякнул о пол.

Я моргнул, пытаясь уразуметь увиденное.

– В этом случае я не работаю на деспота, – молвил Рааз. – Это личное дело тала и племени. Джелема изгнали за… «политику», скажем так, хотя это не совсем правильно. Не мне об этом говорить. Но суть в том, что есть люди, которые не согласны с таким решением и хотят исправить положение. Твоя имперская магия может в этом помочь. Секреты Джелема не обладают и толикой мощи, необходимой, чтобы повергнуть твою империю или привлечь ее внимание. Ты знаешь это, ибо именно ты выделил Джелему его часть записок. Но! – Рааз воздел палец. – Эта магия достаточно сильна, чтобы друзья стремились отомстить за него, а то и обеспечить его возвращение в Джан. Поверь, я не хочу, чтобы твой груз попал в руки другого тала, не говоря о деспоте, – мне хочется только превратить в железо кости моих врагов и посмотреть, как те запылают.

Загвоздка была в том, что я не знал этого – не знал наверняка. Когда я сговаривался с Джелемом, рядом не оказалось Рта, у которого можно было бы справиться о записках и глиммере. Мне осталось положиться на посильную собственную оценку бумаг и реакции Джелема на мои условия, а также на здоровый гонор. Слова Рааза о том, что мой груз не предназначался для сокрушения ни империи, ни даже ее уголка, явились подлинным утешением. Но это не означало, что мне улыбалась перспектива перехода этих тайн в руки йазани, единственная характеристика коих исходила от человека, который и втянул меня в контрабандный провоз магии в Джан.

Не лучшая рекомендация, однако – Ангелы свидетели – бывало и хуже. К черту, я сам был хуже. И все говорило за то, что мне не дождаться предложений получше. Вдобавок я не хотел расхаживать с этим пакетом бесконечно – это грозило все большим риском и худшими результатами.

Однако не прозвучало ни единого довода в пользу того, чтобы просто отдать его.

– Добро, – сказал я. – Это уже что-то. Но я говорил, как только сел, что мне нужно больше. Цена все-таки возросла.

– О чем же шла речь? – Рааз провел рукой в перчатке по подбородку. Его пальцы уже успели пополнеть.

– Пока не знаю, – ответил я и наконец подтолкнул к нему бумаги. – Но что-нибудь придумаю.

– Не сомневаюсь, – кивнул Рааз, хватая пакет. Он повертел его и застыл. – Печать была сломана!

– Да неужто? – Я подался вперед. – Ха! Так и есть.

Он развернул конвертный лист и начал перебирать письма. Я видел их и не нашел ни черта, кроме нудных отчетов Джелема об илдрекканской обыденности. Я подозревал либо шифр, либо, что вероятнее, тайную магическую пропись.

Поднявшись, я отряхнулся, тогда как Рааз перебрал бумаги, перевернул, перебрал снова и уставился на меня:

– Здесь только половина страниц!

– Никак уже прочел? Я впечатлен.

– Я знаю, потому что Джелем написал, чего ждать. Это не то, вернее, не все. – Он взмахнул листами. – Где остальное?

– В надежном месте, – отозвался я, подавив желание погладить шов. – Там и останется, пока я не получу всего, что мне причитается.

– Мы так не договаривались.

– О том, когда и сколько страниц ты получишь, речи не было. И я не дурак. Я понимаю, что, если у меня останется что-то нужное тебе, ты живее откликнешься, когда я позову. Но если бы уже получил все бумаги Джелема? – Я помотал головой. – Нет. Когда я нуждаюсь в людях, дело бывает срочным. Мне так удобнее.

– А как насчет того, что удобнее нам? – спросил Рааз, вставая. – Вдруг с тобой что-то случится, прежде чем мы получим остальное?

– Это не моя забота, – парировал я, снимаясь с места. – Скорее, ваша. Надеюсь, вы подумаете, как этого избежать?

Я послал взгляд Птицеловке и направился к выходу, замедлив шаг достаточно, чтобы кивнуть на ходу Изгнанному божеству. Почему-то показалось уместным.

## 19

Я проснулся от тяжелого стука в дверь и поразился тому, что спал. Помнил я только, как сидел на краю постели и расшнуровывал сапоги. Они так и были на мне.

Стук продолжился.

– Чего надо? – взвыл я.

– Г-г-господин Дрот? – донесся ломающийся голос хозяйского сынка. Того, что был с прыщами, судя по тембру. – Г-г-госпожа распорядилась разбудить вас, когда, то есть…

– Смелее, малыш.

– То есть чтобы вы встали и шли на встречу. Сударь. С секретарем, правильно?

Черт!

Я глянул на оконце. За ним изрядно стемнело, и час, назначенный Хироном, наверняка давно миновал. Должно быть, из последних тридцати часов я проспал добрых четыре.

– Почему не разбудил раньше? – крикнул я, вставая.

Не может быть, чтобы Птицеловка пустила все на самотек и довела до крайности.

– Я пытался, сударь, да только вы не отвечали. А сударыня строго-настрого запретила входить.

По дрожащему голосу паренька мне стало ясно, насколько строго выразилась Птицеловка. Не то чтобы я заготовил сюрпризы для визитеров, но немного здоровых сомнений с их стороны не помешает.

– А где сама госпожа? – спросил я, подтягивая свои шмотки. – Почему она меня не разбудила?

– Она почивает, сударь. – Пауза. – Она и про себя, объяснила очень подробно, почему не надо будить.

Кто бы сомневался! Когда мы вернулись из храма, Птицеловка пребывала в форме не лучшей, чем я.

– Кружку налей мне внизу, – велел я и положил в рот последнее ахрами. – Спущусь и заберу на выходе.

Я задержался ровно настолько, чтобы надеть рубашку почище, налить воды в таз и смочить лицо и волосы, после чего выскользнул за дверь. Местным баням придется немного подождать.

Когда я спустился, общий зал заполнялся – не только актерами, но и отдельными жителями квартала. Илдрекканцы привлекли в «Тень Ангела» любопытных, и Тобин с компанией оправдывали свой звездный статус байками, песнями и безудержным поглощением дармовой выпивки. Местные были счастливы расплатиться спиртным за вести из дома, и я отметил, что хозяин гостиницы уже ничуть не хмурился, – не то что в день нашего прибытия.

Едва я вошел, Тобин перехватил мой взгляд и начал вставать. Я состроил гримасу и помотал головой. У меня не было времени на цветистые жалобы. Руководитель труппы ответил такой же миной, выпрямился и стал проталкиваться через комнату.

Я первым достиг двери. Мальчишка – прыщавый, точно – ждал меня там с вытаращенными глазами и дымящейся кружкой в руке. Я забрал ее и продолжил путь.

Позади зарокотал Тобин, окликнул меня. Я не остановился.

Наперерез моей левой лодыжке сунулся посох Езака. Ни удара, ни подсечки, просто небольшая задержка стопы самым кончиком, чтобы нога пошла назад и вверх. Я не успел оглянуться, как уже растянулся в грязи.

Я перекатился, готовый разразиться бранью и уже потянувшись к клинку, когда посох Езака уперся мне в грудь.

– Не спеши, – сказал Езак. – Ничего страшного не случилось.

– Не спешить? – взвился я, отпихнув ясеневую палку и сев. – Последнее, черт побери, чего я хочу, так это…

Толстый конец посоха замаячил перед моим лицом, и я умолк.

– Не надо спешить, – повторил Езак. – Тобин всего-навсего хочет перемолвиться словом. Еще спозаранку.

– Тобин может подождать, пока я не вернусь.

– Вот тут ты ошибаешься, – подошел Тобин. – Это не ждет, особенно если ты собрался туда, куда я думаю.

– Куда бы это? – осведомился я.

– К человеку, который ведает нашей кассой.

– К Хирону, – вздохнул я и встал.

Езак не препятствовал, но и посох не опустил.

– Ладно, – произнес я, отряхиваясь. – Что такое срочное, если понадобилось валить меня в этом чертовом дворе?

– Пьеса, – многозначительно отозвался Тобин.

– А что с ней?

– Она никуда не годится, – сказал Езак.

– Не годится? – подхватил Тобин. – Если бы только это! Катастрофа, иначе не назовешь. Диалоги деревянные, персонажи безжизненные, действие плетется, как похоронная процессия. Любая труппа в своем праве либо бросит такой кошмар, либо перепишет.

– Значит, она вам не нравится?

– Не нра… – Тобин побагровел быстрее, чем поспел с репликами. – Мы… я…

– Нет, – пришел на помощь Езак, – она нам не нравится.

– И что вы от меня хотите?

– Воззвать к Хирону! – воскликнул Тобин. – Описать ему положение дел! Скажи, что мы не можем это поставить. Это не наш стиль. – Руководитель подступил ближе. – Наше дело трагедии и комедии. Добродетели и порок. А это больше… Я не знаю, как и назвать. Езак?

– Дикость?

– Еще хуже.

– Хм. Историческая?

– То-то и оно, что более чем историческая. Сказать по правде, это скорее похоже на комментарии или примечания. О Деспотии, обо всем на свете! Пассаж за пассажем, и сплошь объяснения, описания, восклицания насчет характера какого-то древнего деспота, и политики, и…

– И так без конца, – договорил Езак.

– Именно, – зыркнул на него Тобин и поманил меня к себе. Я не тронулся с места; тогда он пригнул голову и подался ко мне с заговорщицким видом. – Вот что я подумал. Если скажешь Хирону, что нам это не подходит, – ни слова о том, что я тут наговорил, ибо нам понятно, что писака, состряпавший эту вещь, может быть государственным достоянием, да помогут нам Ангелы; скажи вместо этого, что мы опасаемся не уловить должной ноты, поскольку не являемся джанийцами. Что не сумеем отдать этой вещи должное. Или, может быть…

– Он вручил ее в вашем присутствии, – напомнил я, скрестив руки. – Вы слышали, что он сказал. Визирь выбрал пьесу сам. Неужели ты думаешь, что им есть какое-то дело до ее соответствия вашему стилю?

– Я надеюсь, что он уважит желание труппы не ударить в грязь лицом перед падишахом. – Тобин расправил плечи.

– Он сочтет, что вы скулите, ноете и пытаетесь сделать по-своему. И если повезет, пошлет меня к чертовой матери. А если не повезет, то велит выметаться отсюда.

– Я не…

– Послушай, – перебил я. – Мне и самому ясно, что с нами обошлись паскудно. И я знаю, что вам это не по душе. Я иду к Хирону прямо сейчас и, насколько понимаю, могу попросить об одном из двух: либо о дополнительном времени, либо о новой пьесе. С учетом того, что до выступления остались считаные дни, мне не кажется, что будет правильнее просить о совершенно новой вещи, которая может быть даже хуже, или потребует времени на разбор, или то и другое.

Горе Тобина достигло поистине эпического размаха. Я понимал, почему он пошел на сцену.

– Итак, ты говоришь, что даже не попытаешься?

– Я говорю, что добьюсь чего сумею, но не собираюсь просить невозможного.

Тобин развел пары, исполнился мрачности и приготовился спорить дальше, но между нами проворно встал Езак. Я с невольным удовлетворением отметил, что посох обозначился перед физиономией Тобина.

– Тогда мы ограничимся тем, что получится, – проговорил Езак, пристально глядя на брата. – И будем благодарны за это.

Тобин еще немного поворчал, после чего потопал обратно к гостинице. Езак повернулся ко мне.

– Прости за подножку, но Тобин так хотел с тобой поговорить, что стал невыносим.

– Понимаю, – кивнул я.

– Отлично. – Он оглянулся на остальных актеров с посохами. – Что ж, в таком случае я…

– Езак?

– Да?

– «Понимаю» не означает «прощаю». Ты же знаешь это?

– Но…

– Пока обошлось. – Я поднял палец. – Попробуй еще раз полезть на меня с деревяшкой или чем-то другим, и к концу беседы тебе захочется уже не понимания. Ясно?

– Я понял. – Губы Езака сжались в тонкую плотную линию.

– Хорошо. Позаботься, чтобы и твой кузен осознал. Условия известны: я ваш патрон, но у меня есть и другие дела в Эль-Куаддисе, которые важнее вашей пьесы. Поверь, я не шучу, когда говорю, что вашим интересам не след пересекаться с моими.

– Я не забуду.

Повернувшись, я двинулся прочь, а он остался в сгущавшихся сумерках. Направляясь к выходу из квартала, я услышал позади перестук дерева о дерево. Он звучал быстрее и ожесточеннее, чем прежде.


Едва я очутился за воротами квартала, как до меня дошло, что если я и запоминал маршрут, пока мы шли из падишаховых угодий, то ход обратный, да в незнакомый город и с недосыпа, когда на тебя посматривают, а то и откровенно тормозят на предмет патронажного жетона, – дело совсем иного толка. Через пятнадцать минут и после трех ошибочных поворотов я сдался и бросил пару медных суппов оборванцу лет четырнадцати, который, похоже, был на пороге превращения в туга.

Дневные толпы почти рассосались, но я знал, что стоит жаре покинуть улицы, как базары, парки и питейные заведения наполнятся вновь. Сейчас джанийцы пили кофе или принимали ванну, расслабляясь и готовясь ко второму выходу в город. С первыми звездами начнутся поздние обеды, за которыми последуют встречи и любовные свидания. Ритм жизни Эль-Куаддиса совпадал с моим личным, по крайней мере частично, – это я находил приятным и досадным одновременно.

Мы шли кружным путем, особенно после того, как я отказался «срезать углы» вопреки настояниям оборванца. Может, вышло бы и скорее, но с тем же успехом мне могли затолкать кляп, связать и умыкнуть в глухие катакомбы. Илдрекканская шпана не брезговала сделками с разными бандами, и я сомневался, что здесь было иначе. Какими бы ни были его намерения, после четвертого отказа мой проводник прекратил навязывать обходные пути.

Дорога стала шире, народу было раз-два и обчелся, но я невольно заметил, что собирал больше косых взглядов, чем обычно. Я спросил у оборванца, в чем дело.

– Ты имперец, – ответил он просто.

– Ваши люди настолько нас ненавидят?

– Ненавидят? – глянул он. – Это не ненависть, а жадность. Не будь на тебе этой штуковины, – показал он, – ты стал бы законной добычей для любого, кто сумел бы тебя задержать или натравить стражу.

Я опустил глаза и сообразил, что он указывал не на рапиру и нож, а на латунный ромб, который висел на шее, – знак визирева покровительства.

– Прямо так и высматривают? – удивился я.

Мне казалось, что дело ограничится задержкой в воротах меж городскими кольцами или спросит случайный торговец да еще местный Крушак – лишь потому, что могли, но чтобы его выглядывали прохожие Светляки?

– Какова же награда за такого, как я, но без жетона?

– Не будь у тебя его и приведи я к тебе зеленых жакетов, катался бы как сыр в масле месяц, а то и больше, – улыбнулся оборванец.

Я осторожно проверил цепочку на прочность. Оборванец осклабился еще шире и зашагал вперед.

Когда мы достигли падишахских владений, пала черная ночь, но это не замечалось из-за множества факелов и фонарей впереди.

Огромные железные ворота, разукрашенные финифтью, перекрывали проем, который был больше всей гостиницы «Тень Ангела» с конюшнями заодно. С обеих сторон высились витые башенки, покрытые замысловатой резьбой. В пространство перед воротами выдавалось массивное наземное полукольцо из расцвеченного глазурованного кирпича, и красочные фрагменты складывались в изображение огромной птицы феникс – символа падишахского хозяйства. Блистательная стража в шелковых мундирах и тюрбанах с длинными перьями патрулировала ворота и башни, и факельный свет одинаково отражался от травленных кислотой наконечников копий и самоцветов в тюрбанных брошах.

Я избавился от оборванца, дав ему еще монету, и подошел к воротам. Скучавший начальник стражи – по крайней мере, я принял его за главного по серебряному кушаку и опалу с палец величиной в брошке – неспешно приблизился и изучил меня из-за расписного железного колибри.

– Я прибыл к секретарю Хирону.

– Поэт? – спросил он, оценив мой медальон.

– Актерская труппа.

Начальник указал подбородком через плечо:

– Кроме поэтов, все подопечные визиря идут через Собачьи ворота на западной стороне имения.

Мы, разумеется, находились на стороне восточной.

Он собрался уйти.

– Что, если бы я назвался поэтом? – спросил я.

Он повернулся, имея вид смиренный.

– Тогда я попросил бы тебя доказать это и что-нибудь сочинить прямо здесь. – Он взглянул на ворота. – Что-то об этом изображении. Замысловатое.

– А если бы мой стих не оправдал твоих ожиданий?

– Мы каждое утро смываем кровь с кирпичей.

Поход к Собачьим воротам занял еще полчаса. Я обнаружил, что они были названы в честь падишахских псарен, расположенных по соседству; еще потому, что собачники имели привычку бросать через стену объедки, из-за чего перед воротами образовался пятачок, который изобиловал уличными собаками, не говоря об их экскрементах.

Здешний страж без всякого повода держался чопорнее тех, что охраняли главные ворота. Впрочем, надзирая за собаками с их дерьмом, уцепишься за любое достоинство.

– Ты опоздал, – заявил он, взирая на меня сверху вниз. – Мне было велено ждать тебя в сумерках.

– А чем не сумерки? Просто приоделись потемнее.

Ни тени улыбки. Ладно. Можно и всерьез.

– Смотри, – произнес я, брыкаясь правым сапогом в попытке избавиться от особо упрямого куска собачьего дерьма. – Хирон желает меня видеть, так? Он велел мне явиться. Недвусмысленно. Если тебе охота доложить, что ты-то меня и завернул…

– Славный секретарь уже распорядился тебя не пускать.

– Что, правда? – Я оставил сапог в покое.

– Он не выносит опозданий. – Теперь страж решил-таки улыбнуться. – И нечистоплотности, – добавил он, взглянув на мою обувь.

Я оценил часового, ворота, высоту стены. Пожалуй, могло получиться: он стоял достаточно близко, чтобы я сунул руку меж прутьев, схватил его и познакомил с моим кинжалом. Затем наверх через решетку. Рядом псарни, и шум, наверное, никого не привлечет. Дальше я двинусь в тени, захвачу слугу, приставлю клинок и велю показать логово Хирона.

Правда, я передумал. Соблазн выместить усталость и злость на Хироне и стражнике, вторгнуться в парк падишаха да еще замочить его человека был велик, но это только осложнило бы мою жизнь в Джане.

Хотя было бы здорово, черт возьми.

Я покачал головой. Ангелы свидетели, мне нужно было поспать.

– Ладно, – сдался я. – Тогда отдай то, что он передал, и я исчезну.

Опоздал я или нет, мне было трудно представить, чтобы Хирон бросил нас в гостинице на произвол судьбы: он сам сказал, что визирь отвечает за нас, покуда мы носим его жетоны. К тому же он обещал прислать ахрами.

Страж нахмурился и стронулся с места.

– Ты опаздываешь и хочешь подарков от секретаря? – Он крепче взялся за копье. – Убирайся отсюда.

Я ухватился за незатейливую металлоконструкцию Собачьих ворот и демонстративно почистил сапог о решетку. Страж потемнел лицом.

– В таком случае, передай секретарю мои извинения, – сказал я. – Доложи, что завтра я постараюсь быть вовремя.

– Я тебе не гонец, – окрысился страж. – Будь я проклят, если…

На сей раз я просунул руку, схватил его и подтянул достаточно близко, чтобы кинжал ткнулся в бок, – но не пронзил.

Я подался ближе, упершись острием ему в ребра сквозь хлопковый мундир и отметив, что охрану Собачьих ворот не одевали в шелка. В его дыхании улавливался запах ахрами – моего ахрами.

– Ты редкостная гнида и гад, – сообщил я сквозь прутья. – А ну-ка, где пакет, который Хирон передал вместе с сообщением для меня?

– Пакет? – произнес он с излишней поспешностью. – Я же сказал…

– Давай я тебе объясню, что будет дальше, – предложил я. – Либо ты отдаешь мне мое, либо я зову твоего командира. Тот роется в твоих пожитках. Находит деньги и что там еще передал Хирон. Может быть, он поверит тебе, а может быть – мне; плевать я хотел. Потому что в любом случае, когда кто-нибудь наконец приведет сюда секретаря – а так и будет, поскольку я буду орать, пока не сорву голос, и напомню о покровительстве визиря, – тебе уже станет не до меня, ты будешь отчитываться перед секретарем. – Я слегка надавил кинжалом. – Нравится?

В фонарном свете было видно, как краска сошла с его лица.

– Так я и думал, – сказал я и дернул за мундир, так что страж впечатался лбом в ограду. Железо глухо звякнуло, он хрюкнул. – Гони передачку от Хирона. – Я глянул на мои сапоги. – А пока ищешь, давай сюда кушак, мне было велено соблюдать чистоплотность.

## 20

Я покинул Собачьи ворота в час, когда ночь уже окутывала Старый Город. Светились фонари, пылали факелы, а джанийские Рты жонглировали крохотными радугами и предлагали свои чары прохожим, чтобы освещать дорогу.

Все это паршиво сказывалось на моем ночном зрении, и я, невзирая на риск, пошел задворками. Это немного помогло, но даже здесь горели огни и вопили гуляки, что не особенно облегчало тупой ломоты в затылке. Я знал, что виной тому отчасти была простая усталость, но ровно столько же приходилось на долю заряда бодрости от ахрами.

Как я и надеялся, Хирон оставил стражу не только наши суточные, но и первую партию обещанного ахрами. В письме он мягко пожурил меня за неявку, но мне показалось, что Хирон этого ждал – либо я заблужусь, либо отвлекусь, либо что-то еще. Он написал, что следующая встреча назначена через два дня и на сей раз я должен явиться.

Что касалось испрошенной отсрочки дня выступления, то он не обмолвился об этом ни словом. Я предпочел расценить молчание как уловку с целью потомить меня, нежели стремление скрыть дурные известия. Впрочем, это означало, что нам придется придерживаться старого расписания, пока нам не прикажут иначе.

Тобину это не понравится. Деваться некуда – мне тоже.

Я положил в рот еще два зерна, доведя общий счет до шести – или семи? – с того момента, как покинул падишахские ворота. Сейчас на виске билась жилка. Скоро приход от последних зерен пройдет и пульсация превратится в стойкую боль.

Мне было ясно, что нужно поспать, однако вместо этого я настроился на очередную ночь, изобилующую зернами, кофе и расспросами. Отдыхать придется с утра, когда на боковую отправятся и местные закоулки, и мое ночное зрение.

Я задержался на паре углов, посмотрел на выступление дрессировщика с ученой лисой, оставил горсточку суппов на уличном кофейном столике и даже набрел на загон, где дразнили змей, но все это время неуклонно продвигался к Имперскому кварталу. Дело было не в том, что мне не хотелось шерстить улицы, – вовсе нет. Я еле сдерживал желание припустить по крышам и нырнуть в сообщавшиеся подвалы и тайные ходы, которых полно в каждом городе, но здесь я оставался новичком, еще не готовым избрать такие пути. Без проводника и без имени в качестве пропуска шансы попасть в беду были выше, чем получить ответы. И, даже будучи готовым умножить их ценой заблуждения или небольшого кровопролития, я не хотел идти на это с наличкой от Хирона, не говоря о запасе ахрами, которого мог запросто лишиться.

Я проскользнул в Имперский квартал, удостоив привратных стражей кивка и пары мелких подачек: кивок достался джанийскому патрулю снаружи, подачки – его имперским собратьям, стоявшим прямо в проеме. Я велел себе не забыть проверить, одни ли и те же дежурят там новобранцы. Если да, то дешевле покупать их на неделю, чем платить еженощно, чтобы выкинули из головы мои приходы и уходы.

В отличие от прочего Эль-Куаддиса, в Имперском квартале царили тишина и покой. О да, еще горели огни таверн, а на углах ночные торговцы выкрикивали свои предложения, но уровень активности был несопоставим. Стены не только разделяли имперцев и джанийцев, но и вводили разные режимы. Оба народа существовали под одним небом, но было ясно, что мы перед ним не прогнемся, – во всяком случае, империя. Она властвовала над кварталом, если закрыть глаза на одежду, погоду и пищу.

Или так нам хотелось считать. Я думал иначе – как и два Резуна, которые заступили мне путь в пяти кварталах от «Тени Ангела».

Я остановился. Они улыбнулись. То же бычье, что проводило меня к портшезу Жирного Кресла.

Ну охренеть!

Удачное место для засады: мы стояли на узкой улочке вдали от первого изгиба и не совсем достигнув следующего, а потому нас не было видно тем, кто был впереди. По обе стороны тянулись глухие стены, и только в нескольких шагах позади моих визави виднелся арочный проход с воротцами. Я оглянулся: сзади, само собой разумеется, нарисовались еще двое. И я мог поклясться, что мы находились вне периметра, каким бы его ни выстроила Птицеловка.

Я глянул вперед и назад, оценив расстояние и вновь изучив стены – высокие, с ровными краями, которые освещала луна. Это было хорошо в том смысле, что наверху, по всей вероятности, не было врезано ни острого стекла, ни керамики против таких, как я, но плохо тем, что стены выглядели слишком высокими и гладкими. Возможно, помогли бы веревка и «кошка», но я не подумал, что нынче они мне понадобятся.

Послышался шорох стали, покидающей кожаные ножны. Я посмотрел на дорогу, которой намеревался идти, и обнаружил у местного бандита короткий и прямой джанийский дуэльный меч в одной руке и небольшой медный щит в другой. Его напарник, Резун-имперец, был вооружен клинком немного длиннее и тоньше. Позади я уже рассмотрел пару топориков, а также короткую булаву и нож.

Все это были не рапиры, что давало мне преимущество в дистанции, но в сложившихся обстоятельствах оно не играло большой роли.

Я извлек клинок и вытащил из сапога нож, позаботившись обозначить их в лунном свете. Где же, черт побери, носит Дегана или хотя бы Волка, когда они нужны позарез?

– У нас для тебя послание, – произнес человек с мечом и щитом.

– Полагаю, не конверт?

– Тебя предупредили, – не моргнул тот глазом. – Ты проигнорировал предостережение моего повелителя, отказался выдать магию, которую принес в Эль-Куаддис, и продолжаешь лезть в наши дела. Ты оскорбляешь его самим своим присутствием.

– Знай я, что твоего пахана так легко оскорбить, сделал бы это раньше.

Резун ударил лезвием плашмя по щиту, распространив по улице унылый звон.

– Сейчас ты узнаешь, как перечить Закур-Мулааду!

Он пригнулся и выставил руки, прикрыв щитом гарду так, чтобы те слились в единое целое. У него получилось очень легко и непринужденно.

Я не стал дожидаться ни пока подтянутся остальные, ни команд, ни его наступления. Я просто развернулся и побежал на Резунов, которые стояли позади.

Резонно было предположить, что человек, передавший послание, был лучшим бойцом в бригаде. Именно так действуют Резуны, а главное, так мыслит большинство паханов: приказать самому крутому, а остальные пусть строятся под него. Для дел посложнее Резунов усиливали кем-то еще – Рукой или, может быть, Загибщиком.

Итак, бал правил Меч и Щит. Это означало, что мне следовало, мать его, всячески избегать столкновения с ним в честном и даже нечестном поединке.

Резуны, которые караулили сзади, не сильно удивились моему решению пойти на них буром. Однако они распахнули глаза, когда я метнул сапожный нож с нескольких шагов.

Я целил в того, что был с топорами, – в голову. Я не рассчитывал попасть даже при удачном броске. Мне было нужно только, чтобы они отследили угрозу при свете луны и отреагировали. Они не подвели.

Топоры отступили и уклонились, чтобы нож пролетел мимо, тогда как напарник пригнулся. К несчастью для Топоров, движение вынудило их опустить оружие в попытке урезать профиль. Это открыло брешь, на которую я надеялся.

Я сделал выпад, метя Топорам в корпус, и быстро, на середине движения, перенаправил клинок на Резуна с булавой, который вздумал воспользоваться моей атакой и подойти с незащищенной стороны.

Рапира проехалась по плечу и груди Булавы, после чего инерция насадила его на лезвие кадыком. Сталь на мгновение застряла в хряще, затем я выдернул клинок и чирканул им, распарывая шею и в то же время заполошно пятясь от топора, который уже летел в мой череп.

Человек с топорами был проворнее, чем я ожидал. Первый пролетел так близко, что при дневном свете я бы увидел свое отражение. Что до второго, тот не заставил себя ждать и описал дугу слева.

Я вскинул рапиру, но знал, что этого будет мало: стойка слаба, клинок наставлен не туда. Не думая, я поднял пустую левую руку. При удаче лишусь пары пальцев; большим везунчиком я себе не казался.

Затем топор дрогнул и замер на полпути.

Ликование на лице нападавшего мгновенно сменилось растерянностью. Почти сразу на нем нарисовалась гримаса боли, когда рука пошла назад, а на боку расцвели кровавые пятна – в одном, двух, трех местах.

Он взвыл. Топор выпал.

В тот самый момент я заметил клок тени, стремительно обогнувший его локоть, как будто кто-то невидимый перехватил сустав и лишил Топоров точки опоры, чтобы зарезать без труда.

«Не советую расслабляться, – сказала она в погребе. – Ты помечен».

Проклятье! Нейяджинка!

Я отпрянул, едва Топоры завалились, и стал высматривать маслянистые сполохи смазанного движения. Там, откуда я снялся, главный закуреец уже стоял на коленях: рука с мечом безвольно повисла, окровавленный меч прикрывал дыру в груди. Его напарник взлетел на половину высоты противоположной стены и сучил ногами, вцепившись в веревку, которая тянулась от его шеи к крыше. Я не увидел никого с другого ее конца, но это не помешало человеку рывками подниматься все выше.

Значит, убийца не одна. Замечательно. И вот он я, помеченный, что бы это ни значило.

Я выставил рапиру, помедлил и резко развернулся, рассудив, что ассасину не найти лучше места, чем за спиной. Должно быть, им тоже был известен этот трюк, потому что с участка, к которому я только что стоял передом, мне набросили на голову мешок.

Я спешно завел рапиру под левую мышку и ударил за спину. Острие встретило пустоту. Я вертанулся вправо и двинул локтем руки, в которой держал клинок. Попал во что-то мягкое. Я улыбнулся, услышав над ухом удивленный выдох.

Затем острая кромка стали нашла мое горло, и я застыл.

– Я же сказала, что ты помечен, джеффер ани, – прошипел знакомый голос, лишь чуть осипший после встречи с моим локтем. – Бросай свое железо.

Я разжал руку, и рапира звякнула о мостовую.

Клинок убрался и в следующий миг сменился чем-то тяжелым, соприкоснувшимся с затылком. Я пошатнулся, рухнул и притих. Мне не хотелось торопить события. Я лишь надеялся не блевануть с мешком на голове.

– Вяжите, и понесли, – раздался откуда-то сверху мужской голос. Тонкий, но привыкший командовать.

Я не смог бы сопротивляться, даже если бы захотел; все вокруг пошло кувырком. В памяти отложилось, что мне связали запястья и щиколотки, а также четкое ощущение того, что меня несли. Похоже, что недалеко, но световых сполохов в голове хватало, чтобы я не был в ладах со временем.

Чуть позже звуки приблизились, и стало ясно, что мы в помещении. Закрылась дверь. Меня положили на пол. По мне зашарили руки, извлекая сталь, расстегивая перевязь и ощупывая кисет. Я замер, когда пальцы добрались до участка дублета, где был зашит пакет Джелема, но те без задержки двинулись дальше. От мешка пахло яблоками.

Мои путы перерезали.

Я подождал, пока угаснут огни в голове, после чего потянулся и снял мешок.

В комнате было темно и пусто: только я посреди и мое оружие, сваленное в углу. И Ангелы знают сколько убийц, которых я не мог различить ночным зрением.

Я медленно сел и потер затылок. Ладонь осталась сухой – уже спасибо. Я пару раз глубоко вздохнул и снова огляделся. Вон там как будто контуры ступни, а там – еле видный изгиб… ножны? Согнутая нога? Трудно сказать.

Я рассматривал то ножны, то ступню. Потом швырнул в ноги пустой мешок.

Налет движения, намек на смазанный янтарный блик – и ступня убралась. Важнее было то, что мешок изменил направление на полпути, будучи либо блокирован, либо срезан. В любом случае я понял, чего ожидать.

Я посмотрел на мое оружие. Да, откровенная приманка.

Положил руки на бедра и молвил:

– Я не дурак.

– Вижу, – отозвался тонкий мужской голос. Он прозвучал сзади, где прежде не было ничего, кроме голой стены, которая и осталась, когда я обернулся. – Но лучше удостовериться.

– Будь уверен, я не схвачусь за клинки.

– Это я тоже вижу.

Молчание.

– Ну? – спросил я.

И они приступили ко мне.

Не все сразу, но быстро, один за другим. Янтарные мазки, промельки движений – кисти, ступни, колени, локти. Я вертелся как уж на сковородке, опрокидываясь и уворачиваясь от ударов реальных и мнимых. Пригнуться под рукой тут, уклониться от корпуса там, отшатнуться из-под замаха скорее наудачу, чем обдуманно, и на закуску врезать разок-другой. Однажды даже попал, пускай и по касательной. Меня вознаградили удивленным хмыком.

Все это время я старался как мог, напрягая ночное зрение. Не может же быть, чтобы я засекал только движение, – увидел же ногу, когда еще было тихо; приметил же эти ножны или хрен их знает что там было такое. Ведь должен быть способ вычленить их и выудить из ночи, в которую они облеклись. Неужто нет?

Я все еще всматривался, когда стопа впечаталась мне точнехонько в грудь. На краткий миг между ударом и реакцией тела я различил силуэт нейяджинки: нога выставлена, корпус отведен, рука направлена в пол для усиления толчка. Затем она исчезла, а я завалился навзничь. Приземление вышло жестким, и я не столько покатился, сколько скорчился.

– Джеффер ани, – сказали из темноты ледяным тоном.

– Ариба… – произнес мужчина, назвав мою противницу по имени. В его голосе было поровну предупреждения и гнева.

Девица фыркнула и даже не потрудилась приглушить шаги, отходя от меня.

Значит, проверка. Но для меня или для них?

Я прерывисто вздохнул, не ведая, как много выдержу еще, зато доподлинно зная, сколько хочу.

Затем сел и упокоил руки на коленях.

– Довольно, – проговорил я, заставляя себя расслабиться и не нарываться опять. – Я не собираюсь развлекать вас танцами в темноте. Хотите отметелить – давайте, но я отказываюсь быть учебной мишенью.

– Будь это «танцем», имперец, ты был бы покойник, – возразил мужчина, теперь уже справа. Он обходил меня. – Я просто хотел проверить то, что слышал о тебе.

– Например?

Молчание во тьме. Затем:

– Зажгите фонарь.

Я закрыл глаза и пригнул голову. Мигом позже звякнул кремень. Вскоре я уловил огонь свечи сквозь сомкнутые веки. Медленно разлепив их, я вбирал свет, сменивший ночное зрение, пока жжение не прошло.

Их было трое. В темноте мерещилось, что больше. Они обступили меня плотным треугольником.

Я почему-то ожидал, что нейяджинка окажется в черном, но все они были в одеждах насыщенного, чуть не мерцавшего цвета индиго. Двое носили куфии, а женщина, судя по контурам одеяния, предпочитала тугой тюрбан. Все прикрывали нижнюю часть лица свободными концами своих головных уборов. Ступни и кисти были обнажены, но обладали тем же глубоким, полуночно-лиловым оттенком, что и наряды. Краска или что-то другое?

Фигура передо мной присела на корточки. Одежда этого мужчины была роскошнее и в то же время более изношена, чем у других; поверх нее был накинут балахон из той же материи.

Он отвел свободный конец куфии, обнажив бесцветные рот и подбородок. Последний зарос грубой белой щетиной, и когда человек улыбнулся, я мигом представил себе скалящегося шакала. Косматые седые брови, тронутые синькой, нависали над темными очами в покрасневших глазницах.

– Я, разумеется, хотел выяснить, обладаешь ли ты темным ви́дением, – сообщил он тем же тонким и скрипучим голосом, каким говорил на улице. – И можем ли мы похитить его у тебя.

## 21

– Похитить? – повторил я, невольно отпрянув.

Стоявшие за стариком нейяджины переступили с ноги на ногу, а сам он лишь шире осклабился в своей хищной улыбке.

– Ага, – кивнул он. – Значит, у тебя все же есть что-то ценное. Отрадно увериться.

Сукин…

– Да не волнуйся, – махнул рукой старый убийца. – Будь ты привилегированным или даже обычным джанийцем, я знал бы расклад и с чего начинать. И как закончить, если на то пошло. Но с имперцем? – Он покачал головой. – Не знаю, чем обернется.

– Я же тебе говорила, дедушка, – вмешалась Ариба. При свете выяснилось, что взгляд ее был так же беспощаден, как голос. – Подобен Львам, но не из их числа.

– Помолчи, детка, – ответил тот, не оборачиваясь. – Тебя взяли из одолжения. Дай взрослым поговорить.

Я посмотрел на нее. Мне было трудно считать ее «деткой» после того, что я наблюдал в туннеле – движения, повадку вообще и тембр голоса, не говоря об округлостях, которые я начал замечать под одеждой. Ей тоже, если судить по резко напрягшейся спине. Однако она отвела глаза и умолкла.

Престарелый убийца вздохнул и уселся на пятки.

– И все же, несмотря на дурные манеры, моя внучка права: ты обладаешь темным ви́дением или чем-то подобным. Я сомневался, что такое возможно вне двора деспота, но… – Он обвел рукой помещение, обозначив следы нашей битвы на грязном полу. – Ты ведь не чародей? Это намного упростило бы дело.

– Нет, извини. Всего-навсего вор.

– А, хорошо.

– Ты учел возможность того, что мое «темное ви́дение» может быть не тем, о чем ты думаешь? Что я могу быть просто большим молодцом?

Ариба фыркнула из-под тряпицы. Я пропустил это мимо ушей.

– Прошу покорно, – отозвался дед. – Не для того я спас тебя от людей Жирного Кресла, чтобы ты лгал. Мне известна разница между навыком и темным ви́дением, и это ви́дение у тебя есть, имперец.

Он постучал двумя пальцами под собственными глазами.

– А у тебя нет. Но ты умеешь от него прятаться. – Я посмотрел на женщину. – Не связано ли это с мерцанием ламп в винных погребах и ветром, которого никто не чувствует?

Хотя глаза расширились у нее, спросил дед:

– Что ты увидел?

– Мало ли. А что я был должен увидеть?

– Какая разница, если не сработало?

– Сдается мне, что вся эта встреча происходит из-за того, что не сработало, а потому да, разница есть.

Старик поднял руку, и нейяджин подал ему бурдюк с водой.

– Файзал, позаботься, чтобы нам не мешали, – велел старший.

Мужчина поклонился и вышел. Ариба со старым убийцей остались, где были.

Старик вынул пробку, глотнул и протянул бурдюк мне:

– Будешь?

Я хотел отказаться, но жажда пересилила. Я взял бурдюк, отпил. Вода почти обожгла и показалась небывалым блаженством.

Я вернул бурдюк, и старик приложился еще, потом вставил пробку.

– Насколько я могу судить, – произнес он, – ты не должен был видеть ничего. Или почти ничего.

– Что ты имеешь в виду?

– Как описать то, чего никогда не видел? – Старик повел плечом. – Нам известно лишь то, что колдовство, к которому мы прибегаем, обманывает всякое зрение – и обычное, и ночное, благодаря чему наша одежда работает еще лучше.

– Лучше? – переспросил я. – Лучше, чем что?

Он пристально посмотрел на меня, после чего, не сводя с меня глаз, повернулся к Арибе:

– Как думаешь, внученька? Как нам ответить на его вопрос?

– Я думаю, что нейяджины строго хранят свои тайны, – отозвалась она; впрочем, нет – процитировала: – «Мы ходим во тьме, почитая тьму; мы правим ночью, исторгая ночь».

– Правильно, – сказал старик. – Но я спросил не о том, чему тебя учили, а о чем ты думаешь. Если бы я хотел попугайского повторения правил, научил бы птицу. Или обратился к Файзалу.

Внучка ответила напряженным молчанием. Затем произнесла:

– Он имперец. Не только не нейяджин, но даже не джаниец. Он чужак.

– Но у него есть кое-что нужное нам, и он не дурак. Как же быть?

– Мы заберем это.

– А как ты заберешь то, чего не понимаешь и не можешь потрогать?

Ответа не было.

Лицо старика стало горестным.

– С такой диковиной, если ею не владеть, не справиться ни клинком, ни ногой. Подумай, девонька! Иногда приходится делиться секретами в обмен на другие. – Он негромко прицокнул и мягко добавил: – Твоя мать поняла бы это без лишних слов.

Ариба уловила намек. Ее взгляд застыл, а плечи слегка поникли. Старый упрек – и старая рана.

Старик мог быть отменным ассасином, но это не мешало ему по-скотски обращаться с внучкой.

– Когда мы пробуждаем силу наших одежд, – молвил он, – мы притупляем и силу твоего темного ви́дения.

Я снова посмотрел на их с Арибой одеяния, словно мог распознать в них нечто магическое. Одежда, которая действовала как переносной глиммер, была известна – я сам наблюдал плащи, твердевшие при нападении, и шарф, способный распускаться и связываться в тонкую веревку. Но ткань, противодействующая ночному зрению? Не просто редкость, а нечто, зараза, исключительное.

– Как это возможно? – спросил я. – Если вы не умеете пользоваться… темным ви́дением, то откуда вам знать, как его обмануть?

– Я не знаю, как человек живет, дышит и срет, но знаю, как его убить, – неужто большая разница?

– Она самая.

– Может быть, ты и прав. – Старик фыркнул. – Но так было веками – кто я такой, чтобы спорить?

– Веками, – повторил я. – И за все это время вы так и не захватили ни одного…

Я пощелкал пальцами, прикинувшись, будто забыл название и интересуюсь сугубо для порядка.

– Львы Арата, – сказала Ариба.

– Да – ни одного из Львов Арата? Вы шаритесь здесь веками, но так и не поймали никого, чтобы узнать о темном ви́дении?

– Поймали? Конечно. И многих.

– И ни один не заговорил?

Старик отвернулся.

– Расскажи мне о них. – Я положил в рот очередное зерно.

Старый убийца долго обшаривал меня изучающим взглядом.

– Что тебе известно о нейяджинах? – спросил он наконец.

– Мне казалось, мы говорим о Львах.

– Для разговора об одном необходимо понять другое.

– Ладно, – пожал я плечами. – Мне известно, что вы не видите в темноте.

– И все?

– И еще то, что вы чертовски ловко управляетесь с волхвами и их тенями.

Проблеск улыбки.

– Тебя это огорчило?

– Причинило неудобства. Я вел с ними дела. Вдобавок пострадал мой человек.

– А ты порезал Арибу, – парировал он. – У нас тоже были дела. Мы оба те, кто мы есть.

– А кто вы есть?

Старик вынул пробку и надолго припал к бурдюку.

– В стародавние времена? Охотники за демонами… за джиннами. В эпоху Медных Халифатов и при первых деспотах нашей обязанностью был суд над теми волхвами, которые водились с духами тьмы.

– Суд?

– Да, смертный, но не только. Мы привнесли законы небес и людей в заповедные области духа и дыма. Мое племя давным-давно научилось упаковывать чары в морщины и складки одеяний. Маги не видели нас, а коль скоро не удавалось им, не сумели и слуги.

– То есть джинны, – уточнил я, вспомнив слова Рааза.

– Я говорю о духах воздуха, песков, зноя и ночи – джиннах, ифритах и ангелах бесплодных земель…

– Ангелах? – переспросил я и сел прямее.

– Нет, не о фикциях, которым поклоняется твой народ. – Ассасин улыбнулся и покачал головой. – Речь идет о подлинных сущностях – духах, которые рыщут в забытых местах и повреждают людское сознание так, чтобы вселяться в пустую оболочку и сеять хаос среди живых.

– Ваши ангелы отличаются от наших.

– Как я сказал, наши реальны, и мы охотились на них и тех чародеев, которые низводили их с небес и возносили с земли. Мы нейяджины – коса, косившая джиннов. Или, по крайней мере, были таковой, пока другие не овладели искусством наложения пут. – Он снова отпил из бурдюка и сплюнул в тень. – Как чародеи научились сковывать духов тьмы, так деспот с его волхвами научились сковывать магов.

– Ты хочешь сказать, что эти штуковины на запястьях настоящие? – спросил я, вспомнив железный браслет, который Рааз показал мне, когда мы шли навстречу беде. – Я думал, что это просто символы.

– Теперь-то – да, в основном, но изначально браслеты были по-настоящему заговоренными. Деспот Инайя…

– Будь проклято ее имя, и трижды снова, – вмешалась Ариба, явно следуя некой прописи.

– И ее Верховные Волхвы…

– Сыны трехногих собак!

– …Поставили перед нейяджинами задачу найти и сковать разного рода чародеев и магов, обитавших в Деспотии. И мы подчинились. Это не было ни легко, ни приятно, но деспот, когда уже многие волхвы были прикованы к ней, начала собирать их в талы, или школы. Все они оказались под ее покровительством, но оно не было постоянным – в одном году милости изливались на одну школу, а в следующем уже восходила звезда другого тала. Неизменным оставалось одно: волхвы, надевая браслеты, вступали в талы.

– Она использовала свою поддержку, чтобы сеять раздор, – пусть талы строят заговоры против друг дружки, нежели против нее, – договорил я.

О, Кристиане пришлась бы по душе эта правительница.

– Да. – Старик кивнул. – Со временем, когда вахик-талы обустроились, а волхвы приучились искать у деспотов покровительства и продвижения по службе, надобность в браслетах пошла на убыль. Железные и серебряные оковы стали данью заветам и традиции – символами, которые имели над волхвами и их учениками власть большую, чем любые драгоценности и заклинания. Браслетами чести.

– Чести, которой деспоты сполна удостоили волхвов, лишив ее нас, – выпалила Ариба, и это не показалось заученным текстом. – Мы, нейяджины, когда-то скопом причисленные к добродетельным и увенчанные огромнейшими тюрбанами из рук самих калифов, были обречены пресмыкаться перед министрами за ленты и перед секретарями – за жалкие цепочки.

Дед снова оглянулся на нее, но теперь в его глазах мелькнула гордость.

– Она говорит правду, – молвил он. – Нас, кто по велению деспотов охотился за джиннами и их заклинателями, подвергли опале. Волхвы, оказавшиеся в фаворе, немедленно вспомнили о нейяджинах – так, как змея помнит сокола. Мы считали себя слишком ценными и чересчур уверились в своем положении, но когда…

– Вас отправили на помойку, – сказал я.

– Нас затравили и загнали туда, – отозвался старик, рассерженный сравнением.

Я сел поудобнее и крякнул, едва в седалище восстановился кровоток. Покуда старый убийца разглагольствовал, я начал приходить в себя и усталость уже накатывала валом. Ахрами на большее не хватало, и я постепенно осознавал, как мало у меня осталось сил после тьмы, поединка и миль, покрытых за полтора дня.

– Послушай, – проговорил я, опершись на бедра. – Я люблю историю. Честное слово. Особенно такую. Но меня отделали до усрачки, и не только вы. Я буду признателен, если ты перейдешь к Львам Арата и моему ночному зрению.

Старик стал чернее тучи, а девица чуть не лопнула от злости, и я попытался взбодриться мыслью, что осквернил драгоценное предание пары убийц. Не вышло. Вместо этого я подавил зевок и потер лицо.

– Львы, – сказал старый ассасин, – были посланы охотиться за охотниками. Это гвардейцы и агенты деспота, которым даровали способности и ви́дение джиннов для действий в ночи, когда мы были слепы. Они преследовали нейяджинов веками, используя новообретенную милость для травли нас, – сперва разгромили наши племена, затем рассеяли и перебили наш клан. Когда они наконец остановились – когда наши ряды сократились настолько, что выследить нас стало трудно, – мы представляли собой немногим больше, чем горстку семей и общин. К тому времени мы так привыкли к тени, что там и остались, обратившись к заказным убийствам. Мы больше не мечтали ни важно шествовать по улицам, ни заседать в высоких советах – нам было ясно, где безопаснее. – Старик подвигал челюстью, пережевывая былое и гнев. Затем посмотрел на меня. – Но ты можешь изменить положение дел.

– Я? – Моему удивлению не было предела. – Но как? Вас почти невозможно рассмотреть в темноте. И вы сражаетесь вслепую лучше, чем все, о ком я слышал. Конечно, видеть здорово, но…

– Бесполезен, – бросила Ариба. – Он бесполезен, дедушка.

– Он просто не понимает.

– Что тут понимать? Он видит, а мы – нет.

– Да, но он не увидел тебя в туннеле, – заворчал старик. – Подумай. К чему он привык? Почему проиграли мы, способные двигаться незримо для его глаз? Встань на его место; думай, как он.

– Я не… – начал было я.

– Помолчи, пожалуйста. – Старик поднял руку, не глядя на меня. – Пусть девочка учится.

Я подавил негодование, но решил не испытывать судьбу.

– По-моему, поняла, – сообщила Ариба чуть погодя.

– Тогда объясни имперцу, чтобы понятно было всем.

– Может быть, Львам Арата нас и не видно, но мы видим еще меньше. – Ариба устремила на меня взгляд своих черных глаз. – Нам не заметить ни ухаба, ни перевернутого стула, ни мусорной кучи посреди переулка, когда там кромешная тьма. Им нипочем даже пасмурная ночь в темнейшей из комнат, тогда как мы зависим от милости звезд и луны. Мы хороши настолько, насколько нам позволяет мрак, а они… – Она помедлила, подбирая слова. – Они хороши благодаря своему зрению.

Дед улыбнулся ей и поворотился ко мне.

– Когда мы были в почете у деспота и охотились за отступниками, нам хватало наших приемов и мелкой магии. Но справиться c волхвами и их прихвостнями, которые находятся под защитой Деспотии? В удачные дни нам удается сыграть вничью; в остальные мы стараемся не пересекать пути Львов. Однако сумей мы видеть, как ак’кер джиним? – Он улыбнулся холодно и беспощадно. – Тогда мы напомним Верховным Волхвам, почему они боялись нас в стародавние времена; еще разок расшевелим сердце – или хотя бы кишки – деспота. Обладай нейяджины темным ви́дением, наш путь к искуплению и возрождению племени был бы расчищен.

Я переводил взор со старика на девицу, с убийственного блеска в его глазах на строгий, осуждающий взгляд внучки – и взвешивал варианты. Меня не устраивал ни один. Никакие адские силы не помогли бы мне ни пробиться с боем, ни дать им то, чего они хотели. Я прикинул, что бы такое соврать, но не придумал ничего, что помогло бы мне выйти в дверь – по крайней мере, целиком. Я был ответом на мольбу, которую они даже не смели высказать. Но теперь, когда обрели меня?

Когда дело касалось ночного зрения, я лгал привычно и тем успокаивался, но нет, сейчас я понимал, что только правда позволит мне выбраться отсюда целым и невредимым. Как таковая она меня мало заботила, но куда денешься?

– Я не могу вам помочь, – сказал я.

Рука Арибы соскользнула с бедра и задержалась у кривого сгущения тьмы на поясе. Моя потянулась к сапогу и нащупала пустоту. Опа! Она забрала свой кинжал.

– Не можешь или не хочешь? – спросила она, коснувшись рукояти.

– Не могу. Цена передачи слишком высока.

– Цена? Какая цена? Ты либо сам владеешь секретом джинновых масел, либо знаешь того, кто владеет. Если дело в…

– Нет, – перебил ее дед. Теперь он изучал меня с видом вора, рассматривающего запертый сейф. Мне было плевать. – Прислушайся к тому, что он сказал: для него чересчур высока цена передачи. Речь не о том, чтобы научить, а о том, чтобы дать. Я прав, имперец?

– Если отдам, то лишусь, – кивнул я.

Он провел пальцем по бороде. Звук был как пемзой по пергаменту.

– Твое ви́дение не угасает, да? Не покидает тебя, как Львов, когда минуют день и ночь?

– Нет.

– Тогда ты не обладаешь темным ви́дением – во всяком случае, не в нашем понимании.

– Нет.

Снова шорох, снова пристальный взгляд. Затем отрывистый кивок.

– Ты не тот ответ, на который я рассчитывал. – Старик качнулся назад, вперед и вскочил на ноги. – Такой ты мне ни к чему.

Я тоже встал, с меньшими проворством и грацией.

– Что означает?..

– Ариба, ты позаботишься об этом? – Дед снова прикрыл лицо куфией.

– Позабочусь. – Та отвесила земной поклон.

Проклятье! Меня пускали в расход.

Я отступил на шаг. Сейчас в помещении было светло, и мне стало труднее, так как мы уравнялись. И все же он был стар, а она сидела; если мне удастся обогнуть его и быстро ударить Арибу в лицо, а после метнуться к оружию, то можно…

– Ариба проводит тебя до гостиницы, – изрек престарелый убийца, и шакалья улыбка отчетливо сквозила в голосе.

– Она сделает что? – переспросил я совсем не в манере, приличествовавшей Серому Принцу.

– Мы разделили воду и тайны, – пояснил старик. – Две основы жизни. И ты видел мое лицо. Поэтому мне приходится выбирать одно из двух, и я считаю тебя слишком ценным и находчивым, чтобы поставить на клинок. Я прослежу, чтобы ты благополучно вернулся к своим товарищам.

Наверное, сомнения явственно отразились на моем лице, потому что он поклонился и простер руку к двери позади меня:

– Прошу уважить мою честь как хозяина.

Я долго его рассматривал.

– Два условия, – заявил я. – Чтобы считать это уважением твоей чести, а все, что было до этого, – причинением мне неудобства.

– В пределах разумного. – Он медленно разогнулся.

– Во-первых, верните мой нож. – Я указал на талию Арибы.

– Это мой нож, – возразила Ариба, берясь за кинжал с теневой кромкой.

– Я добыл его в честном бою. Забрать его, пока я был без сознания, – совсем другое дело. Он по-прежнему мой.

– Я не… – начала Ариба.

– Он правду говорит? – спросил дед.

– Это не важно! Ты знаешь, что…

– Отдай.

– Что?!

– Ты слышала меня, девонька. Мы не ворье. Верни.

– Не отдам. – Ариба расправила плечи.

– Я твой амма. – Старик напрягся. – Глава твоей школы. Ты сделаешь, как я скажу.

– Но, дедушка, ты лучше других знаешь: то, что он просит…

Старый ассасин развернулся и ударил так быстро, что я почти не заметил. Сию секунду Ариба стояла руки в боки, сверкала глазами и кричала на деда, но вот она лежит, раскинувшись звездой, а глаза все пылают, но уже иначе.

– Ты можешь быть моей кровью и любимицей, – проговорил старик, отводя руку, – но покуда ты носишь галун калата, мои решения остаются законом. Я выразился понятно?

Ариба яростно взглянула на деда. Через секунду нехотя кивнула.

– Вслух! – заорал тот.

– Я слушаю и повинуюсь, о мой шейх.

– Всегда бы так, – откликнулся он не вполне убежденно.

Затем повернулся ко мне. Я поймал себя на том, что потянулся к клинку, хотя того и не было на месте. Он глянул на меня, потом на пустую кисть, потом опять на меня. И хохотнул. Сволочь!

Ариба позади него встала и вытащила из-за пояса кинжал. В следующий миг тот приземлился у моих ног.

Внезапно мне расхотелось его брать, но отказ лишь ухудшил бы их отношения. Я нагнулся и поднял.

– Ты упомянул два условия, – сказал старик. – Какое второе?

– Кто натравил вас на волхвов?

Ариба откровенно ахнула, а ее дед скрестил руки и уставился на меня так сурово, словно готов был приставить мне к горлу нож. Нет, я его не винил: мало того что мой вопрос был неуместен в среде наемных убийц – из него следовало, что я считал его достаточно бессовестным, чтобы он назвал имя заказчика. Сильнее оскорбить его можно было только предложением денег.

– Ты спрашиваешь, кто нас нанял?

– Именно так.

– А я должен спросить – почему?

– То есть помимо нашей внезапно возникшей, но прочной дружбы?

– Да, помимо нее.

– По трем причинам. Во-первых, эти волхвы нужны мне живыми, и я хочу знать, кому они мешают. Во-вторых, я тоже находился в том погребе, и мне не понравилось быть мишенью, пусть даже по касательной. И в-третьих, если это тот, о ком я думаю, то ты не много потеряешь, сказав мне.

Старый ассасин посмотрел на внучку, потом на меня. От глаз разбежались веселые лучики.

– Учись у него, Ариба. И часа в нашем обществе не прошло, а он уже угадывает наши мотивы. Хорошо, нас нанял Жирное Кресло. Ты подумал на него?

Я кивнул. В этом был смысл. Когда речь пошла о контрабандном глиммере, Жирное Кресло откровенно заявил, что считает, будто я обладаю в Эль-Куаддисе организацией. И чтобы поверить в это, он должен был небезосновательно полагать, что магия уже поступает из империи. Это означало, что Джелем и его люди каким-то образом успели привлечь внимание Жирного Кресла еще до моего прибытия. Мои поиски йазани лишь укрепили его подозрения, и он нанял нейяджинов.

Ну что же – теперь, после груды трупов, мне хоть не придется беспокоиться о том, что они примут от Жирного Кресла новый заказ.

– Благодарю, – сказал я и сотворил перед стариком лучший прощальный поклон, какой только мог в моем состоянии, после чего обратился к Арибе: – Уходим?

Она что-то буркнула и стремительно прошла мимо, задев меня плечом. Я повернулся к ее деду:

– Она ведь знает, что я должен добраться живым?

– О да. Но вот послушается или нет… – Старик пожал плечами.

Я забрал свое оружие и, прежде чем последовать за ней, уверился в том, что все клинки рассованы по местам.

## 22

Когда я вернулся в «Тень Ангела», восток уже посветлел. Я потер глаза и подумал об очередном ахрами, но счел за лучшее обойтись. Я достиг стадии, когда оно не поможет и только разбудит без ясности в голове. А я надеялся поспать.

И еще – избавиться от мрачной убийцы, гордо шагавшей рядом.

Когда мы дошли до гостиницы, Ариба остановилась в тени у ворот, не заходя во двор.

– Тебя здесь не тронут? – осведомилась она из-под тряпицы тоном порочным и одновременно безразличным.

Я огляделся. Хозяйский сынок перетаскивал столы от стенки, готовя двор к новому дню. Что-то клевали цыплята, и мне были видны распахнутые окно и боковая дверь кухни. Из трубы, что торчала подальше, поднимался дым.

Птицеловки не было видно, но это хорошо – ее работа в том и заключалась, чтобы бдение оставалось незримым. Сугубо для порядка я изучил линию крыши и увидел очертания головы и плеча, торчавших над конюшнями. Силуэт шевельнул рукой, подав сигнал, знакомый мне с Илдрекки. В следующий миг фигура исчезла.

– Все будет в порядке, – ответил я.

Долгая пауза: Ариба изучала меня, двор и Ангелы знают что еще.

– Это неправильно, – изрекла она наконец.

– Прошу прощения? – Моя рука потянулась к рапире, а глаза быстро обшарили улицу.

– Деду не следовало тебя отпускать.

Ах это? Я расслабился, но сразу передумал и положил руку поближе к кинжалу, чем к рапире. Ариба была слишком горяча, приди ей вдруг в голову «исправить» ситуацию.

– Ты можешь быть очень ценным для нас, – произнесла она, взглянув на меня снова. – Он считает иначе, но я-то знаю.

Ее глаза, сидевшие близко к узкому носу, были большими, темно-карими и подведены тенью. Под тканью проступали скулы. Все это вкупе с порочностью голоса, не говоря о выпуклости, которую я заметил под свободным одеянием…

Я моргнул. Дрот, очнись. Это убийца. Она порадуется при виде твоего трупа.

– Мы разговаривали при тебе. – Я кашлянул. – Ты слышала: я даже при желании не могу показать, как вижу то, что вижу.

– Я говорю не о желании, а о необходимости. Нам нужно противостоять Львам, лучшим из них… чтобы восстановить нашу гордость. Ты можешь помочь.

Я отметил, что она принялась рассеянно водить большим пальцем по серебряному кольцу на среднем. То же самое было в пустом помещении, когда старик спорил с ней и упомянул ее мать. Старые раны? Досада? Что-то еще?

Так или иначе, я буду дураком, если не воспользуюсь этим.

– У вас с дедом много разногласий, насколько я понимаю?

– Мы ладим достаточно хорошо.

– Но не когда речь заходит обо мне.

– Существуют йазани, – она подступила ближе, – которые умеют месяцами сохранять живыми человеческие органы – палец, ухо, ступню, сердце. Они используют их для магии и алхимии. Как ты думаешь, сколько времени они могут хранить целым и невредимым человеческий глаз? Наверно, достаточно, чтобы узнать его тайны?

– Это если считать, что магия заключена в моем глазу. Кто ее знает! Я же сказал твоему деду, что понятия не имею, как она действует. Лишить меня глаз может быть вернейшим способом лишить и магии.

Ариба сдвинула брови. Она явно не ожидала такого спокойного отношения к своей угрозе. Но я ее не винил, меня стращали лучшие из лучших.

– Меня больше интересует другое, – продолжил я. – Сколько времени у них проживет голова ассасина? Потому что если ты попытаешься ответить на свой вопрос при помощи тех йазани, то я клянусь, что у них будет шанс ответить на мой.

Мы долго рассматривали друг друга: она оценивала меня; я платил тем же, по ходу стараясь не затеряться в ее взгляде. Наконец Ариба изогнула тонкую бровь и фыркнула.

– Ты все-таки слишком ценный, Меченый, чтобы тебя убить, – признала она.

Я провожал ее взглядом, пока она не скользнула в тень. Затем пересек двор и вошел в гостиницу.

Немногочисленные местные сидели за столами и заканчивали завтрак. Несколько человек подняли на меня глаза, но большинство смотрело в тарелку. Не было ни людей Тобина, ни Птицеловки. До первых мне не было дела, я находился не в том настроении, чтобы общаться с выводком кудахчущих актеров, но от компании Птицеловки не отказался бы. Сейчас мне остро не хватало ее – чтобы была рядом, бранилась, шипела и в конце концов усвоила новости, с которыми я пришел. Возможно, причина была только в месте и часе, но мне вдруг отчаянно захотелось разделить бремя.

Как бы я ни устал, я не мог не отметить, что желудок уже пытается проесть дыру в хребтине. Я подошел к стойке и знаком велел принести того, что у них там было на завтрак. Затем привалился к ней спиной, утвердился локтями сверху и позволил себе расслабиться.

Охотники за джиннами? Какие, к черту, виды у кучки охотников за джиннами на меня, не говоря о моем ночном зрении? Дело казалось достаточно скверным, когда я считал их некими ассасинами, одетыми в тень, но теперь… Теперь мне приходилось гадать о связи между моим темным ви́дением и таковым у джиннов, или их погонщиков, или кем там, будь они прокляты, являлись Львы Арата. Если отбросить тот факт, что старый убийца меня отпустил, то я ни на секунду не верил в случайность того, что глиммер нейяджинки обманывал и зрение Львов, и мое собственное. Мой ограниченный опыт подсказывал, что в магии не бывает таких совпадений: нежданный глиммер обычно ухудшает ситуацию, а не наоборот. Это могло сколь угодно не нравиться мне, но представлялось вполне вероятным, что если между зрением моим и Львов Арата и не было прямой связи, то сходство оставалось разительным. Сходство, которое вполне могло указывать на джанийскую магию и джиннов.

Джинны.

Проклятье, Себастьян, как ты разжился нашим ночным зрением? И где?

Девчонка-служанка едва не напугала меня, поставив у моего локтя тарелку. Я повернулся, чтобы забрать ее, и улыбнулся. Каша была приготовлена по-илдреккански; она благоухала и рисом, и козьим молоком, и медом, и кориандром. В животе заурчало при воспоминании о доме. Взяв тарелку и роговую ложку, которую она положила рядом, я направился к лестнице.

Ну что же, одно было ясно наверняка: если я не считал мое ночное зрение удачным совпадением, то так же думал и дед Арибы. То, что он меня отпустил, означало только, что задерживать пока не имело смысла. Я не питал никаких иллюзий и знал, что не покончил ни с ним, ни с его внучкой, ни с их интересом ко мне. Никто не нарушает контракт и не мочит четверых боевиков местного Туза лишь для того, чтобы позволить уйти человеку, ради которого рискуешь людьми. Нет, он затеял долгую игру, но я пока не знал, какая роль отводилась мне – орудия или мишени.

Я поднялся на одну ступеньку, затем на следующую и погрузил ложку в кашу. Та была горячей, густой и крупчатой; она упала в утробу, словно булыжник. Но все равно было неплохо, как будто в сердцевине объявилась толика родины, которая вызвала несварение желудка. Мелочь, но приятно.

Сейчас мне вовсе не хотелось думать ни о глиммере, ни о нейяджинах, ни о прослушивании – ни о чем. Я лишь хотел набить желудок, залечь в постель и выйти по другую сторону сна с достаточными силами, чтобы вернуться на улицу. Ответы могли найтись только там; они покоились на вертких, уклончивых языках в темных закоулках Эль-Куаддиса – местах, где никого не встречали с распростертыми объятиями, тем паче имперцев. В местах, которые мне придется досконально освоить, ибо ответы не являются вразвалочку сами по себе и не усаживаются под дверью в незнакомом городе. Ради них приходится драться, и платить, и лгать, и проливать кровь; приходится угадывать, с чего разулыбался стоящий перед тобой джаниец – радуется деньгам или намерению замочить тебя при первой возможности. Приходится нырять из ночи в ночь, всякий раз надеясь, что разомкнется она, а не ты.

Легко не было никогда. Ни в коей мере.

Тем большим было ошеломление, когда я одолел лестницу и обнаружил Бронзового Дегана, который устроился позавтракать в кресле возле моей двери.


Тарелка с тяжелым стуком ударилась о пол. На миг прошло и мое изнеможение.

Я почувствовал, что расплываюсь в улыбке, перешагнув через тарелку и двинувшись по коридору. Как он?..

– Какого черта ты тут делаешь? – проговорил Деган, не отрываясь от трапезы.

Он не подходил к утренней раздаче и подчищал с блюда ночные объедки.

Я остановился, улыбка пошла на спад. Вот вам и счастливое воссоединение. Не то чтобы я на него надеялся, но все же.

– Меня подмывает задать такой же вопрос, – отозвался я.

– Какая неожиданность.

Деган остался Деганом: широкополая шляпа; штучные, но удобные и просторные дублет и бриджи; высокие армейские сапоги – скатанные, чтобы дышали голые икры. Дублет был тоже распахнут; под ним находилась заношенная, но чистая сорочка – редкотканая из уважения к джанийскому климату. Этим утром он целиком облачился в серое и бледно-желтое, тусклое золото дублетного канта было в тон осенней шевелюре.

На боку был, конечно, меч – Деган не мог без него обойтись. Красивый клинок с отшлифованной чеканной гардой в форме тяжелой закрепленной цепи, однако при Дегане он выглядел не вполне уместно: ни бронзы, ни прорисованных лоз…

Я мог исправить это за один короткий визит на конюшню, но не стал предлагать. Не сейчас. Пока еще нет.

– Птицеловка знает, что ты здесь? – спросил я.

Наверху скрипнули балки, гостиница готовилась к дневной жаре.

– Она не была бы на своей должности, если бы не знала.

– И почему не сказала мне?

Деган пожал плечами и вновь занялся блюдом, задержавшись лишь для того, чтобы смахнуть с колена пылинку.

– Тебе бы пришлось…

– Погоди.

Я посмотрел на потолок. Очередной скрип, снова пыль.

Проклятье!

– Птицеловка! – крикнул я. – Вали с чердака и перестань подслушивать!

Тишина.

– Да помогут мне Ангелы. Я продырявлю потолок, если не уберешься!

Молчание длилось.

– Живо, Птицеловка!

– Ты не достанешь до потолка, – донесся ее голос откуда-то сверху.

– Хочешь рискнуть? – Я потянул клинок, стараясь шуршать погромче.

– Ладно! – послышалось после очередной паузы.

Она пошла среди балок, и потолок опять заскрипел, осыпаясь пылью.

Я дождался падения последнего куска штукатурки и переключил внимание на коридор.

– И если за дверью еще кто-то слушает, их тоже найду и распотрошу!

Справа и слева пооткрывались двери, являя актеров в различных степенях одетости, смущения и веселья. Сходя по лестнице, они бурчали и шутили, а Деган удостоился как минимум нескольких подмигиваний от женской части труппы.

Когда коридор опустел, я вновь посмотрел на Дегана.

– Почему с тобой не бывает иначе?

Тот принужденно улыбнулся.

– Почему Птицеловка мне не сказала?

– Потому что я попросил не говорить. – Деган перестал улыбаться.

Я кивнул: это можно было понять. Неприятно, но можно. Даже Птицеловка не знала всего, что произошло между нами с Деганом, но была достаточно осведомлена, чтобы уважить его волю, когда дело коснулось меня.

– Добро, – произнес я, снялся с места и дошел до Дегана. – Поздравляю, ты застал меня врасплох и сбил с толку – что дальше?

– В былые времена я засчитывал себе очко и спешил домой, но это беседа иного рода.

– Какого же?

– Такого, что я скажу тебе уматывать к чертям из Джана и заниматься своим делом.

– И как, по-твоему, это подействует?

– Лучше, чем тебе кажется. – Деган поставил блюдо на пол и встал.

Он сжал зубы и кулаки, тяжело посмотрел на меня. Мне был знаком этот взгляд, которым Деган не только просчитывал варианты, но выбирал точки удара, определял геометрию поединка и оценивал противника. Холодный и бесстрастный взгляд из тех, которых я не привык удостаиваться, и потому до смерти перетрусил.

Затем он отвернулся и выдохнул. Я чуть не подхватил этот вздох.

– Почему Джан? – спросил он, не оборачиваясь. – Почему сейчас?

– А ты как думаешь, черт тебя побери?

– Ну, я-то совершенно уверен, что это не во исполнение твоей Клятвы. Мы оба знаем, что этого ждать не приходится.

Я уставился ему в спину. Ожидаемо и, честно говоря, заслуженно, но все равно больно. Нет, не просто больно – неописуемо.

– Я объяснился, – возразил я.

– Припоминаю, – отозвался Деган, – хотя мне было трудно уловить все тонкости твоих доводов: ты стеганул меня по затылку заколдованной веревкой и у меня дымились волосы. Это немного отвлекает. Упоминались твоя задница и империя, да?

– Ты знаешь, почему я совершил то, что совершил. Дело было не только во мне, тебе, империи и том проклятом дневнике: оно касалось Кристианы, Келлза и Круга вообще. Речь шла о том, чтобы сохранить им жизнь вопреки императору и Тени; о том, чтобы сохранить при себе вещь, которая одна позволяла надеяться вытащить их из этого дерьма живыми и невредимыми.

– Я знаю, – сказал Деган.

– И что?

– А то, что поначалу я счел твои доводы убедительными; достаточными, чтобы не перечить. – Он повернулся ко мне, и взгляд его был суровым, как у солдата; тяжким, как нарушенное обещание; жестоким, как правда. – Но я ошибся.

– Ошибся? – повторил я, и чувство вины разгорелось во мне, преобразуясь в гнев. – Это в чем же? В том, что ты не оставил мне приличного выбора? В том, что я не знал, какая дьявольщина творилась у тебя с орденом, пока не стало слишком поздно? В том, что я не только из кожи вон лез, чтобы скрыть твое участие, но и солгал твоим «братьям», когда они приступили ко мне с кулаками? – Я шагнул и остановился в считаных дюймах от Дегана. – Что тут такого, сука, «ошибочного», чтобы ты не замечал достигнутого – нами обоими?

– Того, что только один сдержал слово, – парировал Деган, свирепо взирая на меня.

Я устоял, хотя в глубине души хотелось отбросить отговорки и гордость и попросить прощения – сказать: пошло оно к гребаной матери, мы оба оступились, давай начнем заново. Но у нас было слишком богатое прошлое и слишком много гонора, чтобы прогнуться. Наши ремесла приучили нас приравнивать уступку к слабости, и проявлять ее было не в наших привычках.

Дальнейшее предстало даже худшим, чем я ожидал, и причин было сколько угодно.

– Ты мог рассказать мне о Клятве, – возразил я. – О том, что, принимая ее, ты шел против законов твоего ордена. Если бы я знал, что она для тебя значила…

– О Ангелы! – возопил Деган. – Дело не в Клятве! Неужели не понимаешь? Если бы ты не сдержал слова, данного Дегану, я мог бы смириться, но вышло иначе. Ты не сдержал слова, которое дал мне. Я принял твою Клятву, Дрот, ради тебя самого, потому что не хотел, чтобы тебя зарезали Железо, Одиночество или кто-то еще. Даже пойди я в итоге против ордена, мне было бы ясно, что это делается по двум достойным причинам: ради тебя и во имя долга перед империей. Пусть остальное рухнет, мне было бы достаточно для опоры. Но вот ты хлестнул своей веревкой, и я упал, и оба обета пошли прахом. – Деган вздохнул и приложился затылком к стене. – Мое фиаско мне и влачить, но я не потяну еще и твое, это твоя забота. Не собираюсь и отпускать тебе грехи. Ты должен понять, что ответа на вопрос «почему» не всегда достаточно, особенно в таких случаях. Умение отбрехаться от дилеммы не означает, что ее больше нет.

Он изготовился положить руку на гарду, затем помялся и не тронул сталь.

– Я вынужден напоминать себе, кто я теперь такой, – молвил он, глядя на свои пальцы, занесенные над рукоятью, которую обвила цепь. – Каждое утро, когда я пристегиваю эту штуку; каждый вечер, когда снимаю ее перед сном; всякий раз, когда прикасаюсь к гарде, – я замираю и сознаю, что больше не Деган. Я вспоминаю, что мое слово отныне имеет не больше веса, чем у наемника, а мой клинок не служит цели выше той, что оплачена. Моя сталь – всего-навсего сталь. – Он опустил руку и посмотрел на меня. – И этого не изменят никакие извинения и оправдания.

«Точно так же как все мои размышления не изменят моего статуса Серого Принца», – подумал я. Но это было другое дело: я возвысился в иерархии, а не был из нее изгнан. Я мог лишиться друзей и прежней уличной сноровки, но Деган потерял все, что определяло его лицо. Нас было невозможно сравнивать, и я не собирался оскорбить его попыткой.

Вздохнув и вдруг утомившись, я сел в кресло Дегана. Затылок в месте, куда ударила Ариба, снова заныл пульсирующей болью, а заодно оживились вкупе с усталостью и прочие отметины, оставленные предыдущими поединками. Виновен я или нет, я оставался Серым Принцем при деле, которое надлежало выполнить, и людях, которых следовало защитить. Если я хотел разобраться с Деганом, мне предстояло сделать это быстро, покуда мозг не последовал за обмякавшим телом.

Я посмотрел на блюдо на полу: куриная ножка в винном соусе и пахнувшая розмарином и вишнями; репка, зажаренная дочерна, но маслянистого вида на срезе. Деган едва прикоснулся к ним; похоже было, что и гостиничные тараканы еще не добрались до этих яств. У меня заурчало в животе. Я облизнулся.

– Угощайся, – вздохнул Деган.

Я так и сделал. Ножка остыла, а соус загустел, но в нем присутствовал перец, который неплохо сдобрил кисло-сладкий вкус. Репка, еще теплая в середке, была чуть приправлена оливковым маслом и восхитительна.

Деган смотрел и ждал стоя. Я понимал, что он возьмется за старое, едва я доем, и решил ударить первым.

– Ты же знаешь, – произнес я с набитым ртом, – я всегда готов помочь.

Резкий, лающий смешок. Я поморщился.

– Последнее, что мне нужно…

– Давно ты здесь? – перебил его я.

– Чуть больше двух месяцев. – Деган нахмурился.

– А я меньше двух недель. – Я кивнул, отправил в рот последний ломтик репки и вытер другой рукой усы и бороду. – Примерно столько же в Старом Городе. Хочешь узнать, что я нарыл за это время?

– Не особенно.

– Но ты улавливаешь?

– Улавливаю, – согласился Деган, – и мне все равно. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Я хочу одного: чтобы ты убрался.

– Почему?

– Потому что то, чем я занимаюсь, не касается ни тебя, ни Круга и я не хочу, чтобы коснулось. Это личное дело.

Я взял куриную косточку и осмотрел, не осталось ли мяса. Нет, обглодал дочиста. Да и ладно. Я положил ее на блюдо, поставил его на пол и поднялся.

– Ладно, – произнес я.

– Ладно? – Деган отступил на шажок. – И все?

– И все. Ответь на один вопрос, и делу конец.

– Хорошо-о, – протянул Деган, сдвинув брови.

– Что за важность в слоновой кости и бумагах, если тебя понесло из-за них аж в Эль-Куаддис?

В вопросе скрывалась ловушка. Это был один из немногих устойчивых слухов о Дегане, которые я подцепил до сего момента, но смысла в нем было чуть. Однако я нуждался хоть в чем-то, в любой мелочи, лишь бы застать его врасплох.

Мне повезло, уловка сработала. Глаза Дегана расширились, и в следующую секунду он с отвращением покачал головой:

– Проклятые Носы.

– Что это? – Я подавил улыбку и поднажал: – Реликвии? Записи? Что-то для защиты от ордена?

«Что-то, способное помочь мне уговорить тебя вернуться в Илдрекку?» – добавил я мысленно.

– Вроде того.

– Вроде чего – того?

Деган помотал головой.

– Проклятье, Деган, у меня нет на это времени!

– Правильно, нет, – согласился он. – У меня тоже.

И приготовился уйти.

Вот дерьмо! Я надеялся вычислить, чем занят Деган, до того как сообщу ему о причинах, по которым сам здесь находился; до того как скажу, что в Эль-Куаддисе объявился еще один Деган. Мне не хотелось признаваться в том, что я прибыл сюда не только ради нашей поруганной дружбы. Я понимал, что это глупо и мне никак не сообщить об участии Волка и в то же время скрыть угрозу, существовавшую для моей организации, но это выдало бы большую корысть, чем я имел. И меньше всего мне хотелось, чтобы Деган решил, будто я снова использую его в собственных целях.

Правда, так оно и было – в известной степени. И выбора у меня не оставалось.

– Если твое пребывание здесь связано с возвращением в орден Деганов, то я могу помочь, – сказал я.

– Дрот, шантаж не выгорит, – откликнулся он на ходу. – И даже тебе не удастся договориться с орденом, когда дойдет до исправления того, что я натворил.

– Я прибыл не один. – Я сделал глубокий вдох и уперся рукой в стену.

– Если ты связал свою сестру, посадил в мешок и приволок сюда, вопящую и брыкающуюся, то мне наплевать. Я не намерен…

– Серебряный Деган тоже здесь, – перебил его я, едва не назвав того Волком. – Мы прибыли в Эль-Куаддис вместе.

Деган резко остановился. Его рука потянулась к мечу.

– Серебро здесь? – переспросил он и повернулся так, чтобы видеть весь коридор. Он чуть отступил к стене. – С тобой?

– Нет, не в гостинице. И не столько со мной, сколько… помыкает мною.

– Как это – помыкает? – Деган коротко и остро взглянул в мою сторону.

– Шантаж не действует на Деганов, но прекрасно срабатывает против новоиспеченных Серых Принцев.

– Серебро шантажировал тебя? – Деган опустил руку и склонил голову набок.

– Он повесил на меня смерть другого Серого Принца и выставил все так, будто я загасил того, когда тот находился под защитой моей Клятвы о мире. Когда я покинул Илдрекку, об этом только шептались, но многие Кенты уже начали верить, и если Серебро вздумает повысить ставки и уложить мне под дверь еще пару жмуров, все пойдет прахом. Нийян Красные Ногти уже вытерла об меня ноги, а за последний месяц я мог лишиться и остальных. Не знаю. Мне ясно одно: если слух укоренится, то это отличный предлог для пары других Серых Принцев избавиться от меня.

– Это малость чересчур для Серебра, но я, наверное, могу представить, что он так делает. Особенно сейчас. – Деган поразмыслил. – И он решил использовать тебя, чтобы найти меня?

– Он говорит, что орден распадается после смерти Железа. – Я кивнул. – Насколько я понял, тебя никто не обвиняет напрямик, но общее мнение Деганов именно таково. Я попытался убедить их, что это Тень завалил Железо, но…

– В самом деле? – спросил Деган. – Как?

– Я положил меч Железа на труп Тени и постарался, чтобы орден нашел. Ты уже скрещивал с Тенью клинки, и он был противником Железа. Я решил, что выйдет довольно правдоподобно.

– Красиво. Но мне сдается, что не сработало, раз ты здесь.

– Если верить Серебру, официальную версию никто не оспорил, но и не принял полностью, – покачал головой я. – Ее не очень-то впаришь без тебя или хотя бы твоего трупа.

– Прости, что остался жив и тем доставил тебе хлопот. Итак, в каком же лагере Серебро? Чего он хочет – сердечно пожать мне руку или вонзить в сердце меч?

– Он хочет вернуть тебя в Илдрекку. Говорит, что ты обладаешь достаточным влиянием в ордене, чтобы не дать положению ухудшиться, а спорщикам – озвереть на тему «Как мы служим империи».

– Он переоценивает меня.

– Еще он полагает, что сможет восстановить тебя в Деганах.

– Он и себя переоценивает, – тонко улыбнулся Деган. – Такой уж он, Серебро.

– Но тем не менее он прав?

Деган уставился на свои сапоги, рассеянно ковыряя пятно на полу.

– Может быть, – ответил он наконец. – Не исключено, что после убийства Железа мне уместно выступить и снять напряжение, – просто как пример того, что может случиться. Деганы давно не убивали друг друга, и я, очевидно, помечен весьма отталкивающим образом. Я, знаешь ли, ни на секунду не верю, что смогу устранить раскол, но отсрочить его? Возможно. Однако ордену придется воздержаться от моего убийства в тот же миг, когда я подтвержу его подозрение. А чтобы получить хотя бы шанс это сделать, я должен попасть в Казарменный зал, и вероятность этого чуть ниже той, что меня сразу прикончат.

– Но если они не желают признать наверное, что ты замочил Железо, то почему ты скрылся?

– Я бросил меч. Показал спину братьям и Клятве. Такого не спускают. Чтобы войти в зал не в цепях и железном наморднике, мне нужна поддержка как минимум трех Деганов. А Серебро – единственный, и не имеет значения, велик ли его вес.

– Поэтому он и хочет вернуть тебя в орден, чтобы провести в Казарменный зал.

– Может быть. Если я Деган, меня не посмеют не пустить, но это будет черт-те что за подвиг даже для Серебра. Никто и никогда не восстанавливался в ордене, если выбывал. О да, на этот счет имелись какие-то установления, но они давным-давно утрачены.

– Что значит «утрачены»?

– Кто-то изъял их.

– Это у Деганов-то?

– Владение мечом не избавляет от ошибок.

Я собрался осведомиться, какого рода ошибка позволит кому-то забрать нечто подобное, но встретил взгляд Дегана и осекся. Наши отношения были достаточно деликатны, чтобы давать ему очередной повод послать меня к чертовой матери. Судя по выражению лица, на сей раз он мог это сделать.

Поэтому я спросил:

– Забудем об утраченных правилах. Как по-твоему, сумел бы Серебро вернуть тебя в орден?

– Серебро разбирается в старых обрядах и законах так, что мне и не снилось, – пожал плечами Деган. – Наверно, это возможно.

– В таком случае мы все-таки можем тебе помочь, – констатировал я, и мне вдруг почудилось, что я впервые за месяцы вышел на солнечный свет. – Значит, нам всего-то и нужно вернуть вас с Серебром в Илдрекку. Может быть, заручиться поддержкой еще одного Дегана, и…

– Нет.

– Что такое?

– Дрот, я больше не хочу быть Деганом.

– Но ты же сказал…

– Я сказал, что пробовал примириться с этим, но это не означает, что я считаю себя вправе снова носить орденский меч. Я убил собрата по оружию и не могу вернуться как ни в чем не бывало. У нас с Железом были разногласия, но его память заслуживает лучшего. – Деган оттолкнулся от стены. – Нет, если мне что и важно, то это спасение ордена от него самого. Я могу не быть Деганом, но продолжать любить все, что он воплощает и за что ратуют мои бывшие братья. Я ценю твое предложение и старания – поверь, ты даже не представляешь, как высоко, – но вряд ли мое возвращение в Илдрекку будет лучшим способом достичь цели. Я нахожусь здесь неспроста, и если прав, то это повлияет на орден больше, чем может рассчитывать Серебро.

– Как? – спросил я. – Слоновой костью и бумагами?

– Да, слоновой костью и бумагами. – Деган улыбнулся и начал поворачиваться.

– Значит, нет? Вот так запросто?

– По-твоему, мне легко уходить? – Он остановился, но не обернулся. – Даже после всего случившегося в глубине души мне хочется согласиться, вернуться и снова бегать, драться и веселиться с тобой на пару. Но я считаю, что этого не вернуть. Было бы слишком просто зажить по-старому, забыть о былом и почему оно важно.

– Тогда нет, не запросто, а охренеть с каким трудом.

Я стоял и смотрел, как Деган спускался по лестнице. Солнечный свет сошел с моего лица, и тьма вернулась. Внезапно мне стало тяжело стоять, не то что думать. Я доковылял до двери, отпер замок, вошел.

В моей комнате был Волк. Он лежал на постели, закинув руки за голову.

– Ну что, могло пройти и получше? – осведомился он.

## 23

Какое-то время я тупо таращился на очередного Дегана. Затем притворил дверь.

– Вали с моей постели к гребаной матери! – сказал я.

Волк подчинился наполовину: сел, но не встал.

– Какого дьявола ты тут забыл?

– Тебя дожидаюсь, наверное.

– А Деган совершенно случайно нарисовался за дверью, пока ты был здесь?

– Я долго ждал. Нам нужно поговорить.

– Ты говори, а я буду спать. Можешь спокойно отвечать за меня, если сам себе надоешь. Советую вставлять в мои реплики посыл на три буквы – ближе к жизненной правде.

Я нагнулся и стал расшнуровывать сапоги, когда уверился, что не рухну.

– Для того, кто только что отпустил человека, за которым мы охотились месяц, ты слишком…

– Эй, – перебил его я, подняв глаза от узла на левом шнурке, – что-то я не заметил, чтобы ты вышел потолковать с собратом по оружию. Это тебе до чертиков хочется вернуть его в Илдрекку – почему же не присоединился к нам?

– Мне сейчас не с руки сцепиться с Бронзой. – Волк поерзал на постели и отвернулся.

– Надо же, как удобно! – отозвался я и снова занялся обувью.

К чертям собачьим! Я вынул кинжал и обрезал чертов шнурок. Сапог ослабил хватку. Я облегченно вздохнул. Сколько часов – нет, уже дней – я провел на ногах?

– Так или иначе, как ты сюда попал? – Я посмотрел на Волка. – Я могу понять, что Птицеловка впустила Дегана, но не тебя.

– Какой же я бандит, если не сумею проникнуть в гостиницу?

– Такой, что обалденно лучше большинства илдрекканских Домушников и Отмычек. Птицеловка прочно стоит на стреме – как ты прошел?

– Азаарийцы передвигаются не так, как все.

– Может быть, зато уж гонят точно, как остальные, – заметил я, снимая второй сапог. Райское блаженство! – Полагаю, мне не приходится рассчитывать на рассказ о том, где ты был, не говоря уж о проходе в Эль-Куаддис?

– Рассказывать особо нечего. – Волк отряхнул пыль с кафтана. – Мне задолжал бей одного мелкого военного округа. Он прибыл в Эль-Куаддис с докладом к могулу, вот я и прошел. А что?

Я выпрямился и направился к моему дорожному сундуку, поскольку было ясно, что Волк и не думает сойти с кровати.

– Да то, что было бы здорово не петь ради ужина, коли ты мог нас провести, – ответил я, устраиваясь на исцарапанной деревянной крышке.

– Бей не покровительствует искусствам, как падишах. Слово, замолвленное за вас, повредило бы моему делу.

– А где тебя носило до этого?

Волк проигнорировал вопрос и указал на закрытую дверь:

– Почему ты не пошел за ним?

– За Деганом? Ты издеваешься? Он если чего и стремался, так это меня, идущего по пятам. Он знает меня чересчур хорошо и слишком ловок, чтобы позволить мне это.

Я не добавил, что он заслуживал лучшего отношения с моей стороны, а если и нет, я вряд ли одолел бы в таком состоянии пять кварталов.

– В таком случае тебе придется найти его заново. – Волк хмыкнул, явно не убежденный. – И уломать.

– Ты что, не слушал? Я пытался, он не желает возвращаться. Он, черт возьми, даже не хочет в орден и больше озабочен его спасением извне.

– Слышал, – откликнулся Волк. – Не будь дураком. Бронза – Деган, и в сердце он горит желанием снова нацепить меч.

– Ну так пока непохоже, чтобы голова у него ладила с сердцем.

– Тогда тебе придется выяснить, чем занята голова, чтобы сердце последовало за ней.

– Ага, прямо сейчас и займусь. – Я принялся расстегивать дублет в надежде, что Волк поймет намек. – Слоновая кость и бумаги, не вопрос. Я уверен, что это большая редкость в городе, битком набитом кустарями и поэтами.

– Все дело в слоновой кости.

Я протер глаза буграми ладоней. Он, видно, не уймется? Ладно, я подыграю, если это поможет выставить Волка за дверь. Рулить и доказывать, что дело безнадежно, я буду потом, когда приду в чувство.

– А что в ней особенного?

– Кость, которую он ищет, не звериная и не рыбья. Не спрячешь ее и в сундук: Слоновая Кость – Деган из времен зарождения ордена более двух веков назад. Он был нашим первым архивариусом и одним из прародителей нашего братства.

– Постой, – проговорил я и сел прямее. – Деган? Деган Слоновая Кость?

– Ты думаешь, мы сплошь металлические?

– Нет, но…

– Ты ничего не знаешь. – Он глубоко вздохнул. – Слоновая Кость приложил руку к написанию Клятвы Деганов, не говоря о той Клятве, которой мы обмениваемся с клиентами. Он был в числе тех, кто писал законы, по которым мы живем; одним из тех, кто сформулировал изначальную присягу на верность империи; он тот, кто хранил наши первые летописи и традиции. Во многих смыслах он наш отец. А потом он ушел.

– Ушел? – повторил я. – Почему?

– Случился разлад: Слоновая Кость разочаровался, со временем даже исполнился отвращения к ордену. Это было как-то связано с теологией и душами. – Волк провел рукой по своей посеребренной гарде и покачал головой. – Ну что мы знаем о душах? Мы мечники, наша задача – высвобождать души из тел, а не спорить об их природе и назначении.

Вопреки усталости я навострил уши. На учении о природе души основывались не только Имперский Культ и дар императора систематически воплощаться как Маркино, Теодуа и Люсиен; оно также составляло суть разрушительной мощи имперской магии. Там, где обычные маги опирались на крохи волшебной энергии, поступавшие из некоего места под названием «Нефир», а самые искусные связывались с ее источником напрямую, имперские Эталоны каким-то образом извлекали и направляли эту энергию при помощи собственных душ. Насколько я понял, это было чертовски трудно и не менее опасно; большинство Ртов считали это невозможным. Тем любопытнее прозвучало это слово в устах Волка.

Я постепенно осознавал, что «душа» означала в империи нечто большее, чем религиозное понятие.

– Однако времена были другие, – продолжил Волк. – Слоновая Кость почему-то решил, что мы, Деганы, не только не подлежим Клятве – той, что он сам помогал писать и насаждать силой, – но и недостойны служить ни императору, ни империи. Такая перемена не понравилась его братьям и сестрам. Они клялись жизнями и мечами, служа цели, которую он сам обозначил – и вот, похоже, отверг. Иные говорили, что у собак и то больше верности, чем у Слоновой Кости. В Казарменном зале впервые пролилась кровь.

Волк замолчал. В его глазах почти отразилась смута той эпохи, как будто он прозревал ее повторение, если не добьется успеха.

– Значит, Слоновая Кость бежал? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Волк и милостиво встал с моей постели. Будь у меня силы, я бы запрыгал от радости. – Нет. В конечном счете даже Слоновая Кость осознал последствия своего присутствия для ордена. Он отрекся от места среди нас и ушел.

– Тогда зачем Деган ищет его бумаги?

– Когда Слоновая Кость покинул орден, а также империю, он захватил с собой основополагающие документы Деганов: старые Клятвы, исходный свод обрядов, историю Деганов от начала и до того момента. Для моего же брата Бронзы главное то, что Слоновая Кость забрал и тексты наших первых законов.

– Законов, – повторил я. – О сути Деганства, например?

Смысл начал вырисовываться: если Деган хотел помочь ордену, то что может быть лучше документов, способных ответить на вопрос, который вызвал раскол?

– Да, и о том, как восстановиться в ордене. – Волк кивнул.

– Но я же сказал, что Деган… Бронза не хочет возвращаться.

– Может быть, и нет, но нам для наших целей важны законы. Старинные законы могут оказаться полезными, если нам нужно доставить Бронзу в Казарменный зал, не говоря о возможности раскрыть там рот. Нынешние Деганы во многом полагаются на воспоминания и предания, написанные после ухода Слоновой Кости. Первоначальные законы явятся прецедентом, пусть даже оглашенные человеком, который запятнал себя убийством товарища.

– И ты полагаешь, что эти законы, бумаги Слоновой Кости, находятся в Эль-Куаддисе?

– Так думает Бронза, иначе зачем он здесь? – Волк шагнул к двери.

Я не был готов указывать на прорехи, зиявшие в этой логике, и промолчал. Вместо этого подошел к постели и поскреб шею. Ночной пот высох и оставил по себе тонкую липкую пленку.

– А вдруг Деган откажется огласить эти законы, если вообще вернется в Илдрекку. Или не захочет встретиться с орденом? И даже снова со мной говорить, если на то пошло?

– Тогда я процитирую за него.

– Мы разговариваем об одном человеке? – спросил я. – Не представляю, чтобы Деган позволил кому-то действовать от своего имени, если не хочет сам.

– Это моя забота. – Волк оскалился.

Теперь наступил мой черед содрогнуться. И я по-прежнему не был убежден.

## 24

Спал я беспокойно, несмотря на изнеможение – а может быть, как раз из-за него. Мне не мешали стук и гвалт, сопровождавшие репетицию во дворе; за годы жизни вблизи от ночных тележных маршрутов в бедных районах Илдрекки такие вещи стали для меня естественным и привычным фоном. Бедой была периодическая тишина, в которой можно было услышать скрип половицы или шаги в коридоре, – она понуждала меня приоткрывать глаза и беспокойно ворочаться.

В какой-то момент я распахнул их и узрел расплывчатый силуэт, двигавшийся по комнате. Не успев окончательно проснуться, я схватился за нож, но это была всего-навсего Птицеловка, которая бережно отвела клинок и прошептала что-то о браке по залету. Я попытался спросить, какой кретин женится на лету, но вырубился, так и не успев произнести ни слова.

Когда я открыл глаза в следующий раз, солнечные лучи, которые проникали в окно, лежали горизонтально – время было далеко за полдень. Я перекатился на край постели, скривившись от боли, причиненной этим движением, и вернулся на прежнее место.

Резуны. Ассасины. Схватки во тьме. Все правильно.

Наверно, лучше еще чуток полежать.

Я только затих и начал подумывать о целебном бальзаме для паломников, за которым можно было бы послать хозяйского сына, когда услышал голос Птицеловки:

– Пора бы и просыпаться.

Я чуть не выпрыгнул из постели и замер, застигнутый свежей волной боли. Застонав, я оглядел комнату.

Птицеловка со скрещенными руками сидела на стуле спиной к двери. На полу стояли керамический чайник и пустая чашка, рядом лежала недоеденная краюха хлеба.

Я не стал спрашивать, как давно она здесь. Уже знал.

– Не обязательно было тут торчать, – заметил я, медленно усаживаясь.

– Нет, обязательно.

– Волк не вернулся бы.

– Да пошел он! Хоть бы и вернулся. – Птицеловка обвела взглядом помещение. – Я хотела понять, как эта сволочь сюда проникла, а здесь было самое тихое место, чтобы подумать.

– Точно. – Я свесил ноги и сделал вдох. Дальше будет больно. – И что надумала?

– Должно быть, он пробыл здесь много часов еще до прихода Дегана. Наверное, проскользнул, когда я была занята – выставляла Ворону, которую подрядила.

– Серьезно? Он вошел, пока ты наращивала число дозорных?

– Даже не начинай.

– Но ты должна признать…

– Я ничего не должна, и оставить тебя в живых – тоже.

Я спрятал улыбку, сделав глубокие вдох и выдох. Потом еще. Затем встал.

Оказалось хуже, чем я ожидал.

– О Ангелы! – задохнулся я.

– Так тебе и надо.

Я не ответил. Минувшей ночью огрехи охраны уравновесились моей встречей с людьми Жирного Кресла. Всякое недовольство обнаружением в комнате Волка, которое я мог бы выразить, Птицеловка отвергла, указав, что мне вообще повезло вернуться. С ней было трудно спорить, но мне тем не менее удалось. В последнее время нам везло на «тем не менее».

Что касалось нейяджинов, то, не скрою, я опустил эту часть. После встречи с убийцами в туннеле и с учетом злобы, которую затаила Птицеловка, мне не хотелось сообщать ей об их проснувшемся интересе к моей особе. Она явно что-то заподозрила – мы оба знали, что мне было трудно справиться с четверкой Резунов, располагая лишь свежими ссадинами и скверным нравом, однако усталость вновь победила упрямство, и я наконец сумел умолить ее отложить разбирательство на потом.

Я наклонил голову, ощутил в шее щелчок и пошарил в кисете. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы растереть зерно ахрами в ладонях и не употребить его сразу. Пот исторгал из него аромат, и раз уж мне будет так плохо, то пусть хоть эта мелочь скрасит день.

– Ну и как же, по-твоему, попал сюда Волк? – спросил я.

– Если только через окно, которое для него слишком мало? Понятия не имею. У меня были Вороны на крыше и во дворе, а в общем зале всю ночь просидел Дуб, стороживший лестницу.

– Через заднюю комнату? – Я докатил зерно до кончиков пальцев и положил в рот. По телу пробежала легкая дрожь, и плечи начало отпускать. Не бальзам, но сойдет. – Может быть, через кухню?

– Хозяин с работниками твердят, что нет, но я проверяю. – Птицеловка потерла загривок. – Чего я не пойму, так это почему Волк не вышел, пока Деган был здесь. Если он подслушивал, то почему не закончил охоту? Вряд ли ему представится лучший случай оказаться с Деганом лицом к лицу.

– Он считает иначе. Говорит, что для беседы время еще не пришло, коль скоро вдруг пошла речь о бумагах Дегана Слоновая Кость.

– И ты поверил?

– Да нет же, черт побери! По-моему, Волк все это время знал о бумагах или хотя бы подозревал. Деган сам сказал, что Волк в этом деле специалист. Я думаю, что Волку нужны и законы, и Деган; ему не хочется рисковать и встревать преждевременно.

– Тогда у Волка может быть масса планов.

– Возможно даже, – я кивнул, – что он не врет о причинах, по которым ищет Дегана, но я сомневаюсь, что он сказал все. Ответить коротко? Я не знаю. Мне ясно одно: я не должен выходить из игры, если хочу помочь Дегану и выяснить, что замышляет Волк. А это означает танцы под Волкову дудку – по крайней мере, какое-то время.

– Даже если Деган не хочет твоей помощи?

– Даже если так.

Ибо, нравилось ему или нет, я не собирался снова бросить его в беде.

Стянув рубашку, я осмотрел невзрачные синяки и ссадины на груди и плечах. Они не могли быть причиной боли, которую я испытывал, из чего следовало, что остальные притаились в глубине и вылезут наружу через день-другой. При этой мысли я скривился.

– Насколько я понимаю, от него помощи не дождешься? – Птицеловка поерзала на стуле и кашлянула.

– Деган четко изложил свое мнение, – отозвался я, швырнув рубашку на постель. Затем открыл дорожный сундук. – Сейчас такая просьба оттолкнет его еще больше, а мне нужно наоборот.

– И молчание поможет?

– В последний раз, когда он попросил меня кое-что сделать, я совершил прямо противоположное. Не представляю, чтобы повторный заход наполнил его симпатией ко мне.

– Но если бы ты рассказал ему о Закуре и…

Речь Птицеловки прервал громкий стук в дверь. Наверное, он ее оглушил, судя по скорости, с какой она спрыгнула со стула.

Я улыбнулся. Это хорошо. Так ей и надо.

Дверь задергали, когда я уже открывал рот, чтобы велеть гостям убираться. Затем стук повторился и раздался голос Езака:

– Дрот? Спускайся! Скорее!

Я посмотрел на Птицеловку. Она вскинула брови и помотала головой. Без понятия.

Тогда я перевел взгляд на умывальник. Меня ждали вода, мыло и полотенце. Большой соблазн.

Чертовы актеры.

– Скажи Тобину, что я еще даже…

– Тобин ни при чем, – перебил меня Езак. – Труппа тоже.

– Тогда кто?

Пауза была длиннее, чем мне хотелось.

– Просто спускайся, – раздалось затем. – Сейчас же.


Внизу ждали двое, не считая Езака: детина, похожий на соляной столп в часы досуга, и старуха. Кроме них, в общем зале не было никого, даже хозяина за стойкой.

Свидетелей нет. Дурной знак.

Я осторожно сошел с последней ступеньки. Шнурков в сундуке не нашлось, и я просто натянул незашнурованные сапоги, так и потопал. Прикинул было, не затолкать ли мои распухшие, больные ноги в походные, но один взгляд на грязную, задубевшую обувь убедил меня, что дело не стоит таких мучений. Сейчас, оценив ситуацию в общем зале, я начал задумываться, не прогадал ли, – возможно, придется бежать, и к черту боль.

Женщина сидела сбоку, на столе перед ней стоял запотевший керамический кубок, над которым поднимался пар. Одета в кремовый кафтан; простая вуаль опущена ниже подбородка, а серебристые волосы перехвачены бежевой лентой. Единственным ярким пятном было кольцо на левой кисти – золотое с небесным сапфиром величиной с мой резец. Правая же рука лежала на коленях – парализованная, как я понял, судя по немного просевшему плечу и перекошенной правой половине лица.

Я повернулся к женщине и сотворил глубокий поклон. Это казалось уместным жестом. Она ничем себя не выдала и чуть кивнула в ответ.

Но Птицеловка была настроена не столь дипломатично.

– Где мои люди, черт побери? – Она оттолкнула меня и выступила вперед. – И кто вы такие?

– Ты о тех, что следят за гостиницей? – Женщина хладнокровно взглянула на Птицеловку. – Они ушли.

– Почему?

– Потому что я им велела. Ты понимаешь, что это значит?

– Ага, это значит, что я сейчас…

Я сгреб Птицеловку и оттащил.

– Мы понимаем, – сказал я и обратился к Езаку: – С твоими людьми все в порядке?

Я обратил внимание, что пусто было и во дворе.

– Они в конюшнях, – ответил он и глянул на старуху. – Мне нужно к ним.

Та снова наклонила голову, и Езак ушел.

– Дрот, иди к черту! – вспылила Птицеловка, вывернув руку из моего захвата. – Если ты думаешь, что я собираюсь стоять и смотреть, как какая-то старая…

– Ты собираешься делать вот что: заткнуться и выметаться на конюшню с Езаком, – возразил я, подступив ближе и понизив голос. – Живо.

– Хрен я…

– Нет, – прошипел я. – Никаких споров. Не сейчас. Если хочешь, чтобы люди, которых ты только что набрала, продолжали дышать. Сама подумай: она одним словом очистила от Ворон и Дубов три квартала. Как по-твоему, что произойдет, если ты сделаешь еще один шаг в ее сторону?

Птицеловка понурилась и яростно зыркнула не пойми на что. Я не тронул ее.

– Птицеловка?..

Каблуком в пол. С силой.

– Гадство!

Затем она вышла и широким шагом двинулась через двор.

Если Тобин только раскроет рот, я ему не завидую.

– В ней есть огонь, – заметила старуха, наблюдая в окно за Птицеловкой. – Она либо спалит мир, либо сгорит сама. Мне она нравится. – Затем повернулась ко мне. – Нам нужно поговорить, тебе и мне. Присаживайся.

Я протопотал к ней и сел. Она неторопливо склонилась на сторону и заглянула под стол.

– Похоже, что у тебя неудобная обувь.

– Неужели? Я не заметил. На фоне последних событий самочувствие очень даже неплохое.

– Тебе известно, кто я? – Левый угол ее рта дрогнул.

– Ты закурейка, если речь об этом. И занимаешь видное место в организации. Никто другой не сумел бы прижучить моих людей и очистить место, имея в подмогу всего одного Руку.

– «Руку»? – Она оглянулась. – Что скажешь, Убайд?

Столп заворчал.

– Ну а мне нравится. Теперь ты мой Рука. – Она глянула на свои колени, потом опять на меня. – В моем случае особенно поэтично, не находишь?

– Я…

– Молчи. Это был риторический вопрос. – Она подняла стакан и отпила не знаю чего, звякнул лед. Льда в гостинице обычно не клали. – Нам нужно понять, что с тобой делать.

Я молча ждал.

– Итак? – спросила она чуть погодя.

– О, извини. Я думал, ты уже поняла это и просто ждешь, когда я что-нибудь брякну, а ты велишь мне заткнуться.

Ее левый глаз превратился в щелку. Правый попытался сделать то же, но не поспел. Я сосредоточился на том, что поуже.

– Никто не любит наглых имперцев.

– Я вижу, что воинственных джанийских женщин в годах тоже не жалуют. – Подавшись вперед, я поставил локти на стол. – Послушай, я еще не пил кофе, да и другим привычным порокам не предавался, а потому буду краток. Круче тебя только яйца. Я вижу это даже без ходячего обелиска позади. И ты бы не пришла, не зная о моих связях на родине. Может быть, перестанем изображать крутых и перейдем к делу?

Тип, стоявший позади нее, хрюкнул и демонстративно подперся кулаком величиной в половину моей башки.

Старуха словно не обратила на это внимания. Она долго сверлила меня взглядом, пока наконец не встряхнула головой. Убайд разжал руку, но не убрал.

– Мое имя – Джаида бинт-Ийаб Бакр аль-Модусса аль-Хирим, – произнесла она, – хотя на улице большинство называет меня Мамаша Левая Рука. Тебя зовут Дрот?

– Зовут.

Пауза.

– И все?

– Мне обычно хватает.

Она шмыгнула носом и отпила еще своего ледяного питья.

Работая в Старом Городе, я слышал ее имя, но вскользь. Мамаша Левая Рука была настолько выше улицы, что слыла больше мистической сущностью, нежели человеком. Являясь матриархом клана Хирим, она, как сказывали, обладала нешуточной властью не только над теми членами своего клана, что держались в тени, но даже над самим племенем. Говорили, что ей во многом подчинялся даже ее племянник Гамза, номинальный глава Хирима.

К несчастью для меня, это означало, что она приходилась дальней родственницей Жирному Креслу. Кровные узы были не очень прочны, но их хватало, чтобы мне стало неприятно видеть Мамашу Левую Руку сидящей напротив, когда и дня не прошло с того момента, как ее племяш натравил на меня ораву Резунов.

Я изучил закурейскую паханку и Руку-амбала, торчавшего позади. Одновременно я согнул кисть, подумав о ноже в рукаве. Только в надежде на быструю смерть.

– Отлично, Дрот Одноименный, – сказала старуха. – Перейдем к делу. Вопрос у меня простой: хочу выяснить, как ты поступишь с Жирным Креслом.

– Я? – Я сидел развалясь, но теперь подобрался. – А как мне поступать, кроме как постараться выжить? Он твой родственник.

– Да, но не я убила его любимого кузена.

– Его кузена?..

– Ты повстречал его на улице. У него были меч и маленький щит.

– Ты имеешь в виду того, которого он послал во главе троих Резунов убить меня?

– Должно быть, это был Са’д – он самый.

– И твой внучатый племянник огорчен моим уходом? А что мне было делать – пусть мочит?

– Семейство свидетель, это облегчило бы мне жизнь.

– Ну, извини за неудобство, мать твою, но я…

Ее кисть взметнулась – и то же Рука. Я мигом слетел со стула и растянулся навзничь.

– Следи за языком, – посоветовала закурейская матрона. – Я не терплю сквернословия. Второго предупреждения не будет.

Я поднял голову и посмотрел промеж ног в сторону стола. До него было добрых шесть футов. Так это предупреждение?

Поднявшись кое-как, я утер испачканную кровью бороду и потопал обратно. Ставя стул и садясь, я напомнил себе, что это ее город. Ее армия.

Тем не менее я не замедлил подцепить ее кубок и вылить содержимое в рот. Зимнее вино – легкое, сладкое и, к счастью, холодное. Я погонял его во рту и сплюнул ярко-розовой струйкой.

В правом ухе звенело. Половина лица вторила болевым контрапунктом. Я оставил то и другое без внимания.

– Ладно, – сказал я. – Очевидно, я чего-то не понимаю. Какие у тебя проблемы с Жирным Креслом и при чем тут я?

– Мои проблемы – моя забота и тебя не касаются. Достаточно сказать, что Жирное Кресло – свинья, но свинья смышленая. Он приструнил Имперский квартал жестче, чем я считала возможным. Кое-кому из клана это помогло, но моим интересам помешало. Он словно камешек в сандалии, и я хочу от него избавиться.

– Что же, если меня замочить, то пресловутого камешка не станет?

– Это чревато последствиями, – отозвалась она. – Убийство Серого Принца – дело нешуточное даже в Джане. Нет, не раздувайся; это не то, что ты думаешь. Вряд ли за тебя станут мстить. Но твоя гибель выставит его близоруким и опасным. Мне нужно, чтобы Жирное Кресло потерял лицо до того, как я попробую его устранить, и твоя смерть была бы ветерком перед бурей. – Она поджала губы. Зрелище было не из приятных. – Но вот ты убиваешь Са’да и даешь жирному дураку отличный повод для наезда.

– Вендетта, – высказался я.

– Если это то же самое, что кровная месть, то да. Он назначил цену за твою голову. Высокую. И даже я не могу этому воспрепятствовать, потому что честь племени затронута слишком глубоко.

– А если я лягу на дно? – Дурная мысль, но у меня не было ни времени, ни сил и средств сражаться с этим типом. – Если я уберусь с его пути?

– Он не позволит.

– А если сам его замочу?

– Мне бы этого не хотелось. Дурак или нет, а все-таки родственник. Если уж погибать, то от клинка закурейца.

– А вдруг иначе не получится?

– У него много родственников. Таких крутых, как он сам, поменьше, но достойные есть, и я полагаю, что ты не уйдешь из Джана живым.

– Выходит, что я покойник, если буду защищаться, и тот же покойник, если не буду. – Я отвернулся и снова сплюнул кровью. – И как вы только ведете дела? Странно, что вы еще не перебили друг дружку и не лежите по канавам.

Мамаша улыбнулась. Мрачная картина, но я уловил некоторую тоску.

– Бывали времена… – проговорила она. Затем вздохнула. – Однако в Закуре есть правила и старшинство, не говоря об иерархии. У нас существуют замысловатые способы избежать бойни. В твоем случае ни один не годится. – Она посмотрела мне в глаза. – Неужели в твоем Круге все настолько иначе?

Я хотел ответить утвердительно, но осекся. Поводы и порука могли отличаться, но кровь лилась. Может быть, даже больше, так как мы полагались не на кровные узы и род, а на деньги и страх. О да, без долга и чести не обходилось, но в Круге редко мстили за тех, кого не сильно любили.

Все это не имело значения, потому что я был один в чужом краю, не считая Птицеловки.

– Так что же ты предлагаешь? – спросил я.

– Опозорить его. – Старуха криво пожала плечом. – Выставить дураком. Отобрать часть Имперского квартала. – Она взялась за кубок и отпила. – Короче говоря, занимайся тем, чем хотел, когда прибыл в Эль-Куаддис. Только делай это быстрее.

– Чем хотел?.. – отозвался я эхом. – Я собирался кое-кого разыскать и отчалить.

– Ну да, разумеется. – Она не сводила глаз со стойки.

– Черт подери, женщина, говорю же тебе…

Рука поднялась. Убайд напрягся. Я застыл.

– Не держи меня за дуру, – заговорила она. – Не может быть, чтобы при твоем ремесле в империи ты вдруг случайно оказался в Эль-Куаддисе. Байка про наемника сгодится для улицы, но я слишком хорошо знаю изнанку вещей, чтобы купиться на это. – Она опустила руку. – Если ты хочешь подгрести под себя имперское дно, я не стану мешать. На самом деле могу даже помочь. Я могу приструнить клан, снять цену с твоей головы и представить тебя как лучшую альтернативу Щуру. Даже обеспечить бесперебойные поставки. – Старуха снова посмотрела на меня. – При том условии, конечно, что ты разберешься с моим племянником.

Я начал открывать рот, чтобы сказать… Не знаю что. Мне было ясно, что нужно как-то ответить: согласиться, или сделать встречное предложение, или обговорить условия – что угодно, только бы скрыть удивление от ее слов и того, что за ними скрывалось. Отреагировать на версию, согласно которой я замочил в Баррабе Щура ради его связей в Эль-Куаддисе. Прикинуться, будто я знал о договоре покойного Серого Принца с Закуром и Жирным Креслом. И да, утаить тот факт, что лишь слепое везение привело меня в эти края и усадило на задницу в самую гущу дел ее клана, – изобразить, будто я действовал осознанно, как и положено Принцу. Ибо в противном случае моя ценность, не говоря о надежности, немедленно снизится до ничтожной величины.

Так или иначе, горе мне за то, что много был Носом и мало – Принцем.

– Итак? – осведомилась закурейская матрона.

Я снял с шеи кисет и вытряхнул на ладонь два зерна. Предложил Мамаше, но она отказалась.

– Меня не слишком возбуждает идея о вмешательстве в клановую политику, – заявил я, катая зерна в ладонях. – Но есть ощущение, что выбор не слишком богатый.

– Так оно и есть. И не волнуйся, ты далек от того, что я называю «вмешательством». Ты в лучшем случае инструмент и в худшем – мелкая помеха.

– Ну что же, коль скоро ты так любезна…

Мамаша Левая Рука подала знак, и Убайд почти бесшумно выдвинул из-за стола ее стул. Она поднялась крайне медленно, однако отвергла помощь Руки. Было очевидно, что движения причиняли ей боль, как и то, что плевать она на это хотела.

– Мы обсудим детали, когда ты выполнишь свою часть сделки, – просипела она. – Тем временем я начну готовить клан к падению Жирного Кресла.

– Как раз об этом. – Я встал – тоже медленно, чтобы Убайд остался доволен, – и сунул зерна в рот. – «Выставить дураком» звучит чересчур обтекаемо. Неплохо бы уточнить.

– Если мое участие обозначится, я рискую лишиться всякой выгоды. – Мамаша помотала головой. – Сама эта встреча – достаточный риск; если я намекну, то следы приведут к Закуру, а потом и ко мне. Действуй самостоятельно, имперец.

Она поворотилась. Убайд вручил ей прочную трость, и Мамаша похромала к двери. На эту помощь она согласилась.

Подстава, даже мне было ясно. Если я каким-то образом преуспею, то она окажется на коне, не шевельнув и пальцем; если проиграю, то она ничем не рискует. Так или иначе, когда придет время расплаты, я буду целиком зависеть от ее милости. Она легко могла рассмеяться мне в лицо насчет своего честного слова, и я ни черта не смогу поделать.

Мне нужно было нечто большее: не только сохранить лицо, но и почувствовать, что я не прогнулся, – пусть вопреки действительности. Мне тоже полагалось что-то извлечь.

– Меня это не вполне устраивает, – сообщил я вдогонку.

– Ничего, стерпится.

– А если я вместо этого пойду к твоему племяннику? И договорюсь с ним?

Мамаша остановилась. Она выворачивала шею, пока не уставилась на меня полузакрытым глазом.

– Даже ты не настолько глуп.

– Я меченый имперец в Джане – что мне терять?

– Помимо очевидного?

Я не ответил.

– Чего ты хочешь? – Мамаша скривилась так, что я подумал о лимонах.

– Помощи на улице.

– Я же сказала, что мое участие не должно быть заметным…

– Это не касается Жирного Кресла, – перебил я. – Мне нужно содействие в моем, и только моем, деле. Оно совершенно не затронет ни тебя, ни Жирное Кресло, ни вообще Закур.

– Что это за дело?

Я нацепил победную, как я надеялся, улыбку:

– Помоги мне найти кое-какие старые книги.

## 25

Следующим вечером я покинул «Тень Ангела» и устремился к выходу из Имперского квартала. На облака, собравшиеся на западе, легли оранжевые и пурпурные мазки.

Моя походка была не настолько легкой и быстрой, как мне хотелось бы. Большую часть минувшей ночи и значительную часть утра я обходил улицы в обществе человека Мамаши Левая Рука – субъекта по имени Дирар, который имел слабость до листьев рашари и нюх на артефакты. Мы рыскали по писчим и книжным лавкам, забалтывали владельцев частных библиотек и бдительных контрабандистов, промышлявших редкими документами. Мы беседовали с наемниками в тавернах, священнослужителями в храмах, историками в садах и ворами в закоулках. Дирара знали все, и повсюду ответ был один: не видели, не слышали, не ведаем, однако для верности посмотрим, послушаем и вникнем.

Ближе к полудню я наконец расстался с ним, получив заверения в удачном начале предприятия. Мне было трудно разделить его энтузиазм, но я кивнул и улыбнулся и поковылял к постели с наказом не тревожить. Не прошло и шести часов, как меня разбудила Птицеловка. Она пинала кровать и твердила, что пора поднять задницу и идти к Хирону.

Мне захотелось послать ее к дьяволу, но мы нуждались в его пособии, и надо было выяснить, сколько дней он выторговал у визиря по нашему поручению. Мелькнула мысль отправить вместо себя ее, но я решил, что лучше не связываться и выпить кофе, который она принесла.

Перед уходом я наскоро заглянул на конюшню проверить меч Дегана. Тот был на месте, и я, поколебавшись малость, закинул его за спину. Наверное, среди балок он пребывал в не меньшей безопасности, чем при мне, – да к черту, в большей, после того что я пережил за минувшие дни, но в моей комнате побывал Волк, а в гостинице – Мамаша Левая Рука, и мне уже не хотелось выпускать его из виду. Ко мне проявляло пристальный интерес слишком много людей, и если они найдут меч Дегана, то получат хороший козырь. Лучше мне знать, где он находится, чем снова удивляться, как это вышло со Щуром.

Вдобавок было приятно вновь ощутить его за плечами.

На сей раз я не пошел к главному входу в падишахский дворец и прямиком направился к Собачьим воротам. Все тот же знакомый страж стоял на посту и перегавкивался с шавками в сумерках.

Я улыбнулся ему сквозь железные прутья. Его глаза расширились, затем быстро сощурились. На нем был новый кушак. Молодец. Не хотелось думать, каких трудов стоило бы отстирать старый.

– Он ждет меня, – сообщил я. – Опять.

Пальцы стражника потянулись к копью. Он зыркнул туда-сюда, выясняя, нет ли кого поблизости, не увидит ли и не услышит ли кто-нибудь того, что случится дальше. Он стиснул зубы в предвкушении.

Я вздохнул. Он что, всерьез подумывает меня убить?

– В прошлый раз ты затруднился объяснить, каким образом очутились в твоем кармане мои деньги и ахрами, – заметил я, кладя в рот последнее зерно. – Как по-твоему, что произойдет, когда здесь найдут мой труп – исколотый копьем и истерзанный собаками?

Он снова пошевелил пальцами и облизнул губы.

– Или ты надеешься достаточно надолго покинуть пост, чтобы избавиться от тела? Позволь доложить, что тащить такой мертвый груз куда-то, где его не найдут, намного труднее, чем тебе кажется. Тем более когда под ногами путаются лающие собаки.

Я проследил, как он оценил площадь позади меня, а также тени, собак и место возможного захоронения.

Гребаный дилетант. Хочешь убить – убивай; размышлениями лишь перехитришь самого себя.

– А ну открой чертовы ворота! – Я потряс решетку.

Он поволынил еще чуток, затем переложил копье в другую руку и вытащил связку ключей. Ворота отворились с негромким скрежетом. Я вошел, прикинувшись, что не заметил глупого выражения на его роже, когда он демонстративно отвел глаза.

Может, сообщить Хирону об этой бреши в охране падишаха? Пожалуй, не стоит. Неизвестно, когда пригодится слабое звено.

Страж отступил к своей будке и позвонил в колокольчик. Вскоре примчался мальчик с факелом, разодетый в серебро и шелка так, что куртизанка лопнула бы от зависти. Он поклонился мне и посмотрел на стража.

– К его превосходительству секретарю визиря Садов Муз, – буркнул тот.

Когда я отбыл, он на меня даже не взглянул.

В день выдворения из падишахских угодий мы с труппой следовали широкой мощеной дорогой, которая тянулась от актерского анклава до главных ворот. Сопровождаемый стражей, да сквозь деревья, стоявшие на обочинах, я разглядел парк только урывками: безмятежный пруд там, ухоженная опушка тут, каменный павильон на холме с обтянутой шелком крышей, из которого доносился девичий смех. Впечатление возникало яркое, но оценить общую картину было трудно.

Однако нынче я оказался в самой гуще паркового великолепия. С обеих сторон уходили во тьму подстриженные газоны, выхваченные светом факела; дорожка под ногами была выложена броским полированным мрамором. Мы миновали купу деревьев, которые, как я мог только догадываться, были призваны напоминать южные джунгли Бакшара, а еще дальше другая роща вызвала в памяти высокие сосновые леса Вассальных Западных Королевств империи. Дорожку пересекал ручей, густой от ленивой рыбы, и через него был перекинут горбатый мостик из кедра и меди. Поток питал маленький пруд, окруженный ивами и высокими травами. Я заметил на воде легкую зыбь, быстро исчезнувшую: разъевшаяся рыба только жирела от ночных жуков, бороздивших водную гладь.

Факел мешал моему ночному зрению, но его света хватало, чтобы я различил очертания зданий, которые находились на удалении от дорожки. Одни были достаточно велики, чтобы служить жилыми домами или конюшнями; другие оказались поменьше, их расположение и формы выдавали назначение делового характера: чайные павильоны, художественные мастерские и укромные помещения, идеально подходившие для свиданий… или убийств. Большинство стояло темными, но в некоторых проблескивал свет. Из одного доносилась тихая музыка, а из другого – приглушенные, заполошные стоны. Время от времени тропу пересекали люди – придворные чиновники, слуги, гуляющие пары, но ни единого охранника или дозорного.

Я спросил об этом у моего проводника.

– Это владения падишаха, – ответил он. – Сюда не приходят незваными. Это известно.

– Но почему?

Он посмотрел меня, как будто не понял вопроса.

– Это известно, – повторил он просто.

Я оставил эту тему. У меня не было сомнений в существовании историй о стражниках, глиммере, падишахе и его родителе, которые превращали в наглядный и жуткий пример людей, перелезавших через стену, но сейчас было никак не время их выслушивать. Нет, этот мальчик был полон баек – а как иначе мальчишке или слуге? – но его явно приучили не делиться сплетнями с незнакомцами, особенно если тех вели на встречу с кем-то, кто мог отлупить его за разговоры без спросу.

Смышленый малый.

Через два поворота мы свернули на деревянные мостки и приблизились к невысокому бревенчатому строению у подножия холма. В городе, где ценились камень, кирпич и черепица, это место выделялось своей дремучей приземленностью. В узких стеклянных окнах мерцали огни, и где-то из трубы шел дым, которого я не видел, но чуял. Мальчик поставил факел в железный штатив неподалеку от здания, проводил меня до двери и постучал.

Нам отворил крупный мужчина со сверкающей лысиной и намасленными усами и бородой. Избавив меня от рапиры и меча Дегана, не говоря о поясном кинжале, он закрыл дверь у мальчика перед носом и провел меня в дом.

Внутри было во многом так же, как снаружи: просто, изящно и слегка не в струю. Простые деревянные полы были застланы толстыми коврами, которым мог до смерти позавидовать пустынный шейх. Стены выглядели по-имперски: крашеная штукатурка с вкраплениями мозаики из обработанного камня, стекла и мрамора, которая сплошь изображала Ангелов и исторические события (но, как обратил я внимание, не императора), тогда как потолки были откровенно джанийскими, с расписными поперечными балками, густо покрытыми резьбой. На стенах горели серебряные светильники, и дым обволакивал медные диски, установленные над пламенем: сажеулавливатели для изготовления черной краски и чернил. Хирон, похоже, был чинушей до мозга костей.

Мы миновали один коридор, свернули в следующий и вошли в уже распахнутые двойные двери. Я переступил порог и замер в благоговении.

От стены к стене, от пола до потолка громоздились полки. Полки, забитые книгами, списками, свитками, каменными скрижалями, о пресвятые Ангелы! Бумаги как бы стекали с них, свисали оттуда, где лопнули обвязки и переплеты; в другом же месте свиток дразнил соседа загнутым уголком, а рядом выступала пачка документов, перехваченная и державшаяся одной лишь бечевкой. Здесь пахло сушью, пылью и было без счета тайн.

Я облизнул губы. К чертям Балдезара – я сам хотел устроить с Хироном обмен, чтобы рыться, листать и одолеть хотя бы малый участок одной стены.

– А! – произнес Хирон. – Вовремя. Очень приятно. Чаю?

Он стоял за большим и простым рабочим столом в дальнем конце комнаты. Столешница была безукоризненно чиста и блестела, но не от воска, а от многолетнего перекладывания пергаментов и книг в кожаных переплетах. На одном краю стоял небольшой железный чайный сервиз, на другом – узорные канделябры. Позади единственный свободный участок стены был занят длинным старинным клинком, нефритовой вазой с засохшими цветами и большим шелковым веером, завернутым в черный газ. Я знал, что веер украшен сложными сценами, расписанными чернилами, – от свадьбы до погребального костра или похорон, в зависимости от секты, к которой принадлежал Хирон. Когда-то он был попроще и являлся достоянием жены Хирона, теперь же стал веером вдовца.

Сквозь газовую ткань виднелись силуэты и золотые листья. Но я отвернулся, не успев усвоить избыточные подробности их ныне миниатюрной совместной жизни.

– Нет, благодарю, – ответил я и снялся с порога.

Взамен я употребил ахрами. Хирон заметил и кивнул.

– Я не забыл, что должен тебе еще, – произнес он, наполняя чашку светло-зеленой жидкостью.

– Я тоже.

Мы тонко улыбнулись на пару. Я обратил внимание, что в комнате было всего одно кресло. Харон уселся в него и пытливо воззрился на меня поверх дымившейся чашки.

– Как принимает тебя Эль-Куаддис? – осведомился он, оценив мой измученный вид.

Мне оставалось догадываться о своей наружности, поскольку умышленно уклонился от предложения Тобина взглянуть, «как замечательно кошмарно» я выглядел в его латунном зеркале. Когда я шел к выходу, Езак остановил меня, желая изучить побои для усовершенствования гримерного мастерства.

– Мы с городом еще присматриваемся друг к другу.

– Это видно. А наши актеры? Как продвигается дело?

– Трудятся не покладая рук.

– К сроку поспеют? – Хирон отпил из чашки, наблюдая за мной сквозь пар.

– Ты знаешь, что нет.

– Знаю. – Очередной глоток.

– Ты выпросил лишнее время? – поинтересовался я.

Глоток.

– Выпросил или нет?

– Один день. – Его взгляд метнулся в сторону.

– Что? – Это вырвалось громче, чем я хотел, и прозвучало неуместно в этих стенах. Мне было наплевать. – Один день? Какой в этом толк, черт возьми?

– Вы получаете на день больше, чем было. – Хирон обратил ко мне посуровевший взгляд.

– Один день – ничто!

Для труппы Тобина, а для меня в особенности.

– Один день – это больше, чем я надеялся: примите как дар и воспользуйтесь к вящему благу.

– Ты хочешь сказать – к смирению перед тем, что нас вышвырнут из Старого Города.

– Это и не имело отношения к успеху прослушивания. – Хирон пожал плечами. – Речь шла сугубо о том, как долго вам разрешат оставаться, пока не заставят уйти.

– Из Старого Города?

– Из Джана.

Я лишился дара речи. Шагнув вперед, я уперся ладонями в стол и уставился на чиновника. Хирон выдержал мой взгляд и невозмутимо отхлебнул чаю.

– Проклятье, с чего вдруг кому-то понадобилось выдворять нас из Деспотии?

– С того, что вы кое-кого опозорили.

– Что? – спросил я обескураженно. – Кого?

– Подумай сам. – Хирон вздохнул. – Твоя труппа прибывает в Эль-Куаддис. Она продвигается в очереди на первые места, и никто не возражает. Не успевают твои люди отыграть сцену, как им уже даруют условный патронаж и пропускают в Старый Город для выступления перед падишахом. Совершенно очевидно, что кто-то за вас хлопочет, и не менее ясно, что ваш успех выставит бестолочью то лицо, которое обязано проверять новых актеров.

– Ты имеешь в виду визиря?

– Я имею в виду визиря, – подтвердил Хирон. – Который, могу добавить, предоставил вам лишний день исключительно потому, что по знамениям следующий будет самым неблагоприятным в этом месяце.

– Постой, – произнес я, выпрямившись. – Ты хочешь сказать, что дополнительное время дано нам только из-за того, что нам же, по мнению твоего начальника, и будет хуже?

– Похоже, что астролог ошибся в расчетах. – Хирон допил свою чашку.

Я чуть не рассмеялся, но вместо того размеренным шагом отошел от стола.

Придворные интриги? Неудивительно, что нам вручили новую пьесу и почти не оставили времени на репетиции: провал был предрешен. И не просто провал, а эффектный – с показом чего-то настолько скверного и оскорбительного, что падишах сочтет нужным изгнать нас из Деспотии.

О чем, однако, эта пьеса, черт ее подери?

Я буквально слышал, как потешается Кристиана. Она бы учуяла это за версту, но я? Нет, только не придворные интриги, и тем более в Джане.

Один день сверху. Проклятье!

Я развернулся и снова подошел к Хирону. Встал рядом, привалился спиной к столу и уставился в его стену.

– Какие у нас варианты? – спросил я.

В засохших цветах я признал душицу и шпорник, имперские пурпур и глубокий индиго. Привез с собой или нарвал и засушил уже здесь? Может, букет собирала жена?

Сведения, в которых я не нуждался, но любопытствовать привык.

– Варианты? – повторил Хирон. – Я предлагаю поскорее уехать.

– Все настолько плохо?

– Может оказаться, что да. – Хирон поерзал в кресле. – Послушай, если вы останетесь, я раздобуду для вас другой перевод пьесы, хотя не думаю, что это поможет.

– Она запрещена?

– Уже годы. Самим деспотом.

Я кивнул. Не самая изящная подстава, но незачем и мудрить – речь шла о кучке имперских актеров. Никто не произнес ни реплики, а карты уже покрапили не в нашу пользу.

Это привело меня в бешенство.

– Я вывезу труппу, – пообещал я.

Нравилось мне это или нет, я оставался их патроном и отвечал за них.

– Но не себя?

Я глянул на клинок. Старый, но в отличном состоянии, в потертых кожаных ножнах, щедро смазанных маслом.

– Я не закончил дела.

– Моего господина прогневали не актеры, – заметил Хирон. – Ты их патрон, и твое имя нашептали кому нужно. Как только визирь обнаружит, что тебя нет в труппе, он прикажет найти. И он тебя найдет.

– Все равно получится пара лишних дней, – возразил я, глазея на длинный меч.

Рукоять выглядела костяной и была обвита цепью, другое дело – крестовина. В обе планки, которые были немного загнуты в направлении острия, было встроено по три пересекавшихся кружка. Что до навершия, оно было выковано в форме тюльпана с тремя сомкнутыми лепестками.

Меч явно имел имперские корни. Я задумался, принадлежал ли он в свое время Хирону или остался от стародавних войн.

– Для чего? – поинтересовался Хирон.

– Много для чего, – ответил я, шагнул вперед и почти машинально провел пальцами по крестовине.

– Что за дела? – повторил Хирон уже раздраженно. – И будь любезен не трогать руками.

– Найти товарища, – сказал я, остановив руку, но не убрав ее. – И вернуть кое-что…

Я оцепенел. Мой взгляд перешел с гарды на рукоять. Слишком гладкая для кости, слишком изысканная. И с тиснением неладно. Это больше напоминало…

– Ах чтоб тебя!.. – проговорил я почти шепотом.

– В чем дело? – осведомился Хирон.

Он оставался позади, но встал, как я понял по голосу.

То, что я принял за прошивку в крестовине, не было ею. Белая субстанция, выступавшая над сталью, предстала не сквозной гипсовой прокладкой, а тщательно выделанными и глубоко внедренными в металл кусочками другого материала. Я так и видел, как при правильном освещении они обретут молочную прозрачность. Точно слоновая кость.

– В чем дело? – повторил Хирон.

Я переводил взгляд с костяных вкраплений на длинную рукоять слоновой кости, после чего потянулся и быстро сдернул ножны. Штырьки под крестовиной удерживали меч на месте, давая коже соскользнуть и обнажить бледную сталь в серо-белых узорах. А также одинокую вытравленную слезу.

– Эй!

Я увернулся от руки, которую Хирон попытался положить мне на плечо, и выронил в ладонь запястный нож. Быстро отступив, я одновременно показал лезвие и уклонился от прикосновений.

– Объясни, – произнес я, – на кой тебе черт понадобился деганский меч, которому больше двух веков. Искренне советую быть убедительным.

Хирон какое-то время таращился на меня. Затем его брови поползли вверх.

– Тебе известно о Деганах? – осведомился он.

– Вопрос звучал иначе.

Хирон перевел взгляд с меня на нож, затем посмотрел на меч и поскреб подбородок.

– Я… коллекционирую предметы, связанные с Деганами.

– Коллекционируешь? – Теперь была моя очередь недоумевать.

– Приобретаю. Ищу. Изучаю. Называй как хочешь. Я испытал великий интерес к ордену Деганов, как только услышал о нем. Вот это, – указал он на меч, – представь, я нашел на Большом Базаре. Это ярмарка, которую проводят два раза в год за городом по случаю открытия и закрытия летнего двора деспота в Эль-Куаддисе. Через девять дней после его прибытия из зимнего дворца в Сайюне, а после снова, за девять дней до его возвращения с придворными, половина города и часть, наверное, шестая Деспотии собираются на Равнинах Акры – торгуют, обмениваются, играют, устраивают скачки… короче говоря, ты понял.

– И ты нашел там это?

– Не верится, правда? – Хирон подошел к мечу и аккуратно вернул ножны на место.

Совершенно немыслимо, подумал я. Но вслух спросил:

– Откуда ты знал, что он настоящий?

– По-моему, ты сам и ответил.

– Слеза, вытравленная у гарды.

– Ты хочешь сказать – капля крови.

– Это означает кровь? – Я оторвал взгляд от меча и посмотрел на Хирона.

– Одни говорят, что слеза, другие – кровь, третьи – святая вода, – пожал плечами Хирон. – Я всегда предпочитал версию крови, в основном из эстетических соображений. Тебе не кажется, что она больше подобает ордену? Впрочем, мне так и не выпало спросить у Дегана лично. – Он покосился на меня. – А тебе?

– Не приходилось. – Я вернул нож в рукав.

– Жаль.

Какое-то время мы продолжали созерцать меч – клинок Дегана Слоновая Кость.

– Итак, ты… знаком с Деганом? – спросил наконец Хирон.

– Было дело. Откуда ты узнал об ордене?

– Это не такая уж тайна – их, видишь ли, время от времени нанимают из империи.

– Вижу. Но тем не менее…

Я показал на меч, предлагая Хирону порассказать о своем хобби. Тот клюнул.

– Откуда возник такой пристальный интерес?

– Да.

– Разумеется, благодаря книге. – Хирон обвел рукой комнату.

– Книге? – Я задержал дыхание, чтобы не выпалить новый вопрос. – Что за книга?

– Историческая.

– О Деганах?

– Нет, не с ходу. – Хирон подошел к полке и вытянул тонкую книжку. – «Комментарии Симонис», – пояснил он. – Она была историком в правление Люсиена, а после – Теодуа, два века назад. Это не главный ее труд, но здесь она говорит о зарождении ордена. – Он начал было открывать книгу, но передумал и поставил обратно. – Она была замечательным историком. Именно благодаря ей я впервые увлекся идеей Деганства.

Я оглядел помещение – стены книг и бумаг, меч Слоновой Кости – и вспомнил слова Волка, а также Дегана. Насчет бумаг и сводов законов, которые Слоновая Кость забрал с собой, когда покинул орден Деганов.

Слишком удачно, чтобы оказаться правдой. Или нет?

– И что же дальше? – спросил я, отходя от меча к следующей полке. – Ты начал собирать все, что имело отношение к Деганам?

– А также исторические труды вообще, но да, за этим всегда стояли Деганы.

Я вытащил наугад книгу и открыл на фронтисписе. Это была сложная гравировка по дереву, изображавшая морской бой: галеры и волны, тела и кровь; там фигурировал лысый человек в короткой пелерине, удерживавший полубак ближайшего корабля от яростной атаки рейдеров. За кораблями вдалеке виднелся замок на утесе. Адмирал Нифинос Байзезес в битве при Куэтаносе: не лучший день для империи, так как Байзезес сдался и после проводил рейдеров в тайную гавань в Аргносси. Империя потратила десять лет на восстановление той части флота, которой лишилась только в двух этих сражениях. Что касалось Аргносси, мы так и не вернули этот порт, а рейдеры, его захватившие, превратили его в вольный город, специализировавшийся на наемном пиратстве.

– Это морская секция, – заметил Хирон.

– Понятно. – Я закрыл книгу и поставил на место. Затем оглядел помещение. – У тебя впечатляющая коллекция.

– На нее ушло много времени. – Хирон не сдержал улыбки и приосанился. – Добрая часть того, что ты видишь, если не уникальна, то абсолютно раритетна.

Я прошел вдоль стены чуть дальше, пока не достиг четырех каменных плит, каждая из которых стояла в отдельном гнезде на полке.

– А эти уникальные?

– О да. Тебе известен Хут Йо?

– Нет.

– О, – хмыкнул Хирон, – в таком случае ты вряд ли поймешь их ценность.

– Наверное, нет.

Я извлек очередное зерно ахрами и начал медленно раскатывать в ладонях. Если имелся «морской отдел», то должен быть и «Деганский». Наиболее вероятным местом казалось то, откуда Хирон извлек труд Симонис, но гарантии не было, простого упоминания Деганов могло быть мало.

В свое время я познакомился – и ограбил их – с несколькими библиофилами и усвоил, что каждый из них имел привычку классифицировать свои коллекции на собственный манер. Например, один мог поставить «Пять подходов к гравировальному искусству» Доссаниуса (труд, неизменно ценившийся среди илдрекканских Подложников, ибо, как только фальшивомонетчики раздобывали экземпляр, они прятали его подальше от глаз конкурентов) с книгами по ремеслам; другой – с трудами по металлургии; третий – с трактатами о финансовой политике, а четвертый – с историческими. Однажды, еще будучи Домушником, я потратил полночи на обыск стен и укромных местечек в задней комнате переплетчика, охотясь за экземпляром «Стихотворений и прений» Синода, который мне заказали и оплатили. Наконец, когда уже занимался рассвет, а в мансарде зашевелились подмастерья, я обнаружил его затолкнутым меж двух книг по математике. Мне так и осталось неведомо, что он там делал.

Положив в рот зерно, я продолжил кружить по комнате, стараясь не сильно задерживаться у интересных корешков и отделов, дабы не навлечь подозрений. По ходу я одобрительно восклицал и бурчал.

Я как раз подходил к Хирону, когда тот кашлянул.

– Ты сказал, что знал Дегана, – напомнил он, стараясь говорить небрежно. – Можно полюбопытствовать, какого именно?

Нелегкий выбор: я не собирался оглашать присутствие в Эль-Куаддисе Бронзового Дегана и в той же мере не считал, что упоминание Серебряного добавит мне очков со стороны азаарийца. Меня не сильно волновало, что́ вдруг понравится или не понравится Серебру в личине Волка, но я не хотел рисковать неведомо чем, открыв его пребывание в городе секретарю при дворе деспота.

Я предпочел безопасный вариант: покойника.

– Железного Дегана, – сказал я.

– Понятно. – Короткая пауза, во время которой Хирон выдвинул ящик стола и тоже угостился ахрами. – Полагаю, его нет в Эль-Куаддисе? Мне бы очень хотелось увидеться…

– Он мертв.

Зерно во рту Хирона хрустнуло.

– Вот как! – Он прожевал, проглотил. – Тебе известно, когда это случилось? Или как?

– Четыре месяца назад. Что касается того, как…

Я обошел Хирона и завершил круг, вновь очутившись перед маленьким проемом в экспозиции. Настало время кинуть ему кость – разжечь интерес и одновременно отвлечь.

– Точно не знаю. Поговаривают, будто это сделал другой Деган.

– Что? – произнес он тоном выше, не веря ушам. – Деган убил Дегана? Этого не бывало со времени, дай вспомнить…

– С его времени? – показал я на меч Слоновой Кости.

Хирон свел брови.

– Сдается мне, что ты слишком много знаешь о Деганах для… – Он помедлил.

– Для кого? – подстегнул я. – Для патрона труппы?

– Нет, – возразил Хирон. – Для Серого Принца.

Если он ожидал удивления, то я его разочаровал. Вместо этого я сунул пальцы за поясной ремень и улыбнулся.

– Кто у тебя в гостинице стукач? Хозяин?

– Его жена. И старший сын. По-твоему, я случайно поселил вас там?

– Нет, – покачал я головой. – Я ждал чего-то подобного. Да особо и не скрывал.

К моему большому недавнему огорчению.

– О нет, не скрывал, – вторил Хирон тоном, по которому я догадался, что слух дошел и до двора падишаха. – Но это все равно не объясняет твоего знания ордена.

– Я же сказал, что работал на пару с Деганом.

– С Железным.

– Правильно.

– И он рассказал тебе о Дегане Слоновая Кость?

– Кто-то да рассказал. – Я пожал плечами и позволил себе поиграть улыбкой.

– Если ты намереваешься… – Хирон гневно вздохнул.

– Откуда ты о нем узнал? – спросил я.

– Что?

– Откуда ты узнал о Дегане Слоновая Кость? – Я махнул на переполненные полки. – Не пойми меня превратно, все это… мило, но ты не вычитаешь об ордене, не говоря уж о Слоновой Кости, ни у Закреса, ни у Нессиана Младшего, ни у кого из обычных историков, потому что им ничего об этом не известно. Для таких сведений нужен другой источник. – Я усмехнулся, постучал себя по носу и наградил Хирона фирменной улыбочкой Носа, гласившей: «Я что-то знаю, а ты – нет». – Ты меня понял – Деган.

Хирон свирепо уставился на меня через комнату.

– Я узнал это от Дегана, – подтвердил он холодно.

– Да неужели? – Я насмешливо выгнул бровь. – Никак ты втираешь, будто тебе стучит Деган? Я думал, что ты и не видел ни одного. Или это такое же дерьмо, как насчет прослушиваний, которым ты меня кормил? – фыркнул я. – Да к черту, держу пари, что ты и понятия не имел, что это за меч, пока тебя не просветил за чаем какой-нибудь заезжий имперский нобль. Он затем и висит, чтобы удивлять гостей с родины? Чтобы они казались себе чуть меньше, а ты чуть больше и не жалел, что свалил из империи?

Он оказался прытким для секретаря. Хирон пересек комнату и вырос передо мной быстрее, чем я успел отреагировать. Подозреваю, что только дипломатическая привычка удержала его от того, чтобы вцепиться мне в горло.

– Тебе, вору, невдомек, почему я покинул империю! – прорычал он, и я чуть не распробовал на вкус его негодование. – Держи язык за зубами, а то пожалеешь! Что до меча, его прежний владелец был историком своего ордена. Он способствовал собиранию Деганов, помог им сплотиться и вооружил бригаду наемников целью! И будь это все, что я о нем знаю, мне хватило бы этого, чтобы повесить на стену меч независимо от того, что об этом подумают или не подумают.

– Но ты, выходит, знаешь больше?

– Больше, чем ты можешь вообразить! – выпалил он.

Порядок: Хирон дошел до грани, готовый пасть. Проболтаться. Осталось правильно подтолкнуть. Я облизнул губы и поднажал, совместив обвинение и вопрос:

– Откуда? Если ты не видел ни одного Дегана, то откуда столь глубокие познания?

Я почти достиг цели. Хирон открыл рот, намереваясь показать, как мало знал я сам, но спохватился. Я следил за ним, готовый убить, покуда он делал шаг назад и сопровождал его медленным выдохом.

А как горячо было.

– Я изучал орден Деганов дольше, чем ты живешь на свете, – заметил он мягко. – Если я говорю, что знаю что-то о нем или его истории, то так оно и есть. Мне незачем предъявлять тебе доказательства.

– Они ведь у тебя? – Я окинул взглядом комнату и снова посмотрел на него.

– Что именно?

– Записки Слоновой Кости.

Надо отдать ему должное: он почти не моргнул глазом. Но взор его все-таки на долю секунды метнулся к стене слева от меня. Я притворился, будто не заметил.

– У вашей труппы есть дополнительный день, – произнес Хирон голосом хрупким, как первый зимний лед. Он отступил к столу и налил себе новую чашку чая. – Предлагаю потратить его на сбор имущества и подготовку к отъезду. Что касается пособия, то сумма пересмотрена. Остаток вместе с ахрами, которое я обещал, найдешь у двери на выходе.

Я кивнул и повернулся.

– Не желаю ни видеть, ни слышать тебя до прослушивания, – заявил он на прощание. – Понятно ли я выразился?

– Понятно, – ответил я, не потрудившись оглянуться.

В коридоре меня встретил тот же слуга. Он проводил меня до двери и вручил мои клинки вкупе с кошельком и сумкой. В сумке была шкатулка.

Я прошел с ним по настилу в парк. Теперь мальчишку прорвало, и он пытался выведать у меня секреты и сплетни; я же вяло прикинул, нанимал ли его кто-то или он просто продавал свой улов первому встречному.

Так или иначе, много я не сказал. Меня слишком одолевали раздумья о том, как вломиться сюда и прошерстить библиотеку Хирона.

## 26

После этого я пошел по улицам.

Согласен, что это было не очень умно с моей стороны, – немногие сочтут толковым занятием прогулку по чужому городу, где за твою голову назначили цену, но большинство закурейцев не знали меня в лицо, а большинство Кентов остались в Имперском квартале, и я решил, что ситуация на время сложилась в мою пользу. Но управиться за считаные дни? Черт его знает.

Умно или глупо, а мне придется сносить сапоги, если я собираюсь хотя бы подступиться к взлому Хиронова логова. Раньше я мог посидеть за трапезой или выпивкой с Деганом, сухое здравомыслие которого разрезало бы узлы в моей башке, как нож режет сыр. Но эти дни миновали. Отныне мне предстояло самостоятельно разбираться с узлами и помехами, и я открыл, что без друга единственным выходом стали намотанные мили. Мили, движение и умение затеряться на улицах.

Я направился прочь от падишахского парка, высматривая закоулки и темные углы, которые, как я не сомневался, существовали даже в пределах второго городского кольца. Мой путь лежал мимо полуночных базарных попрошаек и споривших на перекрестках поэтов; я отмахивался от беззубых нищих и отклонял предложения услужливых сводников. Я гнался за мраком и одиночеством, выискивая знакомые запахи старых отбросов и свежих злодейств.

Все упиралось во время: вымоленное, позаимствованное, даже украденное, – все равно в обрез. Даже без визиря и Хирона, желавших от меня избавиться, мне было бы чертовски трудно угодить нетерпеливому Волку и параллельно выполнить поручение Мамаши Левая Рука, но имея на это всего два дня? Возможно, в Илдрекке я что-нибудь и придумал бы, но это требовало сил и средств, которыми я не располагал в Джане. Статус Серого Принца превращал меня больше в мишень, нежели в грозную силу, и оборачивался скорее опасностью, чем престижем. Я сдуру надеялся размахивать моим редким титулом, как мечом, дабы приструнить Круг и впечатлить Закур, но вместо этого был должен снестись с другими Принцами и использовать это как щит.

Не имея за спиной организации, полагаться приходится только на себя и свою репутацию. Я понимал это – работал так больше лет, чем мог сосчитать, будучи Отмычкой, а впоследствии – Носом. Даже во времена, когда я мог опереться на репутацию Никко, я ни разу не забыл о своей. Имя Туза в качестве козыря – полезная вещь, но если рядом не окажется ни его самого, ни Резунов, то невозможно исключить того, что быкарь, на которого ты наезжаешь, предпочтет дать сдачи, нежели уступить.

Я позабыл об этом – по крайней мере, отошел от этого в последние месяцы. Вместо того чтобы тревожиться о себе как Дроте, я сосредоточился на себе как Принце. И в Илдрекке это сходило с рук: мое имя оставалось на улицах в авторитете, а предание о моем возвышении было слишком свежим, чтобы обращать внимание на мелкие недочеты. Пока мой блеф не разоблачил Щур, мне удавалось прикидываться, будто титула достаточно, а стремное дело само позаботится о себе, коль скоро я проворен и не даю присмотреться остальным Принцам.

Но не здесь. Здесь я оставался всего лишь очередным имперцем, поскольку был членом Круга, который имел чуть больший вес, но все равно слишком малый, когда это становилось необходимым. Серый Принц или Широкий Нос – я всяко был в одиночестве. А если ты один, то лучше не рыпаться и не размахивать руками, как делал я, но оставаться в тени, говорить тихо, а ухо держать востро, чтобы воспользоваться личными преимуществами.

Быть тем, кто ты есть, а не тем, кем прикидываешься.

Я ускорил шаг, внезапно испытав желание углубиться в ночь. Вернуться к Птицеловке. Понять, как выбраться из этого проклятого положения, потому что я не знал, что делать, зато отлично понимал, насколько отчаянно мне нужно взяться за дело.

Мне нужно быть Носом.

Уже не в первый раз затосковал я по колоколам Илдрекки. По перезвону, которым чудовище-звонарь наполнял старый храм в кордоне Квадратные Холмы и созывал монахов из Корвуза на молитву; по мрачным ветряным колоколам капитула Сестер Отчаяния на Холодной улице; по напевному звону медных ручных колокольцев на Утесе Скопы, который звучал еженощно вот уже сотню лет, хотя никто не знал, чьими стараниями. Все они помогали мне мерить ночь, показывая, как далеко до рассвета или от сумерек, или от встречи, где я мог быть, и все составляли мне компанию. Едва попав сюда, я сразу ощутил их отсутствие.

И все-таки Эль-Куаддис не был лишен заслуженной доли и ритуалов ночных. Я успел проникнуться ожиданием звучного переливчатого пения, которое возносилось из храмов Гну, стоявших во всех кругах города. Его заводили чуть в разное время, благодаря чему молитва напоминала блуждающее эхо, и первой ночью это звук очаровал меня и вынудил остановиться. Мне было известно, что дальше, чуть после полуночи, наступит очередь мистиков Старого Города с их очищающими курантами и воздух наполнится перезвоном, который удерживал, как мне объяснили, две соперничавшие банды джиннов от возобновления в городском небе войны, оборвавшейся много веков назад. Я не очень понял, в чем было дело, но древний раздор, насколько я уяснил, вращался вокруг серебряной нити, персика и щепотки пыли. Я знал одно: под эти колокола я пока не нарвался на какой-нибудь патруль, не говоря о джинне, и это меня полностью устраивало.

Они-то теперь и проснулись, распространяя чувство жуткого пророчества, растекшегося по улицам. Волоски у меня на руках и загривке встали дыбом и улеглись лишь с прекращением звона. В наступившей тишине я осознал, что рядом тихо прошаркали туфли.

Взглянув, я усмотрел ночным зрением призрак в тени и состроил гримасу.

– Давно ты за мной идешь? – спросил я.

– Достаточно, чтобы считать тебя дураком, который разгуливает по Эль-Куаддису в одиночку, – ответила Ариба голосом почти бесплотным в темноте.

– Не так уж и в одиночку, как я считал поначалу.

– Это лишь делает твои поступки намного более безалаберными. – (Я буквально слышал, как она качала головой.) – Подумать только, кого Семейство наградило темным ви́дением…

– Семейство тут ни при чем, – перебил я. – Я получил ночное зрение от отчима.

– А он от кого?

Это был хороший вопрос. Меня всегда занимало, откуда взялось ночное зрение у моего отчима Себастьяна, кто выполнял обряд и как он научился им пользоваться, а после передал мне. В те первые ночи я лежал без сна, изучая безмолвный дом свежезаколдованными глазами и прокручивая в голове небылицы о Себастьяне и его приключениях до обретения дара, который теперь стал моим. Я всегда знал, что он странствовал до того, как осесть с нами в Бальстуране, – после его рассказов о Садазе, Ун’Наанге и Киприосе не было тайной, что в юности он повидал свет, но после той ночи в лесу его скитания приобрели в моем воображении новый смысл, изобиловавший демонами, джиннами и косматыми гоблинами. Как иначе объяснить мрачный обряд, который он выполнил, и магию, перетекшую из его глаз в мои? Обряд, которому он так и не научил меня, потому что через три дня был уже мертв.

После убийства Себастьяна мои фантазии развернулись во тьму: ловкие сделки с загадочными волшебниками превратились в отчаянные сношения с демонами. Конечно, я был не настолько глуп, но все-таки юн и не имел других ответов для объяснения единственного известного факта: Себастьян был зарезан убийцами на пороге нашего дома, а я так и не узнал за что.

Я посмотрел на янтарное мерцание, за которым скрывалась молодая ассасинка. Нет, там не было нейяджинов. Убийцы Себастьяна не были джанийцами. А даже если бы и были, убийство произошло средь бела дня. Не в их обычаях.

– Не знаю, как он его приобрел. – Я устремил взор вперед.

– Честно? – Шаги вдруг замерли.

– Честно. Я понятия не имею, кто наделил его зрением и как он его передал.

– Тогда у нас общий интерес.

– По разным причинам, но думаю, что да.

Очередная пауза; потом туфли снова пошли, но темп выдавал задумчивость. Я подстраивался под шаги Арибы как мог, с учетом того, что точно не знал в темноте, где она находилась. Я отметил, что мы на пару естественным образом сторонились немногочисленных огней в дверях и окнах, неизменно выбирая тропу потемнее.

– Зачем ты тенью-то за мной ходишь? – спросил я.

– Дед продолжает считать, что ты слишком ценен, – не хотелось бы тебя потерять.

– А ты? Что думаешь ты?

– Я делаю, как просят.

– Просят или велят?

Голос Арибы стал колючим:

– Я стараюсь не допустить, чтобы ты пал жертвой Эль-Куаддиса, в котором полно опасностей.

– То есть не допускаешь, чтобы пали жертвой мои глаза. Я не могу поверить, что твоего деда волнует мое здоровье вообще.

– Это одно и то же. Лишиться тебя означает лишиться возможностей твоего дара.

– Мне показалось, что твой дед расценил его как нечто отличное от того, что раздал деспот, и я не в состоянии помочь вашей школе.

– Достояние не теряет в цене, если не умеешь им распоряжаться.

То есть дело не так очевидно, как показал в туннелях старик. Любопытно. И тревожно.

– Как ты это делаешь? – Я глянул на плывшее рядом пятно, чуть тронутое янтарем.

– Что?

– Скрываешься от моего ноч… темного ви́дения.

Фырканье в ночи.

– Ты надеешься, что я поделюсь нашими тайнами с имперцем?

– Ты же понадеялась, что я открою джанийцам свои.

Я наблюдал за пятном, которое было шагавшей рядом Арибой.

– Это особая краска, – молвила она наконец. – Ее наносят в виде рун, снова и снова, а после вбивают в ткань, пока сила не свяжется с самими волокнами.

– А лица, руки, клинки?

– То же самое. Только вбивают меньше, – добавила она, помолчав.

– Шутка? – Я улыбнулся неожиданному примечанию. – Не знал, что нейяджинам разрешают шутить.

– Не только разрешают, но и приветствуют. Я думала, ты поймешь как член своего Закура.

Я поразмыслил, пытаясь понять, о чем она говорит.

– Ты о юморе висельников? – спросил наконец.

– Если это означает применение смеха для отражения снов, приходящих ночью, и сожалений, одолевающих днем, то да, я говорю именно о нем.

– В таком случае я понимаю и прошу извинить за удивление.

Мы прошли еще немного, и вот до меня донесся шорох ткани. Взглянув, я с изумлением увидел, что Ариба отводит с лица свободный конец тюрбана.

Поражали не только ее глаза, но и прекрасная дуга бровей, которой как бы вторили острые очертания скул и опущенные углы рта. Налет краски только подчеркивал обнаженность кожи, как будто верхняя часть лица скрывалась под маской или покровом ночи.

Ариба шагала, не глядя на меня, и я постарался не глазеть. Я оценил ее подарок.

– Дед говорит, что умение смеяться перед лицом того, что ты сделал и сделаешь снова, относится к числу самых важных навыков, – проговорила она тихо. – Поэтому мы рассказываем не только о победах, но и о поражениях, чтобы не только научиться из опыта, но и посмеяться над смертью.

– По-моему, поражение в твоем ремесле обходится слишком дорого для смеха.

– Иногда это так, но… опасных ситуаций, которые не приводят к гибели, бывает больше, чем тебе кажется. – Она посмотрела на меня, и я отвернулся, чтобы не утонуть в ее глазах. – У вас то же самое?

– Похоже, – ответил я. – Хотя я не привык… в отличие от тебя, я, видишь ли, не принадлежу ни к какой школе, а потому мне приходится быть немного разборчивее, когда делюсь неудачами. – Я постучал по носу. – Вопрос репутации.

– Наверное, трудно быть самому по себе, – сказала она. – При наличии школы если страшен один нейяджин, то боятся и всех.

– О, мое положение во многом схоже.

– Но не такое же?

– Нет, не совсем. – Я помялся.

– Тогда ты неправильно себя ведешь.

– Прошу прощения?

– Если тебе подобных боятся, а тебя нет, то ты не из них, иначе боялись бы.

– Все не так просто. Мы…

– Это просто именно так. – Она остановилась и принялась прилаживать свою лицевую повязку. Я тоже встал. Теперь мое ночное зрение различало ее глаза, когда она не моргала. – Если других представителей школы боятся, а тебя нет, то ты подводишь не только себя – ты подставляешь всех. Ты сохраняешь место для сомнения, внушаешь жертвам надежду на выживание при встрече с тобой, и это путь слабости. Не только для тебя, но и для всех, кто равен тебе по званию. – Она нацелилась пальцем мне в грудь. – Уважаешь ты их или нет – не важно даже, нравятся ли они тебе, – но ты оказываешь своим товарищам плохую услугу, подрывая их авторитет.

– А если они сами подрывают? – парировал я. Возможно, это прозвучало излишне оборонительно.

– Тогда они тоже глупцы. Причинение вреда твоей репутации губит их собственную. Если люди видят, что ты достаточно слаб, чтобы пасть, то много ли им понадобится времени, чтобы узреть такую же слабость в виновниках твоего падения?

– Это хорошая теория для школы ассасинов, но не очень подходит для сообщества преступных воротил. – Я покачал головой. – У нас имеются все основания желать друг другу зла; падение соседа лишь возвышает нас.

– Но за ваш же счет, – возразила Ариба. Ее глаза так ярко горели в ночи, что только их, наверное, и увидел бы случайный наблюдатель. – Раздоры бывают даже у нейяджинов, но мы их тщательно скрываем. Прославься наша школа расколом, никто бы к нам не пришел; хуже того – это увидел бы соперник, а то и агенты деспота, и всем им стало бы ясно, что мы созрели для распада.

– Иными словами, ты считаешь, что если дверь прогнила, то пусть она лучше выглядит прочной, чтобы никто не выбил?

– Я бы выразилась иначе, но да.

Обдумывая услышанное, я озирал окрестные крыши. О важности лоска или его отсутствия мне было известно давно по улицам и преступным организациям; в бытность свою Носом я много времени тратил либо надстраивая видимость, либо медленно разоблачая ее по толике за раз. В словах Арибы не было ничего нового, но то, как она это произносила, как говорила об иллюзии единства ради сдерживания деспота… Я никогда не думал, что этот подход может быть применен шире и на более высоком уровне.

– Передай мою благодарность твоему деду, – повернулся я к ней. – Он хорошо тебя выучил.

– Я донесу до него твою похвалу. – Ариба поклонилась, пусть и немного скованно.

Слова ей тоже дались с некоторым трудом.

– Что касается тебя… – Я удостоил ее официального поклона и улыбнулся, заметив, какие она сделала глаза, когда я прогнулся чуть не до земли. Будучи младше, он была вправе рассчитывать на много меньшее. – Спасибо за урок, – сказал я, выпрямляясь. – Он укоренится в моем сердце.

Под тканью и краской не разглядишь, но я мог поклясться, что уловил легчайший румянец на скулах, когда она собралась поклониться вновь, но спохватилась и поспешила скрыться в ночи.

Я стоял и улыбался ей вслед – или тому, что принимал за нее; затем повернулся и устремился к Имперскому кварталу. По ходу я напевал себе под нос.


Когда я, прихрамывая, достиг ворот Имперского квартала, тьма еще не успела рассеяться полностью. Ощущение было такое, будто я за ночь одолел половину Старого Города, и мне начинало казаться, что это недалеко от истины. Мое изнеможение предстало слишком откровенным, судя по взглядам, которых меня удостоила стража по обе стороны. Приподнятое настроение, в которое я пришел после беседы с Арибой, быстро выветрилось, и сейчас мне хотелось лишь надолго залечь в мягкую постель, а после поесть горячего. Ничто, даже библиотека Хирона, не представлялось мне важным настолько, чтобы не подождало несколько часов.

Затем я добрался до «Тени Ангела» и хаоса, который царил во дворе, после чего понял, что трапеза откладывается, не говоря о сне.

Во дворе кипела бурная деятельность. Пылали факелы, скрипели фургоны, туда и сюда сновали фигуры, которые разбрасывали тени, словно транжир – совушки. Тобин стоял на крыше ближнего фургона и орал на суетившихся актеров, а те откровенно игнорировали его приказы. По опыту путешествия я знал, что труппа умела загружать и разгружать эти повозки даже во сне; его представление отвлекало местных от ценных предметов, которые актеры «случайно» прихватывали в фургоны, а сам Тобин оставался ни при чем. Я прикинул, сколь многого недосчитаются в гостинице в ближайшие дни.

А также подивился, какого черта они пакуются, да еще в такой час.

– Тобин! – крикнул я, с посильной скоростью проталкиваясь через двор. – Тобин!

Вожак труппы помахал в мою сторону рукой, но не обернулся.

– Пожалуйста, не сейчас! – прогремел он издали. – Я слежу за людьми и сбором реквизита!

– Что происходит, черт побери? – Я подошел к фургону.

– Отъезд, сударь! – откликнулся он, и его голос без всяких усилий разнесся по двору. – Дело хлопотное, что и говорить! – Затем он добавил потише и краем рта: – Исчезни, а? Хозяин так и смотрит, а Йекеб еще не погрузил лишний стул и два мешка муки. Ты все нам сорвешь.

– Но почему сейчас?

– Потому что они заняты приготовлением завтрака, который я заказал на всех, и не станут…

– Да нет же, идиот, зачем паковаться и уезжать?

– Из-за записки, конечно!

– Какой записки?

Тобин окинул взглядом двор и быстро замахал кому-то справа. Из амбара выбежал Йекеб. Он поспешил ко второму фургону, держа в обнимку здоровенный рулон.

– Это не ковер ли из?..

– Да. И я занят. Обратись к Езаку. – Тобин отвернулся и подчеркнуто приковался вниманием к другой стороне двора, направив туда же и все любопытные взгляды. – Марианна, милая, поаккуратнее! По-твоему, пуговицы растут на деревьях? Теперь придется чинить платье, девонька!

Я отвернулся от Марианны, пытавшейся запахнуться, и устремился к Езаку. Тот стоял в стороне и спокойно наблюдал за суетой, все время делая пометки на восковой дощечке.

– Что происходит? – поинтересовался я. – И какого дьявола не спросились у меня?

– Перво-наперво, тебя здесь не было, – отозвался он. – А «происходит» в ответ на это. – Он извлек из рукава сложенный лист бумаги. – Не знаю, что ты натворил, но потрудился на славу.

Я развернул письмо. Верхняя половина эпистолы была выполнена элегантным и плавным джанийским шрифтом, больше похожим на дым; ниже следовал перевод на имперскую сефту. Впечатляла и каллиграфия – символы были выписаны точно и в то же время непринужденно. Внизу болталась простая печать: восковая бляха на шелковой ленте.

Письмо было от Хирона. В нем, хотя визирев патронаж не отменялся, труппе рекомендовалось как вариант, который устроил бы все стороны, изыскать возможность покинуть город. Отношения между империей и Деспотией были напряжены, и Хирон опасался, что не сумеет гарантировать им тот уровень безопасности, не говоря о финансовой поддержке, который необходим актерам для спокойного пребывания в Эль-Куаддисе. Дальше следовали сожаления, заклинания возвращаться и прочая обычная хрень.

– Проклятье! – обронил я.

Хирон действовал быстрее, чем я ожидал.

– Это правда? – спросил Езак.

– По фактам нет, но по настрою – да.

– Значит, визирь хочет от нас избавиться.

– Не визирь, – возразил я. – Его секретарь.

– Разве это не одно и то же? – Езак вновь занялся своей дощечкой.

Я не ответил и перечитал письмо. В визиревой подписи не было ничего особенного: Хирон не посмел бы намухлевать, но фразы были составлены так, что при поверхностном чтении легко было не заметить, что предупреждения и предложения исходили от секретаря, а не от его господина.

Но к чему это? Казалось, визирь был вовсе не против того, чтобы мы остались. В конце концов, месть гораздо слаще, когда наблюдаешь за ее свершением; что может быть лучше, чем находиться подле падишаха и любоваться его яростью из-за позорного выступления труппы?

Нет, выдворяя нас из Эль-Куаддиса, Хирон наверняка рисковал скорее навлечь на себя неудовольствие визиря, чем наоборот.

Тогда зачем спешка?

Должно быть, дело было в каких-то моих словах. Они настолько изменили расклад, что Хирон захотел как можно быстрее выставить меня из города, пренебрегая последствиями.

И это касалось Деганов.

Теперь я полностью укрепился в желании проникнуть в его библиотеку.

Сложив бумагу, я сунул ее уже в свой рукав. Езак не моргнул глазом.

– Сколько, по-твоему, это займет? – спросил я.

– При условии, что Тобин не спалится на краже черепицы? Самое большее еще несколько часов.

– Дай мне знать, когда конец будет близок, – распорядился я, дотронувшись до кошелька, который передал мне Хирон. – У меня тут дорожные деньги.

– Ты хочешь сказать, что дашь нам уехать? – Впервые за нашу беседу Езак опустил свою дощечку. – Так вот запросто?

– Это к лучшему.

– Если ты ждешь возражений, то зря. – Езак посмотрел на меня долгим взглядом. – После письма и графика, который нам навязали, ты вряд ли найдешь среди нас много желающих остаться.

– Но?

– Но я должен признать… – Он посмотрел на улицу, затем поднял взгляд на городские шпили и купола. – Выступить в Джане? Перед сыном деспота? Развлечь вражеский двор? В этом есть своя прелесть. – Он усмехнулся. – Редкая труппа может претендовать на такую славу.

– А Тобин? Что он об этом думает?

– Мой брат не покажет этого, но он отдаст левую руку – только бы хоть раз взойти на сцену подобного уровня. Есть и другие, кто настроен так же.

– Вот он и не показывает.

– Кто-то должен остаться равнодушным – сугубо ради прочих. – Езак кивнул.

Я оглянулся на предводителя, который высился на фургоне, орал, и командовал, и поторапливал, чтобы видели все.

Настоящий актер.

– Напомни написать письмо, – сказал я. – В Илдрекке мне известна баронесса, которая, возможно, захочет на вас взглянуть даже с моими рекомендациями.

Езак благодарно склонил голову.

– Один вопрос, – молвил он, когда я отвернулся.

– Слушаю.

– Почему?

– Почему я привел вас сюда? Мне казалось, что это очевидно.

– Нет. Это я понимаю. Но сам посуди: ты через столько прошел, чтобы доставить нас сюда, столько потратил; мы столько переделали с тех пор, как прибыли в Эль-Куаддис, и мне остается подивиться – почему ты позволяешь вытолкать себя без боя?

– Кто сказал, что я уезжаю? – Я состроил гримасу. – Это вы отправляетесь в путь-дорогу.

– Но ты… – Глаза Езака расширились.

– Неприятности, – отозвался я, уходя. – И совершенно не те, что нужны вам в данный момент, тем более в Джане. – Я снова похлопал по кошельку. – Найди меня перед отъездом.

Я вошел в гостиницу с главного входа, и хаос сменился почти тишиной. Внутри было темно, если не брать в расчет одинокой свечки на столе в общем зале, а также и безлюдно, если не считать Птицеловки Джесс и Бронзового Дегана, сидевших за столом и склонившихся над пресловутой свечой и парой кружек.

Моя подруга и некогда лучший друг сидят за выпивкой в темной таверне и ждут моего возвращения – что в этом плохого?

## 27

Я притворил дверь и прохромал к барной стойке. Послышался удивленный выдох, которого я не понял, но вскоре сообразил, что меч Дегана так и висел у меня на спине, а тот до сих пор не знал, что он у меня.

Ну что же, сюрпризом на сюрприз?

– Затихарились, как ворье, – заметил я, осторожно усаживаясь на стул. – Извините за такие слова.

– В подобном обществе сочту за комплимент, – отозвался Деган.

– Да по сараю, сочти за что хочешь.

Я снял с пояса сумку со шкатулкой от Хирона и поставил на стойку. Из глубины гостиницы, с кухни, долетал звон посуды – там готовили завтрак для труппы.

– Я думал, у тебя другие дела, – сказал я Дегану, – что тебе неохота быть здесь, возле нас, потому что это было бы… как ты выразился? Ах да – «слишком тяжело».

– Дрот, – встрепенулась Птицеловка, – это не он сюда пришел, а я пошла и…

– Остынь, все в порядке. – Деган поднял руку. – Никто не заставлял меня приходить, Джесс, и я был не очень любезен с Дротом в последнее посещение. Он в своем праве.

Я шмыгнул носом и вынул шкатулку из сумки. Она была немного меньше человеческой головы и сделана из полированного красного дерева. Кованые медные обручи, державшие ее, достойно обогащали цвет. С придворного станется потратить на вместилище больше, чем на содержимое.

– Не возражаешь, если я спрошу, где ты взял мой… откуда у тебя меч? – спросил Деган, когда я откинул крышку.

– Забрал у Серого Принца. Он уже мертв. Долгая история.

– С тобой иначе и не бывает.

– Может, я сумею уговорить тебя снять его с моих плеч?

– Той ночью мы с этим покончили. – Деган покачал головой. – Он больше не принадлежит мне.

– В таком случае пусть остается при мне.

– Сентиментальность?

– Да, что-то вроде.

В шкатулке было шесть полотняных мешочков. Я взял один, вытряхнул зерно и положил в рот. После минувшей ночи ахрами должно было показаться амброзией, но оно просто улеглось под язык и наполнило рот горечью.

– Как ты узнала, где его найти? – Я переключился на Птицеловку.

– Следила за ним. Той ночью, когда он к тебе приходил.

Я вскинул брови, взглянув на Дегана.

– Я высматривал тебя, – пожал плечами тот. – У нее другая повадка.

Птицеловка слегка приосанилась, явно довольная собой.

– Она говорит, что у тебя какие-то трения с Закуром, – сказал Деган.

– Ничего такого, с чем я не справлюсь. – Птицеловка фыркнула, и я оставил это без внимания. – Поговорим лучше о твоем собрате…

– Бывшем собрате.

– Хорошо, бывшем собрате. О Серебре.

– Я же сказал, что он слишком высокого мнения о себе. – Деган взболтал содержимое кружки и отхлебнул.

– Похоже, что и о Дегане Слоновая Кость.

– Ты ему сказал? – Деган остро посмотрел на меня.

– Не я, а ты. Серебро сидел в моей комнате, пока мы беседовали в коридоре. Он слышал все.

Деган зыркнул на Птицеловку, которая проигнорировала взгляд. Молодчина.

– А ты об этом знал? – спросил он.

– Да нет же, черт возьми! Если бы знал, то выволок бы его или затащил внутрь тебя и покончил с этим паскудством раз и навсегда.

– И что же говорит мой бывший брат?

– Оказывается, не ты один интересуешься бумагами Слоновой Кости.

– Он сказал, что тоже за ними охотится?

– Да.

– Чтобы использовать как козырь против меня?

– Это его версия.

– И ты ему веришь?

– Я верю в то, что у него есть виды на тебя, а теперь и на бумаги. – Я пожал плечами. – Не знаю, явился ли твой приход сюда предлогом или счастливым совпадением, но он откровенно считает тебя орудием, которое поможет ими завладеть.

– Это бессмысленно. – Деган нахмурился. – С чего он взял, что я сумею их найти?

– Может быть, и не взял, – подала голос Птицеловка.

Мы посмотрели на нее.

– Возможно, он не рассчитывает на бывшего Дегана, – пояснила она и повернулась ко мне. – Он, может быть, надеется на бывшего Носа.

– На меня? – изумился я. – С чего ему взбредет в голову, будто я могу здесь что-то найти, тем более это?

– Нет, – возразил Деган, послав Птицеловке одобрительный взгляд, – возможно, она права. Серебро не дурак: в этом есть смысл, если он знал о моих поисках чего-то и понял, что может заручиться твоей помощью, направив тебя по моему следу.

– Но откуда ему знать, за чем ты охотишься? Даже я не знал, пока не оказался здесь и не поговорил с тобой. Черт побери, он и понятия не имел, что ты находишься в Джане, пока я ему не сказал.

– Полно, он мог услышать что-то в других кругах. – Деган откашлялся.

– Что за круги? – Я сел прямее.

– Ты не первый, кому я сказал, что́ ищу. – Деган уставился в темноту.

Я был готов ответить, что мне нет дела до его собеседников в Эль-Куаддисе, когда вдруг смекнул, что он говорил о другом. Он имел в виду Илдрекку того периода, когда еще находился там.

О проклятье!

– Никак ты расспрашивал о Слоновой Кости других Деганов?

– Одного или двоих.

– И они сообщили Серебру?

– Не исключено. Скорее, он вычислил это сам, не дав им понять, что они проговорились. Я же сказал, что он не дурак.

– Напомни-ка, ты разве не в бегах? – Я потер виски. Не помогло. – Разве орден не охотится за твоей головой, после того как ты загасил Дегана и бросил меч?

– Это сложная тема.

– Клянусь, что да. – Скрестив руки, я привалился к барной стойке. – Говори. И даже не пытайся заливать, что это Деганская тайна – ты вылетел из ордена, а я увяз в этом деле по уши.

– Давай ограничимся тем, – Деган надул щеки, выдохнул и откинулся на спинку, – что есть вещи, которые орден предположительно должен делать. И существуют другие, которые некоторые члены делать предпочитают. Мой выбор таков: поговорить с двумя товарищами, а у них он свой – не убивать меня. Это происходило сразу после смерти Железа, и многое оставалось неясным. Да я и не мог после случившегося явиться в Казарменный зал и проверить архивы.

– А эти твои двое собратьев восприняли нормально?

– Брат и сестра, – уточнил Деган. – Нефрит и Латунь. Они не одобрили моего деяния, но поняли, как это произошло. А главное, сочувственно отнеслись к моему намерению. – Он сделал последний глоток и отставил кружку. На лице появилась печальная улыбка. – На протяжении недель они выносили мне документы, и мы с Латунью штудировали их, стараясь найти хотя бы намек на то, что случилось с Деганом Слоновая Кость после ухода из Илдрекки.

– Но Нефрит не участвовал?

– Он ограничился тем, что давал мне возможность взглянуть. Он заявил, что может носить бумаги туда и обратно, но не был готов непосредственно приложить руку к тому, что запросто могло как излечить орден, так и разрушить его.

– Он был прав?

– Каждый должен слушать голос своей совести, – кто я такой, чтобы судить, прав ли он был, когда не пошел дальше?

– Но все-таки ты что-то нашел, и это привело тебя сюда.

– Нашла Латунь, – сказал Деган. – В одном старинном дневнике – тогда у членов ордена еще существовал обычай вести дневники – она наткнулась на сообщение Костяной Деган о том, что та якобы видела Слоновую Кость в Эль-Куаддисе. Это случилось почти через тридцать лет после его ухода из ордена, но Кость не отправилась за ним, дабы увериться.

– Почему? – спросила Птицеловка.

– По-моему, что-то связанное с отпором, который она давала пятерым людям деспота, пока ее подопечный бежал через дворцовое окно.

– А, – произнесла Птицеловка и послала мне свирепый взгляд.

– Что такое?

– Да ничего, подмечаю сходство.

– Есть одна библиотека, которая довольно перспективна в смысле бумаг Слоновой Кости. – Я повел плечами.

– Бумаг Слоновой Кости? – Деган выпрямился на стуле. – Я же сказал, что не хочу твоей помощи.

– Скажи это Дегану, который припер к стенке моих людей. То, чего ты хочешь, не обязательно совпадает с тем, что получишь.

– То же самое можно сказать про тебя.

– Это угроза? – Я сел поудобнее, слегка поморщившись при движении.

– Угроза? – Деган откинулся, не веря ушам. – Дрот, один закурейский пахан назначил цену за твою голову, а другая шантажирует тебя, требуя убить первого. Грозить тебе – все равно что пришпоривать загнанную лошадь: дела ускорятся, но итог будет один.

Я встал и подошел к их столу. Снаружи повысил голос Тобин, кричавший кому-то быть поаккуратнее с ящиком. Не иначе, прикрывал Йекеба и муку.

– Так ты помогать пришел или как? – спросил я, остановившись перед Деганом.

– Я не могу рисковать и привлекать к себе внимание, – покачал тот головой.

– Тогда зачем явился?

– Хотел попрощаться.

– Куда-то собрался?

– Не я, а ты. – Деган взглянул мимо меня на дверь и двор.

– Вот тут ты ошибаешься.

– Не поняла? – вскинулась Птицеловка.

– Они пусть уезжают, – указал я через плечо большим пальцем и посмотрел на Дегана, – но у меня еще есть дела. Совсем как у тебя.

– Нет, не как у меня. Я нахожусь здесь из-за обещания, которое дал давным-давно и пытаюсь исполнить, даже если это кончится провалом. У тебя нет такого бремени. Ты можешь уйти.

– Черта с два я могу! Я прибыл сюда, чтобы сохранить мою организацию и защитить моих людей. Если я вздумаю уйти…

– Если ты уйдешь, – резко перебил меня Деган, – то вернешься туда, откуда начал: в Илдрекку, с опорой на твоих людей и проблемой, которую нужно решить. Ты понимаешь, как тебе везет? Какая это удача? Ты можешь покинуть Эль-Куаддис и не париться о незавершенных делах. Тебе угрожал Серебро? И что с того? Ты тоже ему пригрози, а лучше сделай так, чтобы он тебя пальцем не тронул.

– Он Деган, черт возьми! Я не могу послать его подальше.

– Почему бы и нет? Меня же послал. Еще ты послал пару Серых Принцев, а одного убил, когда тот явился по твою душу. О чем я говорю – ты даже от императора увернулся! Не надо плести мне, будто не можешь, если понадобится, стряхнуть с закорок одного-единственного мечника.

– Я и отправился сюда потому, что это был лучший способ стряхнуть его с закорок.

– Брехня. – Птицеловка выплюнула это слово, будто каплю яда.

– Что? – Я быстро перехватил ее взгляд.

– Что слышал. Организация была только предлогом, и ты это знаешь. Ты находишься здесь не ради своей бригады в Илдрекке и титула Серого Принца. Даже не ради него, черт возьми! – Птицеловка ткнула пальцем в сторону Дегана. – Ты здесь ради себя самого.

– Себя? – повторил я. – Ты, может быть, не заметила, но с нашего прибытия праздников было мало. Захоти я сделать что-то для себя, то уж, наверное, зараза, не потащился бы в Джан, где меня зачморили Деспотия и Закур.

– Зачморили? – Птицеловка мгновенно вскочила и обозначилась передо мной. – Да ты сам это хавал! Ты прибыл в Джан, чтобы больше не разыгрывать из себя Серого Принца. Выслеживая его, ты похерил все остальное – планирование, манипулирование Тузами, Бандюками и Принцами, выработку политики и наведение мостов. Все, что тебе здесь понадобилось, – снова стать Носом и шариться по улицам, и это именно то, чем ты хочешь заниматься. Раз так, я тебе кое-что объясню: не выйдет. Это не похерить. И ты не просто Нос – даже здесь. Я это знаю. Жирное Кресло это знает. Мамаша Левая Рука тоже знает. Черт побери, да это известно даже Тобину с его ребятами. Это непонятно только тебе. Да может быть, ему. – Она дернула подбородком в сторону Дегана, который вопросительно выгнул бровь. – Но вот какая штука: мне неохота наблюдать, как ты изображаешь Носа. Отрицанием ты добьешься только того, что тебя замочат, а я вернулась не затем, чтобы любоваться, как ты сшиваешь себе саван своей болтовней. Нравится тебе или нет, ты Серый Принц Круга – начни уже, сука, действовать как положено.

Я только открывал рот для ответа, когда Птицеловка рванула мимо меня и понеслась вверх по лестнице. Не шелохнувшись, я проводил ее взглядом.

– Приятно видеть, что она не изменилась, – заметил Деган.

– Отвянь.

– Впрочем, она говорит дело.

– Только не ты, ладно?

Деган долго меня рассматривал.

– Позволь задать вопрос: если бы Келлз оказался на твоем месте, он пришел бы сюда? А Одиночество? Тень?

– Они другое дело. У них есть или была прочная организация.

– Не о том речь.

– Тогда о чем же?

– Если Птицеловка права, то совершенно не важно, вернусь я с тобой или нет, потому что проблема никуда не денется. – Он оттолкнулся от стола и встал. – Ты, может быть, и останешься доволен собой, но это не решит дилеммы, которая завела тебя сюда.

– А если она ошибается? – возразил я. – Если я и правда приехал из-за тебя?

– Тогда тебя постигнет жестокое разочарование, потому что я не собираюсь в Илдрекку.

– Но я, похоже, нашел зацепку. У этого секретаря, по имени…

– Дрот, я уже дважды сказал «нет». Не заставляй повторять в третий.

Он начал разворачиваться. Я потянулся остановить его.

– Будь ты проклят, Деган, я втолковываю тебе, что если сумею…

Я до сих пор не уверен, что коснулся его рукава, и знаю одно: вот я простер к нему руку, а в следующий миг уже перегнулся через стол, край которого чуть не выдавил из меня воздух. Пустая кружка Птицеловки заплясала в считаных дюймах от моего носа, а лицо оказалось притиснутым к запятнанной скатерти.

– Дрот, ступай домой, – произнес Деган с другого конца поршня-руки. В его голосе звучало не только напряжение, но и усталость. – Шагай подальше от меня, Деспотии и Закура. Отправляйся домой, пока цел.

Он подержал меня еще секунду, затем отпустил. К моменту, когда я сумел всосать достаточно воздуха, чтобы перекатиться и поискать его, зал был пуст.

Я рухнул на стул Дегана и сделал глубокий, прерывистый вдох. Плечо болело.

Ну что же, неплохо вышло.

Была ли Птицеловка права? Внушил ли я себе мысль о необходимости спасать организацию и помогать Дегану лишь ради того, чтобы вернуться на улицу? Покинул ли я Илдрекку потому, что это был не лучший выход, а самый легкий? Самый желанный для меня?

Я покачал головой. Действительно, я не просил об этом. Не стремился к общению ни с Шатуном и Щуром, ни с Волком и Жирным Креслом. Не просил, чтобы моих решений ждали актеры, организации и Круг. Не просил делать меня Серым Принцем, не говоря уж о том, чтобы искать этой доли.

И все-таки я был здесь: уличный Кент на вершине криминальной иерархии. Король моей личной горки, встревоженный желанием прочей братвы меня столкнуть. Боящийся того, что крах бывает тяжелее возвышения, которое, если задуматься, явилось подарком. Борьбы за нечто, чего я вообще не хотел.

Но разве не такова была природа любого члена Круга? Настолько вожделеть чужого, что впору отнять? Власть, деньги, роскошь, дым, глиммер как таковые значили меньше, чем их добывание. И сохранение, конечно. Не бывало более мстительной, опасной и озлобленной жертвы ограбления, чем сам профессиональный вор. О да, мы легко спускали месячный навар за одну ночь игры в кости, но это делалось по нашему усмотрению. Поистине, горе было ворюге, которого ловили за подрезанием кошелька другого Резуна.

И я занимался именно этим: держался за награбленное – того и гляди отнимут. Вцепился в титул, как в нечто украденное после многомесячной подготовки и слежки, как будто я взломал чье-то логово и уволок искомое в зубах. Я действовал, как будто приобрел мой статус во тьме и грязи, вместо того чтобы признать правду, которая гласила, что тот попросту свалился с неба. Я, порази меня гром, не собирался уступать ни толики моего блеска.

Однако… почему бы и нет?

Я все еще обдумывал этот вопрос, когда через порог пала тень. Наперекор рассудку надеясь увидеть Дегана, я поднял взгляд и обнаружил Рааза, который проскользнул внутрь.

– О, мастер Дрот, – произнес он, разводя на ходу руки, – рад, что вы еще здесь.

Я что-то буркнул и взял кружку, забыв, что та пуста. С отвращением поставил назад.

– Дай угадаю, – сказал я. – Ты прослышал, что труппа пакует манатки, и постарался перехватить меня, пока она не свалила, а с нею и я с твоим драгоценным пакетом.

– Ты меня разоблачил, – отозвался он, с завидной легкостью садясь напротив. Он был вымыт, подтянут и, вероятно, хорошо выспался. Я ненавидел его. – Нам крайне неприятно наблюдать твой отъезд, но было бы еще печальнее, прихвати ты с собой оставшуюся половину Джелемовых бумаг.

– Еще бы! – согласился я. – Но можешь не волноваться насчет и первого, и второго. Я покамест никуда не собираюсь.

– Неужели? – Рааз оглянулся на дверь. – Я полагал, что ты возглавишь своих… людей. – Он бросил унылый взгляд на пустой бар. – Не будет ли с моей стороны дерзостью спросить, кто выступит вашим покровителем, когда падишах отзовет свою милость?

Над этим я и сам думал с того момента, как ступил на двор. На этот вопрос у меня пока был всего один ответ.

– Как раз об этом… – начал я.

– О нет, – отшатнулся Рааз, быстро угадав мои намерения. – Решительно нет. Мы не можем быть вашими патронами.

– Напомнить, что вы мне должны? – Я подался вперед и многозначительно поиграл пальцами левой руки. – Вы оба, ты и твой господин?

– Я не забыл твоего поступка, – заверил Рааз. – Он тоже. Но мы не в том положении, чтобы оказывать покровительство… человеку вроде тебя.

– То есть члену Круга?

– Имперцу. Мой тал уже впал в немилость. Если мы открыто возьмем на себя ответственность за тебя и твои действия… – Он покачал головой. – Мы уважаем наше соглашение, мой друг, но я боюсь, что выполнить твою просьбу не в наших силах. Мы не можем быть вашими патронами.

Я ждал такого ответа, хотя надеялся не услышать. Без патронажного жетона я окажусь на улицах меченым человеком – и это без учета награды Жирного Кресла за мою персону, не говоря о последствиях срыва сделки с Мамашей Левая Рука. При таком раскладе перспектива найти бумаги Слоновой Кости и уломать Дегана, да и вообще существовать в Эль-Куаддисе, предстала не удручающей, а почти немыслимой.

– Тогда мне, пожалуй, придется идти тернистым путем, – признал я. – Но это ведь не твоя забота? – Я встал и снял дублет. – Ты посыльный, а я не могу больше хранить пакет, тем более что предстоят горячие деньки.

Вытащив из сапога нож, я занялся швами.

– Ты… ты хочешь сказать, что все это время хранил его при себе? – Рааз сделал большие глаза.

– Я имперец, живу с оравой актеров в гостинице посреди Джана – где, черт возьми, мне его спрятать?

– Я просто думал… – Рааз покачал головой и издал смешок. – Нет, не важно, о чем я думал. Ты прав: лучше отдать сейчас, особенно если ты будешь без жетона. Без покровителя и так нелегко, но если найдут бумаги? Из такой переделки не выпутаться даже торговцу-шейху!

– Хорошо сказано, да, я не торговец-шейх. Вот незадача! Я и на родине всего лишь преступник, а здесь и говорить не приходится. Мне даже не хочется думать, что произойдет, если…

Я замолк и перестал орудовать ножом. Поднял взгляд на Рааза и ухмыльнулся. Тот чуть отпрянул:

– Если – что?

– Птицеловка! – Я опустил лезвие и повернулся к лестнице.

– Позволь спросить… – начал Рааз.

– Птицеловка!

– Неужели что-то…

– Какого хрена тебе надо? – долетел с лестницы голос Птицеловки, сопроводившийся ею самой с пылу с жару.

– Иди и скажи Тобину, чтобы прекратили сборы. – Я указал на двор. – И даже нет: пусть распаковываются. Живо!

– Распаковываются? – переспросила Птицеловка. – Почему?

– Потому что им пора репетировать.

– Я думала, что с прослушиванием покончено.

– Покончено и перезакончено.

– Что это за тарабарщина?

– Ступай и останови их. Потом объясню.

Птицеловка сверкнула глазами и заворчала, но вышла за дверь.

Рааз откашлялся.

– Все это очень красочно, – признал он и наклонился совсем чуть-чуть, потянувшись к дублету. – Но нельзя ли мне забрать бумаги Джелема?

Я полностью распорол шов и вынул остаток посылки.

– Не ты ли сказал, что даже шейху не вывернуться, если люди деспота найдут у него этот пакет?

– Д-да…

– Ну а что, по-твоему, случится, если его найдут у Принца Закура?

Взгляд Рааза исполнился понимания, быстро сменившегося ужасом.

– Нет, – произнес он, вставая. – Нет, я не могу…

– Сядь, – велел я и сел сам. – Успокойся. И позволь рассказать небольшую историю о засаде, группе нейяджинов и беседе во тьме…

## 28

– Хорош возиться, – сказал я.

– Да пошел ты!..

– Отлично, делай по-своему. – Я уронил руки и отступил от Птицеловки. – Но это не проканает.

– Черта с два не проканает. – Птицеловка передвинула зачехленный нож дальше на поясницу. – Ну как?

Я помотал головой, оценив ее более чем скромный костюм и латунную рукоятку, которую было прекрасно видно как минимум с трех разных ракурсов.

– Проклятье! – Нож ударился о деревянный пол с тупым злым стуком.

– Тсс! – прошипел Езак, стоявший в нескольких шагах поодаль. Он указал на сцену и послал нам свирепый взгляд.

Птицеловка ответила жестом по своему вкусу. Езак закатил глаза и переключил внимание на представление.

Мы стояли в кулисах одного из падишахских амфитеатров во втором кольце Эль-Куаддиса. Мне объяснили, что за годы трудов сын деспота окружил город несколькими театрами для трупп и исполнителей, которым он оказывал поддержку. Каждый был предназначен для представлений отдельного рода с подобающей акустикой, освещением, сценами подвижными и заглубленными; позаботились даже о передвижных садах. Хотя мы играли джанийскую пьесу, труппе выделили театр, построенный в имперском стиле: высокие стены, крыша без потолка и деревянная сцена, продолжавшаяся в открытую зону, или партер, где публика попроще смотрела спектакль стоя. Те, что были при капусте, или занимали положение поважнее, или то и другое, обосновались на ярусах и балконах, предпочитая взирать на нас сверху.

Несмотря на сказанное Езаком во дворе насчет того, что Тобин хотел выступить в Джане, я сомневался в его желании остаться, особенно после письма Хирона. Но когда я об этом заговорил, он ни секунды не колебался.

– Лады, – сказал он и приготовился отдать своим людям команду.

– Прямо с ходу?

– Сударь, мы актеры. Ты наш патрон. Ты сказал мне, что будут площадка для игры и зрители. Какие еще нужны причины?

– Я запросто найду еще полдесятка.

– Как и я, – улыбнулся он. – Но какой мне с них прок? Я Лицедей, сударь. Актер. Я скорее заслужу ссылку языком и походкой, чем поплетусь прочь побитым псом. Как, полагаю, и остальные. Нет, не говори мне о твоих собственных причинах, замыслах и построениях. Того, что ты готов встать между визирем и нами, вполне достаточно, чтобы взойти на подмостки. – Он просиял. – Подмостки Джана, не меньше!

И вот он был там.

– А что же я? – возопил Тобин со сцены, играя роль Абу Ахзреда, будущего первого деспота, с очарованием и пылом большими, чем я видел на репетициях. – Неужто нынче ночью мне выпадет просто стоять в стороне и выглядеть глупцом?

– Чем эта ночь отличается от прочих ночей? – драматически прошептала, обращаясь к публике, Марианна – исполнительница главных женских ролей.

Кривляясь, она исподтишка сделала Тобину рожки. Сегодня она была джинном Эфферрой, завернутая в шелка с бусами и крохотными кимвалами, внятно звеневшими и сверкавшими при каждом движении.

Толпа отозвалась смехом и разрозненными возгласами. Пьеса шла на имперском языке, но в ней хватало грубых шуток – равно как переводчиков, рассеянных среди публики за счет падишаха: все, что угодно, лишь бы спектакль удался.

Я подобрал нож, тронул Птицеловку за локоть и увлек подальше в кулисы. Легкие тени, которые отбрасывались благодаря магическим световым шарам, зависшим над сценой, ложились на подмостки даже там, средь декораций и суеты.

– Послушай, – сказал я. – Ты знаешь, как это будет. Я вообще едва уломал Жирное Кресло явиться сюда на встречу. Эта сволочь свалит, если увидит, что вокруг шныряют твои ребята с полуобнаженными клинками. Или устроит что-то похуже.

– Меня даже рядом с тобой не будет, – возразила Птицеловка. – Где катастрофа-то?

– И чем это мне поможет?

Птицеловка поджала губы и отвернулась. Когда Тобин предложил ей роль духа Секкетех, который является искушать будущего деспота картинами эротизма и жестокости, она едва сумела достаточно быстро произнести «да». Однако теперь, когда я задумал встретиться с Жирным Креслом во время представления, ее подмывало отшвырнуть костюм и пойти прикрывать мою спину. Одна беда: на сцене было не обойтись без нее, а я хотел, чтобы спектакль продолжался. Без представления и запланированного мною финала мне было никак не подставить Жирное Кресло – тем паче выбраться из театра живым и через весь город добежать до Хирона.

Мне предстояло пройти по лезвию. И оно было острее, чем мне хотелось и чем я показывал Птицеловке. Это была еще одна причина держать ее подальше. Я и мысли не допускал подвергнуть моих людей опасности сверх необходимого. Не здесь и не сегодня.

Я положил руку на плечо Птицеловки. Она не выкрутила мне запястье, и это был добрый знак.

– Мне нужно, чтобы ты держала ухо востро, – сказал я. – Если что-то пойдет не так, мне нужен верный человек, который мигом уловит сигнал и придет на помощь.

– Если что-то пойдет не так, – возразила она, – то будет уже не важно, как быстро я замечу сигнал, потому что все равно не поспею.

– Тогда мне придется не допустить, чтобы что-то пошло не так, согласна?

Это прозвучало жалко даже в моем исполнении и показалось еще хуже, когда она обернулась и тревожно уставилась на меня.

– Разреши мне с тобой, – попросила она. – Я могу держаться в тени, никто меня не увидит.

– В таком наряде?

– Ты знаешь, о чем речь.

Я протянул руку и пропустил меж пальцев прядь ее солнечно-золотистых волос. Покачал головой.

– Не в такой толпе, Птицеловка. Даже если ты вымажешься и переоденешься в уличное. – Я отпустил ее и заставил себя взять более деловой тон: – Ты уверена, что все разложено по местам?

– Уличные шмотки и меч Дегана я спрятала неподалеку. – Птицеловка кивнула. – Когда все кончится, я заберу их и буду ждать тебя в Черном Притоне.

– Хорошо.

Мне не хотелось расставаться с мечом Дегана, но перспектива забраться с ним в логово падишаха нравилась еще меньше. Мало что лишний груз – меня угнетала мысль о том, что в случае неудачи он может оказаться у какого-нибудь стражника и никогда не вернуться к Дегану. Пусть лучше побудет у Птицеловки.

– Поосторожнее уходи, – сказал я.

– Ты тоже. И смотри за Волком. Он, может, и согласился помочь, но я не верю этому гаду ни на грош.

– Совпадаем.

Повернувшись, я направился к артистической уборной и маленькой двери за ней, которая вела в основное помещение театра.

– Эй! – позвала Птицеловка.

– Что? – Я остановился, оглянулся.

– Ты врубаешься, что, когда я говорила тебе действовать как Серый Принц, то не советовала подражать покойникам?

– Порядок, теперь уразумел.

Я улыбнулся. Птицеловка улыбнулась в ответ, и ни один из нас не поверил в личину другого. Затем я вышел.


– Будь добр объяснить, – взглянул на меня Жирное Кресло, – почему я не должен прикончить тебя на месте.

Мы находились на балконе, который располагался примерно на середине левой стены театра. С обеих сторон нас отделяли от соседних лож ширмы с резными виноградными лозами, а невысокий барьер с витым поручнем оберегал от случайного падения вниз. Жирное Кресло восседал передо мной на длинной низкой кушетке, которую явно приволокли специально для него; она занимала участок, где поместились бы пять кресел. Теперь приходилось стараться, чтобы никто не выпал и места хватило мне, ему и двум подручным, которых он привел на балкон.

Нельзя сказать, что я не начал обдумывать эту мысль…

– Мало того что мы договорились избежать кровопролития, нам никуда не деться и от них, – ответил я и показал мимо пахана на просторную ложу под балдахином, которая располагалась по центру выше галереи на две трети ее высоты. До нее было запросто докричаться. – Не думаю, что охрана падишаха оценит убийство в столь близком соседстве с ее подопечным, даже притом, что это всего-навсего мы. По-моему, они в этом смысле пристрастны.

Жирное Кресло оглянулся на ложу и два ряда стражей в зеленых жакетах, окружавших ее с трех сторон. Внутри стояло наготове еще несколько солдат, а также кучка чиновников, слуг и советников. В центре на широкой подушке сидел и следил за действием тонколицый мужчина с бугристыми щеками и поджатыми губами. Он был одет в шелка, блиставшие даже издали; его тюрбан был настолько замысловат, что не помешал бы на всякий случай каркас. Кольца и самоцветы сверкали, как дождевые капли после ливня, и я не мог отделаться от мысли, что ловкий Щипач с проворными руками за считаные секунды рядом с ним обогатился бы до конца своих дней. Но я опять-таки не мог представить вора, который, как бы ни был хорош, ушел бы оттуда живым, ибо казалось, будто глаза падишаха подмечали решительно все – не только пьесу, но и партер, сидящую публику, а также игру теней и света от колебания на сквозняке тканей, которые его окружали.

И это не считая свиты, включавшей, как я с удовольствием отметил, Хирона и визиря.

Жирное Кресло глухо всхрапнул и вновь повернулся ко мне. От этого усилия над верхней губой выступили капли пота. Он вытер взопревшие усы и осведомился:

– По-твоему, мой человек не в состоянии убить тебя тихо?

– Ты не подумал, что я наделаю много шума, если он сунется?

Пахан глянул мне за плечо. Я подавил желание обернуться, зыркнуть, напрячь спину. Пресловутый человек был ближайшим из двух, стоявших сзади, и у него был холодный взгляд. Женщина хоть кивнула, когда я вошел, однако она же отобрала у меня единственный оставшийся кинжал – от прочего оружия меня избавили еще до того, как допустили на галерею. Двое на одного, и оба сзади. Скверный расклад.

– Очень хорошо, – произнес Жирное Кресло. – Никто не посмеет сказать, будто я не держу слова. – Он откинулся на кушетке, взял со стоявшего рядом столика листок бумаги и поднял его. – Какие-нибудь пожелания?

– Как насчет патронажного письма?

– А может быть, хватит жетона? – Он сморщил лицо и хохотнул. – Нет, это вряд ли. Не то чтобы я был недостаточно хорош… но нет.

– Даже за сложенные бумажки?

– Какого рода бумажки? – спросил он, помедлив.

– Такого, что тебе не захочется пустить их на птичек, обезьян и Ангелы знают кого еще, чтобы на эти бумажки наткнулись слуги деспота.

– Значит, я был прав: ты занимаешься контрабандой магии, – зыркнул на меня он.

– Я много чем занимаюсь, но только не ссорами с Закуром.

Я полез в дублет – медленно, чтобы не дернулось бычье с ножами, наставленными на меня сзади, – и выудил бумажную зверушку, которую купил по пути. Поставил фигурку на край кушетки оскаленными зубами к нему и пушистым бумажным хвостом к себе.

– Я совершил глупость, наехав на волка в его собственном логове. Это было ошибкой, и я приношу за нее извинения.

Он взял волка и повертел в руках. Тот был сделан из хрустящей белоснежной бумаги со сгибами острыми как нож. Тщательно нанесенные краски местами аккуратно размыли, благодаря чему казалось, что тварь готова дышать, прыгать и выть, – достаточно произнести нужные слова.

– Бесподобно. – Жирное Кресло поднял его к свету, лившемуся со сцены.

Еще бы, черт побери, я заплатил за него немало.

– Но все-таки ты мне солгал. – Он снова повертел фигурку.

– Это когда пара Резунов взяла меня в оборот и препроводила к твоему креслу? Конечно солгал. – Я сделал шаг и наклонился. За ним мне было видно сцену, Тобина и нанятых йазани, которые контролировали магические эффекты из огороженной канатами зоны сразу внизу. – Но я не лгал, когда говорил, что кое-кого ищу и у меня есть другие причины здесь околачиваться.

– Ты имеешь в виду Щура?

– Его каналы, – солгал я. – Я не случайно пырнул его в глаз и прибыл в Эль-Куаддис не по капризу. Все еще собираю ошметки его организации и строю его людей, но это вопрос только времени. А когда закончу, буду готов переправлять глиммер. Вот почему я здесь, и вот почему я поначалу послал тебя к дьяволу: мне показалось, что я и сам разберусь с Кентами в Имперском квартале.

– Но теперь ты считаешь иначе.

– Теперь иначе, – согласился я.

– А как же они? – Жирное Кресло посмотрел на сцену с актерами.

– Они провели меня в город. Но как бы ни выступили, утром их все равно выпроводят. Это дело решенное.

– Падишах?

– Его визирь.

– Они уйдут, а ты хочешь остаться. – Жирное Кресло кивнул, как будто услышал нечто безусловно разумное.

– Я же сказал, что у меня есть другие дела.

– Например, попробовать договориться со мной.

– В том числе.

– Полагаю, у тебя есть некое предложение? – Пахан отложил волка и сплел пальцы на выпиравшей округлости, под которой безнадежно скрылась талия.

– Как всегда, деловое, – улыбнулся я.

– И какое же? – Жирное Кресло моргнул.

– Самое простое: ты продолжаешь гнать магию на север, а я – отправлять деньги на юг.

Жирное Кресло ощупал костяшки пальцев один раз, другой.

– И? – произнес он наконец.

– И – что?

– И что насчет Имперского квартала?

– А что насчет него? – удивился я. – У Щура там никого не было.

Во всяком случае, насколько я сумел выяснить.

– Точно, – откликнулся Жирное Кресло. – Он так и не дотянулся дальше приграничных провинций. Но ты? Явился в Джан с магией в кармане; добрался до Эль-Куаддиса, во избежание подозрений представляясь патроном актерской труппы. Зачем это все?

– Мне просто… – Я нервно облизнул губы.

– Я скажу тебе зачем, – перебил меня Жирное Кресло. Он подвинулся на кушетке и сел так, чтобы свесить свои слоновьи ножищи. – Ты хочешь не только переправлять на север нашу магию, ты задумал направить на юг свою. К твоим людям. Твоей организации в Эль-Куаддисе. – Он возложил ладони на колени. – Ты собираешься утвердиться в Имперском квартале и бросить вызов Закуру. И в качестве первого шага постараешься показать, что способен наделить магией тамошних Кентов.

– Что? – вскинулся я. – Ты хоть знаешь, как далеко мы находимся от империи? Какого дьявола мне этим заниматься? Мне ни в какую не победить.

– Согласен, – молвил Жирное Кресло.

Он медленно вздохнул и кое-как встал. Я машинально отступил, чтобы освободить ему место…

И угодил прямо в лапы его Резуна.

Проклятье!

– Но вдруг за тобой стоит тал? – произнес Жирное Кресло, и его подручный крепче сжал мои плечи. – Достаточно опальный, чтобы помочь Кругу в обмен на поставки тебе магических безделушек, которых мы тебя лишили? Если ты соберешь достаточно людей и денег, не говоря о магии, то Закуру дорого обойдется тебя сковырнуть. Ты можешь вынудить нас заключить с тобой сделку – по крайней мере, на время. – Он нагнулся, подобрал бумажного волка и сунул мне под нос. – Твоя личная крохотная деляночка посреди наших угодий. – Он еще секунду полюбовался фигуркой и уронил ее на пол. – Очень жаль, что этому не бывать.

Я дернулся, пытаясь ослабить хватку Резуна и прорваться вперед или хотя бы очутиться рядом с Жирным Креслом – чтобы увидеть сцену и обозначиться самому, подать сигнал.

Без толку. Резун не шелохнулся.

Я поднял взгляд на Жирное Кресло. Над губой у него снова блестело. Почти таким же блеском, как в глазах.

– Послушай, – проговорил я. – Понятно, я замочил Щура, но…

Жирное Кресло глянул мимо меня и кивнул. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы истошно завопить и тем привлечь внимание актеров, падишаховых слуг, даже Волка, будь он неладен, но сзади вдруг что-то пробормотали. Загривок налился мягкой тяжестью, и мышцы внезапно отказались мне служить. Набранный воздух с присвистом вылетел.

– Спасибо, Назин, – сказал Жирное Кресло, взглянул на меня и улыбнулся. – Ах да, ты же имперец – небось не привык, чтобы маги повиновались тебе по первому зову? И впрямь позорище, они бывают очень полезны. – Он обратился к человеку позади меня: – Поскольку он прибыл на переговоры, пакет может быть при нем. Проверь.

Руки убрались с моих запястий и зашарили по мне, охлопывая рукава, расстегивая пуговицы, обыскивая снаружи и изнутри. Когда они наткнулись на длинную треугольную иглу ассасина, которую я вшил по рукавному шву, их обладатель одобрительно присвистнул.

– Смышленый гад, – обронил он, извлекши восемь дюймов заточенной стали и положив их поверх бумаг своего хозяина. После этого он стал искать осторожнее.

Что касалось йазани, то она встала рядом со мной и принялась поправлять и подвязывать магический шарф, которым обвила мою шею, внимательно следя, чтобы он исправно соприкасался с кожей. От нее пахло табаком и мятой; она мурчала себе под нос, пока трудилась.

И все это время я стоял, дыша (и только), моргая (изредка) и пялясь на Жирное Кресло, поскольку другого выхода не осталось. Он ответил не менее пристальным взглядом.

– Будь это просто деловым вопросом, – заметил он мне, – я мог бы разрешить тебе покинуть город без пальца или, может быть, четырех. В конце концов, план был блестящий, и я не хочу баламутить твоих людей в квартале. Но ты убил С’ада, и этого я спустить не могу. Он был мне дальним родственником, но все-таки не чужим, и мы поддерживали тесные отношения. – Жирное Кресло почти печально покачал головой. – Мои товарищи не обрадуются, когда я убью тебя, но клан превыше всего.

Хорошо, что я не мог отреагировать, иначе расхохотался бы ему в лицо. Он делал именно то, на что рассчитывала Мамаша Левая Рука, и даже не понимал, сколь глубоко ошибался. Болван, ее правда.

И все-таки я отдал бы что угодно за возможность заговорить и сказать ему, что у меня не было людей в Эль-Куаддисе; что я и вполовину не так умен, как ему мнилось; что я действительно прибыл с целью найти одного человека и оказать услугу йазани. Но вместо этого я знай стоял столбом, прислушивался к буханью сердца и гадал, не суждено ли мне захлебнуться в блевотине, если меня вывернет.

Вскоре Резун обнаружил пакет Джелема – я не очень старался спрятать его, благо все равно собирался отдать – и протянул небольшой сверток йазани. Та пропела несколько слов и втерла в восковые печати серебристо-бурый порошок, после чего они воскурились дымком и отвалились.

– Ну? – спросил Жирное Кресло, когда женщина развернула и просмотрела бумаги.

Ее глаза расширились, как я заметил боковым зрением. Она что-то шепнула Жирному Креслу, вызвав примерно такую же реакцию. Он выхватил у нее листы, уставился в них и затем обратился взором ко мне.

Теперь у него взмокла не только губа.

– Что… – начал он было, но голос сорвался. Он махнул на меня бумагой, как будто я мог ответить.

Я моргнул.

– Беру свои слова назад, – произнес он чуть не шепотом. – Ты не блестящ. Ты безумен. Безумен и проклят. – Он обратился к Резуну: – Сведи его в третье кольцо и брось в первом же переулке. Когда закончишь, постарайся, чтобы его никто не опознал. – Свернув бумаги Джелема, он сунул их в свой кушак. – Мне нужно, чтобы никто как можно дольше не знал, что он лишился этого груза.

Резун тронул меня за шарф.

– Поворачивайся и шагай, – велел он.

К моему великому огорчению, я подчинился. Плавно.

Он вывел меня из ложи и направил по коридору к узким ступенькам, которые уходили вниз на следующий уровень. Сквозь стены доносились рукоплескания и крики; подошвами я ощущал топот множества зрительских ног. К добру или худу, но пьеса явно производила сильное впечатление. Мне оставалось пожелать себе подольше этому радоваться.

Мы спустились по лестнице. У подножия обнаружился еще один подручный Жирного Кресла. Я проходил мимо него, когда шел наверх, и сдал ему на попечение оружие. Он не потрудился взглянуть, когда мы приблизились. Вместо этого так и остался сидеть в кресле, вытянув скрещенные ноги и уронив на грудь голову, – скучал или спал.

Мы почти поравнялись с ним, когда до шагавшего сзади Резуна дошло, что его товарищ не заскучал и не заснул, а умер. Но было уже поздно.

Волк выступил из входа на галерею, где скрывался, как мы и условились накануне. Он успокоил Резуна единичным и чистым выпадом через мое плечо. Я услышал, как клинок пронзил кожу; учуял запах масла, которым была смазана сталь; ощутил дуновение воздуха, им рассеченного, и брызги крови на спине. И все же шел дальше.

– Ну что же, это было… эй, куда навострился?

Волк заступил мне дорогу. Я врезался в него. Он сделал шаг назад и придержал меня рукой.

– Что за шутки… а! – Он нахмурился. – Как это похоже на джанийцев: прибегнуть к магии там, где хватило бы хорошего кляпа и куска веревки. Проклятые позеры!

Он толкнул меня в плечо, и я накренился в сторону. Затем он выбил из-под меня ноги.

Я рухнул, как подрубленное дерево.

Должно быть, плохо живется дереву.

Я услышал, как Волк вытер и вложил в ножны клинок. Он опустился возле меня на колени. Мои ноги все так и шли.

– Прости за нос, – сказал он.

Мой нос? Что с ним такое?

– Магия, значит. – Волк осмотрел меня. – Полагаю, я убил не шамана, а стало быть, у него было что-то для управления тобой. А из этого вытекает…

Деган обнажил нож, взмахнул им у моего горла и убрал, уложившись в срок между двумя ударами сердца. Мгновением позже шарф свалился с моей шеи, и я опять обрел мои мышцы.

Я хапнул воздух. Застонал. Скрючился на боку. И да, я дотронулся до носа.

Не сломан, и все как будто на месте. Только кровил. Уже что-то.

– С жирным порядок? – осведомился Волк, вставая.

Он ухватил мертвого Резуна за щиколотки и оттащил под лестницу.

– Если ты о приманке, то он ее заглотил, – ответил я, как только сел. – Хотя, если честно, я сомневался, что доживу до финала.

– Поэтому надо было просто убить его, как я и советовал.

– Я объяснил, почему это не вариант.

– Тогда и старуху прикончить.

Волк толканул труп в последний раз и выбрался наружу. Не идеально, но при таком освещении заметить Резуна удастся, только если смотреть прицельно.

– Мамаша Левая Рука не из тех, кого просто…

Я осекся и встряхнул башкой. Кто я такой, черт возьми, чтобы спорить с Волком насчет убийства пахана? Во имя Ангелов – мы оба так поступили. Вдобавок мы уже обсудили это, когда двумя днями раньше я расписал ему план и нехотя попросил о помощи, – но что я мог сделать, мне не хватало рук. Он согласился, хотя и беспокоился, не маловато ли будет трупов.

– Главное, что пакет у Жирного Кресла, – сказал я. – Осталось подать сигнал.

– Тогда давай-ка и займемся этим. Ты уже достаточно отвлекся.

– Отвлекся! – подхватил я. – Именно так. Подумаешь, награда за голову, а половина преступной организации на хвосте – вообще ерунда!

Волк протянул руку и помог мне подняться.

– Отвлекся, если это не относится к розыску и возвращению Бронзы.

– Наверно, здорово жить в такой простоте.

– Не путай простые задачи с простотой человеческой.

– Буду иметь в виду.

Я отряхнул штаны и осторожно пнул рассеченный шарф. Мое тело осталось при мне, а потому я поднял шарф и вытер затылок. Там было меньше крови Резуна, чем мне казалось. Я промокнул и нос.

– К тому же я говорил, что нынешние события касаются не только Закура. Если выйдет по-моему, то утром я надеюсь тебя порадовать.

Я забрал мои ножи и рапиры оттуда, куда сложил их Резун, и тронулся с места. Волк присоединился.

– Меня подмывает пойти с тобой и выяснить сегодня же, – признался он.

– Нет, пойду один. – Я помотал головой. – Или так, или ищи наводки сам.

Это мы тоже успели обговорить. Ему не понравилась идея отпустить меня одного, зато мне еще меньше понравилась идея просветить его насчет Хирона, не говоря о висевшем на стене мече. Сколько бы я не проигрывал сцену нашего совместного похода в библиотеку, она ни разу не завершилась добром.

– Очень хорошо. – Волк посмурнел. – Но если ты что-нибудь найдешь, я хочу услышать об этом первым.

– Не парься.

Он что-то проворчал, но не больше. Достигнув подножия следующей лестницы, мы свернули в арочный проход, который вел в партер. Я остановился на три ступеньки выше толпы и посмотрел на сцену.

Второй акт был в самом разгаре. Вместо Тобина там находился Езак в роли калифа Хесада. Он расхаживал по подмосткам, оправдывая Тобина, то бишь Абу Ахзреда, перед членами совета. Конечно же, разглагольствовал он, такие слухи о столь верном и ценном советнике не могут не оказаться ложью! Он не удостоит их дара доверия! И так далее, и тому подобное…

Я хорошо знал эту часть. Через несколько минут Абу Ахзред заключит сделку с джинном и нападет на Халифат. Сцена наполнится трупами, вспыхнет магический поддельный огонь, и рождение Деспотии предстанет в мрачнейшем свете, каким оно виделось на протяжении поколения. По сути, мы были на грани запрета и высылки.

Я повернулся к публике. Она была захвачена вся, до последнего зрителя. Я видел глаза, пожиравшие каждую мелочь, и уши, вбиравшие каждое слово и оттенок. Улыбки и хмурые брови, смех и отвращение – отклики были рассеяны по залу, как раковины на морском берегу. Предсказать поведение толпы, когда случится намеченное, было невозможно; неизвестно, как она отреагирует на действия людей падишаха. А я понимал, что эти действия воспоследуют.

Я снова дотронулся до носа и поднял взгляд на падишахскую ложу. С моего места была видна только верхушка тюрбана, но свита вокруг и позади него представала как на ладони. Мне было ясно, что там хватало зорких глаз, следивших за пьесой, и тренированных губ, гладко переводивших реплики. Ни у кого на балконе не могло быть сомнений насчет того, куда катилось действие и что будет сказано о рождении и природе Деспотии.

И все же среди помощников и стражей не наблюдалось особого оживления: ни озлобленного наклона к царственному тюрбану, ни спешного жеста – повелительного или негодующего. Там, можно сказать, установилось спокойствие.

О чем он думает, будь он проклят?

Ладно, не беда. Не хочет прикрывать лавочку – пусть, мы подготовились и к этому. Хаоса выйдет меньше, чем я хотел, но отвлекающей суматохи будет достаточно. Пора начинать.

Я снова повернулся к сцене, но глаз не поднял и сосредоточился на кучке потевших, бормотавших и жестикулировавших перед ней мужчин и женщин. Их было пятеро, все Рты, все доставлены по требованию Тобина для освещения сцены и присмотра за пиротехникой, которая была нужна для постановки дворцовых и морских сражений. Труды всех йазани были оплачены падишахом, но нынче вечером двое из них принадлежали мне.

Я дождался, когда тот, что был пониже и без значительной части правой руки, отвлекся и встретил мой взгляд. И я кивнул.

Затем повернулся к выходу.

Волк заморгал. Он глазел на падишахскую ложу, но теперь переключился на меня.

– Это было оно? – спросил он.

– Будет, – ответил я.

– Но что…

Речь Волка прервала яркая красная вспышка, сопроводившаяся подобием приглушенного громового раската. Только гром, как я знал, разлетелся с балкона двумя этажами выше, где восседали в ошеломленном молчании пахан и его домашний Рот, тогда как бумаги, которые я предоставил в их распоряжение, исходили искрометной магией, оживленной из партера. Магией, которую любой сведущий волхв даже издалека определит как имперскую. Магией того рода, что, вопреки наглядным задачам и целям, была подозрительна на предмет призывания джинна или кого-то чертовски похожего на него в неприятной близости от падишахской особы.

Магией, которую Рааз и его господин заключили в бумаги так, чтобы самим и взорвать. Ибо, как бы им ни хотелось приобрести записи Джелема, они еще больше возжелали покарать Жирное Кресло, после того как я сообщил им, что именно он стоял за нейяджинкой, которая атаковала их в погребе.

Хорошо, что месть практикуется не только преступниками и придворными.

Я бросил через плечо прощальный взгляд аккурат перед тем, как до публики дошло, что магическое сражение, как будто уже растекшееся над нею, не было частью представления. Она ударилась в панику. В тот же миг я встретился глазами с волхвом. Тот улыбался как дурак.

Между нами всколыхнулась толпа, и он исчез. Через секунду скрылся и я.

## 29

Испытывая соблазн сэкономить время и устремиться в парк падишаха по главным проспектам, я все-таки предпочел закоулки. Отчасти по привычке, но много больше из-за того простого факта, что я понятия не имел, сколь грандиозно или скверно обернутся события в театре. Магия предназначалась в основном для эффекта, чтобы привлечь внимание падишаха и волхвов, а также предоставить Раазу и его господину возможность спасти положение, схватив закурейскую шишку, которая была достаточно дурной, чтобы ввозить контрабандой в город имперскую магию, не говоря о ее применении в опасной близости к сыну деспота. Что еще, кроме измены, могла означать подобная комбинация?

Я не знал, выйдет ли Жирное Кресло оттуда живым, но это меня не заботило. Мамаша Левая Рука пожелала ему только позора, и меня не обязывали его мочить. Я сделал дело, и скатертью дорога. Мне было ясно одно: как бы ни развивались события, в ближайшие часы падишах с его свитой, включая Хирона, будут слишком заняты разбирательством с угрозой, сумятицей и хаосом. Всю ночь, если повезет.

А без везения никуда с учетом того, что мне предстояло.

Пока труппа Тобина репетировала, я знакомился с парком падишаха. Открытия меня не порадовали: высокие гладкие стены, снаружи защищенные широким открытым пространством. Возле стены не разрешалось быть ни зданиям, ни деревьям, и мысль о том, чтобы покрыть зазор прыжком на той же высоте, отпадала. Можно было воспользоваться пеньковой веревкой, но я считал себя слишком плохим канатоходцем, чтобы добраться от дальней крыши до стены, не засветившись и не упав. Насчет же перемахнуть – ну что же, я помнил не только о железных пиках, но и про стеклянный желоб, который тянулся вдоль стены сверху и заключал в себе, как сказывали, нить ртутных бусин. Говорили и то, что на поверхности каждой бусины имелся символ, начертанный волхвами при помощи рубинового стила. Как можно сделать стойкую отметину на капле ртути, было за гранью моего понимания, но я достаточно наслушался в Старом Городе о незадачливых ворах, которые вспыхивали на стене ярким пламенем, чтобы отвергнуть этот путь.

Что касалось подступов снизу, то выражусь так: истории о воротах, стражниках и сточных духах делали стену едва ли не обольстительной.

Приемлемый способ оставался только один. К счастью, я успел познакомиться с ним за мое недолгое пребывание в Эль-Куаддисе.

Псы, бродившие по площади за Собачьими воротами, зарычали на меня, загавкали и ощетинились, но предпочли держаться подальше. Пса, даже дикого, достаточно хорошенько побить, и он подожмет хвост при виде любого человека хоть с какой-то железкой. Не знаю, кто потчевал несчастных тварей железным прутом, но у меня имелись соображения об одном типе за воротами. Вопрос был только в том, насколько хорошо познакомился пес, к которому я направлялся, с прутом своего собственного хозяина.

– Отворяй, – велел я жестко, когда дошел до забранного решеткой арочного прохода, который и являлся Собачьими воротами.

Я смотрел в сторону как ради напускного безразличия, так и желая уберечь глаза от света лампы в его сторожевой будке. Собаки по ту сторону помалкивали.

– Проваливай, – донеслось оттуда.

Голос был намного довольнее, чем в мои прошлые визиты.

Я вскинул глаза, перехватывая его взгляд.

– Не борзей, – сказал я и подступил ближе к решетке. – Ты знаешь, чем это кончается.

Он не отступил – наоборот, сделал шаг вперед. Это был плохой знак.

– Тебя не велено пускать, – изрек он, перехватив древко короткого копья. – И даже приказано завернуть. – Другой рукой он взялся за копье ниже, и стальное острие начало крениться в мою сторону. – Силой, если нужно. И я думаю, что придется.

Хирон. Должно быть, распорядился сразу после моего ухода, когда я оставил его не в теплых чувствах по отношению ко мне. Я мог бы и сообразить.

Теоретически человек с рапирой может достать противника с коротким копьем. Деган делал это в прошлом и как-то вечером устроил даже разбор содеянного. Но от обсуждения очень далеко до настоящего поединка, и мне хватало ума даже не начинать. Мне было не справиться с копейщиком, особенно когда тот находился за запертыми воротами, и тем более после того, как я вытер его кушаком собачье дерьмо с сапог.

Я сделал шаг назад и поднял руки, показывая, что воспринял угрозу всерьез. Его это не впечатлило.

Думай живее, Дрот.

– Когда ты получил приказы? – спросил я.

– Какая разница? – Он окончательно решился и наставил на меня острие. – Главное то, что ты не войдешь. А если попробуешь… ну что же, расклад изменился. Мое слово против трупа. Согласен?

– Да, – кивнул я, – но ты попадешь в неловкое положение. Тебе придется объяснять, зачем ты убил свеженького иждивенца падишаха.

– Чего? – Дошло, он моргнул.

– Пьеса. – Я указал большим пальцем через плечо. – Сыграли нынче. Ему понравилось, он предложил патронаж. Теперь я принадлежу ему.

– Ха! – Стражник сплюнул на случай, если я не уловил презрения в его смешке. – Чтобы мой господин да взял тебя? Сомневаюсь.

– Думай что хочешь, только отопри и дай мне доставить послание.

– Какое послание?

– Которое мне поручил секретарь, естественно. – Я вздохнул и опустил руки.

Острие копья качнулось, но снова застыло.

– Нет никакого послания, – заявил он увереннее, чем мне хотелось. – И ты никакой не иждивенец. Иначе носил бы не визирев жетон, а моего господина.

Я глянул вниз, как будто забыл о латунном ромбике, который висел на груди.

– Тебе же сказано – он принял нас только что… а, не парься. Вот… – Я сунул руку за пазуху.

Страж напрягся и резко выставил копье. Я замер.

– Не сметь! – крикнул он.

Ну что же, я его откровенно достал – разве нет? И не знал, хвалить ли себя за это или ругать.

– Спокойно, – произнес я. – Полегче. Я просто хотел показать послание.

И медленно вытянул светлый, незапятнанный уголок шарфа Рта, который припрятал, понадеявшись, что тот сойдет при таком освещении за бумагу. Я шагнул вперед.

– Вот, взгляни.

Еще один шаг.

Стражник тронулся с места. Как и его копье.

– Достаточно, – сказал он. – Положи на клинок, и я подтяну к себе.

Сучня! Я хотел подманить его на расстояние удара ножом или ближе. Даже найдись у меня что-то, способное сойти за бумагу, оно не поможет мне попасть внутрь, если окажется на копье.

Я спрятал «послание» за пазуху и подступил еще на полшага.

– Ага, чтобы ты прочел? – Интересно, удастся ли мне схватить древко и подтянуть его владельца к прутьям? – Или уничтожил и потом сказал, что в глаза не видел?

Успею я ли подобраться, пока он не отпрянет?

– Нет, это вряд ли, – покачал я головой.

Он помрачнел сильнее. Я упускал его, рассказывая эту байку. Проклятье, я упускал и себя самого, вот наказание!

– Я не… – начал он, но вдруг осекся, и на его лице отразилось изумление.

Вполне оправданное с учетом того, что над его воротником расцвело оперение дротика, а тонкая стальная игла погрузилась в шею.

Он поднял руку, скользнул пальцами по ворсинкам и выдохнул первые полслога чего-то. Затем рухнул.

Я уже разворачивался и приседал, когда позади спросили:

– Каким надо быть дураком, чтобы полезть во владения падишаха?

Голос изошел от клока ночи, который направился ко мне, дополненный знойными очами и насмешливым тоном; от клока ночи, который заодно припрятал в рукав духовую трубку.

– Дурак уже совершил это дважды, – ответил я и выпрямился, когда Ариба приблизилась. – Что ты здесь делаешь?

– Я же сказала: присматриваю, чтобы ты не убился. – Она пожала плечами. – Поскольку ты именно этого и захотел…

– Не надо меня прикрывать.

Не здесь. Не сейчас.

– Ты волен хотеть чего угодно – чтобы звезды попадали с неба и превратились у твоих ног в алмазы, мне наплевать. Пока я не решу иначе, сегодня за тобой пойдут две тени: твоя и моя. – Она скрестила руки и вскинула изящную бровь. – Так и будешь стоять и ждать, пока прибегут разбираться, или войдем?

– И ты не собираешься мне мешать? – Я отступил на полшага.

– Зачем?

– Сама знаешь… – Я указал через плечо на парк. – Вдруг я убьюсь?

– Моя задача – помочь тебе выжить, а не удерживать от глупостей. Не думаю, что последнее вообще возможно.

– Верно, – поддакнул я. – Здо́рово.

И повернулся к воротам. Стражник упал так близко, что я в считаные секунды ухватил его за ногу, подтянул и обыскал на предмет ключей.

Потом я отпер ворота. Собаки в конурах залаяли на скрежет ржавых петель, и те, что обитали на площади, присоединились к хору.

– Эй! – позвал я. – Ну-ка, помоги.

Мы выволокли стражника наружу и оттащили в переулок. Будка была ближе, но лучше убрать его подальше с глаз, потому что отсутствующий часовой вызовет меньше переполоха, чем мертвый.

Собаки принялись за тело еще до того, как мы прошли обратно через ворота. Я притворил створку, и мы устремились в глубокую тьму, окутавшую парк падишаха.

Было уже прилично за полночь, но это не означало, что тот обезлюдел. По дорожкам то и дело спешили слуги или чиновники – порученцы, письмоносцы или факельщики, освещавшие дорогу расфуфыренным ноблям и высшей придворной знати. Встречались и патрульные падишахской гвардии, но их было мало, и они так шумели, что слышал даже я, не говоря об Арибе. А также, разумеется, не делись никуда павильоны и открытые площадки, как освещенные, так и темные, – они испещряли ландшафт, прикрывая нас и отвлекая тех, кто мог бы засечь.

В каком-то смысле это была идеальная ситуация для любого Домушника: открытые местности, сплошные заслоны, полным-полно Светляков, которые бродили и делали бесполезными сторожевых собак и прочие ночные препоны. Мне не верилось, что эти угодья не грабили еженедельно: отрада для воров, если удастся очутиться за стенами. Я поделился этой мыслью с Арибой, когда мы задержались в тенистой купе фисташковых деревьев, которые я признал с последнего визита.

– Парк не дворец, – ответила Ариба.

Она шарила взглядом по лужайке перед нами и вслушивалась в ночь, кивая взад-вперед головой, как певчая птица. Несмотря на краску, которой были натерты открытые участки ее кожи, я мог достаточно рассмотреть лицо, чтобы понять не только то, где она находилась, но и чем занималась. Правда, пришлось напрячься.

– Есть разница, – продолжила она, – между доступом к слугам принца и самому принцу.

– В чем же она?

Разлитая в ночи клякса изучила меня.

– Неужели все имперцы настолько болтливы, когда заняты делом?

– Только толковые.

– Тогда я с нетерпением жду, когда ты неизбежно умолкнешь.

Настал мой черед фыркнуть. Я выглянул и обозрел окрестности. От нас удалялся небольшой отряд стражников, которые шествовали по дерновому дорожному склону. Их светильник на цепи источал дым и пламень. Они были достаточно далеко, и я лишь прослезился от света. Поморгал, протер глаза. Патруль шагал между нашими деревьями и возвышением, которое, насколько я помнил, находилось возле домика Хирона. Мы притаились, давая дозорным пройти.

– И кто же охраняет падишаха помимо них? – спросил я, указав на движущийся огонь.

– Например, Опаловая Гвардия, – ответила Ариба.

– А это не Опаловая Гвардия?

– Едва ли. Будь они Опалами, мы бы уже улепетывали, поверь.

– Настолько хороши?

– Настолько хороши.

Я сменил позу, высвободив ногу из-под бедра.

– Ты сказала «например». Кто еще стоит у него Дубом?

– Стоит Дубом?..

– На часах. Охраняет. Следит за округой.

Ариба пробормотала что-то об имперцах и помешательстве. Вслух же произнесла:

– Иногда – Львы Арата. И джинны.

– Джинны?

– В серебряных кандалах, которые волхвы ежедневно перековывают и прописывают заново, чтобы порабощать духов из ночи в ночь. – Она кивнула. – Так говорит дед.

– Он их видел?

– Он один из трех ассасинов, которые когда-либо – за всю историю – входили в обиталище деспота и вернулись с рассказом. – Ариба глянула на меня презрительно и мрачно. – Он – Черный Шнур, и его слово не оспаривается.

Я оглянулся на стражников, увидел качание светильника. В траве занялся маленький пожар. Кто-то споткнулся и разлил горящую смолу. До нас донеслись смешки и глумливые реплики.

Крушаки оставались Крушаками, даже здесь.

– Имперец? – окликнула она меня вскоре.

– Да?

Она помедлила и облизнула губы. Когда заговорила, ее голос слегка дрожал.

– На что это похоже?

Мне было незачем спрашивать, но я все равно уточнил:

– Ты имеешь в виду ночное зрение?

– Да.

Я не имел обыкновения распространяться о нем, но, с другой стороны, не так уж многие про это знали. Привычка вызвала желание отвергнуть вопрос, заболтать его или просто соврать. Однако она рассказала мне о глифах и красках на своем одеянии, и меньшее, что я мог сделать, – рассказать ей о том, ради чего она рисковала жизнью.

– Ночное зрение у меня уже так давно, что и не знаю, как его описать, – признался я. – В каком-то смысле это еще одна часть ночи, как звезды, луна или вонь из переулка. Как описать ходьбу, обоняние или вкус? Это похоже, но другое. Но я, наверное, отговорился, а не ответил? – Я выдержал паузу, всматриваясь в ночь, тогда как Ариба молча сидела рядом. В ожидании. – Оно красное, – сказал я наконец.

– Красное?

– Да, – кивнул я. – Красное и золотое и липнет ко всему, что вижу. Все тронуто янтарем, словно немного освещено светом, который виден только мне. – Я указал на окрестности, и Ариба проследила за жестом, как будто пытаясь узреть то, что наблюдал я; как будто зрение могло дароваться ей лишь усилием воли. – Ты когда-нибудь смотрела на художника за работой? Как он набрасывает эскиз для раскрашивания? Моя… Я знаю баронессу, которая покровительствует одному из таких. Понятия не имею, делают ли здесь так, но в Илдрекке существует костяк – кое-кто называет его кликой – живописцев, которые отходят от старого изобразительного стиля. Они сперва все тщательно прорисовывают углем и мелом: структуру, перспективу, тени. Потом наносят краски. И получается похоже на действительность: не в том смысле, что, дескать, вот это всадник, но в том, что это почти копия конкретного человека на конкретном коне. Гадать не приходится, потому что если увидишь на картине, узнаешь и на улице. Ночное зрение похоже на эти угольные наброски, но только вместо черного, серого и белого видишь янтарное, красное и золотое. Это и намеки, и мелочи, и зазоры – все сразу; картина, которую видно не столько по наличию чего-то, сколько по отсутствию.

– Как поединок во тьме, – отозвалась Ариба. – Ты слушаешь разную тишину и заполняешь ее участки, используя звуки как контуры и как вехи. – Она покачала головой. – Ай-я, вот бы мне такой дар – кроваво-красную дорожку для рубки! Львы бы оплакивали потери, а мой дед…

– Да, что бы сделал твой дед? – подхватил я.

Она аккуратно подтянула ткань, закрывавшую нижнюю половину лица. Я уловил очертания острого носа и желваки, шевельнувшиеся против слов, которые были готовы вырваться.

Я предпочел помалкивать. Если носачество чему-то и научило меня, то это тому, что большинству людей хочется говорить, даже если они сами считают иначе. Хороший Нос – а может быть, даже хороший Серый Принц – предоставлял собеседникам заполнять тишину.

Ариба пристально смотрела перед собой, сосредоточившись не на внешней тьме, но на своей внутренней тени.

– Мой дед, – произнесла она наконец, роняя слова, как булыжники, – мог бы увидеть во мне меня, а не бледную тень моей матери. Признать меня нейяджинкой, а не разочарованием.

Она шмыгнула носом, глядя в ночь. Я наблюдал за ее большим пальцем, который ощупывал помятое серебряное кольцо на другом.

– Она была поразительная, – сказала Ариба. – Лучший ассасин нашей школы за многие поколения. Прирожденный вожак и убийца. Дед говорит, что в лунную ночь она бы подкралась к стражу, забавы ради сочла волоски в его бороде и чиркнула по горлу, а он бы так и не узнал о ее приходе. Салиха Шихам – Салиха Стрела. Она совершила первое убийство в тринадцать лет, стала калатом в семнадцать, а в двадцать шесть сделалась аммой нашей школы.

– Что с ней случилось? – спросил я.

– Умерла.

Я предоставил тишине длиться и смотрел, как Ариба теребила кольцо, но на сей раз она не ответила.

– На дело пошла? – Наткнувшись на ее взгляд, я поправился: – На службу?

– А тебе-то что?

– Ничего, – признал я. – Просто…

Я пожал плечами, и Ариба снова уставилась в ночь.

– Она отправилась уничтожить Главного Имама Стражей.

– И справилась?

– Да, но не с демоном, которым тот управлял. Джинн вырвался из узды и убил мою мать. Я знаю благодаря вот этому. – Она подняла руку, показывая кольцо. – Спустя три дня после ее ухода разразилась пыльная буря, и в нашу дверь постучали. Это был особый материнский стук, но когда я распахнула ее настежь, там было только кольцо на сплетенном локоне и… другие вещи, пришпиленные к двери.

Я отвернулся. В моей голове роились мысли, наперебой требовавшие внимания: о моей собственной матери, которая исчахла в постели; о Себастьяне, зарезанном у меня на глазах перед нашей хижиной; о моих стараниях опекать Кристиану и провале на улицах Баррена. Я отогнал их обратно в потемки былого.

Мне вдруг тоже захотелось кольцо, чтобы его теребить.

– Соболезную, – сказал я.

– Тебе не о чем соболезновать.

– Но посочувствовать все же могу.

Темные глаза обратились ко мне.

– Да, в это я верю. – Пауза. – Зачем ты здесь?

– Зачем я вламываюсь во владения падишаха?

– Да, можно начать и с этого.

– Ради друга, – ответил я. – Я нарушил слово и теперь пытаюсь… надеюсь хотя бы немного загладить вину.

– И того, чем ты занимаешься, хватит, чтобы исправить дело?

– Сомневаюсь. Но это не главное: мне важнее попытаться. Даже если этого окажется мало, удастся хоть что-то – попытка. И это все, что я пока могу для него сделать.

Ариба всмотрелась во тьму.

– Этого не хватит, – заметила она тихо. – Когда что-то рушится – слово, дружба, семья, – то, как бы ты ни старался их починить, этого никогда не бывает достаточно. Склеенная разбитая вещь всегда хрупче, чем цельная. Неважно, как тяжело ты потрудишься, сколько крови прольешь, много ли будешь плакать, – изъян останется под оболочкой навеки.

– Может быть, – отозвался я, – но это не отменяет попыток.

– Пробовать всегда нужно, – согласилась Ариба. – Но это не равнозначно успеху. – Она погладила кольцо в последний раз и глянула в сторону подножия холма. – Патруль ушел. Ступай.

– Ты не пойдешь?

– Ты сломал, тебе и чинить. – В ее глазах заиграла улыбка. – Кто я такая, чтобы учить тебя восстанавливать доверие к твоему слову?

Я улыбнулся в ответ, но, вместо того чтобы встать, посмотрел на ее кисть.

– Скажи мне вот что, – попросил я. – Ты сказала, что, когда нашла материнское кольцо, оно висело на шнуре, а тот был пришпилен к двери.

– Да.

– Каким орудием воспользовался джинн, чтобы пришпилить?

Долгая, очень долгая пауза. Затем негромко:

– Ее кинжалом.

– Ах вот как? – Я извлек из сапога ее кинжал с теневой кромкой, когда-то принадлежавший Салихе Шихам, и положил к ней на траву. – В таком случае приношу извинения. Мне не следовало его отбирать. А твоему деду – заставлять тебя вернуть его мне.

– Откуда тебе было знать?..

– Это верно, но он-то знал.

Я смотрел, как она протягивает руку и берет клинок. Негромкий смешок, бережное поглаживание рукоятки. Она приспустила плат и нежно поцеловала оружие, после чего оно скрылось во тьме ее одеяний.

– Не пойми меня неправильно, – заметил я, – но твой дедуля – скотина.

Негромкий вздох. Плат остался опущенным.

– Против правды не попрешь, ее невозможно понять неправильно.

– Это твой дед глаголет?

– Священные книги.

– Вот как? – Я глянул поверх травы. Мне бы встать и пойти, взломать логово Хирона, пока не стало слишком поздно. Я не пошевелился. – Что говорят эти книги об изменении правды?

– Что ты имеешь в виду? Ложь?

– Нет, не ложь. Противоположность правды не обязательно ложь.

– Но… что же тогда? – Ариба прищурилась с сомнением и в то же время с любопытством.

– Другая правда, – ответил я. – Отличная. Та, которую творишь для себя.

«А не дедушке доверяешь», – подумал я.

– Я не… – Она покачала головой. – Как это – «творить правду»? Нечто либо истинно, либо нет.

– Пока не коснется тебя. Когда касается, ты можешь сам решить, что для тебя является правдой. – Я заглянул в ночь, обдумывая мое положение и события, которые привели меня в это место. – В каком-то смысле, так или иначе.

Ариба долго смотрела на меня.

– Ты ведь о дедушке моем говоришь? – Голос дрогнул, как и все ее существо. – Ты предлагаешь сказать ему, что я не моя мать. Поверь, он знает. Мне ежедневно напоминают об этом.

– Нет, – возразил я. – Я предлагаю послать его к черту и уйти.

– Что?! – Ей хватило самообладания пригасить свою вспышку до шепота – с великим трудом, – но все-таки я вздрогнул. – Бросить его? Покинуть мою школу? Он моя кровь, мой клан. Я нейяджинка, мы никогда не уходим.

– Ну, станешь первой.

В мгновение ока она уже была на ногах, темная клякса в ночи.

– Тебе невдомек, что значит быть нейяджином, служить своим людям, быть частью чего-то большего, чем…

– Чем что? – подхватил я. – Ты сама сказала, что он твой последний кровный родственник. Твой клан, Ариба, насчитывает двух человек, и половина этого клана обращается с тобой как с ничтожеством. – Я расправил плечи, оставаясь сидеть на траве. – По-твоему, мне неизвестно, что значит принадлежать чему-то большему? Я и есть нечто большее себя самого: прямо сейчас люди лгут, изменяют и умирают ради меня в сотнях миль отсюда – братва, которую я даже не знаю. Однако все они ждут моих распоряжений и объяснений, ибо их истины гласят, что у меня есть ответы на все вопросы. Ну так я и скажу: у меня их нет. Как и у тебя. И дело твое такое же темное. Мы сами творим свои истины на ходу.

– Нет, – помотала она головой. – Нет. Для меня все не настолько просто. Быть может, ты и привык в своей империи, чтобы узы рвались, а истины искажались по твоему вкусу, но только не здесь. Не в Джане. Без клана, без семьи ты ничто. И да, он может быть моим единственным родственником, но есть еще школа. Она принадлежит мне, а я – ей.

– Но она тебе не родня. И не клан, разве не так?

– Ее члены… – Ариба вздохнула, села и посмотрела на кольцо. – Нет, они не клан – не мой клан. Они прибывают из других племен с иными традициями. Они находятся там из-за деда, из-за его Черного Шнура.

– А когда его не станет?

Ариба встряхнула головой.

– Школа перейдет ко мне, но… останутся ли они? Я не знаю.

– Знаешь, – сказал я.

– Это сложно.

– Ничего подобного. Это просто настолько, насколько ты захочешь.

Она промолчала.

– Хочешь знать правду? – спросил я. – Вот тебе моя: я уличный шнырь, пытающийся выдать себя за какого-то преступного гения. Я не выбирал эту правду, но мне ее навязали. Однако раньше у меня имелась своя: я шарился по улицам, выведывал секреты и самостоятельно торил себе дорогу. Так было до тех пор, пока я не отступил от правды и не позволил определять ее другим.

– А сейчас? В чем твоя правда сейчас?

– Это… сложно.

– Насколько ты захочешь, – улыбнулась она.

– Может быть, но мы говорим не обо мне. – Я ответил усмешкой.

– Это нелегко. – Ее улыбка дрогнула и растаяла.

– Осмыслить?

– Сделать.

– Значит, ты все же об этом думала?

Она кивнула. Конечно, так и было. Кто бы не думал?

Я не нарушал повисшего между нами молчания, дожидаясь ее слов.

– Боязно, – произнесла она наконец. – И возбуждает. Уйти? Быть самой по себе и отвечать только за себя? И хочется, и колется – отвага пополам с трусостью. Но я не знаю, в чем истина и что правильно. Они постоянно меняются местами.

– Так оно и бывает.

– Но как расстаться со всем знакомым и привычным? – Она подняла глаза и встретила в лунном свете мой взгляд.

Я вспомнил день, когда мы с Кристианой покинули Бальстуранский лес, когда я был на десять лет моложе моей нынешней собеседницы; вернулся мыслями к тому, как сам я, в свою очередь, ушел от сестры и похоронил всякую надежду на возмещение ущерба, который был нанесен нашим отношениям. Припомнил события более близкие: как я сначала отвернулся от Дегана, а после и от того членства в Круге, каким его себе представлял. Это была никак не дорога славы и благородства, и Ангелы свидетели, что боли и горя на ней хватало, но это был, по крайней мере, мой личный путь. Я выбрал его правду.

– Делаешь шаг, – сказал я, – затем другой, и следующий, пока не поймешь, что идешь собственной дорогой, а не чьей-то.

– В твоих устах все дается легко.

– Это самое трудное дело на свете. Но знаешь, что хорошо? – Я постучал по ее кольцу. – Она отправится с тобой. Внутри.

– На словах неплохо. – Облегченный смех.

– Так и есть.

Ариба еще открывала рот, чтобы ответить, когда из темноты позади нас зазвучал мрачный и резкий голос:

– Возможно, сказано и неплохо. Но этому не бывать. Моя внучка не уйдет из Эль-Куаддиса. И уж ни в коем случае не с тобой.

## 30

Мы вскочили на ноги и в едином порыве развернулись. Среди деревьев едва выделялась темнейшая полоска ночи.

– Дедушка! – начала Ариба. – Я не имела в виду…

– Довольно! – каркнула тень. – Оправдываться незачем. Я слышал, что ты сказала. Я знаю, что ты имела в виду.

Я шагнул в сторону. Запястный нож уже покоился в левой руке. Правая изготовилась схватиться за рапиру или кинжал – смотря как он поступит.

– Какого черта тебе здесь понадобилось? – спросил я.

– Он шел за тобой, – сказала Ариба, не дав ответить деду. – За нами. Он не доверял мне твою защиту и не верил, что ты не сбежишь.

– Сбегу?

– Из Эль-Куаддиса, – пояснил старый убийца. – Хотя я не ожидал, что ты попытаешься захватить с собой Арибу. – Я услышал, как он отхаркнулся; ночным же зрением отследил блеснувший плевок. – Не думал, что и она так быстро отвернется от семьи.

– Никто никого и никуда не уводит… – взвилась Ариба.

– Молчи, девонька. За одну ночь ты уже достаточно осквернила память матери, не говоря о моей чести. Не продвигай клинок глубже.

Ариба словно съежилась – ушла в себя, и огонь, который я только что наблюдал, пригас. Она неуверенно отступила на полшага.

Я вернулся взглядом к темному пятну. Вот же старая гнида!

– Речь не о ней, – сказал я, сместившись влево так, что между нами оказался силуэт дерева. – Речь о тебе и твоем наследии. – Еще шажок. Рука на рапире. – О том, как ты используешь ее и мое ночное зрение, чтобы обессмертить свое имя.

– Да неужели, имперец? – Он приглушенно хохотнул. – По-твоему, я настолько тщеславен, что мне невыносима мысль о забвении? Что я рискну ее жизнью ради присмотра за тобой, чтобы обеспечить себе наследие? – Его голова повернулась в сторону, как я предположил, Арибы. – А ты? Тебе тоже так кажется?

– Я теперь не знаю, что и думать, – прошептала она.

– Ну и дура тогда. – Он развернулся ко мне лицом, решив ее игнорировать. – Я Черный Шнур, имперец, – на что мне слава? Слава притягивает внимание и смерть. Мое единственное желание – сохранить семью и оживить мой клан. Восстановить статус моей школы и нейяджинов. Обеспечить их силу.

– Благородно, – похвалил я, извлекая рапиру из ножен. Сталь звучно прошуршала в ночи о кожу и латунь. – Но согласись – прослыть ассасином, который за долгие годы открыл-таки тайну темного видения? Стать Черным Шнуром, собственноручно излившим блага на твою школу и племя? – Я покачал головой. – Окрыляющая перспектива.

– Не буду отрицать, что это имеет свою прелесть, но главное в другом.

– Это ты так говоришь.

Он начал двигаться, и я уловил сверкание стали, тронутой янтарем. Маленький меч, если не ошибся. Было что-то и в другой руке, но я не мог рассмотреть. Прекрасно. Я сбросил запястный клинок и вытащил кинжал, которым было удобнее отбиваться и пластать.

– Ты же знаешь, что ничего не выйдет, – заметил я. – Тебе же сказано: я понятия не имею, как его передать. Убей меня – и тайна умрет; схвати меня – и получишь лишь человека, который не может ответить на твой вопрос.

– Я тоже так думал, – отозвался старик, – но потом вспомнил: это же Эль-Куаддис, обитель пророков и ученых… и волхвов. Не все они боятся посещать тени, что и делают время от времени. Особенно если ставки высоки. А мне как Черному Шнуру хватит харизмы и денег, чтобы привлечь их внимание. – Теперь отступил он, скользнув в пятнистую лунную тень ствола. – В этом городе, имперец, найдутся просвещенные люди, способные обратиться не только к томам и архивам, но и к созданиям, которые намного мудрее нас в смысле магии. Эти создания обладают долгой памятью и горько обижены.

– Дедушка, нет! – Раскрашенные рунами кисти Арибы взметнулись ко рту, и щека ее сделалась крапчатой в моих глазах. – Не надо джиннов! Не говори, что ты советовался с ними!

– Если нам нужен секрет, которым владеет сей малый, нам придется ходить ранее заповеданными путями. Нас принудили к выбору.

– Что ты сделал? – Теперь ее голос был тонок, как у ребенка, потерявшегося в ночи.

– То, что был должен.

Я понял, что его голос сместился – смещался, – только когда он заговорил. Его уже не было там, где он стоял мгновением раньше.

Гадство!

Я машинально присел, воздев рапиру и опустив кинжал. Мигом позже до меня донесся короткий вкрадчивый свист. В дерево, что находилось позади и надо мной, вонзилось с глухим стуком что-то мелкое. Дротик? Нож? Метательный серп?

Да какая разница!

Я подобрал плечо и перекатился, понимая, что этим выдаю старику-ассасину свое направление и действия. Но оставаться на месте, пока он подкрадывался и летали ножи, не мог.

Поднявшись на ноги, я продолжил идти, хоронясь за деревьями и держась ближе к стволам, в надежде, что выпиравшие корни притормозят нейяджина.

Снова свист, опять удар, на сей раз прямо передо мной. Я отпрянул и сменил курс.

Нет, я не привык к таким поединкам во тьме.

Я обогнул очередное дерево, чтобы оно оказалось между мной и предполагаемым местом последней атаки. Постарался замедлить дыхание и убедить сердце не колотиться так, что громыхало в ушах, но тщетно.

Если дожидаться внятных шагов, то меня скрутят и забьют кляп раньше, чем я успею сообразить. Нет, мне следовало подобраться ближе, чтобы появился хотя бы призрачный шанс отследить нападение. А это означало заговорить человека, который мог отследить меня по звуку.

Колоссально.

– Ариба? – позвал я.

Молчание.

– Ариба!

– Не отвечай ему, – подал голос дед. – Он хочет отвлечь меня твоим откликом.

– Я знаю, что он делает! – парировала она.

– Тогда молчи.

Он говорил ближе – и правее. Я вперился в темноту, и мое ночное зрение окрасило тени деревьев в кровавый цвет на фоне янтарной травы.

– Не ради этого, – сказала Ариба. – Так нельзя.

– Проклятье, деточка!..

– Мы нейяджины! – перебила она чуть ли не криком. – Ты научил меня тому, что это значит. И мать научил. Внушил нам, что надо стоять в стороне, дабы нас боялись и мы были действенны. Сказал, что мы не вправе открываться тем, за кем охотимся. «Будучи тьмой, мы становимся страхом, который населяет тьму».

– Так и будет, – откликнулся он, снова придя в движение – все еще справа от меня. – Когда мы овладеем темным ви́дением, понятие «нейяджин» снова сравняется с понятиями правосудия и смерти.

Я напрягал глаза, пока их не начало жечь. Вон там. Что это было – задняя часть плеча? Или спина целиком?

– Волхвы и джинны затрепещут при звуке нашего имени, и мы вновь воссядем в тенях одесную деспота.

Покуда он разглагольствовал, я вынырнул из укрытия, двигаясь тихо и быстро. Листья шептались на ветерке, играя тенями и лунным светом в траве. Впереди я различил зыбкое, тронутое янтарем шевеление прямо с подветренной стороны ствола. Я стиснул рапиру, затем расслабил пальцы еще разок. Двойная перебежка, Дрот. Не сепети.

– Ты что-то сказал о выборе, – произнесла Ариба. Я глянул и заметил промельк открытой щеки и рта: она тоже пошла среди деревьев. – Что за выбор?

Мне захотелось велеть ей остановиться, заткнуться, убраться к чертям, но я ничего такого не сделал. Было слишком поздно. Теперь защитная ткань играла янтарным светом прямо передо мной; дед притаился в тени фисташкового дерева. Шесть шагов. Пять.

Я поднял рапиру, чуть вытянув руку.

Ариба, продолжай идти. Пусть слышит тебя, а не меня.

Четыре. Я перенес центр тяжести вперед.

– На что ты согласился? – вопросила она.

Три.

Достаточно.

Я бросился вперед, выставив руки и вкладывая вес в рапиру, острие которой выискивало тень. Коснувшись правой ногой земли, я предоставил левой лететь и дальше, устремляя меня вперед, влача клинок в задрапированную тень и сквозь нее, а следом наступил черед кинжала, который вошел и вышел, вошел и вышел, упорно трудясь над превращением человека в труп.

Одна беда: кровь не пролилась и тело не рухнуло. Взамен я открыл, что кромсаю маскировочный нейяджинский балахон и столб дыма, который с хихиканьем утекал по ветру.

– Я согласился кое-что продать, – ответил из-за спины дед Арибы. – За небольшую помощь.

Я все еще разворачивался, все еще размахивал кинжалом, когда вокруг меня соткался огонь. Или не огонь, но так показалось. Я знал одно: оружие выпало из рук, голова запрокинулась, ноги оторвались от земли; и я завопил. Или попытался.

– Ну полно, воришка, – произнес голос, который как бы выжигался в моем мозгу. – Не делай так. Мы же не станем созывать мою свирепую родню?

Вопль замер у меня в горле, и вышло нечто вроде судороги. Но я все пыхтел и давился в агонии, пока боль не отступила самую малость, после чего мне удалось прерывисто вздохнуть. Это показалось блаженством.

– В-воришка? – Я хватил воздуха; голова осталась запрокинутой, глаза были крепко зажмурены. Я чувствовал жар, обволакивавший меня; ощущал языки пламени, почти щекотавшие мое тело. Нельзя, чтобы огонь перетек в глаза. – Я… ничего… у тебя… не украл.

Я бы запомнил такого умельца после того, как обчистил.

– Нет? – воспылал голос. – А как ты объяснишь вот это?

Мои глаза вдруг открылись: я смотрел на рощу с высоты, вдвое превышавшей мой рост. Все было залито ярким янтарно-золотистым светом, который превосходил всякий опыт ночного ви́дения. Был различим не только каждый лист, но каждая прожилка, каждый нарост коры и всякая былинка – они сияли под моим взором в таких подробностях, что я убоялся за свои глаза.

Внизу стоял дед Арибы, и его хищная улыбка взрезала покрывало, как бритва. Я ощутил, что мне будет трудно проникнуть взором сквозь его одеяния даже сейчас – тем более что он держал воздетым огненный канат. Пламя исходило из пузырька в руке; оно вздымалось и обвивало меня змеем, заключая в обручи боли с головы до пят. Пока я смотрел, от каната растекся дым, который сгустился в воздухе в легкое облачко, смутно напоминавшее человека. Был соблазн расценить это как случайность, когда бы не горящие глаза в абрисе головы. Глаза, задавшиеся целью сверлить меня.

– Ты видишь очами джинна, – изрекло облако словами, которые начертались в огне между мной и ассасином. Они, как и канат, не отразились на моем ночном зрении. – Очами, похищенными у подобного мне.

– Что… что? – пролепетал я сквозь боль.

Глаза, украденные у джинна? Себастьян, что за дьявольщину ты намутил?

– Я не…

– Твое темное ви́дение, – пояснил дед Арибы, прочитав угасавшие пламенные письмена. – С ним странная история, твой дар никогда не покидает тебя. Даже Львы лишаются своего ви́дения по истечении дня и ночи. И вот я занялся расспросами и поисками старых суфиев и мистиков, претендовавших на умение общаться с духами тьмы. – Он поднял пузырек, заставив канат качнуться, меня – сместиться, а джинна – заколыхаться. – Представь мое удивление, когда я узнал не только о существовании преданий о верховном джинне, которого обманом лишили зрения, но и о том, что дух продолжает жаждать отмщения.

– Но я не крал его зрения, – просипел я.

– Может, и нет, – отозвался старый убийца, – но джинны, насколько я понял, иначе смотрят на эти вещи. «Мы отобедаем твоей душой». Им нет особого дела до того, как ты относишься к владению этим даром.

– И что ты за это получишь? – спросил я, уже угадав ответ.

– Они откроют нам тайну темного ви́дения, разумеется, – улыбнулся старик.

– Нет! – выпалила Ариба, шагнув в свечение джиннского каната.

Нет, не шагнув – горделиво войдя с материнским кинжалом в руке и стиснутыми зубами. Под глазами проступили полоски кожи, так как слезы размыли краску.

Я в жизни не испытывал такой радости при виде ассасина.

– Нет, – повторила она. – Мы нейяджины. Мы не договариваемся с тварями, на которых охотимся. Мы не заключаем сделок с тварями, которых убиваем. Не принимаем вознаграждений от… – она показала на облако, – от них. Мы – нейяджины.

– Мы – тени! – гневно каркнул старик. – Тени того, чем привыкли быть, и бледные отражения того, чем могли бы стать. Подумай, Ариба. Подумай, что это будет значить для нашего клана, нашей школы. Для нас. Малюсенькая сделка, мелкое нарушение – и мы начнем восхождение к свету.

– Но ты же сам сказал, что нами владеют тени, а не свет.

– Ты знаешь, девонька, что я имею в виду, – нетерпеливо отмахнулся тот.

Ариба посмотрела на деда, на веревку и на облако с его горящими, веселыми глазами. Не взглянула она лишь на меня, но я вообще не входил в уравнение – не тот был случай. Она закусила губу.

– Это не в правилах нейяджинов, – молвила она наконец.

– Довольно! Ты забываешься. Я решаю, что в правилах нейяджинов, а что не в правилах и что служит школе и клану, – я, а не ты. Когда мы получим темное ви́дение и нас начнут бояться и уважать, как в стародавние времена, я разрешу тебе приступить ко мне и поспорить насчет того, что положено нейяджинам, но пока твое дело – повиноваться. И ты повинуешься.

Голова Арибы дернулась, как от удара. Она сделала вдох, расправила плечи и шагнула вперед.

В моей голове раздался жаркий хохот.

– Это не моя правда, – объявила Ариба.

– Что? – Дед уставился на нее сквозь ночь. – «Твоя правда»? Что это такое? Что ты знаешь о правде?

– Я знаю, что она исключает сотрудничество с джиннами. А также… – она дотронулась большим пальцем до материнского кольца, – повиновения тебе. Не в этот раз. И никогда больше.

– Ты мне перечишь? – Его брови взметнулись так высоко, что чуть не выперли из-под куфии на затылке. – Опять?

– Я… не соглашаюсь с тобой.

Я был почти уверен, что он ударит ее немедленно. Вместо этого он сжал свободную кисть в кулак и отвернулся.

– Уходи, – сказал он. – Оставь меня. Я отрекаюсь от тебя и всех твоих дел. Ты больше не нейяджинка.

Глаза Арибы расширились. Он подняла руку и сделала шаг в его сторону, после чего остановилась.

– Дедушка, – воззвала она, – выслушай меня. Пожалуйста. Эти существа, с которыми ты сходишься и от которых получаешь плату, – они те же самые духи, с которыми мы сражались многие поколения. Леопард не продает свободу лисе, и мы не щадим джиннов. Неужели тварь, которая убила твою дочь, предлагала ей выкупить ее жизнь? Что она спрашивала у моей матери: не хочет ли та договориться? Нет. Убила и пригвоздила ее…

Старик резко развернулся.

– Ты думаешь, мне это не известно? – вскричал он. – Что я не думал над этим? Что я не просиживал ночи, прикидывая и взвешивая? – Он вытер лицо тыльной стороной кисти, в которой держал меч. – Да, джинн забрал ее. Но этот предлагает нечто, благодаря чему нейяджины вновь обретут силу и гордость.

– Но какой ценой? Ее памяти? Ее чести?

– Она поняла бы!

Ариба вскинула голову и распрямлялась вся, пока не взглянула деду в глаза.

– Нет, – возразила она, – не поняла бы. Она сказала бы тебе, что ты ошибаешься.

Старый нейяджин сверлил ее взглядом долгим и холодным. Когда он заговорил, его слова были подобны льду посреди пустыни.

– Оставь ее кольцо и кинжал, оставь свои одежды и имя. Ты не заслуживаешь ни толики того, чем когда-то была. – Он снова повернулся к ней спиной. И почти неслышно добавил: – И ты не заслуживаешь быть ее дочерью.

Это он зря сказал.

Она нанесла удар без яростного вопля и дерзких слов: в нем был холодный и молчаливый расчет. Шаг, другой – и вот она в воздухе с поднятым кинжалом, кромка которого оставляла то ли дымный, то ли теневой, то ли пес его знает какой еще след.

Однако ее дедушка неспроста удостоился своего Черного Шнура. Он уже уклонялся, уже разворачивался и поднимал свой меч для контрвыпада, когда Ариба приземлилась там, где он стоял.

Но только не там, куда она метила. Вышло на добрых три фута мимо; она подобралась на дерне и снова взвилась с занесенным над головой кинжалом.

Как только она ударила сквозь пылавший канат, произошли сразу три вещи. Во-первых, взвыл джинн. Во-вторых, выругался ее дед. И в-третьих, я начал приходить в себя, но мне помешало падение.

К тому моменту, как я оправился от неуклюжей посадки и перекатился на спину, огонь исчез, а облако, бывшее джинном, уже рассеивалось. Мне показалось, что я уловил на ветру последние отголоски дымного бормотания, но точно судить не мог, ибо роща наполнилась звуками поединка. Я встал на колени, затем сел на корточки и только тогда вспомнил, что мои рапира и кинжал валяются где-то в траве.

Я всмотрелся во тьму, благодаря Ангелов за то, что мое ночное зрение как будто восстановилось. Ни стало ни гладкого золота, ни блеска рубинов – только чернота, кровь и грязноватая медь. Это меня вполне устраивало.

Единственная проблема заключалась в том, что двое, которых я высматривал, были невидимы для меня. Шум приблизительно выдавал их местонахождение, да толку! Всего-то и было что промельк обнаженного подбородка, маслянистый след багряных одежд да тускло-золотистый блеск стали. Никак не четкая панорама битвы, не говоря о самих противниках, но я хотя бы лучше понимал, где и что.

И как мне, черт побери, поступить?

Я вытянул из сапога длинный нож. Затем тронулся с места, выслушивая добычу не меньше, чем высматривая.

Хрипы и шум борьбы. Глухой топот ног по траве, соударение плоти. Они вышли за пределы фехтования в область кулачного боя, захватов и подножек. На самом деле ничего удивительного: гнева и ярости было столько, что вряд ли хватило бы стали. Дело дошло до вещей бесхитростных – кровь и кости, губы и пот.

Любовь слетела с лезвия ножа, оставив нетронутым клинок, остро заточенный ненавистью.

Затем я увидел их за десять шагов от меня. Сгусток наполовину зримых теней, которые размыкались и сходились, попеременно недосягаемые и доступные моему зрению. Кто-то на ком-то, один вцепился, другой сопротивлялся.

Я бросился вперед. Старик был либо сверху, и мне открывалась его спина, либо на земле, и у меня было время выбрать позицию для смертельного удара. Мне оставалось надеяться, что я успею разобраться, кто был кем, пока вопрос не станет академическим.

Я находился шагах в пяти от них, когда фигура сверху отпрянула. Она впечатала то, что я почел за кисть, в обнаженное, не тронутое краской и зримое горло противника и отвалилась во мрак. Это наглядно показало мне, кто был кем. Догадка подтвердилась, когда обнаружил Арибу лежавшей на земле в полуотключке и задыхавшейся.

– Спокойно, – шепнул я, садясь рядом на корточки. – Я думаю… умм!

Старик был проворен. Я полагал, что он отошел перегруппироваться или создавал дистанцию между собой и двумя противниками, однако он сделал круг и подкрался ко мне со спины – все за несколько вдохов и выдохов. И вот он потуже затянул на моей шее гарроту.

Будучи застигнут врасплох, я булькнул горлом и выронил засапожный нож. Тогда я хватался за удавку, руки убийцы, землю – только бы уцепиться за окружающий мир. Все, чего я добился, – грязи под ногтями.

Он отшатнулся, натягивая гарроту и оттаскивая меня от Арибы. Я проковылял пару шагов и упал на колени. Все это время он был вплотную ко мне.

– Не тревожься, – прошипел он на ухо. – Ты все еще нужен мне живым, имперец. Поспишь немного, и все. – Затянул сильнее. – Твое вмешательство в семейные дела недопустимо.

Я мог бы сравнить ощущения с огненной чертой, перечеркнувшей горло, но убедился на собственном опыте, что все было иначе. Незамутненная боль и паника – чувство, как будто что-то застряло в трахее, и если исторгнуть помеху, я снова смогу дышать. Отчаянная потребность не устранить боль, но просто наполнить легкие воздухом.

Гаррота затянулась слишком туго, чтобы подсунуть не то что ладонь – палец. Я завел руку назад и нащупал его одежду, кожу и щетину. Провел ногтями, словно граблями, остался с его куфией, отшвырнул ее, попробовал снова. Старик отвел голову, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки, и уперся мне в поясницу коленом.

Я заполошно глянул на Арибу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, окрашивал ее янтарем, который сверкал на ее лице и одновременно растягивал под нею кроваво-красную тень. Сейчас она лежала на боку, держась за горло и дыша отчаянно и прерывисто.

Наши глаза встретились, и мы оба поняли: ей не поспеть. Нечего и пытаться. Дед задушит меня до потери чувств, после чего, возможно, убьет ее и доставит меня в какой-нибудь подвал, наиболее подходящий для возобновления переговоров с джинном.

И все-таки Ариба стронулась с места. Она поползла, впиваясь пальцами в грязь, обшаривая ее в поисках чего-то. Благо я усмотрел, как она подняла искомое и швырнула в мою сторону: клинок с теневой кромкой.

Я не поймал его, нечего и мечтать, но ухитрился накрениться достаточно, чтобы рухнуть мертвым грузом, утянув за собой старого ассасина. Я выпростал руку, пытаясь нащупать невидимое.

На периферии зрения образовалось черное кольцо, которое ширилось. Я видел только траву передо мной и древесные корни, горбившиеся над земной поверхностью. Я моргнул, но круг лишь разросся. Вспыхнули искры. Казалось, что голова вот-вот отвалится. Легкие горели огнем, изнемогая.

Я не помню, как нашел клинок, хотя и ощутил его в руке – секундой раньше пусто, а в следующую моя быстро слабевшая кисть сжимала твердый и гладкий предмет. Он был тяжел настолько, что я усомнился в своих силах оторвать его от земли.

Я не полоснул. Даже в таком состоянии я был не дурак, чтобы лезть вперед, и понимал, что угол неудачен, что мне не хватит запала сделать что-либо осмысленное. Вместо этого я рубанул по земле – по кляксе кровавой тьмы, которой была наша общая тень в лунном свете, и взмолился, чтобы случившееся в подвале – то, что сделала с тенью волхва Ариба материнским клинком, – теперь повторилось с ее дедом. Чтобы Ангелы, Семейство, или кто там следил за нами, дозволили мне рассечь его тень. Чтобы я убил его, или себя, или нас обоих. Потому что будь я проклят, если умру так, как хотелось ему.

Клинок поразил цель. Ассасин издал вопль. Я тоже, если на то пошло.

– Вставай!

– Что… – Я отвлекся на кашель, потер шею. – Что такое?

Ариба с силой дернула меня за руку и заставила сесть.

– Ты должен уходить, – сказала она. – Мы должны уходить. Мы наделали слишком много шума. Кто-нибудь явится.

Ее голос охрип и огрубел, и я заметил, что она сглатывала после каждой фразы. Из раны около уха струилась кровь, а левая половина рта уже начала распухать. Тюрбан исчез, и под ним оказалось тугое гнездо волос, черных как смоль и заколотых латунными шпильками. Я прикинул, не оснащены ли те стальными наконечниками, но решил, что сейчас это не играет роли.

Она выглядела примерно такой же ослабленной, каким я ощущал себя. Но глаза были суровы, а хватка крепка, и я не стал спорить. Мне было отлично известно, как важно сохранять тишину, не говоря о памяти, которая оставалась, если это не выгорало.

Я шевельнулся, чтобы подобрать под себя ноги, и ощутил помеху. Взглянув, обнаружил, что ее дед навалился на мою правую ступню. Его заботы о сохранении тишины остались в прошлом.

– Да, – прошипел Ариба. – Он мертв. Идем же. Плоха же я буду, если уволоку его прочь и оставлю тебя лежать, пока не наткнется охрана. Поднимайся!

Я подчинился и скривился от боли, пронзившей правый бицепс. Взглянув, заметил аккуратный разрез, прошедший через материю и кожу.

Я поморщился. Только я мог умудриться порезать ножом ту самую руку, в которой его держал. Гребаные тени!

Затем я встал во весь рост и чуть не повалился опять, задохнувшись от взрывной боли в башке.

– Возьми. – Ариба вложила мне в руку пузырек и шагнула во тьму. – Выпей.

Я сделал, как было велено, едва не поперхнувшись от горечи, которая растеклась по языку и устремилась дальше мимо места, которое казалось мне бороздой, навеки впечатанной в горло.

– Ангелы, да что это такое? – выдохнул я, когда Ариба вернулась с моими рапирой, кинжалом и засапожным ножом.

– Травы, отвар ахрами, специи и немного каффы – мы пользуемся ею для бодрости и приглушения боли.

Отплевываясь, я обменял пустой пузырек на мое оружие. Привкус был неистребим. Однако буря в голове уже начинала ослабевать.

Ариба заключила мое лицо в ладони и осмотрела меня при свете луны, поворачивая голову так и сяк, – шлепнула раз-другой, потом запрокинула.

– Сколько ты видишь лун?

– Две? – предположил я. – Полторы?

– Сойдет. – Она отпустила меня и нагнулась. Когда выпрямилась, в руке у нее была дедова куфия, а на поясе – материнский нож. – Дойдешь, куда хотел? – спросила она, обернув и повязав голову тканью.

Я шагнул в сторону и прикинул расстояние до соседнего холма. Оно показалось больше, чем раньше, но оставалось безлюдным. До поры.

– Да, если не будет сюрпризов. – Поворотившись, я обнаружил, что от нее остался только шепот.

– Хорошо. Тогда действуй. – Я моргнул, опознав ее в тени перед собой. Ариба уже преклонила колени подле деда, спеленывая его одеждой и ее собственным тюрбаном. – Если потороплюсь, я сумею пронести дедушку мимо стражников.

– Уверена? – Я изучил сперва ее, потом труп.

– Другого выхода нет.

– Я мог бы…

– Нет, – возразила она голосом надтреснутым и одновременно резким. – Ты не можешь. Не в этом деле. Это моя ноша. Я должна быть одна.

Ее тон исключал пререкания, и я не настаивал, сочтя за лучшее прошагать к месту исходной беседы и поискать запястный нож. Когда я нашел его и оглянулся, Ариба уже усадила труп и пристраивала себе на плечи. Крякнув, она распрямилась, пошатнулась, затем обрела равновесие. Я различил в темноте только ее глаза.

– Я… сожалею, – проговорил я, не в силах с ходу подыскать другие слова.

– Не больше меня. – Повлажневшие глаза мигнули раз-другой. – Удачи с отысканием твоей правды, имперец.

И она пошла прочь. Я провожал ее взглядом, но мигом позже от нее остался только намек на движение. Еще два шага, и она исчезла.

Я постоял, созерцая тьму. Размышляя.

Глаза джинна?

Будь ты проклят! Будь ты дважды проклят за то, что мертв, Себастьян!

Я повернулся и начал спускаться по склону. Хочешь не хочешь, а дел еще хватало.

## 31

Во время визита к Хирону мне не представился случай исследовать его конуру, и сделать это сейчас тоже не было времени. Быстрый осмотр показал, что безопасность при постройке здания учитывалась не меньше, чем эстетика: окон было множество, но все доступные оказались узкими, похожими скорее на забранные стеклом бойницы для лучников, чем на прорези для света и воздуха. Окна пошире и балконные двери, располагавшиеся выше, были защищены узорными железными решетками поверх деревянных ставней с такой же искусной резьбой. Что касалось дверей на уровне земли, то все они отличались красотой и прочностью, будучи оборудованы замками, которые, судя по травленным кислотой покрытиям, казались упражнениями на хитроумность.

Я не пришел в восторг от перспективы осваивать в спешке новый замок, тем более что в голове продолжали стучать молоты, а дыхание вырывалось толчками. Отомкнуть можно любой замок, но это не означает, что каждый мастер работает по шаблону. Все илдрекканские замочники обладали индивидуальностью, и то же самое относилось к их изделиям; в Илдрекке я мог уверенно сказать, что механизм из лавки «Железной Руки» всегда проворачивался по часовой стрелке, тогда как в доринианском замке применена двухоборотная система, а Котлодел имел привычку вставлять штырек-обманку, который при неправильном ударе замыкал весь механизм. Но здесь, в Эль-Куаддисе, в имении падишаха? Я знать не знал, насколько прост или сложен бывал замок, не говоря о частных особенностях изделия или его создателя. Скорее всего, я рано или поздно простучу и обойду все препоны, за исключением худших, какие только найду, однако я не сильно возбуждался при мысли о представителе Опаловой Гвардии или кого похуже, кто мог застигнуть меня за этим занятием.

Поэтому я предпочел старый добрый способ, усвоенный с юности: постучал в парадную дверь.

Хотя на мою долю выпало много событий, час был еще не такой поздний, как мне хотелось. Дворецкий, который ответил мне, не зевал и не тер глаза, но отворил достаточно быстро. Мы были на королевской земле, окруженные стенами, стражами и Ангелам ведомо чем еще, – кому пришло бы в голову ждать гастролера? Явно не ему.

Когда дверь уже начала распахиваться, рукоять моего кинжала впаялась ему в висок, сбив тюбетейку.

Он зашатался, и я не промедлил со следующим ударом, теперь по затылку. Одновременно я простер свободную руку и направил его падение, чтобы не перекрыл проход. Он очутился на полу синхронно с тюбетейкой.

Я признаю, что это был не очень изящный заход, но с лучшими способами это не редкость. Кенты гораздо чаще устраивают налет с дубинкой или кулаком, чем тратят время на возню с замками или подрезание кошельков. Иные Светляки считают нас улыбчивым, талантливым жульем, но правда в том, что большинство Кентов немногим лучше мокрушников из трущоб. И хоть мне нравилось полагать себя выше моих собратьев, я должен признать, что за годы отмыл от крови немало монет, прежде чем потратил. Бывает, что спрыснуть землю кларетом попросту выгоднее.

Я втащил дворецкого в прихожую и притворил за собой дверь. Затем присел на корточки, прислушиваясь и обшаривая его, пока тот вяло отталкивал мои руки. На ремне не стало кольца с ключами, на шее – маленького свистка. Сам ремень я снял и стянул дворецкому руки, проворно заведя их за спину. Затем усадил его возле двери в тени и отвесил пару легоньких оплеух, чтобы проникся вниманием.

– Сколько еще человек в доме? – Я показал ему кинжал.

Он мутно взглянул на лезвие, испытывая явные трудности с фокусировкой.

– Никого, – промямлил он.

– Если это окончательный ответ, а я кого-то найду, они умрут.

– Двое.

– Где? – Я кивнул.

– Наверху.

Я распустил его кушак, завязал на конце узел и загнал ему в рот. Остатком дважды обмотал голову.

– Сиди тихо.

Лучше бы он полностью вырубился, но я не хотел забить его до потери чувств; существуют понятия, и не обязательно нарушать их чохом ради простого удобства.

Я повторил былой маршрут и отыскал сперва библиотеку, а после ключ на кольце дворецкого. Дом откровенно готовился отойти ко сну, и лишь несколько свечей горели в ожидании хозяина. Ритмичный скрип этажом выше уведомил меня о занятии, которому предавались двое других слуг. Я вернулся к парадной двери на помощь дворецкому.

Тот пытался встать на ноги, но получалось плохо, судя по землистому цвету лица и взопревшему челу.

– Полегче, – посоветовал я ему и поддержал. – Блевать с кляпом во рту не рекомендуется. Верный способ подавиться насмерть.

Он обдумал эти слова и слабо кивнул. Я отвел его в библиотеку, свернув по пути только за свечкой. Внутри я усадил его посреди комнаты на пол и запер дубовые двери.

– Твоя жизнь зависит от твоего молчания, – сообщил я ему, повернувшись. – Не пинаться, не сбрасывать вещи, вообще никакого шума – и будешь жить. Но если хоть пикнешь, то я обещаю, что даже если выломают двери, то обнаружат только одного человека, который будет дышать. Понятно?

Дворецкий злобно сверкнул глазами и кивнул.

– Полагаю, – я выпрямился и посмотрел на полки, – тебе неизвестно, где твой хозяин держит книги о Деганах?

На сей раз дело ограничилось яростным взглядом.

– Я так и думал.

Я начал с отсека, откуда Хирон извлек труд Симонис Хионатес, и отыскал его довольно легко. Беглый просмотр выявил четкий текст, с которым много работали; заметки на полях были написаны как минимум двумя разными почерками. Еще занятнее было то, что рядом я обнаружил более раннюю, черновую версию текста, начертанную той же рукой, что и позднейший. Исходные записи и окончательный труд? С ума сойти, какое открытие для ученых, но мне с него не было проку, поскольку тексты не имели отношения ни к Дегану Слоновая Кость, ни к первоначальным порядкам в ордене.

Соседствовавшие книги представляли собой мешанину из общих имперских исторических хроник и дневников людей, имевших дела с Деганами; еще там были два тома выцветших писем, несколько руководств по боевым искусствам – включая Гамбоджи, о котором однажды пренебрежительно отозвался Деган, а также потрепанный, со множеством загнутых страниц, опус Уссериуса «О природе божественности императора» и сборник, который можно было описать сугубо как смесь фантастических преданий и коротких баллад, переплетенных в единый том. Он был озаглавлен как «Приключения, героические деяния и опасные испытания, выпавшие благороднейшему ордену Деганов» за авторством «А. Джентльмена», которое после взгляда на текст казалось оскорблением для всякого джентльмена, достойного своего звания.

Это было намного меньше того, что я надеялся найти, и явно не единственной подборкой материалов о Деганах, в чем я уверился после того, как битый час перелистывал кипу книг. Хирон заявил, что всегда был страстным коллекционером, а этой темой увлекался особенно, но фолианты, которые лежали передо мной, представлялись позорищем, а не предметом похвальбы. Возможно, меня испортили тома, проходившие через руки Балдезара, или даже те, что возвращались из его мастерской в Илдрекку, но Хирон говорил о Деганах слишком толково, чтобы я счел его знания ограниченными этой подборкой. Слоновая Кость в ней почти не упоминался, а орден раннего образца – тем паче.

Нет, здесь должно находиться что-то еще, и не только потому, что мне так хотелось.

Я посмотрел на дворецкого. Он отключился – отчасти, несомненно, после моей взбучки. Впрочем, даже если бы он бодрствовал, я был не настолько глуп, чтобы рассчитывать на его помощь.

Я начал обыскивать шкафы и полки, листая тома и высматривая новые, которые могли бы иметь отношение к предмету поисков. Присутствие здесь книги Симонис не означало, что Хирон не мог держать материалы о Деганах и в другом месте; библиотекам, как и замкам, присуща индивидуальность.

Теория была хороша, однако она не помогла мне найти книгу, где явно или косвенно говорилось бы о Деганах. Быстрее, чем мне хотелось, я вновь очутился перед полкой с Симонис и «А. Джентльменом».

Я оглядел помещение, прикинув наскоро, не составил ли Хирон каталог. Наверное, нет: он был достаточно самонадеян, чтобы хранить список в памяти. И если попасть сюда оказалось проще, чем я полагал, у меня не было иллюзий насчет того, что я сумею припереть секретаря к стенке и убедить его выложить, где хозяин держал материалы о Деганах. Он представлялся крепким орешком.

Но все-таки внешность бывает обманчива, и у меня не было большого выбора. Вряд ли меня в обозримом будущем пригласят испить кофейку и перекусить. Что же касалось повторения сегодняшней выходки, то умная Отмычка не вламывается дважды в одно и то же место, особенно когда оно находится во владениях королевской особы. Такие люди располагают достаточными возможностями, чтобы сделать вторую попытку фатальной.

Из этого следовало, что мне придется ждать. Я не был настроен на ожидание.

Забавы ради я обыскал рабочий стол на предмет тайников – исключительно на случай, если ошибся, заподозрив Хирона в самонадеянности. Нет, не ошибся. Затем я простучал задние стенки полок с томами о Деганах и обследовал подозрительные швы и лепные украшения на стенах. Ничего.

Если и было что-то спрятано в библиотеке Хирона, то нам с Кристианой следовало у него поучиться.

Проверив, дышит ли дворецкий, я перешел к «мемориальной» стене и уставился на цветы, веер и меч. Повинуясь порыву, придвинул стул, взобрался на него и осторожно снял веер со штырьков.

Он был велик даже для погребального, и мне пришлось брать его обеими руками. Вблизи я рассмотрел сквозь черный газ, скрывавший веер, изобилие золотых листьев и даже несколько драгоценных камней. Спицы были из полированного эбенового дерева и удерживались в развороте стержнем, проложенным с тыла.

Стена за веером была пустой и ровной: ни ключей, ни подробного каталога книг, ни удобного тайного отделения для бумаг многовековой давности. Только белая штукатурка и свежие обрывки паутины.

Ничего не попишешь, надежда всяко была безрассудной.

Когда я устанавливал веер на место, траурная ткань соскользнула и спланировала на пол, оставив по себе облачко пыли. Я чихнул, отвернувшись как из почтения к вееру, так и потому, что не хотел опрокинуться навзничь с моего постамента. Стул все-таки качнулся, и веер предательски дрогнул в моих руках, но оба мы удержались. Я с облегчением повернулся закончить дело и ахнул.

То, что предстало передо мной, даже начерно не описывалось словом «изысканно». Каллиграфия была произведением искусства, и каждый символ, каждый штрих являлся образчиком высочайшей техники – непринужденной и в то же время стилистически безупречной. Казалось, что расписная сефта сверкает, ибо мельчайший жемчужный порошок, смешанный с красками, улавливал и отражал свет лампы, находившейся позади меня, оживляя начертанные на шелке письмена. История женщины как будто не хотела быть просто прочтенной и стремилась сойти с веера в танце.

Изображения поражали не меньше: фигуры, горы и аллеи обозначались минимумом штрихов, но были отчетливо узнаваемы. Цвет по традиции преобладал черный, но толика красок была добавлена там и тут, выделяя отдельные воспоминания и эпизоды: иссиня-зеленая кромка моря, миндальное дерево в розовом цвету, песочное брюхо парящего сапсана.

Это была жизнь, изложенная с целью не только запомнить и оплакать, но и прославить. Для наслаждения. Ради любви.

Но мое дыхание пресеклось не под влиянием каллиграфии, живописи и рвения преданности: причиной было имя, изящно выведенное золотом по верхней части веера: Симонис Хионатес. Имя женщины, которая написала исторический труд двухсотлетней давности, стоявший позади меня на полке. Женщины, разжегшей в секретаре интерес к Деганам.

И женщины, которая, как явствовало из развернувшихся передо мной эпизодов ее жизни, вышла замуж за человека по имени Хиронестес Каркаппадолис. Того, кто был изображен на веере держащим меч с рукоятью слоновой кости в обществе других мужчин и женщин, вооруженных клинками с металлическими узорами.

Человека, которого я узнал даже уменьшенным и в старинных одеждах, которые носили два века назад.

Человека, который был Деганом. Слоновой Костью.

Хирона.


Двери библиотеки распахнулись, впустив Хирона в сопровождении двух мужчин в доспехах, переливавшихся белой эмалью. Эти двое вошли с клинками наголо – сверкающие кривые сабли, которые, как ни были красивы, явно предназначались для дела.

Опаловые Гвардейцы – догадаться легко.

Все трое остановились, узрев меня сидящим на стуле прямо под веером, связанного дворецкого в моих ногах и обнаженный меч со стены, покоившийся у меня на коленях. В руке была раскрытая книга Симонис.

Хирон оценил ситуацию с первого взгляда и поднял руку, не дав гвардейцам сделать следующий шаг.

– Оставьте нас, – приказал он.

Гвардейцы замялись и с сомнением переглянулись за его спиной.

– При всем уважении, господин, мы…

– Это недоразумение, – сказал Хирон, встретившись глазами со мной. – У меня была назначена встреча с этим человеком. Я забыл.

Опять переглядывание.

– Я не знаток этикета, но это не объясняет, почему ваш слуга лежит связанным и с кляпом. Вы уверены, что не…

– Заберите его с собой, – перебил Хирон. – Развяжите. И если он скажет хоть слово… – Тут секретарь опустил взор и перехватил взгляд дворецкого. – Если он скажет хоть что-нибудь, убейте его. Понятно ли я выразился?

Гвардейцы и дворецкий кивнули. Через минуту за ними закрылась дверь, и мы с Хироном остались наедине.

Ночь у него явно выдалась долгая и неприятная. Волосы растрепались, лицо осунулось, в одежду въелись пепел, пот и местами – чья-то кровь. Он словно пережил маленький бой на поле брани или большое побоище в кабаке.

– Полагаю, у тебя есть вопросы, – молвил он.

– Не просто есть, а до хрена.

– Да, понятно. – Он углубился в помещение. – Могу ли я хотя бы попросить тебя отложить мой меч?

– Только не говори, что боишься.

– Ограничимся тем, что в твоих руках он выглядит… эстетически неуместным.

– А если я откажусь?

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я его отобрал? – Хирон вздохнул.

– Так лучше? – Я прислонил меч к стулу.

– А теперь книгу, с твоего позволения.

– Которую? Черновик жены с твоими пометками на полях, – спросил я, заведя руку за спину и вытянув раннее издание в кожаном переплете, облицованном лавровой фанерой, – или окончательный вариант с рукописным посвящением тебе внизу фронтисписа? – Я поднял книгу, которую держал, когда он вошел.

Общения с Балдезаром в Илдрекке хватило мне, чтобы усвоить азы искусства подделки: определить возраст документа; различить между подлинными признаками износа и обманками, при помощи которых Фальшак умеет состарить документ; распознать естественный почерк автора, отличный от нерешительного в позднейших вставках поддельщика. Почерк Симонис был одинаков в обеих книгах – четкий, с нажимом и строгих форм. Классический, если угодно. Второй человек писал расслабленно и плавно, предпочитая сокращения и размывание символов, ценимые писцами и секретарями. И в данном случае почерк был идентичен тому, что фигурировал в других бумагах Хирона, которые я обнаружил на полках.

Хирон перевел взор с книг на веер поверх моей головы и снова взглянул на меня. Теперь в его глазах горел тщательно сдерживаемый огонь.

– Ты положишь обе.

Я закрыл тома и пристроил их к себе на колени.

– Слоновая Кость? – осведомился я.

– Да, было время. – Он поклонился.

– Тот, что основал орден Деганов?

– Давным-давно, сейчас я просто Хирон.

Я ждал такого ответа, но все равно не понимал и даже не знал, вполне ли верил. Что сказать человеку, которому удалось то, чего не сумел даже император?

Решил начать с вопроса «как-такое-возможно?».

– Я покинул орден и отрекся от моего имени.

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю.

– Да, знаю.

Мы долго смотрели друг на друга. Я запоздало прикинул, позволят ли мне выйти отсюда с учетом моих открытий.

– Ты подобен ему? – спросил я.

– Кому?

– Императору.

– Ты имеешь в виду перевоплощения? – Хирон усмехнулся и покачал головой. – Нет. Все намного сложнее.

– Тогда расскажи. Объясни, каким образом человек – Деган – способен прожить больше двухсот лет, когда Стефану Дорминикосу, в распоряжении которого пребывают вся мощь империи и отряд Эталонов, пришлось разделить свою душу и превратиться в перерождающуюся троицу.

– Легко, – отозвался Слоновая Кость, скрестив руки. – Дорминикос хотел сохранить свою душу, а я был готов отдать.

– Отдать твою… – Я встряхнул головой. – Это бессмыслица.

– Да неужели? Почему?

– Потому что… это твоя душа. Она нужна Эталонам, чтобы практиковать имперскую магию; ее части нужны императорам, чтобы реинкарнировать; она нужна людям…

– Чтобы Ангелы взвесили твою жизнь? – подхватил он.

– Ну хотя бы, – согласился я. – По крайней мере, так думают люди. Сам я уже ни в чем не уверен.

С тех пор как я разоблачил для себя ложь императора насчет того, что Ангелы избрали его вечным правителем Дорминиканской империи, и осознал их полное бездействие в ответ, Ангелы пали в моих глазах еще ниже – хотя не скажешь, что я и раньше их особенно почитал.

– И ты считаешь, что человеку не прожить без души? – спросил Слоновая Кость.

Такой вопрос мог завести в области, куда мне отправиться не хотелось, а потому я сказал:

– По-моему, ты разглагольствуешь о теологии, вместо того чтобы ответить.

– Но это же отчасти одно и то же? – На лице Слоновой Кости заиграла усталая улыбка. – Однако тебе это не интересно – ты хочешь знать, каким образом я стою здесь через двести одиннадцать лет после того, как помог основать орден Деганов.

– Хорошая отправная точка.

– Ответ довольно простой: Клятва.

– Которая? – спросил я.

Не скрою, я улыбнулся, когда озадаченный Слоновая Кость непроизвольно шагнул назад.

– Что ты имеешь в виду? – осведомился он слишком поздно, чтобы утаить свой промах.

Я встал.

– Речь о том, – отозвался я, выступая вперед, – какая эта Клятва? Исходная, которую ты составил для ордена, или Клятва, которую Деганы давали клиентам до твоего ухода. Или ты сочинил другой завет? Для императора, может быть, или Эталона? Клятву служения в обмен на двухвековую жизнь?

Теперь я пересек библиотеку наполовину, а Слоновая Кость стоял столбом на другом конце. Мне даже издали было отчетливо видно, как неуверенно подрагивали уголки его глаз. Он хорошо скрывал это чувство – неудивительно, коль скоро он два столетия прожил имперцем в Джане, – но я заметил, потому что умел высматривать. Это было и оставалось частью моей профессии.

– Мне говорили, что тебя постигло глубочайшее разочарование, – произнес я, наскоро вспоминая разнотолки и складывая разрозненные фрагменты, чтобы создать новые картинки, предъявить новые обвинения. Только бы его проняло. В конце концов, четыре жизни – слишком долгий срок, чтобы сидеть тишком. – Но в нем ли дело? Может быть, причина не в теологии; может быть, это политика. Возможно, твой орден представлял слишком серьезную угрозу для императора. Или для его Белых Кушаков, – осенило меня. – Они ведь тоже, как ни крути, поклялись его защищать. – Я остановился в двух шагах от Слоновой Кости, чтобы удобнее было смотреть в глаза. – Они пожаловались на тебя? Не преступил ли новый клуб какую-то черту?

– Не позорься. Ты понятия не имеешь…

– Я знаю людей, – перебил его я. – Особенно наделенных властью – насколько они не жалуют новаторов и выскочек, которые угрожают их мелочному порядку. Не может быть, чтобы ты вложил столько сил в организацию Деганов и просто ушел; ты не мог поклясться защищать фигуру уровня императора и бросить ее. Что-то заставило тебя уйти.

Взгляд Слоновой Кости оторвался от моего лица и на секунду метнулся к стене позади меня.

– Или они угрожали ей? – Я указал через плечо на веер.

Он оставался Деганом будь здоров, не отнимешь – я даже не заметил движения, пока кулак не врезался мне в лицо. Удар швырнул меня на пол, и я рухнул, раскинув ноги и руки, а книги заскользили по деревянному полу. Секундой позже он склонился надо мной, схватил за дублет и рванул кверху.

– Как ты смеешь! – процедил он, отводя руку для нового удара.

– Смею, – ответил я, приставив запястный нож к артерии на внутренней стороне его бедра. – Больше, чем ты знаешь.

Я воспользовался своей реакцией на его удар как прикрытием, чтобы выронить лезвие в ладонь.

– Думаешь, я не сумею убить тебя прежде, чем ты закончишь разрез? – Слоновая Кость застыл, сведя брови и занеся кулак.

– Сумеешь, – отозвался я. – Зато я знаю теперь, что ты смертен, иначе бы не замер под моей сталью.

– Может, я просто не хочу загубить штаны. – Слоновая Кость мрачно хмыкнул и опустил руку.

Признаюсь, что меня спасало и меньшее. Но вслух я сказал:

– Так или иначе, по-моему, нам пора покончить с танцами и перейти к разговору.

И я убрал нож.

К моему облегчению, Слоновая Кость не стал меня убивать; вместо этого он помог мне подняться и направился к стулу. Забрав с него книги, он аккуратно вернул их на полки: труд Симонис отправился к прочим материалам о Деганах, а черновик в деревянной обложке отлично вписался в ряд к старинным сводам имперских философских воззрений. Пока я не увидел веер и не сложил воедино фрагменты головоломки, мне не пришло на ум, что книга «Заветы разных времен» могла быть чем-то большим, нежели мне казалось.

– Тебя ведь сопровождает кто-то из ордена? – спросил Слоновая Кость, продолжая рассматривать книжный шкаф. – Тебя наняли выследить меня, чтобы я не заметил их приближения.

– Меня не нанимали, – возразил я. – И не столько сопровождают, сколько я сам кое-кого ищу. – Слоновая Кость вопросительно оглянулся, и я добавил: – Это запутанная история.

– Но речь идет о Дегане?

– Я бы сказал, что да; он считает иначе.

– Тот, что убил Железо? – Теперь Слоновая Кость развернулся ко мне целиком.

Я замялся, не желая сболтнуть лишнее и зная, как отнесся бы Деган к обсуждению его деяний с… кем? С живой легендой? Падшим идеалом? Как он вообще относился к Слоновой Кости?

– Если кто и может посочувствовать твоему другу, то это я, – заметил Слоновая Кость. – Я завалил пятерых братьев и сестер, пока не покончил с делом. Не мне судить его поступки.

Это прозвучало здраво. И мне сдавалось, насколько я мог судить, что скоро они увидятся. Человек, стоявший передо мной, был больше всего того, на что мог рассчитывать Деган в поисках сведений о законах и задачах своего ордена.

– Бронзовый Деган, – ответил я.

Глаза Слоновой Кости на миг расширились; затем его лицо вновь стало бесстрастным. Он отвернулся к книжной полке.

– Полагаю, у него имелись причины.

– Не мне распространяться о них.

– Это верно. Тебе повезло. – Слоновая Кость вытянул кодекс, стоявший выше, чем я сумел бы достать без лесенки или библиотечного стула, и начал рассеянно листать. Я внимал сухому хрусту пергамента и шороху пальцев. – И зачем я ему понадобился?

– Повторюсь.

– Но это же как-то связано с его убийством Железа и уходом из ордена?

Вместо ответа я неторопливо дошел до стула и посмотрел на длинный меч Слоновой Кости. Вещь была незатейливая, невзирая на все изящество чеканной крестовины: суживающийся обоюдоострый клинок для одной или обеих рук – настолько же грациозный в применении, как мой собственный, но из более ранней эпохи. Оружие скорее для поля боя, нежели уличное.

Я потянулся, желая провести пальцем по лепесткам тюльпана.

– Не трогай, – произнес Слоновая Кость, не оборачиваясь.

Я убрал руку, обогнул стул и взялся за спинку.

– Как может Деган превратиться в чиновника?

– Лучше спроси, как может чиновник стать Деганом, – пожал он плечами. – Меня с малых лет учили владеть пером и мечом, а также массе других вещей. Я занимался ими попеременно в разные периоды жизни.

– Да уж, времени было вдоволь, – откликнулся я. – Напомни-ка мне еще раз, как такое возможно?

Слоновая Кость медленно выдохнул. Он больше смотрел на открытую страницу, чем на меня.

– Ты спрашивал, почему император не пошел моей стезей, – произнес он. – Ответ простой: не мог. Когда Дорминикос искал себе бессмертия, реинкарнация была лучшим, что могли предложить его Эталоны. Но это не означало, что они перестали изучать магию и душу; они не оставили попыток раздвинуть границы того, что вы зовете имперской магией. Чуть больше двух веков тому назад паре из них удалось найти способ… не скажу, что обрести бессмертие, – скорее, затруднить умирание.

– И он подразумевает лишение человека души?

– Он подразумевает многое, и большую часть его божественность, император, решил не делать не то из-за веры, не то убоявшись. Если даже не вникать в теологию, то никто не знал, как отразится подобная магия на человеке с уже поврежденной душой, а тем паче на том, кто уже неоднократно перерождался. Он посчитал риск слишком большим после того, что уже учинил над собой во имя вечного правления.

– Но ты рискнул.

– В конечном счете – да.

– Зачем?

– По той причине, что тогда поклялся служить ему своей жизнью и душой. В то время это казалось мне простым выбором.

Жизнью и душой: знакомое выражение. Я почувствовал, как расширились мои глаза.

– Белый Кушак? – встрепенулся я. – Ты хочешь сказать, что был Кушаком?

– Что? – Искренне потрясенный, Слоновая Кость вскинул голову. – Нет! Конечно же нет!

– Ладно, – сказал я, снова опершись о стул. – Потому что если…

– Я был не Кушаком, – надменно продолжил Слоновая Кость. – Я был Эталоном.

## 32

Через час я покинул дом Слоновой Кости и снова очутился во тьме падишахского подворья.

Над головой сиял тонкий лунный серп. Мерещилось, что должно быть позднее, что скоро восход и окружающий мир должен был как-то перемениться с тех пор, как я переступил порог и пошатнулся мир внутренний. В очередной раз.

Это паскудство пустило корни.

Я углубился в тени на излете дорожки и подождал, пока проснется ночное зрение. Когда мир окрасился янтарем, я погладил тыльной стороной кисти сложенный лист бумаги, который был спрятан в другом рукаве. Отныне мне были не страшны смертоносные стражи: бумага была моей индульгенцией, а также пропуском в парк, туда и обратно.

Слоновая Кость согласился встретиться с Деганом. Добиться этого было трудно: Слоновая Кость веками чурался бывших сестер и братьев и не был расположен к исключениям из правила. Он так и не поведал мне свою версию причин, по которым покинул орден, но был не настолько скромен, едва речь зашла об основании самого ордена. Когда я объяснил ему, чего хотел Деган и почему я чувствовал себя обязанным ему помочь, бывший Деган значительно смягчился. Он заявил, что знает, каково уходить с руками, обагренными братской кровью, а также помнит свои чувства, сопряженные с нарушением данного слова.

– Но самой крупной моей ошибкой было обращение к имперской элите по поводу исходного членства в ордене, – признался Слоновая Кость.

Мы сидели за его рабочим столом. В руке у него дымилась чашка чая, а меч висел позади на своем месте.

– Это почему же?

Я отхлебнул из чашки и постарался не скривиться. Я неспроста предпочитал чаю кофе, и эта порция отвара из листьев – тепловатого, кислого, затхлого – была наглядной демонстрацией причины. Однако приходится быть вежливым, коль скоро пытаешься выдоить сведения из двухсотлетнего мечника и бывшего имперского мага. Я добавил меда.

– Потому что император Люсиен создал орден Деганов как отдельную силу, отличную от Черных Кушаков из вооруженных сил и Золотых из дворцовой охраны. В подобном случае не следует, наверное, набирать Кушаков в орден. По крайней мере, это было понятно, однако ни я, ни император не знали, к кому обратиться еще. Он нуждался в людях, которым мог бы доверить не только собственную жизнь, но и благополучие империи. Таких кандидатов негусто.

– Погоди, – вмешался я, отставив чашку. – Ты создал Деганов по указанию императоров? Они знают об этом?

– Я был Эталоном – кто еще, по-твоему, мог повелеть мне уступить мою душу?

– Нет, но…

– И это сделал не Вечный Триумвират сообща, мы были задумкой исключительно Люсиена. Он успел проникнуться недоверием к Золотым Кушакам. С тех пор как Переворот Нерожденных отправил в изгнание Теодуа Шестого, все воплощения стремились создать среди стражей верную себе фракцию. В мою же бытность политика приобрела отвратные черты, и Люсиен это заметил. Он решил выйти за рамки имперской структуры и создать Деганов.

– Навербовав их среди Белых Кушаков? Но Белых собрали специально для борьбы с Исидором и Кругом. По-моему, они только потом превратились в личных телохранителей императора.

– И да, и нет, – ответил Слоновая Кость. – Самоцвет его мудрости, как часто случается с императором, многогранен. Ваш так называемый Король-Тень явился в удобнейший момент и послужил отличным предлогом для создания во дворце нового отряда мечников. Да, Белых Кушаков создали для преследования Круга и охраны императора, однако они же стали основой для дальнейшего набора в орден Деганов.

– Ты хочешь сказать, что истребление организации Исидора два века назад – заодно с половиной Круга – было отвлекающим ходом во благо имперской политики? – Я выпрямился.

– Почему бы и нет? – Слоновая Кость изогнул бровь и неспешно отхлебнул чаю. – Поверь, что за столетия император с империей понаделали дел много хуже, и часто в целях далеко не столь похвальных. Например, блокаду и голод в Фикополисе можно свести к…

– Твой «отвлекающий маневр» привел к тому, что Кентов тысячами вешали на кровлях и сажали на кол на улицах, – перебил его я. – И не только самих Кентов: Кушаки мочили все окружение – соседей, друзей и близких. На улицах Илдрекки почти целый год шла настоящая война.

– Да, – согласился Слоновая Кость, – шла. И большинство погибших было либо преступниками, либо их близким окружением. – Он звучно звякнул чашкой о блюдце. – Теперь сравни это с десятками тысяч, которые умерли в Фикополисе попросту потому, что безымянный чиновник разоблачил нелегальную торговую монополию, а самым легким способом прикрыть ее было опустошить город, который она кормила. В сравнении с этим уничтожение горстки Кентов с их друзьями – образчик высокой нравственности Двора.

– Это не оправдание.

– Пора бы тебе и знать, что имперский Двор не нуждается в оправдании перед подобными нам. – Слоновая Кость шмыгнул носом, и мина его на миг стала кислой. – Но все-таки зло порой оборачивается добром.

– Ты говоришь о Деганах?

– Я говорю об идеалах, которые мы постарались укоренить в ордене и Клятве: идею о том, что человек отвечает за любые события, которые он порождает; что служение означает ответное служение; что, дав обещание, человек должен его исполнить, кем бы он ни был.

– Мне открылось, что эти идеалы не много значат в реальном мире, – заметил я. – По крайней мере, не для большинства.

– Если бы меня заботило «большинство», я остался бы Эталоном и не пошел в Деганы.

Я чуть не спросил, как сочетаются эти идеалы с убийством сестер и братьев пару сотен лет назад, но счел обращение к данной теме не особенно конструктивным. Сцепив кисти на столе, я осведомился:

– Итак, ты говоришь, что остальные воплощения императора не восприняли Деганов? Что о твоем существовании известно лишь Люсиену, коль скоро он тебя создал?

Это казалось маловероятным, но опять же: кому еще знать, как зашорить имперский взор, если не самому императору?

– Строго говоря, я не поддерживал связь, но думаю, что так оно и было, иначе орден был бы уже уничтожен.

– А остальные Эталоны? Ты не мог осуществить это в одиночку.

– Конечно нет.

– Тогда почему они не сказали?..

– Состоялась чистка.

– Ах вот как!

Стефан Дорминикос проделал такую же штуку после первого разделения своей души. Очевидно, имперская политика гласила, что исполнителей легче убить, чем призывать их к молчанию. Интересно, знали ли нынешние Эталоны Маркино о судьбе своих предшественников? Навряд ли.

– Похоже, что это профессиональная вредность имперских магов, – заметил я.

– Любой, кто приближается к императору, перестает быть незаменимым.

Я согласно хмыкнул. История наглядно повторялась по заведенному образцу.

– Так почему же ты отдал свою душу?

Слоновая Кость уставился в чашку, сделал последний глоток. Я заподозрил его в желании хлебнуть чего-то покрепче.

– Тебе же сказано, – молвил он, придвигая к себе железный чайник, – я был Эталоном, мне приходилось творить заклинания и замыкать связи. Кто-то был должен произнести первую Клятву и подчинить ей орден. Когда речь заходит об империи и божественно избранном императоре, не говоря уже о тайной секте мечников, то слов зачастую бывает мало – нужна магия.

Я предпочел воздержаться от замечания насчет того, как император основал свой культ на тщательно продуманной лжи, и вместо этого спросил:

– Значит, твоя душа скрепила договор?

– В том числе. – Слоновая Кость взялся за чайник и нахмурился, когда из носика вытекла лишь хилая струйка жидкости с осадком из чайных листьев. – Если так будет понятнее, скажу, что я добровольно пожертвовал моими душой и магией. – Он поставил чайник на место. – Не уверен, что повторил бы это сегодня. Но таково проклятие времени, согласись? Мы оглядываемся и разбираем наши поступки, критикуем свои былые «я», лишенные возможности защититься – только оправдаться.

Я поиграл моей чашкой на столе.

Придется допытываться.

– Ну и каково тебе без души-то?

– Не твое дело, Кент, – огрызнулся он.

Затем моргнул и как бы стряхнул свое настроение, а заодно и воспоминания. Когда он снова поднял на меня глаза, в них присутствовала фальшивая бодрость человека, который пытается сделать хорошую мину при плохой игре.

– Значит, Бронзе нужны старые законы? – спросил он.

– Похоже, он думает, что твои бумаги помогут ему сохранить орден.

– Он надеется что-то найти, – подхватил Слоновая Кость. – Строку или страницу, которые раз и навсегда покончат с этой распрей. Но там ничего нет. В противном случае я воспользовался бы этим, когда орден и спор еще были молоды.

– Законов не видели двести лет, – сказал я. – Достаточно времени, чтобы исходить из молвы и передаваемых воспоминаний. Кто знает, как этот выводок Деганов отнесется к оригинальным документам?

– Наверное, я угадаю довольно точно. К тому же древние записи и старики редко влияют на мнение потомков.

– Старики? – встрепенулся я. – Означает ли это, что ты готов вернуться в Илдрекку и предъявить аргументы?

Меланхолическая улыбка.

– Возможно. Прошло много лет. Я не против увидеть тропинки, которыми гуляли мы с Симонис, – хотя бы оживлю их в памяти. – Его взгляд стал жестче. – Но я не собираюсь спорить из голой сентиментальности, и все зависит от того, как поведет свою линию Бронза. Если ты прав, то его план слишком идеалистичен, на мой вкус, но я могу по крайней мере выслушать.

Я еле сдержал улыбку. Располагая Слоновой Костью с его бумагами, я не только вдруг взял и повысил свои шансы вернуть Дегана в Илдрекку, но и мог рассчитывать если не наладить наши отношения, то хотя бы свести его с основателем ордена. С тем, кто по всем канонам должен был быть мертв.

Это чего-то да стоило, черт побери.

Затем Слоновая Кость выправил мне пропуск, подписавшись в ипостаси Хирона. К его чести, он замялся только на миг, когда я заметил, что должен еще соскочить с крючка после известного происшествия у Собачьих ворот. Почерком изящным и стремительным он добавил пассаж о благе государства и нежелательности моего задержания; сделав это, он отпустил меня на все четыре стороны.

Из чистого любопытства я снова пошел через рощу. Она была безлюдна – ни стражи, ни ассасинов. Я обрадовался первому и огорчился второму. Было бы здорово повидаться с нею в последний раз.

Еще раз оглянувшись, дабы увериться, что тень, имеющая форму нейяджина, не затаилась нигде, я скользнул в ночь.


– Ну? – спросила Птицеловка, когда я уселся напротив. – Нашел что-нибудь?

Мы находились в ночной чайной сразу за Имперским кварталом, на расстоянии плевка от ворот четвертого кольца. В заведении собирались любители слабой травки и заядлые меломаны. Человек, сидевший на маленькой сцене, слыл одним из лучших исполнителей центральной Деспотии и был на месяц вывезен из своего селения в холмах Венатти. Я понимал в этом только то, что музыка заглушала наш разговор. Воздух загустел от дыма.

– Кое-что, – ответил я, взял чайник, наполнил чашку и отпил. Кардамон. – Оказывается, что Хирон – это Деган Слоновая Кость.

– Что?!

Птицеловка отреагировала так бурно, что даже игрок на лютне аль-уд смолк и уставился на нее. Я улыбнулся в чашку, затем воздел руки и извинился перед всеми по-джанийски, покуда Птицеловка глазела на меня. Вокруг грянул смех. Музыка возобновилась.

– Деган Слоновая Кость? – прошелестела она, когда общее внимание переключилось на музыку и кальяны. – Как, основатель ордена?

– Он самый и есть.

– Да как это возможно?

– Долгая история.

– Ни хрена себе!

– Дольше, чем мы можем себе позволить сейчас. – Я поднял глаза и выдержал ее взгляд.

– Гм.

Я подлил еще чая с кардамоном, добавил с блюда на подносе два ломтика засахаренного лимона и помешал.

– Что случилось в театре?

– Ты имеешь в виду, после того, как ты все сорвал к чертям?

– Так и было задумано, если припоминаешь.

– Ну, тогда твой замысел удался. Представление прекратилось, Крушаки очистили зал, а партер едва не взбунтовался, пока падишах не швырнул в толпу пригоршню дхармов. – Птицеловка потрясла кулачком. – Я остригла пару барашков на выходе.

Я закатил глаза.

– А Жирное Кресло?

– Увели в кандалах.

– Какие-нибудь вести от Мамаши Левая Рука?

– Ты их ждал?

– Да не особенно.

Слова Мамаши о некоем соглашении по поводу старых каналов Щура прозвучали неплохо, но я подозревал, что это приманка, а не реальное предложение. Скорее всего, она располагала другими имперскими каналами для своего глиммера.

– Тем лучше, – заметила Птицеловка, – потому что ее люди уже не сумеют замолвить за нас словечко. Падишах приказал вернуть труппу в «Тень Ангела» в сопровождении стражи. Половина Крушаков еще там.

Я кивнул. Мы ждали чего-то подобного с этой пьесой – и Птицеловка, и Тобин, и я. Негоже набить помещение имперцами и разбудить запретную дорминиканскую магию, пусть даже она всего лишь шум и видимость. Именно поэтому мы постарались исключить всякую возможность связать актеров с тем, что произошло с Жирным Креслом. Гарантий не было, и деспот неспроста назывался деспотом: он мог сделать с нами все, что заблагорассудится.

– Что о них слышно?

– Я еще не ходила, – покачала головой Птицеловка. – Собиралась после того, как закончим здесь.

– А визирь?

– Думаю, готов себе руку отгрызть.

– Еще бы! – Я отхлебнул чаю. Лимон не помог. – Ты сумеешь вернуться в гостиницу?

– Я захватила мой театральный костюм. – Птицеловка показала небольшой сверток газовой ткани. – Переоденусь и скажу, что потерялась в суматохе.

– А клинок?

Под столом что-то твердое стукнуло мне по колену, и Птицеловка пошевелила мечом.

– Хорошо. – Я сделал последний глоток, завел руку под стол и нащупал уже знакомые ножны и перевязь. – Тогда идем. Мне надо найти Дегана.


Дегана я обнаружил кварталах в трех от его апартаментов. Он стоял под уличным фонарем и ковырялся в несчастной горке зелени и обугленного мяса, насыпанной на кусок непропеченного лаваша.

– Что это за дрянь? – спросил я, подкравшись бочком.

Он посмотрел на меня сверху и вопросительно поднял бровь.

– За тобой шла Птицеловка, забыл? Я знал, где искать, так что найти было нетрудно. – Я кивнул на еду. – Что за дрянь, спрашиваю?

– Ошибка. – Он вздохнул и бросил все на землю.

– Ладно. Я проголодался. Идем поищем что-нибудь съедобное.

Через десять минут мы стояли у оконца в неприглядной стене. Чуть дальше через улицу из зашторенного дверного проема доносились музыка и обрывки разговоров. Здесь было темнее и тише, но это полностью искупалось ароматом, который истекал из окна. Лук, обжаренный в масле; семена кориандра, подрумяненные в жаровне; сыр, приготовленный на огне. Мята, перец и густой кисловатый запах гуляша, кипевшего в приправленном специями йогуртовом соусе. И хлеб – аромат схватившейся корочки, хрустнувшей на горячем камне.

Я передал в окошко монеты и получил две короткие булки, разъятые и выскобленные внутри. В них были лук, и поджаренный сыр, и полоски козлятины, увенчанные салатом из петрушки с мятой и спрыснутые лимонным соком.

– Как тебе нравится здесь? – спросил Деган, после того как откусил в четвертый раз.

Я мотнул головой в сторону шумного дверного проема. Оттуда как раз вывалились трое мужчин.

– Недавно я прошерстил это гнездо, искал на тебя наводку. Безуспешно, но все в итоге, когда уже поздняя ночь, переползают за хавкой сюда.

Троица, как на заказ и словно стремясь подтвердить мою правоту, уже полезла в рукава и кушаки за деньгами.

Деган покачал головой и откусил снова. Я повел его от окна поглубже в ночную тьму.

Глядя на человека, который шел рядом и ел на ходу, я почти ощутил возвращение старых добрых времен, но был не настолько глуп. Между нами присутствовало напряжение, неловкость под некогда непринужденным молчанием. Я знал, что дело отчасти объяснялось его мечом – осязаемым, зримым свидетельством моих промахов и его выбора, которое я нес на спине, а он мог дотянуться рукой. Мне было ясно, что клинок не упростит положения, но я не мог оставить его невесть на кого, а если бы и решился, то не знал, смогу ли за ним вернуться.

Но меч – полбеды, еще имелась неопределенность. Даже в самую первую встречу, когда он едва не убил меня, а я его чуть не отравил, мы не испытывали столь тягостной неуверенности. Он не доверял мне, а я ему, но это было честное недоверие, порожденное незнакомством и обычной уличной настороженностью. Сейчас получалось иначе. Сейчас мы столкнулись с предательством и раскаянием, воспоминаниями и домыслами об упущенном.

Молчание казалось тяжелым до неподъемности, но слишком хрупким, чтобы не трогать. Оно грозило либо раздавить нас, либо порезать до кости, если его нарушить.

Как обычно, Деган первым сунулся в брешь.

– Итак, – произнес он, проглотив последний кусок, – насколько я понимаю, ты возвращаешься в Илдрекку?

Я вопросительно посмотрел на него, затем прикинул в уме.

– Насколько понимаю я, ты слышал о прослушивании?

– Слышал? Я был там.

– Ты был там?

– В этом городе мало имперских театров – приходится довольствоваться тем, что есть. – Он откашлялся и сплюнул пару крошек. – По-моему, Птицеловка была недурна.

– Кто знал, что она актриса? – улыбнулся я.

– Впрочем, тебя не заметил.

– Так и было задумано.

– Прискорбно. Ты был бы хорошим Баббой.

Я фыркнул. Баббой звали говорящего мула деспота. Этот джанийский троп был из рода тех, что представлялись мне бессмыслицей.

– Подмостки не для меня.

– Да, ты предпочитаешь играть за кулисами. Не против, если я поинтересуюсь подоплекой этого представления?

– Мне понадобился отвлекающий маневр.

– Столько шума, чтобы подставить одного преступника? – Деган удивленно взглянул на меня.

– Это была только часть замысла.

– А другая?

– Деган Слоновая Кость.

– Слоновая Кость? – Он схватил меня за руку. – Ты нашел его бумаги?

– Бери выше, я нашел его самого.

– Что ты имеешь в виду?

Я в последний раз откусил от булки и отшвырнул остаток.

– То, что он жив, – ответил я, глотая. – Дышит. Даже разговаривает. – Я улыбнулся, глядя на Дегана снизу вверх. – Представь себе, вместо того чтобы найти… эй-эй!

Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Деган оттащил меня на несколько шагов в потемки оплетенного лозами арочного прохода. Позади нас вкрадчиво благоухал спящий сад. Аромата почти хватило, чтобы заглушить внезапный запах пота, которым потянуло от мечника.

– Деган! – сказал я, высвобождая руку и берясь за рапиру. – В чем дело, черт побери?

– Ты его видел? – спросил он, шаря взглядом по улице и всматриваясь во тьму. – Он знает, что ты его вычислил?

– Знает ли он?.. Погоди. – Я отступил, чтобы лучше видеть его. – Выходит, ты знал, что Слоновая Кость жив?

– Выразимся так: подозревал. – Деган не спускал глаз с улицы.

– Подозревал? С какого перепугу ты мог заподозрить, что человек жив через двести лет после того, как должен был помереть?

– Люди разное говорят.

– Говорят? О чем говорят? Какого дьявола ты не сказал мне, что полагаешь, будто по Эль-Куаддису разгуливает двухсотлетний Деган?

– Я надеялся, что ошибаюсь. – Помедлив, он добавил: – И также рассчитывал, что ты уйдешь.

– Поздравляю, мимо в обоих случаях.

– Вот я и вижу. Как ты его отыскал?

– Оказалось, он служит секретарем у визиря Садов Муз. Я отчитывался перед ним об успехах труппы с того момента, как мы попали в Старый Город.

– Кем-кем он служит? – Деган покачал головой. – Поразительно! И он просто взял и сказал тебе, кто он такой?

– Конечно нет. Я выяснил сам.

– Как?

– Ну, меч его увидел, например…

– Его меч все еще при нем? – Взгляд Дегана метнулся к клинку у меня за спиной.

– На стене в кабинете. Очевидно, не все покидают орден, оставив клинок валяться в горящем здании склада.

Деган скрипнул зубами. Согласен, что реплика была не из добрых, но я еще не остыл от злости на то, что мне не сказали о Слоновой Кости. Теперь, наверно, поквитался.

– Думаю, этого хватило, – проскрежетал Деган.

– Если бы я знал, что он жив, то да. Но у меня не было причины подозревать, что Слоновая Кость и сейчас представляет собой нечто большее, нежели кучка праха. Он назвался только после того, как я вломился к нему ночью, обшарил библиотеку и приставил клинок к его дворецкому.

– Значит, вы побеседовали.

– Мы говорили долго.

– И что?

– Он хочет увидеть тебя.

– Держу пари, что хочет. – Деган издал смешок и снова переключил внимание на улицу.

– Я не о том, Деган.

– Неужели? Перед уходом из ордена Деган Слоновая Кость перерезал полдесятка сестер и братьев. А после очень внятно дал понять, что сделает то же с любым, кто явится по его душу. Я сомневаюсь, что этот настрой изменился, пусть даже через столько лет.

Я вспомнил об ученом с повадками воина. Обе личины поразили меня усталостью, а то и покорностью. Мне показалось, что прошлое, сжигавшее его изнутри, давно перегорело.

– Два столетия – долгий срок.

– Не такой, как ты думаешь.

– Он не исключает, что вернется в Илдрекку.

– Вернется в империю? – Деган ослабил хватку, которой удерживал клинок.

– Может быть. – Я сглотнул.

Теперь у нас пошли переговоры не менее скользкие, чем моя беседа со Слоновой Костью. Я толком не знал, с какими намерениями прибыл Деган в Эль-Куаддис, но в них наверняка не входили посиделки с основателем его ордена. Но именно этого я и хотел ради всех нас, и в первую очередь – ради него самого.

– Я рассказал ему о том, что произошло между тобой и Железом. О…

– Что?! Ты не имел права…

– Да все я имел, – оборвал я его. – Я устроил этот бардак, поставил тебя перед необходимостью выбирать. Если бы не я, тебя бы здесь не было.

– Не обольщайся. Проблемы в ордене возникли задолго до того, как ты перешел дорогу Тени и Одиночеству. Или мне, если на то пошло. Меня привел сюда мой личный выбор, а не твой.

– Я и не спорю. Но я сыграл в этом известную роль и продолжаю играть сейчас. – Я неопределенно махнул рукой в сторону второго кольца. – У Слоновой Кости было гораздо больше времени на размышления о своем выборе, но вы, по сути, поступили одинаково: пролили кровь и покинули орден. Никто не знает, что это такое, – ни я, ни Серебро, ни прочие Деганы. Кроме Слоновой Кости. И он готов к разговору.

Деган вздохнул, снял шляпу и принялся ерошить взмокшие волосы, пока те не встали неровным частоколом.

– Тебе придется кое-что уяснить, – сказал он. – Я прибыл сюда не ради отпущения грехов. И не для искупления. Я хочу спасти нечто важное, ради чего убил, пусть даже убийство означало, что я уже не смогу приложиться к этому важному. Я пришел защитить моих бывших братьев и сестер от надобности совершать то, что сделал я; мне нужно удержать остальных, чтобы они не пошли моим путем. Меня не заботит восстановление моего имени и места в Казарменном зале; мне, полагаю, уже не видать стен Никерии. Нет, я нахожусь здесь потому, что все еще могу служить ордену, хотя и перестал быть Деганом.

– Это понятно, – ответил я. – Примерно так я и сказал Слоновой Кости.

– Что, серьезно? – Деган моргнул. Затем улыбнулся.

– Может быть, не так красноречиво, но идею донес.

– И как он ее воспринял?

– Говорит, что не знает, чем тебе пособить, но готов поднять старинные законы и обсудить возможности.

Деган вышел из боевой стойки, в которой, сам того не замечая, находился, и сделал глубокий вдох. С последовавшим выдохом ушла и бо́льшая часть его напряженности.

Я сделал то же. Порядок.

Деган вздохнул еще раз, потом усмехнулся и надел шляпу.

– Слоновая Кость при дворе деспота. Кто бы мог подумать? – произнес он, потянув ее за поля. – Ангелы свидетели – это последнее место, где я стал бы его искать.

– Мы оба, – подхватил я. – Хотя мне следовало заподозрить.

– Это почему же?

Деган вышел на улицу. Я присоединился, и мы пошли бок о бок.

– Когда мы только прибыли, Волк отправился по твою душу в Эль-Бейяд. Он заявил, что если человек привык служить, пусть даже под Клятвой, то он будет искать… угадай чего?

Деган снова взял меня за плечо, но уже с намерением развернуть к себе.

– Волк? – переспросил он со странным выражением.

– Виноват, Серебряный Деган. Я познакомился с ним как с Волком, и, откровенно говоря, это прозвище так и засело в башке. Вполне подходящее.

Деган медленно кивнул.

– Так и есть. – Он подступил ближе. – Расскажи о Серебре.

– Что рассказать?

– О его шраме.

– Каком шраме? – Желудок мой сжался.

– От правой брови до челюсти, – объяснил он, прочертив линию на себе. – Из-за которого он ослеп на один глаз.

Желудок начал сворачиваться в нечто похожее на пособие по вязке морских узлов.

– Значит, твой Серебро не одноглазый? – Деган все понял по моему лицу.

– Нет. – Руки тряслись у меня так, что было не сжать кулаки. Этот сукин сын снова обставил меня. – Нет, не одноглазый.

– Тогда он не Серебряный Деган.

## 33

– Сукин сын! – взвыл я. Эта скотина дважды меня провела. Дважды. – Эта лживая, хитрая сволочь…

– У Волка есть его меч? – спросил Деган.

– Что?

– Меч Серебра, – нетерпеливо повторил он. – Он есть у Волка?

Я подумал о клинке с серебряной чеканкой, который так привык видеть у Волка на боку.

– Если речь идет о ятагане с серебряной отделкой, то да.

Губы Дегана превратились в тонкую, тугую линию.

– Тогда это вещь Серебра.

Я чуть не спросил о том, как вышло, что меня одурачили, но уже сообразил. Я увидел меч, оценил мастерство Волка, услышал его слова и просто поддался своим предположениям. Да и кто будет рядиться под Дегана, черт возьми?

– Деган ли он вообще? – произнес я.

– О да, настоящий, – подтвердил Деган, и мне полегчало лишь каплю. Мы снова тронулись с места. – Иногда мы даже звали его Волком, потому что похож, как ты и говоришь. Но в ордене он Сталь.

– Стальной Деган, – повторил я, пробуя имя на вкус. Это подходило ему больше, чем Серебро. – Итак, если у него есть меч Серебра, то это означает…

– Это означает то, что за последнее время не я один пролил в ордене кровь, – подхватил Деган и покачал головой. – О Ангелы, что с нами стало?

У меня не было ответа, и я промолчал.

– Слоновая Кость знает о Стали?

– Слоновая Кость знает о твоем здесь присутствии лишь потому, что я ему сказал, – отозвался я. – О Волке… то есть Стали, не прозвучало ни слова.

– Спасибо и на том. Знай Слоновая Кость, что нас тут двое и один – это Сталь, его пришлось бы искать еще два столетия.

– Сталь настолько опасен?

– Один из лучших, когда доходит до сечи, – кивнул Деган. – А может, и лучший.

– Но ведь прошло два века, – заметил я. – Слоновая Кость не может знать об этом Стали. Стальной Деган, которого он знал, давным-давно умер.

Вступая в орден, новый Деган брал себе имя кого-то из основоположников – так, Бронзовый Деган был седьмым в череде.

– Не придуривайся, – сказал Деган. – Пускай Слоновая Кость скрылся в Джане, но можешь не сомневаться – у него найдутся агенты в империи. Возможно, он и не знает всего, что происходит в ордене, но не настолько неосведомлен, как хочет выглядеть. Нельзя организовать такую силу, как Деганы, и после забыть о ней, и неважно, куда ты подался.

Мы молча прошли с половину квартала. Деган шагал быстро, и мне было трудно подстроиться из-за болевших мышц и ночных приключений. Но он был не в настроении тормозить, и я отсыпал в ладонь ахрами. Хотел два, но из кисета выпало пять. Да и к черту, я закинулся всеми.

– Деган? – позвал я, гоняя зерна во рту.

– Что?

– Что за дьявольщина происходит?

– Навскидку? Стали нужен меч Слоновой Кости.

– Зачем?

– Потому что этот меч является ключом к нашему ордену.

– Каким образом?

– Что я сделал после того, как убил Железо? – вопросом ответил Деган, немного помолчав.

Я восстановил в памяти базар А’рииф, где Деган сразил Железо одним безупречным выпадом после долгого, изнурительного поединка.

– Ты забрал его меч.

– Да. А когда орден начал расспрашивать о Железе – после того как твоими стараниями нашли его меч, – какие вопросы были заданы обо мне?

– Они, естественно, хотели узнать, где ты находишься.

– А еще?

– Еще… – О черт! Я так старался заставить их поверить в мою версию случившегося, что до сих пор не разграничил вопросы. – Они спрашивали, что стало с твоим мечом.

– Вот именно. Мы не случайно клянемся на мечах, и это не просто символ: в каждом клинке запечатлеваются не только Клятвы владельца, но и ответные Клятвы всех, кому мы присягаем. Это ходячий отчет не только о нашем служении, но и о долгах, а долги переходят к ордену.

Моя рука потянулась к оружию за спиной. На сей раз я не довел ее до конца.

– Ты хочешь сказать, что моя Клятва тебе заключена в мече?

– Вместе со статусом, да.

Я раскусил зерна и проглотил. Легли они так себе. Я вдруг обрадовался, что ни разу не разрешил Волку прикоснуться к мечу Дегана.

– И что же, ее может прочитать любой Деган, который завладеет мечом?

– Это не так легко, но при наличии времени и выдержки – может. Именно так орден отслеживает после кончины Дегана, какие обещания были исполнены, а какие нет.

– Вот почему ты забрал меч Железа. Ты собирался вернуть его ордену.

– Хотя бы это я мог сделать после того, что совершил. Это был мой долг перед Железом и остальными братьями и сестрами.

Мне пришла в голову мысль.

– А за Железом еще остались долги?

– Меч пробыл у меня слишком мало, чтобы выяснить, – заметил Деган не без яда, и я отвернулся. – Но, – продолжил он уже мягче, – поскольку он, когда мы скрестили клинки, был занят доставкой тебя к Одиночеству, я готов поспорить, что сальдо оставалось в ее пользу, если тебя это интересует.

Так и было. Это означало и то, что Одиночество оставалась на поводке у ордена либо сейчас, либо в будущем. Новость приятная и в то же время тревожная. Если Волк морочил голову мне, то кто мог поручиться, что другой не проделывал того же с Одиночеством?

Ангелы свидетели – только этого не хватало…

– С твоим мечом все понятно, – сказал я. – С мечом Железа, а то и Серебра – тоже. Должники Серебра теперь, наверное, в распоряжении Волка. Но при чем здесь Клятвы Слоновой Кости? Этим долгам двести лет.

– Слоновая Кость рассказал тебе об основании ордена? – спросил Деган.

Мы приближались к воротам второго кольца. С обеих сторон стояло по паре стражников. Они расположились сразу за кругом света, который отбрасывал настенный факел. Я замедлил шаг и отвернулся, чтобы не обжечь глаза.

– Немного, – ответил я.

– Например?

– Он сказал, что изначально Деганы были призваны служить противовесом другим Кушакам.

– По чьему приказу?

– Люсиена, конечно. Кто же еще велит Эталону привязать свою душу к мечу и составить Клятву, которая подключит к нему компанию мечников… – Я умолк, неожиданно осознав выводы из того, о чем говорил. Клятва. Деганы. Император.

О черт!

– Ты хочешь сказать, – произнес я невольно упавшим голосом, – что в клинке Слоновой Кости заключена Клятва самого императора? Что Люсиен в долгу перед орденом Деганов?

– Орден связал себя с ним. А самые серьезные заветы всегда двояки. Что может быть крепче и вернее, чем Клятва императора, которая ляжет в основу нашего ордена?

– И он поклялся на мече Слоновой Кости?

– Все Деганы поклялись.

– А это значит, что все они тоже оказались привязанными к его мечу.

– Да.

– Но то был Люсиен. – Я присвистнул. – Сейчас император Маркино, а следующим будет Теодуа. Очередное воплощение Люсиена воссядет на трон лишь через тридцать-сорок лет. Какой Волку прок от его Клятвы?

– Клятва была принесена на клинке Слоновой Кости, в котором заключена душа Слоновой Кости, – объяснил Деган. – А он был Эталоном до того, как стал Деганом. Это многое… меняет.

– Меняет что?

– Орден может призвать к соблюдению Клятвы любое воплощение императора. Включая нынешнее.

– Ты хочешь сказать, – я остановился, вынудив к тому же и Дегана, – что если Волк завладеет мечом Слоновой Кости, то он сможет истребовать Клятву Люсиена через Маркино?

– О том и речь, – угрюмо кивнул Деган.

– Но как? Маркино даже не тот… ладно, не человек – не та инкарнация!

– Откуда мне знать? Это магия души; мне известно лишь то, что сказал мне Слоновая Кость. Идем, нам лучше не стоять столбами, – указал на ворота Деган.

Стражники уже посматривали на нас, и я последовал его совету.

– Ладно, – молвил я, сбавляя шаг под их взглядами, – допустим, ты прав. Но по-твоему получается, что если речь идет о магии души, то она все-таки понадобилась Волку, чтобы получить часть, не знаю… Постой. – Я посмотрел на Дегана. – Погоди. Слоновая Кость сказал тебе? Когда же ты, черт побери, поговорил со Слоновой Костью?

Глаза Дегана на миг расширились и сразу сузились. Когда он заговорил, его голос уподобился железу и льду.

– Дрот, сейчас не время.

– Черта с два! Сейчас-то самое время. Когда ты общался со Слоновой Костью?

– Я не общался.

– Гонишь. Ты не узнал бы о мече без него. – Меня посетила неприятная мысль. – Ты морочил мне голову, чтобы я сдерживал Волка? Врал, а сам отлично знал, где искать Слоновую Кость, но боялся, что я скажу Волку?

– Что? Нет же, ни в коем случае.

– Тогда откуда знаешь?

Деган молчал и продолжал идти.

– Проклятье, Деган! Я не здоровье поправить приехал, а помогать!

– Ты приехал потому, что Волк загнал тебя в угол.

– В гробу я видел Волка с его углом. Я прибыл из-за тебя. Ты не заслужил моего обращения с тобой. Волк только наметил путь, а пошел я сам. Послушай, я не буду прикидываться, что надеюсь загладить измену Клятве, – не такой я дурак. Но это не значит, что нельзя попытаться. И я попробую, даже если придется спасать Деганов, или прятать тебя от них, или заставить их принять тебя обратно, – мне все равно. Это на твое усмотрение. Мне понятно одно: если я собираюсь помочь тебе, то мне нужно разобраться в происходящем. А я собираюсь помочь.

Деган наградил меня долгим и тяжелым взглядом. Затем изучил свой меч за моей спиной. Потом снова меня.

– Ладно, – наконец кивнул он. – Я знаю, потому что был там.

– Где?

– Там, где Слоновая Кость поместил свою душу в меч. И еще раз, когда присягнул Люсиен. И потом, при Клятве всего ордена служить империи, а через нее – императору. – Деган улыбнулся с тоской и скорбью пополам. – Я был там, когда мы все стали Деганами.

– Что?! – Я остановился так резко, что чуть не навернулся. – Но ты в таком случае… тебе…

– Двести сорок два года, – подсчитал за меня Деган.

– Сколько?!

– Может, хватит орать? – Он кивнул на ворота. – Мы и так привлекаем много внимания.

Я не противился, пока он вел меня мимо хмурившихся стражей и дальше, во второе кольцо Старого Города.

– Двести сорок два года?! – повторил я, едва мы отошли достаточно далеко.

– Плюс-минус. Зависит от календаря. Я родился при старом Вистрианском стиле, в котором было на шесть дней меньше в году, чем в имперском. В его исчислении я…

– Двести сорок два?! Но как, черт возьми, тебе удается?..

– Так же, как Слоновой Кости, – ответил Деган уже напряженнее. – И Серебру. И Меди. И Нефриту. Точно так же как я был знаком с Железом больше двух веков, пока не убил. Мы дали Клятву, положив одну руку на клинок Слоновой Кости, а другую на собственные, и соединили наши жизни со служением и сталью. – Он отвернулся. – Связали наши души.

– Ваши… – Внезапно тяжесть его меча показалась мне не такой уж малой. – Ты хочешь сказать, что твоя душа заключена в твоем клинке?

Деган не ответил, но это было и незачем. Выражение его лица было достаточно красноречиво.

– А остальной орден?

– То же самое.

Я повел плечами, и моя ноша качнулась. Меня вдруг замутило. Я указал большим пальцем на рукоять, торчавшую из-за спины.

– Ты вряд ли…

– Я же сказал: он мне не нужен. Он больше не мой, не мне и владеть.

– Но это твоя душа!

– Она была отдана во имя службы ордену. Я больше не в ордене. Значит, она уже не моя.

Мои похолодевшие потроха вернулись к жизни.

– Не будь идиотом, мать твою так, – сказал я.

– Прошу прощения?

– Завет не завет, а это твое. – Я снял его меч, протянул ему. – Черт, да мне и не придумать ничего, что было бы твоим больше, чем этот клинок! Это все, что ты есть и чем был двести лет. Ты не можешь выбросить его из-за одной ошибки.

– Это была не ошибка, а выбор. – Деган отступил назад, подальше. – Выбор, который открыл ордену путь к единению. Я знал, что делал, еще до того, как принял твою Клятву. Я знал, чем рискую, но решился. Ценой этого выбора стал отказ от того, чем я был.

– Как бы не так! – парировал я. – Сейчас ты попросту жалеешь себя. Даже Сталь говорит, что орден готов передраться из-за императора и новая кровь – вопрос только времени.

– Раз ты намерен верить Стали, то…

– Я не закончил, – возразил я и шагнул вперед, а Деган попятился от своего старого клинка, словно боялся обжечься. – Да, ты убил Железо, но сделал это из желания спасти империю, которую поклялся защищать. Может, отчасти и думал, что это поможет ордену, – черт тебя знает! Главное, не нужно отдавать ради этого душу. Клинок Слоновой Кости до сих пор у него, а он замочил побольше Деганов, чем ты; держу пари, что и Сталь продолжает расхаживать со своим. – Я сделал еще один шаг. Деган дрогнул, как норовистый конь, но решил остаться на месте. – Тебе не обязательно отбрасывать себя прежнего только из-за того, что ты стал другим. – Я громыхнул мечом в ножнах. – И это незачем выбрасывать лишь потому, что ты не можешь быть Деганом.

Деган неотрывно смотрел на меня, на свой меч. Где-то над городом крикнула птица – должно быть, пустынная сова.

– Это не так-то просто, – молвил он.

– Просто и не бывает, – отозвался я. – Уж мне-то известно.

И приставил меч к его груди.

Деган оцепенел. Его зрачки пуще прежнего расширились в темноте, а дыхание участилось под нажимом клинка. На верхней губе выступил пот. Дрожащие руки повисли в воздухе по бокам от меча. Я надавил сильнее. Он хватил ртом воздуха.

Затем неожиданно отступил.

– Нет, – произнес он, роняя руки. – Не могу.

– Почему?

– Потому что, будучи Деганом, я не сумею помочь ордену.

– Что это за белиберда?

– Я не могу взять у тебя этот меч. Идем отсюда.

– Это не ответ, – сказал я, когда он снялся с места.

– Утешься тем, что есть.

Чертыхаясь, я приладил меч обратно. От тяжести не то чтобы скривился, но она меня не порадовала. Есть что-то неприятное в том, что посторонняя бессмертная душа елозит по твоим почкам и отвлекает прежде непредставимым образом.

Вскоре мы добрались до маленькой площади перед Собачьими воротами, и та показалась странной. О да, она оставалась на редкость смрадной, и по краям бродили дворняги, но не было никаких стай, а также лая, визга и рыка превосходства и подчинения.

– Проблема? – спросил Деган, когда я остановился неподалеку от входа на площадь.

– Возможно.

Когда я покидал парк, меня остановил у ворот чери-баши с четырьмя стражами под его началом. Прочитав письмо Хирона (дважды), сей командир уведомил меня, что человек, стоявший в карауле, исчез, а в парке произошли, судя по слухам, какие-то беспорядки. Не было найдено ни следов непотребства, ни часового, однако охрану усилили. Коль скоро у меня был пропуск Хирона, я не стал волноваться о том, как вернусь, но сейчас, взирая на пустынную площадь и световой круг от факела возле безлюдных ворот, исполнился растущего подозрения и подумал, что доступ в парк окажется не главной проблемой.

Подозрение превратилось в уверенность, когда я увидел за воротами невысокое нахохленное существо, приблизившееся к выходу. Оно толкнуло мордой железную створку, расширив проем, которого я прежде не приметил, и затрусило по площади. Это был пес из переулка, и в пасти он нес окровавленную босую ступню.

– Нет, скажу наверняка, – произнес я, когда тот исчез в боковой улочке. – У нас действительно проблема.

## 34

Их было четверо. Сразу не скажешь, потому что собаки отменно потрудились над телами стражников, но выглядело так, словно все они погибли буквально от нескольких ударов мечом. Быстрая результативная работа. Деган едва задержался, чтобы взглянуть на них, покидая круг факельного света. Я наскоро проверил будку, пусто ли там, и последовал за ним.

Собаки рычали и скалили алые зубы, но не трогали нас.

Я не стал спрашивать, кто покрошил часовых; мы оба знали ответ.

До рассвета оставалось три часа, если на то пошло.

– Как же Сталь догадался сюда явиться? – осведомился Деган, когда мы углубились во тьму.

– Не знаю. В последний раз я видел его…

О, разумеется. Это все объясняло.

– Где?

– На спектакле, – сказал я.

– Но я не понимаю, почему…

– Я засек, как он глазел на падишахскую ложу. Слоновая Кость был на балконе неподалеку.

– Тогда понятно. – Деган состроил мину. – Стали достаточно издалека взглянуть на Слоновую Кость, чтобы узнать. Осталось проследить за ним от амфитеатра и выждать.

– А Слоновая Кость был слишком занят переполохом, чтобы обратить внимание на слежку, – буркнул я.

Деган ускорил шаг.

Я увлек его с пестрой дорожки, выложенной из мрамора, и повел по сырой земле. Примерно таким путем мы шли с Арибой, когда направлялись в резиденцию Слоновой Кости.

Я провел Дегана вокруг большого зеркального пруда, затем препроводил на небольшую возвышенность и остановился. Меня наполовину удивил и в той же мере обрадовал домик Слоновой Кости, стоявший внизу. Из двух нижних окон, находившихся ближе к задней части дома, выбивался свет. Остальные были темными.

– Здесь? – спросил Деган.

– Здесь.

Деган начал спускаться по склону.

– Одна оговорка, – предупредил я.

– Какая? – Он остановился, но не оглянулся.

– Когда я уходил, на воротах стояло пять часовых.

– И только четыре, когда мы вернулись, – отозвался Деган. – Сталь мог заставить пятого выступить проводником.

– Я так и подумал.

Деган извлек свой меч и продолжил спуск. Я сделал то же.

Пятого стражника мы, разумеется, нашли на дорожке перед парадной дверью Слоновой Кости. Сама дверь была приоткрыта. Внизу виднелось кровавое пятно.

Деган не колебался: он распахнул ее и вошел, склонив голову набок и выставив меч под углом и в сторону, дабы отразить нападение из засады. Я шагнул следом, опустив свой клинок, чтобы не пырнуть его, если ему придется отступить. Мы переступили через труп дворецкого, распростершийся сразу за порогом. Треть левой половины его лица была отсечена ударом, который продолжился вниз и рассек шею и грудную клетку. Ковер пропитался кровью и хлюпал у нас под ногами.

– Куда? – напряженно спросил Деган, всматриваясь во мрак.

После звездной россыпи над садом прихожая угнетала даже меня.

– Думаю, в кабинет. Ближе к задней части дома.

Туда, где мы видели свет.

Я еще говорил, а Деган уже шел по коридору, и его шаги то приглушались коврами, то становились громче на голом полу. Я выругался и ринулся следом. Настенные мозаики по обе стороны казались ночному зрению мутными янтарными кляксами среди теней.

– Направо! – крикнул я Дегану, когда тот достиг участка, где коридор разветвлялся. Всякая секретность пошла прахом. – Потом сразу налево.

Деган свернул, ведомый, очевидно, чутьем в той же мере, что и наметившимся полумраком. Я незамедлительно последовал за ним и сразу отвел глаза. За очередным углом уже растекался свет. Привычно замедлив ход, я прислушался к стремительной поступи Дегана.

К черту!

Я снова пошел, присматриваясь к альковам и темным углам. Я надеялся подкрасться к Волку, застать его врасплох – возможно, увидеть его, суку, пока не скрестятся клинки, но Деган явно имел другие намерения. Не то чтобы я рассчитывал оказаться особо полезным, когда эти двое сойдутся, но дело всегда найдется – например, залить Волка собственной кровью или надеться ребрами на его меч.

Я быстро обогнул второй угол. Впереди был виден свет, лившийся из кабинета Слоновой Кости. Мое ночное зрение уподобило его сверкающей красно-золотистой луже. Глаза горели; я пригнул голову и побежал.

Сталь так и не зазвенела, покуда я покрывал последние футы и пересекал порог. Меня встретила мертвая тишина, которую нарушил только шорох моих сапог, когда я заскользил по полу, тормозя, чтобы не врезаться в спину Дегана. Тот остановился, едва вошел, и стоял, обозревая картину.

У меня слезились и горели глаза, но я сумел оценить разгром. Книги с бумагами были сброшены с полок, а большой письменный стол в дальнем конце комнаты был перевернут. На полу в лужице застывшего воска лежали три огарка, еще два немощно горели на пустой полке. Помещение пропиталось запахом жженого фитиля и недавно поднятой пыли – настолько, что я не сразу уловил под ним более мрачную и раннюю ноту.

Но мне было незачем чуять кровь, чтобы узнать о ней: я видел размазанный след, который тянулся от места возле ног Дегана через пол и бумаги к сгорбленной фигуре под опустевшим участком стены между веером вдовца и вазой с засохшим букетом.

Слоновая Кость был здесь, но его меч и человек, который использовал нас, чтобы найти его, исчезли.

Деган в мгновение ока пересек кабинет. Я двинулся осторожно, как будто Волк мог просочиться между книжными корешками или вырасти из хрустевших под ногами пергаментов и бумаг. Этот гад опережал меня на два шага с самого начала, и я не собирался расслабляться лишь потому, что в комнате было пусто.

О состоянии Слоновой Кости гадать не приходилось. У него не было правой руки; рана на голове зияла достаточно глубоко, чтобы виднелась надрубленная кость, а под коленями сгустилась черная кровавая лужа, и мне была очевидна не только его смерть, но и то, что старик никак не мог усесться в этой позе самостоятельно. Волк подтащил тело к стене и усадил, чтобы нам было видно. Послание для Дегана и меня.

– Сколько, по-твоему, времени он уже…

– Он жив, – сказал Деган, встав на колени подле Слоновой Кости.

– Он – что?! – переспросил я, теперь тоже срываясь с места. – Но как?

– Деганов трудно убить.

Я подошел ближе. Веки Слоновой Кости отчетливо дрогнули. Деган аккуратно протер ему глаза манжетой сорочки, убрав большую часть крови. Краснота сошла, и Слоновая Кость открыл глаза шире. Когда они остановились на Дегане, он улыбнулся, и изо рта хлынула свежая кровь.

Тогда я понял, что Волк отрезал ему язык.

Гнида.

– Прости, что опоздал, – негромко молвил Деган.

Слоновая Кость поднял сохранившуюся руку и положил ему на плечо. Он открыл рот, как бы желая заговорить, но издал лишь сдавленное бульканье. Деган быстро наклонил раненого в сторону и держал голову, пока того рвало кровью, которая затекла в глотку. Она была темной и густой.

– Язык-то зачем? – спросил я под кашель Слоновой Кости.

– Не знаю, – шепнул Деган. – Чтобы не исцелил себя заклинаниями? Не знаю.

Когда Слоновая Кость закончил, Деган осторожно вернул друга в сидячее положение. Цвет пергамента на полу казался насыщенным и ярким по сравнению с бледным лицом старшего Дегана. Теперь тот закрыл глаза.

– Кость, – негромко позвал его Деган.

Веки дрогнули, но не поднялись. Я находился достаточно близко, чтобы слышать клокочущий свист, которым сопровождался каждый вздох умирающего, и понимать, что было проткнуто как минимум одно легкое.

Каким же образом старый черт был до сих пор жив?

– Прости, но я обязан спросить о твоем мече. – Деган откашлялся, но голос остался сиплым. – Его унес Сталь?

Старый Деган застыл, и я невольно подумал, что он скорее умрет, чем признает потерю. Но вот с его губ сорвался медленный вздох, и он кивнул.

Деган сжал зубы. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах глубокое и горькое отчаяние. Оно было вызвано не только историей с мечом и даже не Слоновой Костью, но тем, во что превратился и чем еще станет его орден. Тем, чему он сам, по его мнению, положил начало, когда убил Железо, и завершил, когда привел Сталь к Слоновой Кости.

Но виноват был не Деган – во всяком случае, не он один. Я тоже сыграл в этом немалую роль, гоняясь за собственным искуплением и желая его так страстно, что повелся на выдумки Волка и без малейшего сопротивления подстроился под его планы. Надеясь в последний раз побыть смышленым Носом и доказать, что я все еще в состоянии плести интриги и разыграть свою партию, будучи подставлен. Решив отправиться в Джан и притвориться, будто я вовсе не Серый Принц, а титул последует за мной своим ходом. И стать причиной гибели Слоновой Кости.

Я отвел взгляд от умиравшего Дегана и снова осмотрел помещение. Разоренные полки, разбросанные книги и документы; кровавый след, замаравший девственно-чистый ковер из бумаг и пергаментов. Бо́льшая их часть разлетелась, когда Волк тащил Слоновую Кость к стене, но несколько листов слетело и после. Теперь их края отяжелели от крови, и старые, кирпичного цвета чернила скрывались по мере того, как пропитывалась бумага.

Я прикинул, нельзя ли спасти страницы и не пострадают ли они еще больше от чистки. Балдезар знал, но старого писца рядом не было. Опять-таки, окажись он здесь, старый сухарь уже сортировал бы сокровища, воркуя над книгами и восторгаясь не только разбросанным под ногами богатством, но и тем, что бо́льшая его часть каким-то образом уцелела в мясорубке. При виде чистых страниц и нетронутых переплетов почти казалось, будто…

– А как насчет законов? – Я обернулся.

Деган моргнул. Слоновая Кость не шелохнулся.

– Ты о чем? – спросил Деган.

– О законах твоего ордена, – сказал я, подступив ближе. – Обряды, ритуалы и прочая хренотень, которую Слоновая Кость прихватил с собой. Их тоже унес Сталь?

– Дрот, у него меч Слоновой Кости. – Деган уставился на меня. – Мне наплевать на статьи и пункты, которые могли бы…

– Мне тоже.

Я опустился на колени с другого бока Слоновой Кости, осторожно взял старого Дегана за подбородок и повернул его лицо к себе.

– Слоновая Кость, – позвал я. – Слоновая Кость!

Слабый клокот и колебание одного века. Паршиво.

– Дрот, какого черта? – ощерился Деган.

– Взгляни на комнату. Книги, бумаги и свитки посшибали не в драке, их сбросили потом. После того, как Волк уже завладел мечом. Он искал что-то еще.

– Но, получив меч, он приобрел и Клятву.

– В таком случае ему могло понадобиться и нечто другое. Возможно, закон или обряд, который позволил бы ему использовать Клятву иначе, или развить ее, или не знаю что еще. Мне ясно только, что иначе ему было незачем громить кабинет и тем более отрубать пишущую руку Слоновой Кости и отрезать язык.

– Отрубать ему… – Деган взглянул сперва на Слоновую Кость, потом на разоренную библиотеку. В его глазах обозначилась тревога.

Он снова посмотрел на Слоновую Кость.

– Спрашивай, – разрешил он.

Я склонился над умиравшим Деганом и приподнял его голову, чтобы говорить в самое ухо.

– Слон, – произнес я. – Что с твоими законами?

Глаза Слоновой Кости распахнулись так резко, что я чуть не отпрянул. Внезапно он полностью пришел в чувство, и мне осталось только гадать, чего ему это стоило.

– Законы, – повторил я. – Они тоже у Волка… то есть у Стали?

В уголках глаз появились морщинки, обозначившие мрачную усмешку. Я ощутил, как голова слабо качнулась в моей ладони.

– Они еще здесь?

Легчайший нажим подбородка. Призрачное подобие кивка.

– Где?

Слоновая Кость направил взгляд на веер вдовца.

– Химомиф.

Слово, донесшееся из искалеченного рта, больше напоминало влажное карканье, но мне был известен смысл.

– Симонис? – произнес я за него имя жены. – Законы у нее?

Слоновая Кость улыбнулся.

Я посмотрел на Дегана.

– Они спрятаны в ее историческом труде, – сообщил я, уже поворачиваясь к полке, где раньше стояли те самые книги. – Записаны, скорее всего…

Левая рука Слоновой Кости вцепилась мне в лодыжку, требуя умолкнуть. Я глянул вниз и обнаружил, что его взор гуляет между мной и стеной. Я проследил.

– Веер? – спросил я, взирая на большую крепированную дугу. В ту ночь, когда мне открылась тайна Слоновой Кости, веер был пристально изучен, но в нем не нашлось ничего ни о законах, ни даже об ордене.

Но кто я такой, чтобы спорить?

Я придвинул кабинетное кресло Слоновой Кости, встал на него и снял с веера покров. Изображения были мелкими и сложными, и мне пришлось податься вперед под угрозой сверзиться.

Но даже при рассмотрении столь близком я чуть не прозевал.

Это была небольшая деталь в предпоследнем изображении Симонис. Скорее контур, нежели образ: черный женский силуэт, зеркально подчеркнутый белизной платья и преклонивший колени на специальной скамеечке в своем кабинете. Три прочерка красных лент в волосах, повторенные в трех алых точках сефты на открытой перед нею странице; светлый мазок сусального золота, обозначавший тростниковое перо. Женщина-писец за работой, обремененная знанием и глубоко погруженная в мучительный творческий процесс: портрет, наверняка занимавший особое место в сердце Слоновой Кости, коль скоро оказался в числе последних, которыми он располагал. Изображение, где центром выступала жена, а детали становились менее четкими по мере отвлечения взора, и только на стене позади нее был бледно выписан ряд крохотных книг.

Я приник еще ближе и уперся в стену рукой, чтобы не опрокинуться. Мне было трудно судить без увеличительного стекла, но я мог поклясться, что сефта на корешках была читаемой даже в таком масштабе.

Я посмотрел вниз, на Слоновую Кость. Тот полулежал, приподняв голову на локте у Дегана, и взирал на меня из-под отяжелевших век.

Я не был Белым Кушаком. Я был Эталоном.

Подлая старая сволочь.

– Это же не ориентир? – спросил я. – Законы здесь, в ее кабинете. – Я указал на фигуру. – Ты применил глиммер и засадил в веер книги?

На его лице появилась облегченная – или усталая? – улыбка. Снова выступила кровь.

– А, – выдохнул он.

«Да».

– И как нам достать их?

Слоновая Кость еще пытался оторвать от пола руку, когда за него ответил Деган.

– Меч, – проговорил он, не поднимая глаз. – В мече спрятана его душа, а с ней и ключ к его магии. И к законам.

– Его душа?.. – Я сошел с кресла.

Ну разумеется. Слоновая Кость был Эталоном до того, как стал Деганом, а Эталоны собирали и направляли силу посредством собственных душ. Если тело Слоновой Кости осталось без души, то это не означало, что он утратил способность…

– О черт! – выругался я. – Значит, Сталь может воспользоваться глиммером Слоновой Кости?

– Не думаю. В конце концов, это душа Слоновой Кости, а не Стали. Простое обладание мечом не даст ему власти над ней и всяко не научит применять эту магию.

– Но ты не уверен.

Деган взглянул на Слоновую Кость. Глаза старого Дегана были снова закрыты. Грудная клетка еле двигалась.

– Я постараюсь выяснить, – ответил Деган. – А ты тем временем забери Птицеловку. Можно встретиться в Нижнем Городе и посмотреть, не наследил ли там Сталь. Не может быть, чтобы азаарийцы валили из Эль-Куаддиса толпой; мы быстро найдем кого-то, кто видел, как он уходил.

– Если только он не замочил всех свидетелей, – буркнул я.

– Тогда отправимся за толпой мстителей, которая бросится за ним следом.

– Меня беспокоит не столько то, что мы потеряем Сталь, а то, как мы выйдем отсюда. – Я указал большим пальцем через плечо, намекая на пройденный путь. – Ты, наверное, забыл, что уже почти рассвело. Это во-первых. Во-вторых, у ворот лежит груда трупов. Нам будет довольно трудно выбраться из парка.

– Вот я и велел тебе уходить сейчас.

– А ты?

– Я уйду, когда не станет Слоновой Кости.

– Может быть слишком поздно.

– Когда его не станет, говорю.

Мне захотелось возразить, потом расхотелось. Деган уже опоздал и не спас Слоновую Кость, пусть хотя бы простится.

Но я еще не был готов уходить и окликнул его:

– Деган! Зачем Волку так отчаянно понадобились эти законы?

– Наверняка не скажу.

– Но у тебя есть догадка?

– Да, – ответил он после секундной паузы.

Я подождал. В ушах отдавалось хриплое, клокочущее дыхание Слоновой Кости.

– Существует предание, – заговорил Деган, не взглянув на меня, – которое гласит, что когда Слоновая Кость принял наши исходные Клятвы, он связал их так, чтобы в случае надобности призвать нас к ответу. Чтобы мы служили хранителю этой Клятвы во многом так же, как сами заставляем служить наших должников. Не только угрозами и по законам чести, но и магическими узами.

– Тогда позволь угадать: хранителем этой Клятвы был император.

– Нет, – возразил Деган. – Большинство считает, что им был Слоновая Кость.

– Ты хочешь сказать, что он превратил вас… в клиентов? Как всякого, кто приносит вам Клятву?

– Мы пользуемся понятием «клятвенная связь», но да, смысл был именно в этом. – Деган отер с губ Слоновой Кости очередной пенный пузырь. – Понятия не имею, правда ли это, но я понимаю, зачем это могло понадобиться. Мы только что возникли, хотели совершить нечто новое и не знали, получится ли у нас и если да, то сколько продлится. А Слоновая Кость был Эталоном. Охрана императора была для него превыше всего. Что натворит отряд бессмертных воинов за сотню лет? Никто не знал. Лучше было заранее обуздать.

– И никто не возмутился?

– О, некоторые еще как возмутились, когда история всплыла, особенно Сталь. Он заявил, что присягал императору, а не Слоновой Кости и не потерпит меча, занесенного над своей головой. Сказал, что это обесчестило его.

– И как поступил Слоновая Кость?

– Поступил? Никак. То же и остальные.

– Что? – поразился я. – Почему?

– Потому, что мы были молоды и слишком хорошо помнили нашу бытность Белыми Кушаками, чтобы роптать. И потому, что он был Эталоном. И потому, что успели принести Клятвы. Вдобавок это был только слух – правдивый или нет, у нас тогда хватало других дел.

– И вы служили?

– Мы служили, – подтвердил Деган. – Но с этого момента начались споры о том, кому мы присягнули на верность – империи или императору, который мог нам солгать. С тех пор так и тянется.

– А законы ордена?

– Некоторые считали, что Слоновая Кость расписал ритуал отзыва Клятвы. – Деган взглянул на веер в моих руках. – Или ее обновления. Или уничтожения. Никто не знает наверняка. Мне известно лишь то, что меч вооружает нас через Клятву властью над императором и орденом, которая может стать абсолютной, если добавить законы.

– Ты пришел за законами, – констатировал я.

– Я пришел за тем, что сумел бы найти, и чтобы сделать все возможное во имя моего бывшего круга мечников. Это другое.

Я посмотрел сперва на человека, умиравшего у Дегана на руках, потом на разоренную библиотеку. В истории еще недоставало фрагментов.

– Как по-твоему, почему Волк оставил его в живых?

– Не знаю, – покачал головой Деган. – Но это неспроста. Волк никогда не действует без причины. И я собираюсь выяснить, в чем тут дело.

Я не стал спорить. Поднявшись, вернулся к месту, где висел веер. Распустил две шелковые ленты, обмотанные вокруг опорных стержней, разгладил их и перевязал сложенный веер.

Когда я обернулся, Деган склонился над братом по оружию и что-то нашептывал, почти касаясь губами уха. Губы Слоновой Кости то беззвучно шевелились в унисон, то замирали в ответной паузе.

Я положил веер к ногам Дегана вместе с пропуском от Слоновой Кости и вышел. Деган так и не поднял глаз.

## 35

Когда я вышел наружу, восток уже полиловел. До рассвета остался час или чуть больше. Дегану лучше было не мешкать.

Я затащил тело стражника в дом – солдат был тяжел – и притворил дверь. Затем бросил на дощатый настил несколько горстей щебня, которые хоть и не скрыли кровавый след, но сделали его не таким непотребно броским.

Сторонясь дорожек, я постарался держаться естественно. Вести себя как курьер, чинуша-порученец, любовник, возвращающийся с ночного свидания, – кто угодно, только бы не выглядеть тем, кем я был: вором, который в ночи оставляет за собой труп и бросает лучшего друга.

Вокруг периодически шастали слуги и стражники, но все с фонарями, и обойти их было легко. И все-таки я задышал спокойнее, только когда дошел до ворот и застал там собак, терзавших останки. Их присутствие означало, что вторжения еще не заметили. У нас оставалась лазейка, пускай и сужавшаяся.

Собаки потрудились на славу; участок превратился в кровавое месиво с костями и клочьями мяса, разбросанными по булыжной мостовой. Я вяло прикинул, не затолкать ли тела в сторожевую будку или хотя бы оттащить подальше в тень, но понял, что дело безнадежно, когда оценил подсохшие лужи крови и отпечатки лап, а тем паче свирепые взгляды пировавших собак. Пускай проклятие падет на Волка, который оставил тела на виду и не позаботился закрыть ворота.

Я обошел собак, приоткрыл створку и выскользнул на площадь. По сравнению с покойницкой, где я побывал, там пахло чуть ли не свежестью. Почти.

Убрав клинок в ножны, я высвободил патронажный жетон, который носил на шее. Сделав это, я понял, что угодил в беду – вернее, в очередную беду. То, что всего несколько часов назад было блестящим латунным ромбом, превратилось в иссиня-зеленую бляху – светящуюся лепеху цвета ярь-медянки.

Очевидно, мой патронаж аннулировали.

Нельзя сказать, что это стало неожиданностью после событий во время спектакля, которые предопределили такой поворот, – я просто не думал, что отмена будет настолько… зримой. Опять же, вокруг простирался Джан.

Я поднял ромб в ночной темноте. Его свечение не было лучистым сиянием, но все же его хватало, чтобы пометить меня и сделать легкой мишенью во мраке, а то и в толпе. Его хватало, чтобы держать меня подальше от главных улиц, а спешка гнала меня как раз туда.

Проклятье!

Я швырнул жетон в сточный люк и направился в ближайшую боковую улочку. Она, как и ожидалось, вилась подобно змее, и после многочисленных поворотов я уже толком не знал, в какую сторону иду. Я игнорировал взгляды из темных дверных проемов и окон; притворялся, что меня не заботит шепот, который несся вдогонку. Я двигался быстро, но не бегом, и всячески прикрывал грудь, дабы скрыть отсутствие бляхи.

Лестница вывела меня вверх на новую улицу, которая быстро превратилась в арочный переулок. Тот, в свою очередь, достиг дорожки, которая тянулась поверх первой улицы. Я остановился, осмотрелся, утешился отсутствием затаившихся теней и скакнул на ближайшую крышу. В доме тявкнула собака, но я был на следующем здании раньше, чем хозяин успел прикрикнуть на тварь. Та проигнорировала его и продолжила гавкать.

Я мрачно улыбнулся, удаляясь от шума. Веди себя псы на площади у Собачьих ворот хоть отдаленно похоже, мы с Деганом ни за что не попали бы внутрь и не нашли Слоновую Кость, а уж о выходе не могло быть и речи. В этом смысле труднее пришлось и Волку. Впрочем, ему было наплевать – оставить за собой груду трупов и открытые ворота не выглядело образчиком утонченности.

Я перемахнул через невысокую стену и стал пробираться сквозь джунгли пустых бельевых веревок. Впереди виднелся просвет, который предвещал переход через улицу пошире. Посмотрев налево-направо, я отследил сужение дороги примерно в квартале от меня и выправил курс.

Хотелось бы знать, как развивалась встреча Волка и Слоновой Кости. Началась ли она с разговора или сразу с крови? Я мог представить, как Волк тянул время, дразнил своего бывшего собрата, а то и предложил Слоновой Кости некий выход, отлично зная при этом, что без боя не обойтись. Это было бы похоже на Волка: ему нравилось показывать, до чего он умен и как искусно развел свою жертву. Ангелы свидетели, со мной он позабавился на славу. Я не представлял, чтобы он не поиграл ножом, когда дело дошло до поединка со Слоновой Костью, – слишком велик был соблазн.

Стук камня справа мгновенно насторожил меня и вынудил присесть. До сих пор не было видно ни души, но это не означало, что я пребывал в одиночестве. За стуком последовало проклятие, и в следующий миг на соседнее здание подтянулась фигура. Она помедлила, вытерла об одежду руки и осмотрелась, после чего легко запрыгала по крышам и исчезла.

Я дождался, пока она скроется, и продолжил путь, досадуя на то, что двигался далеко не так уверенно.

Спроси меня кто, я мог бы предположить, что Слоновая Кость не заглотил приманок Волка. Он был слишком искушенным политиком и слишком долго прожил с оглядкой, чтобы купиться на блеф и похвальбу азаарийца. Я буквально слышал, как старый Деган велит Волку убираться и снимает со стены свой длинный меч; практически видел блеск в его глазах, когда они скрестили клинки. А когда проиграл – ну что же, я ни секунды не сомневался, что он послал Волка к гребаной матери в ответ на требование отдать законы ордена.

При этой мысли я улыбнулся. Наверняка это было нечто: Волка срезали, его планы нарушились из-за упорства одного-единственного человека. Приятно было бы посмотреть на него, когда он осознал, что ни хрена не добьется от Слоновой Кости и никаких законов не получит.

Да, на такой спектакль я купил бы билет.

Я добрался до кромки умеренно покатой крыши. Мне предстоял короткий прыжок на соседнюю, а дальше – приятный и долгий пробег по стоявшим впритык домам. Вдалеке смутно виднелась черно-серая линия стены, отделявшей второе городское кольцо от третьего. Птицеловка должна была ждать меня в тени этой стены в полуподвальной таверне, которую мы назначили Черным Притоном. После этого дело сведется к раздаче мелких взяток кому положено – и можно будет влиться в поток, исходящий из Старого Города. Спора нет, с преображенными жетонами это обойдется дороже, но мы предусмотрели такую возможность и подстраховались. За должную плату стража закроет глаза на что угодно.

Нет, убраться не составит труда; намного сложнее будет изловить и остановить Волка. Мне совершенно не улыбалось искать его в пустыне, но мы хоть знали, куда он направлялся. Вдобавок, если дела примут совсем уже скверный оборот, мы можем просто поднажать и попытаться достать его в Илдрекке. В конце концов, нам были известны его замыслы. У нас были законы, у него – меч; его возможности не выглядели безграничными.

Я встал поудобнее, примерился к соседней крыше и… выпрямился.

Нет.

Бессмыслица. Больно гладко, чересчур предсказуемо. Слишком очевидная подстава.

Я оглянулся на оставшиеся позади падишахский парк, Собачьи ворота и тела стражников, брошенные на камнях. Восстановил в памяти бумаги на полу и Слоновую Кость, умиравшего в своем кабинете. Обдумал фиаско, которое потерпел Волк.

Все это было бессмыслицей.

Зачем было оставлять Слоновую Кость в живых? Если Волк выставлял что-то напоказ, то неизменно с умыслом. Начиная с убийства Щура и заканчивая использованием Нийян для того, чтобы направить меня на поиски Дегана, он преследовал только одну цель: завладеть мечом Слоновой Кости и законами ордена. Пока у него выгорало, все складывалось чудесно – он не сделал ни одного лишнего движения, не пропустил ни единой мелочи. Каждый поступок, каждый разговор приуготавливали следующую фазу, являлись прелюдией к очередному танцевальному па.

Мастерство, которым мог бы гордиться любой Серый Принц.

Может быть, Волк решил, что старый Деган истечет кровью прежде, чем на него наткнутся? Или просто постарался, чтобы Слоновая Кость умер медленной, мучительной смертью – своего рода зловещий расчет за давнюю ссору? Ангелы свидетели – Волк был достаточно коварен для этого.

Но зачем оставлять стражников у всех на виду? Я не знал, когда он их замочил – на входе или выходе, – но Волк не мог не понимать, что даже если их не найдут слуги падишаха, то мы с Деганом обнаружим наверняка. А в этом случае мы…

О черт! Конечно.

Проклятье!

Я развернулся и помчался туда, откуда пришел.

Болван! Он и хотел, чтобы мы нашли. Не только стражников, но и Слоновую Кость. Живым. Чтобы потолковали с ним. Утешили его.

Убедили умирающего Дегана открыть, где спрятаны документы.

Вот же гнида!

Волк был там, он скрылся где-то на площади или выше и даже сейчас следил за Собачьими воротами, подкарауливая Дегана. То, что я его не заметил, не означало, что он не прятался и не готовился к прыжку, когда мы покинем парк и уберемся подальше от помех со стороны Деспотии. Он проник в мои комнаты под носом у Птицеловки; если кто-то и мог остаться невидимым даже для моего ночного зрения, то это был он.

Почему он меня отпустил? С какой стати позволил беспрепятственно смыться из парка? Потому что он охотился за рыбой покрупнее. Волку были нужны законы ордена, и он понимал, что раздобыть их мог только Деган.

Которого предстояло убить ради них.

Я мчался обратно, карабкаясь и прыгая там, где раньше двигался осторожнее. Собака разлаялась снова, однако теперь ее хозяин завопил из-за черепицы, которую я обвалил, когда спрыгивал с крыши.

Я пробежал по крытой аллее и буквально вывалился на улицу. Янтарные тени отпрянули, едва я пронесся мимо, и разразились проклятиями вслед. Мне было не до них – наплевать на внимание, которое я привлекал; наплевать на отсутствие жетона и на то, что за мной могли погнаться с клинками наголо. Мне важно было только успеть добраться до этих чертовых ворот, покуда Деган не подыграл замыслам Волка.

Сделав последний поворот, я резко остановился, и ноги проехались по пыльным камням. Там, где улица выходила на площадь, стояла одинокая фигура с мечом в руке и улыбкой на лице.

Деган что надо – только не тот, что надо.

– Я все гадал, сообразишь ли ты, – сказал Волк.

Он был одет по-джанийски, в просторные шаровары и короткую тунику, поверх ниспадал бурнус. Все было заляпано кровью.

– Труда не составило, – соврал я.

– Да неужели? – усомнился Волк и поднял бровь.

– Нет, – заверил его я.

Говори. Тяни время. Дай Дегану выйти и услышать, увидеть тебя. Может, напасть на Волка сзади.

– Вспомни мое ремесло и почему ты меня прихватил. Я рою землю, пока не докапываюсь до сути; собираю фрагменты, пока не сложится головоломка. – Я непринужденно положил руку на рапиру. Волк не отреагировал. – Ты отклонился от своего стиля.

– Моего стиля?

– Оставил Слоновую Кость в живых. Это на тебя не похоже.

– Ах это? – Волк указал на стену позади себя. Возле нее стоял прислоненным длинный меч. Длинный меч Слоновой Кости. – Возможно, дело в милосердии? В конце концов, когда-то он был моим другом.

– Друзьям не отрезают языки.

– Знал бы ты, какие у меня бывали друзья.

– И грамотный убийца не оставляет гору трупов, оповещая о своих приходах и уходах.

– А вдруг я спешил?

– Думаю, ты задержался бы замести следы по пути из горящего дома.

Волк упер в землю острие сабли – своего родного клинка, судя по стальному рельефу гарды, – и смерил меня изучающим взглядом.

– Да, – изрек он, – очень умно. Я правильно сделал, что захватил тебя.

– А я ошибся, когда пошел.

– Я не оставил тебе выбора.

– Выбор всегда есть.

– Ты о том, чтобы остаться в Илдрекке? – фыркнул Волк. – Ты бы не выжил после того, как я настроил против тебя остальных Серых Принцев.

– Может, и нет, – согласился я. – Но попробовать стоило. Я мог хотя бы остаться поблизости и прикрыть мою организацию.

Рискнуть собой там, вместо того чтобы настроить всех и каждого здесь во имя того, что мне казалось подобающим Серому Принцу.

– Мог, но это не в твоем характере, – возразил Волк. – Ты слишком долго работал один, чтобы позволить притязать на свою особу. Ты вроде волка, который пытается бежать с собачьей стаей: приятно, но ты-то знаешь, что создан для лучшего – полей пошире и небес повыше. – Он поднял клинок и положил себе на плечо. – Считай, что тебе повезло разобраться в этом. Я истратил три жизни на осознание того, что Клятва не цель, а братство не племя. Другим, быть может, этого и хватает, но мне? – Он покачал головой. – Я азаариец, мне не с руки подбирать обещания и торговать ими за мою честь. Я дал слово служить цели и действию, а не сидеть, ждать и считать.

– Тогда почему бы не выйти из ордена?

– Азаариец верен своему слову.

Я ничего не смог с собой поделать: расхохотался.

– Издеваешься надо мной? – Волк зловеще шагнул вперед. – Даже сейчас? Зная, кто я такой и на что способен?

– Я смеюсь именно потому, что знаю, кто ты такой и на что способен, – отозвался я, игнорируя сосущее чувство под ложечкой, грозившее проточить дыру. – Как быть с назваными братьями, которые пали от твоей руки? С основателем ордена, которого ты загасил, чтобы украсть его меч? Это не верность слову – даже не близко к ней.

– Ты ничего не знаешь. – Волк выпрямился во весь рост и свирепо взглянул на меня сверху.

Он прихватил левой рукой меч Слоновой Кости и начал поворачиваться.

– Я знаю много чего, – сказал я ему в спину. – Зачем еще прорубаться к двери Слоновой Кости, как не желая узнать способ освободиться от ордена? К чему такая канитель, если ты не задумал припереть к стене императора, чтобы он избавил тебя от Клятвы?

– Что ты сказал? – Это его зацепило, он замер.

– Маркино, – ответил я. – Император и его ипостаси пребывают в долгу перед орденом Деганов. Они связаны Клятвой, которую дали вам на мече Слоновой Кости, когда вы основали свою банду.

– Это тебе Бронза поведал? – Волк оглянулся.

– Нет, император. Мы квасили на отвальной перед моим отъездом из Илдрекки.

Задумчивое молчание. Затем:

– Должно быть, мой собрат по оружию и правда любит тебя, раз поделился таким древним секретом ордена.

Я не знал, что ответить, а потому промолчал.

– Ты прав, я пришел за мечом, – произнес Волк. – Но не ради того, о чем ты думаешь. У меня нет желания отгородиться от моей Клятвы. В самом начале я сказал тебе правду, мне хочется спасти орден. Но я, в отличие от Бронзы и большинства остальных, не питаю иллюзий насчет того, что наши проблемы решаются болтовней и законами. Теперь нас может спасти только действие.

– Какого же рода? – осведомился я. – Вымостить улицы новыми трупами? Заставить императора отпустить вам грехи? Или ты хочешь отдать решение на откуп Маркино? Вынудить его выбирать, кому послужит орден – ему или империи? Если да, то я скажу, куда он метнется, – к гадалке не ходи.

Человек, способный создать религию с единственной целью обеспечить себе вечное правление, не выпустит из рук такого орудия, как Деганы.

– По-твоему, я дурак? – возразил Волк. – Конечно, я знаю, что он выберет: заявит, будто мы принадлежим ему и от греха подальше лучше разрушить орден. Трещины пролегли слишком глубоко, чтобы заделать их простой декларацией, пусть даже императорской. Одно толкование неизбежно отвратит сторонников другого. Нет, орден сохранялся так долго лишь потому, что мы не искали решения, не вооружились новой причиной охранять наши взгляды сталью. Мы всячески старались не повторить грехов Слоновой Кости. Но теперь, когда мертвы Железо, и Серебро, и Слоновая Кость? После того, как клинки Деганов обагрились их же кровью? В ком-нибудь обязательно взыграет гнев, или гордыня, или месть, и орден падет. Это вопрос только времени.

– Но ты же и подтолкнул, – напомнил я. – Во имя Ангелов, ты убил двоих против одного у Дегана!

– Да.

– Ты знал, что это случится.

– Да.

– Тогда зачем?

Волк пристально изучил на меня, затем посмотрел на небо. Оно стало из черного пепельным, и звезды меркли. Волк весело прищурился.

– Ты пытаешься меня отвлечь, – заметил он. – Дать Бронзе время уйти или подкрасться ко мне. Очень толково. Бесполезно, но очень толково. – Он повернулся и махнул рукой в сторону площади. – Идем, подождем моего брата вместе.

Я не шелохнулся.

Что же я упускал, черт меня подери? Если верить Волку, то орден Деганов не подлежал восстановлению, – зачем ускорять его гибель? Зачем подталкивать к краю пропасти и нарушать перемирие, которое соблюдалось веками? Даже если он раздобудет законы Слоновой Кости, то его шансы отладить орден при том, что Деганы начнут убивать друг друга, располагались в промежутке между призрачными и нулевыми. Если они…

Стоп. Нет. Волк говорил не о починке – о перековке. Я поднял глаза и увидел, что Волк рассматривает меня. В ожидании.

– Тебе и хочется, чтобы члены ордена обнажили клинки, – сказал я. – Чтобы они сцепились и перебили друг дружку. – Дабы наглядно убедиться в том, что орден обречен и компромисс невозможен. – Ты хочешь сокрушить Деганов.

– Бывает, что для починки приходится сначала сломать. Чтобы выковать нечто заново, нужно расколоть существующее. Мой орден невозможно спасти в его нынешнем виде, но почему бы не отстроить с нуля? Вот оно. Тогда он будет спасен.

– Измена не спасение, – раздалось позади Волка. – Предательство – это только предательство. Все прочее – отговорки слабака.

Волк крутанулся, переходя в ангард, а я скользнул в сторону и глянул мимо него.

Поэтому сумел увидеть Дегана, стоявшего на площади.

## 36

Волк на секунду напрягся. Затем рассмеялся, видя, что Деган не трогается с места.

– Тебе ли так говорить, Бронза? – произнес он. – Тебе, с кровью Железа на клинке? Кто ты такой, чтобы болтать об оправданиях? Что-то не вижу я, чтобы ты спешил предстать перед орденом за свои преступления; не вижу тебя стоящим в Казарменном зале в ожидании суда! Чем он лучше моего, твой повод уклониться от правосудия и пуститься на поиски Слоновой Кости?

Деган находился шагах в пятнадцати от Волка. В одной руке у него был меч с цепным узором, в другой – вдовий веер Слоновой Кости. Я не сумел различить выражение лица.

– Я не собирался убивать Слоновую Кость, – сказал он.

– Ну и совсем дурачина, – фыркнул Волк.

– Он не заслужил…

– Он заслужил все, что получил от меня, и даже больше, – рыкнул Волк. – Он заработал вековые мучения за ложь, которой кормил нас; за жизни, которые у нас похитил. Этот старик сковал нас нашей же честью и удалился. Хуже того – допустил, чтобы нас отодвинули в сторону, когда он ушел. Мы, призванные быть мечниками Люсиена, расходовали время на продажу обещаний, словно базарные торгаши! Мечами, предназначенными для поддержки империи, выбивали частные долги! – Волк сплюнул на камни. – Клинок ржавеет, Бронза, когда им не пользуются, и я больше не собираюсь ржаветь. Пора нашей стали засверкать, как встарь.

Я изучил спину Волка и сделал робкий шажок вперед, стараясь, чтобы азаариец оставался между мной и Деганом. Я знал, что если Деган увидит меня, если сообразит, что я задумал, то скорее разинет рот, чем разрешит мне напасть на Волка сзади. Легко ему это дастся или нет, но он не допустит подобного по отношению к собрату по оружию.

Значит, придется подбираться осторожно, только и всего.

– И что засверкает? – спросил Деган, а я сделал очередной шаг. – Кровь на стали? Ты бы слышал, о чем говоришь! Сейчас ты твердишь о восстановлении ордена, а через секунду – о его уничтожении. Настроем друг против дружки, Сталь, ты нас не объединишь; мы слишком зачерствели, когда доходит до бойни. Может быть, кто и смягчится из уважения к прошлому, но прочие, как только покажется кровь, не остановятся. Золото и Нефрит, Латунь и Жемчуг – они скорее лягут в могилу, чем сдадутся.

– Я знаю.

– Тогда зачем? – Мне было слышно отчаяние в голосе Дегана, я мог представить выражение горького недоумения на его лице. – Зачем устраивать резню?

– Затем, что мы должны осознать глубину раскола. Ибо за последние двести лет мы только и знали, что спорить о правильном пути, не замечая, что обе дороги ведут в никуда. Служить императору? Служить империи? Они одинаково позабыли о нас. Подобные дуракам, погибающим от жажды, мы сидим посреди пустыни и вспоминаем вкус воды, вместо того чтобы отправиться на ее поиски. Если орден Деганов претендует хоть на какую-то цель, на толику чести, то мы обязаны отряхнуть пыль нашего прошлого. Мы должны освободиться от старых порядков и только потом создавать новые.

– Убийством никого не освободить, – сказал Деган.

Еще шажок.

– Я пекусь не о мертвых, – возразил Волк. – Пусть фанатики с истинно верующими перебьют друг друга, пусть замарают империю кровью. Едва мы начнем усеивать улицы нашими мертвецами и развешивать в Казарменном зале осиротевшие мечи, другие поколеблются. Оставшиеся Деганы осознают суровую необходимость.

– Какую же? – поинтересовался Деган.

– Освободиться от Клятвы. Служить империи так, как мы сочтем нужным, без словесных оков и сдерживающей магии. Мы все наблюдали и творили историю – нам положено быть вожаками в собственном праве, шейхами, поводырями людей, а не наемными мечниками в ожидании призыва, которому не бывать. Слоновая Кость назвал нас братством, но у братьев и сестер есть еще и отец. Ну так я перерос моего отца-императора, как, полагаю, и остальные. Мы больше не братство, а племя, скрепленное уступленными душами и пролитой кровью. Когда все закончится, мы объединимся, как подобает соплеменникам: свободными, равными и связанными только между собой.

– А как, по-твоему, отнесется к этой идее «отец»?

– Вряд ли у него останется выбор, когда я напомню ему про обещание его былого воплощения. – Волк взвесил меч Слоновой Кости.

– Значит, – в голосе Дегана обозначилась стужа, – ты все это время замышлял убийство Слоновой Кости ради меча.

– Замышлял? Нет. Я хотел найти клинок. Мне просто повезло, что Слоновая Кость был жив. Не то что ему.

– А если бы не нашел?

– Всегда можно было переключиться на тебя.

– На меня? – не понял Деган. – Не думал же ты, что я вернусь в Илдрекку, когда бы узнал, что ты убил Серебро?

– Вернулся? А, понимаю! Серый Принц поделился своими байками. Очень хорошо. Но правду сказать, я и не думал тебя возвращать. Не то чтобы ты не сумел при желании подмять под себя орден – сумел бы, и в этом проблема. Ты можешь восстановить равновесие там, где я хочу крови. Нет, я вернулся бы не с тобой, а с мечом Дегана, который убил не только Железо, но и Слоновую Кость с Серебром.

– Ты все повесил бы на меня? – Деган не верил ушам, в его голосе сквозила боль. – Зачем?

– Падение образца почти равноценно падению идеала, который он воплощает, – объяснил Волк. – Ты превращаешься в мясника, не говоря о том, что отворачиваешься от Деганов, считая их безнадежно испорченными, и это наносит удар в самую сердцевину ордена. Быть может, желанной войны и не возникло бы, но я, по крайней мере, предстал бы твоими стараниями спасителем. Согласен, это не столь действенно, как доступ к императорской Клятве, но есть и другие способы ускорить распад.

– И что же теперь, когда у тебя есть меч Слоновой Кости?

– Теперь? – Я понял по голосу, что Волк улыбнулся. Я подобрался уже близко. Очень близко. – Теперь я призову тебя соблюсти Клятву.

– Мою Клятву? – Деган издал смешок. – Ты забываешь: я бросил меч. Ушел. Я потому и нахожусь здесь, что мне одному под силу остановить тебя.

Я был примерно в шести шагах. Сперва я изготовился выронить в левую ладонь запястный нож, но передумал и придержал. В такой близи я не хотел рисковать даже тишайшим шорохом выскальзывающего ножа.

Проклятье, надо было выпросить у Арибы немного яда.

Я сделал еще один шаг. За плечом Волка показался Деган. Он не заметил меня, благо был слишком занят свирепым рассматриванием собрата по оружию.

– Уход из ордена, Бронза, не означает выхода из него, – заметил Волк. – Слоновая Кость мог бы тебе и сказать. То есть мог бы, сохранись у него язык.

– Ты лжешь.

– Бронзовый Деган! – В ответ Волк выставил меч Слоновой Кости. – Силою Клятвы, запечатленной в этой стали, я взываю к тебе. В согласии с законами ордена Деганов, я призываю тебя как Дегана исполнить твою Клятву!

Я увидел, как глаза Дегана расширились, а рабочая рука затряслась. Узрел, как вокруг него начал смыкаться обет двухсотлетней давности.

Вот паскудство. Волк не блефовал.

– Силой крови и магии, души и стали я призываю тебя…

Я снялся с места.

К сожалению, то же самое сделал и Волк.

Я и не думал, что он про меня забыл, – Волк не был таким тупицей. Но понадеяться на прекращение слежки за мной, покуда длится разговор, и на то, что он не заметит, как я подкрадываюсь, будучи занят Деганом? Мне показалось, что рискнуть стоило.

Теперь это предстало просто глупостью.

Едва я прыгнул, Волк развернулся, и длинный клинок в его левой руке описал размытую дугу. Я ощутил, как рукоять ударила меня по запястью, и хрюкнул, когда нож неожиданно выпал из онемевших пальцев.

Я не остановился, готовясь к рукопашной. Отступление позволило бы Волку воспользоваться своим мечом, зато вплотную к нему я обладал преимуществом.

Левая ладонь устремилась ему в лицо; правая пятка с силой впечаталась в ногу. Голень, пальцы, подъем стопы – мне было наплевать, куда я попал, лишь бы ранить. Только бы дать Дегану время сократить дистанцию и нанести удар.

Волк поднял плечо и пригнул голову, отражая мою ладонь. Я ощутил, что куда-то попал ногой, но вскользь. Я все еще переносил центр тяжести и пытался преобразовать выпад ладонью в коварный удар локтем в бок, когда Волк снова махнул гардой длинного меча и поразил меня в висок.

Боль расцвела ослепительной вспышкой. Мир пошатнулся. Я потянулся в поисках опоры, нащупал что-то против плеча и вцепился. Волк выругался. Какой-то миг я стоял прямо; затем у меня заплелись ноги, и я грохнулся, увлекая опору за собой.

Я услышал, как Волк проорал что-то Дегану, и крик мгновенно заглушился звоном стали.

Я попытался оттолкнуться, перекатиться. Идея оказалась неудачной. Мир закружился опять, и скудная пища, которая находилась во мне, решила выглянуть и выяснить, из-за чего сыр-бор. Она примерно одинаково распределилась по мостовой и моей щеке. Я добавил еще чуток.

Грызня и заполошные вздохи; быстрый перебор ног по камням; звон клинков – в моей голове все перечисленное слилось в затяжной колокольный звон. Мне было непонятно, где находились Деганы – прямо надо мной или через половину площади.

Я сделал прерывистый вдох, потом следующий. Внутренний шторм умерился до неприятной зыби. Я моргнул, различил улицу, и желчь, и ошметки того, что было когда-то пищей, – все еле тронутое янтарем. Рассвет уже наступал.

Подняв голову, я пошарил руками и оттолкнулся от земли. Подо мной что-то заскрежетало и отъехало. Я посмотрел. Меч Слоновой Кости.

Значит, вот во что я вцепился. Каким-то бесом меч запутался в моих руках, а после и в ногах, и я, должно быть, вырвал его у Волка. Неплохо. Так этому гаду и надо.

Я начал смеяться, мир качнулся, и я велел себе прекратить. Позлорадствуешь после, Дрот: сейчас – живи.

Подобрав колени, я переключился на шум сражения.

Деган и Волк стояли чуть в стороне от площади, где узкая улочка выходила на забрызганный пятачок. Деган не сдавал позиций, используя выгодное положение и скорость рапиры против Волка, зажатого между домами, где негде было развернуться кривому клинку азаарийца. Что касалось Волка, тот прорывался вперед, ошеломляя Дегана градом ударов и боковых выпадов, чтобы отбить его клинок на сторону и вынудить отступить.

В обычном случае я бы поставил на Бронзу, однако сейчас, наблюдая за его схваткой с другим Деганом и видя, что Волк задавал поединку тон не меньше, чем он, а то и больше, я не спешил с прогнозами.

С отвисшей челюстью я проследил, как Волк нанес рубящий удар сверху, вывел свой шамшир из-под отбоя Дегана, перемахнул клинком для атаки с другого фланга, которую в последний момент сделал выпадом, после чего шагнул вперед и обрушил на голову Дегана третий удар – все в один безукоризненный заход.

В свою очередь, Деган уклонился от стали Волка, но поневоле быстро отступил на два шага, затем еще на один и в итоге напрыгнул с единственной целью сорвать наступление.

Клинки сошлись, тела изогнулись, равновесие пошатнулось, и мечники отскочили друг от друга.

Теперь они окончательно вышли на площадь.

– Я вижу, ты все еще ценишь школу Вироччи, – усмехнулся Волк. – Мне казалось, что она для тебя прошедший этап.

Я начал подниматься, используя меч Слоновой Кости как третью ногу.

– Старые привычки, – отозвался Деган, меняя угол наклона клинка. – К тому же я вроде помню, что Пьеро Вироччи довольно успешно сразился с тобой.

– Пустое! – Волк отступил, наращивая дистанцию; потом шагнул вперед, вновь сокращая ее. – Показательные бои ничего не значат.

– Поражение есть поражение.

– А покойник есть покойник. – Волк презрительно качнул острием сабли. – Этот ибрийский кролик гниет в могиле уже полтораста лет. Догарцевался.

– Но не против тебя.

Я увидел, как Волк обошел Дегана, как Деган выставил ногу, одновременно повернувшись, чтобы не потерять азаарийца из виду. В левой руке он так и держал веер, хотя теперь отвел его назад и слегка наклонил.

– Я же сказал: без крови не имеет значения.

– Оправдываешься, – откликнулся Деган, выставляя свой меч. – Мне казалось, что это для тебя прошедший этап.

Волк открыл рот, словно хотел ответить, и превратился в летучий след самого себя. Шамшир отбросил клинок Дегана в сторону, тогда как азаариец рванулся вперед. Деган сделал шажок назад, опустил острие меча под саблей Волка, пригнулся и выставил меч навстречу натиску.

Красивый ход – экономный, ловкий, убийственный. И он сработал бы против кого угодно. Но Волк был не кто угодно.

Не успел Деган перенацелить острие, как сабля Волка уже пошла в ином направлении, поймала меч и отбросила в сторону. Металл скрежетнул о металл, и Волк, не прекращая пригибать к земле клинок противника, ушел с траектории удара Дегана и атаковал сам.

Деган подался в сторону и вскинул гарду, но даже мне было видно, что этого не хватит и Дегану не убраться вовремя при форе, полученной Волком, и кривизне его клинка. Ему пришел конец.

Поэтому мы с Волком, наверное, были удивлены одинаково, когда Деган шагнул вперед, притиснулся гардой к гарде сабли и оттолкнул последнюю вверх и прочь – вместе с рукой Волка. В итоге оба оказались в пределах досягаемости кинжала – руки воздеты, клинки скрещены, взоры прикованы друг к другу.

Другие бы помедлили: секунда на то, чтобы осознать удивление от провала атаки; она же – на облегчение после того, как захлебнулся смертельный удар. Но это были Деганы: гарды едва успели сшибиться, как Волк уже высвобождал саблю и выбирал, куда полоснуть противника. Что касалось Дегана, тот уже разворачивался во избежание удара, направляя гарду в голову Волка.

И все же ему не хватило проворства: в последний момент Дегану пришлось прихлопнуть противника веером Слоновой Кости. Сталь врезалась в пластинчатые спицы, и треснувшее эхо отлетело от соседних домов. Увы, ответного треска челюсти Волка не последовало. Азаариец успел пригнуться, когда Деган ударил мечом.

Похоже было, что звук напугал их, и оба поспешно отступили на шаг. Это никак не укладывалось в шахматную партию, которую они разыгрывали.

Деган взглянул на веер и выругался. Целая его треть неуклюже повисла.

Волк всмотрелся в древко. Он наклонил голову по образу и подобию своих тезок.

– Слоновой Кости вещица?

Деган не ответил. Он просто вернулся в стойку.

– Конечно. – Волк осклабился. – Законы. Мне следовало сообразить. Подлая старая сволочь.

Два Дегана возобновили кружение.

Я стоял неподалеку, пускай и нетвердо. Мир несколько накренился влево, но с этим было ничего не поделать, а потому я не жаловался.

Я посмотрел на правую руку. Запястье успело распухнуть после удара гардой, и мне было трудно сжать пальцы. Тем не менее я попытался взяться за рапиру. Пальцы дрожали, нервные волокна вопили благим матом, но я силком вставил кисть в гарду и обнажил оружие. Не скажу, что надолго, – моя хватка ослабела, едва я освободил ножны. Если бы не стальная оплетка гарды, рапира бы грохнулась о мостовую.

Безнадежно.

Я оглянулся на площадь.

Первоначальное буйство сошло на нет. Деганы больше не рвались убивать друг дружку и разошлись на пару шагов. Бой продолжался, сомнений не было, но они действовали более вдумчиво. Я не знал, сколько времени прошло с их последней схватки, но было ясно, что переоценка шла полным ходом.

Не менее понятно было то, что эта идиллия не затянется.

Я перекинул рапиру в левую руку; правой, как мог, подобрал длинный меч Слоновой Кости, поправил на спине клинок Дегана и двинулся через площадь.

Положиться на случай? Черта с два!


Я выступил на площадь, аккуратно выверяя маршрут и не сводя глаз с Деганов. Я был не настолько глуп, чтобы надеяться остаться незамеченным, но оба даже не посмотрели в мою сторону. Нам всем было ясно, кто представлял здесь подлинную угрозу.

Судить о преимуществах пока было трудно. Обоим хотя бы по разу досталось всерьез, и каждый сумел удивить противника. Однако они настолько превосходили меня, что не мне было судить. Правда, это не означало, что я не мог иметь своего мнения, а оно, как ни горько признать, склонялось на сторону Волка. Дело было не в том, что он намного превосходил Дегана в мастерстве, технике и жестокости, – я вряд ли обнаружил бы между ними хоть толику разницы. Нет, меня тревожило нечто более весомое.

Клинок Волка.

Или, точнее, клинок именно Дегана. Хорошая сталь, но не Деганское оружие. Преимущества Волка заключались в ударном стиле и превосходстве стали Черного острова, и я уже различал множившиеся зазубрины на мече Дегана. Клинки прочнее по кромке и призваны в этом месте страдать, но не в такой мере, как я наблюдал, – и всяко не настолько быстро.

Я сомкнул пальцы вокруг ножен меча Слоновой Кости с единственной целью проверить, как они поживают. Хорошего было мало. Онемение начинало проходить, но оно сменялось пульсирующей болью от костяшек и вверх, выше запястья. Даже верни я рапиру в рабочую руку, мне удалось бы только взмахнуть ею, и то при отсутствии сопротивления. Один хороший удар или отбой – и она мигом выскочит из руки.

Нет, если я собирался помочь Дегану, то мне придется действовать либо вообще без оружия, либо выгадать верный момент для удара.

В третий раз за шесть шагов я посмотрел на Собачьи ворота. Благодаря спешному выходу Дегана они были распахнуты настежь, и псы начали снова собираться под аркой. Солнце вставало, на пороге у падишаха шел бой, и я полагал, что в скором времени в ворота хлынет толпа людей в опаловых жакетах и тюрбанах со страусиными перьями. Мне было неизвестно, предпочтут ли они одолеть нас числом или засыплют стрелами, но я в любом случае я хотел убраться отсюда прежде, чем они примут решение.

Я снова переключился на поединок.

Бой увлек Деганов на дальний край площади. Звенела сталь, и звук отражался от зданий, пока не начало казаться, будто сражается полк призраков.

Оба уже утомились. Вопреки пятну на левой ноге, которое напоминало кровавую заплату, Деган держался прямее; он вольно выставил рабочую руку с мечом на уровне плеча, а левую оставил вытянутой по шву. Всякий раз, когда Волк наносил удар, Деган либо подкручивал его клинок острием, либо предоставлял силе выпада направлять свое лезвие для ответного. В этом присутствовали и плавность, и действенность, и несомненный расчет.

Но сколько бы ни было в этой тактике неумолимого холода, клинок Дегана только грозил Волку. Азаариец метался шустрее стрелы, скользя назад и вперед на полусогнутых ногах в широкой стойке. Отпрянул, чтобы отбить; подался, чтобы ударить, и все на фоне постоянной смены дистанции и меры шагами приставными и перекрестными. В его бурнусе зияла прореха. Внутри на свету, который набирал силу, блестела металлическая чешуя – Волк прибыл в доспехах. Едва ли Деган обладал тем же козырем.

В общем, это и стало решающим доводом. Безрукий или нет, я больше не мог с этим мириться. В броне и со сталью Черного острова Волк имел слишком серьезные преимущества. Я был обязан прервать эту игру.

Едва я пошел, как Деган пробился сквозь атаку Волка и стал теснить азаарийца. Обмен ударами вдруг превратился в один затяжной односторонний напор.

Похоже было, что Деган решил забить Волка, и тот угодил под стальной дождь. Зарубы, выпады, рипосты, контрудары – атаки Дегана продолжались одна за одной, сокрушая оборону Волка и понуждая его безостановочно пятиться. Глаза азаарийца, еще недавно прищуренные и холодные, теперь расширились; защита была на грани безумства.

Я ускорил шаг, почуяв возможность. И оказался прав. Беда была только в том, что возможность вышла не той, на которую я надеялся.

Я находился еще в полудюжине шагов, когда Деган обрушил свой меч подобно молоту и врезал по сабле с такой силой, что тяжелый клинок не только прибил бы шамшир, но и пошел бы дальше – в плечо и грудную клетку Волка. Так и случилось бы, не прозвучи вдруг резкий, безошибочный хруст стали, сломавшейся о сталь. При свете дня сверкнул металл, и я засек кратчайший проблеск двух третей меча Дегана, которые пролетели в воздухе и шмякнулись в грязь.

Я замер в секундном ошеломлении. У Волка такой проблемы не возникло. В мгновение ока он схватил Дегана за руку, в которой был меч, и дернул, одновременно ударив гардой. Деган пошатнулся, принял на голову неуклюжий удар и был повергнут на колени.

В другом месте, в любых иных обстоятельствах тем бы и кончилось. Но мы находились на площади у Собачьих ворот, а это означало, что бой развернулся не на брусчатке, а на ковре из дерьма и отходов. Грязь, в которую рухнул Деган, проволокла его на три фута дальше, чем ожидали оба. Таким образом, Волк, готовый рубануть саблей по месту предполагаемой остановки Дегана, не был готов к тому, что скольжение бывшего брата по оружию превратится в езду и тот подъедет на коленях, лицом к нему, со сломанным клинком наготове.

Волк моргнул. Моргнул и Деган. Затем шамшир снова пришел в движение.

Звон клинка Волка о гарду Дегана вывел меня из ступора. Я машинально шагнул вперед и остановился. Нет, не успеть. Для спасения Дегана мне придется увести от него Волка, стать более жизнеспособной мишенью, чем Деган и веер…

Нет, не жизнеспособной. Ценной.

– Эй, урод! – позвал я, подняв меч Слоновой Кости. – Глянь-ка сюда!

К моему облегчению, Волк посмотрел.

Я зачехлил рапиру и начал отступать, как пришел.

– Тебе же это нужно? – напомнил я, размахивая мечом над головой. – Небось без него никто не запоет под твою дуду?

Волк сузил глаза. Он отступил от Дегана. Тот сделал мудро, придержав гарду, хотя и глянул на меня с такой же настороженностью.

– Не знаю, как ты, – продолжал я, пятясь дальше, – но я бы чувствовал себя в полной заднице, приперевшись в Джан и позволив какому-то Кенту свалить с мечом, который я искал. Ты не находишь, что это позорище? Особенно для Дегана.

– Ты этого не сделаешь, Серый Принц, – отозвался Волк. – Ты знаешь, что случится, когда я тебя найду. Положи его.

– Ты сказал «когда». А я говорю – «если». Вся моя жизнь – сплошное подполье; если я что и умею, так это раствориться.

– Тебе не спрятаться. Только не от меня.

– Кто говорит о прятках? – возразил я, оглянувшись. Полпути пройдено. – Забыл, что мое ремесло – контрабанда артефактов? У меня много знакомых. Они знают, куда пристроить вещь. К этим людям обращаются в особых случаях. – Я снова помахал мечом. – Они могли бы, например, передать эту вещь монахам из монастыря Черного острова.

– Ты не посмеешь. – Волк распахнул глаза.

– Чего не посмею? – спросил я, удержавшись от взгляда на тень движения, которое мельком заметил в Собачьих воротах, – слишком внушительного для собаки. – Отдать меч монахам? Почему бы и нет? Я слышал, что только они и умеют плавить эти мечи. А то и магию отмолить, кто их знает. По-моему, попробовать стоит в любом случае.

Волк шагнул ко мне и, следовательно, прочь от Дегана. Я улыбнулся и добавил:

– Конечно, я не стану заниматься этим лично. Ты же будешь меня караулить. Но сколько сюда привозят угля? Сколько бушелей зерна? Сколько приходит паломников? Даже дурной Олень сумеет схоронить клинок.

Азаариец оглянулся на Дегана, так и стоявшего на коленях в грязи над сломанным мечом.

– Решай скорее, – посоветовал я, кивнув на Собачьи ворота. Там уже собирался народ. – Наше уединение нарушено, а там, по-моему, уже натянули пару луков.

Волк выругался – это было проникновенное, замысловатое азаарийское проклятие, от которого, если бы я его понял, у меня завяли бы уши. Затем, бросив последний взгляд на Дегана, он подхватил с земли веер Слоновой Кости и припустил ко мне.

– То-то, малыш, – пробормотал я, повернулся и почесал по улице. – Посмотрим, какой ты охотник, когда добыча ведет себя не по плану.

Позади меня начал звать Деган, но его голос вдруг заглушило пение рога. Похоже, что люди падишаха решили двинуться в наступление. Мне оставалось надеяться, что они застанут на месте только лютых псов и истоптанное дерьмо.

## 37

Оказалось, что Волк был достоин своего прозвища намного больше, чем я хотел. Нет, отставать ему было незачем. Оторвись я совсем, он мог бы вернуться, чтобы закончить дела с Деганом, который, как я напомнил себе, остался без меча. Нет, пусть бежит по следу, пока я не сочту возможным скрыться. Беда была в том, что мне быстро сделалось ясно: от этого хвоста не выйдет избавиться по своему желанию.

Я нырял и петлял, мчался по переулкам, резко сворачивал, пригибался в толпе. Но также не забывал расставлять для него знаки: то наподдам клеть с домашней птицей, то разозлю продавца посуды, а то умышленно наступлю в грязь. Пусть Волк думает, что преследует меня без указки.

Это был старый трюк уличной шпаны: приучить противника выискивать яркие знаки, чтобы он прозевал мелкие, когда пора будет смыться. Я делал это много раз, и фокус был славный, хотя и срабатывал лучше с бандой или, по крайней мере, в знакомом городе. Единственная проблема заключалась в том, что Волк, как я начал подозревать, знал об этом не хуже, если не лучше.

Я достиг следующего перекрестка и услышал позади треск, как будто кто-то разворотил тростниковую корзину. Люди вопили, иные визжали. Что-то грохнулось оземь и разбилось.

Волк все еще гнался за мной, и, судя по звуку, – с саблей наголо.

Я свернул в узкую улочку, налетел на человека в каком-то блескучем плаще, перестроился и взбежал по каменным ступеням. Мужчина позади разорался, а я нырнул в арочную калитку и оказался на улице, которая выглядела знакомой, но я ее видел впервые.

Я заколебался. Пора было бросить Волка глотающим пыль, но как? Не хватало еще упереться в тупик.

Подняв глаза, я заметил скользнувшую по крыше тень, которая быстро перелетела через проулок и скрылась наверху здания. Если бы только…

В Илдрекке я не сомневался бы при выборе стены для прыжка, крыши для бега или лавки со сквозным проходом. Я знал маляров, на чьи леса мог вскарабкаться; знал штукатуров, которые за последующую мзду смотрели бы в другую сторону. Но здесь? Тут я не всегда узнавал даже улицу, по которой успел пройти. В Илдрекке я бывал невидимкой; в Эль-Куаддисе мне везло, если я не бросался в глаза.

Голос Волка донесся до меня из-под лестницы с другой стороны калитки. Он на повышенных тонах расспрашивал человека, который вопил мне вслед. Пора сниматься.

Я решил пойти направо.

Теперь на меня все навалилось: жара, удар длинным мечом, бессонные день и ночь. Меня гнал страх, но он не исцелял немощей. Голова, в которой на площади прояснилось, снова наполнилась пульсирующей болью. Ноги горели. Шов на боку уподобился ножевой ране. А во рту… тут и говорить было нечего – я не сумел бы сплюнуть, даже пообещай мне императорский трон. Одна только мысль о воде казалась несбыточной даже после того, как я укрылся за очередью к общественному крану, встроенному в стену.

Извилистая улица вывела меня в аллею пошире, которая, в свой черед, заполнилась людьми, павильонами и лотками, сплошь под пестрыми полотняными навесами. Утренний уличный рынок жил полной жизнью.

Я нырнул туда и продолжил путь, по возможности смешиваясь с людским потоком и двигаясь против течения, когда приходилось. Жужжали мухи, играли музыканты – одинаково нестерпимо для моей бедной башки, а мясники и зеленщики размахивали ножами, ровняя свой товар. Воздух насытился пылью, кровью и экзотическими маслами, которые боролись за первенство; они накатывались на меня и, схлынув позади, терялись в море шарфов, сандалий и любопытных взглядов мне вслед.

Я держался особняком, продолжая подныривать и увиливать под покровом куфии, которой прикрыл лицо, и прижимая к себе заляпанный дерьмом длинный меч. Пара частных охранников наградила меня мрачными взглядами, но остальные большей частью были слишком заняты своими делами, чтобы заметить маленького замаранного имперца, пробиравшегося через людскую кашу.

Впереди уже виднелась брешь. Фонтан, а за ним вроде бы улица. Если я доберусь туда раньше, чем Волк…

– Вор! – загремел знакомый голос. Он был сзади. – Стой! Держите вора!

Многолетний опыт удержал меня от смены походки; я также не стал оглядываться, дабы не привлекать внимания. Волк находился шагах в тридцати и приближался. Паршиво. Я знал, что шагал он шире, но не думал, что эта сволочь так быстро сократит разрыв.

Кричать он придумал удачно, тем более на рынке: ничто не вызывает скорейшей реакции и большего желания помочь, чем брошенный клич задержать Щипача. Воры были естественными врагами и покупателей, и продавцов, а потому предупреждающий возглас часто оборачивался призывом к оружию.

Я изучил толпу. Большинство глаз оставалось прикованными к моему преследователю, но некоторые уже шарили по улице – особенно старалась охрана.

– Вор! – снова крикнул Волк.

Он был уже примерно в двадцати пяти футах, и люди начали спешно убираться с его пути.

Теперь один из рыночных охранников внимательно смотрел на меня. Я отвернулся, как бы погруженный в себя. Его это, похоже, не убедило, но мне было наплевать. Я придуривался не для того, чтобы сбить его с толку, а в поисках удобного…

Готово, нашел. Тощая, чумазая, с бегающими зенками и чуть пригнувшаяся, готовая броситься наутек. Светло-зеленое платье хорошо скрывало ее намерения, но колено под тканью согнулось, это как пить дать, не говоря о капельках свежего пота, выступивших на верхней губе.

Воровка. Щипачка, судя по ее виду и бреши в аккуратном ряду медных сосудов для специй, которые выстроились на столе перед ней. Она тоже рассматривала толпу, но искала не подозреваемых, а пути к отступлению. Оценивала направление движения, промежутки между прилавками и плотность толпы.

Наши глаза встретились и замерли. Я сразу понял, что опознан. Мы никогда не встречались, однако узнали друг дружку на пыльном пятачке.

Она прищурилась. Я улыбнулся. Затем указал на нее и завопил:

– Воровка! Воровка! Вон она! Специи стащила!

Охранник, воображавший, будто я не видел, как он ко мне подбирался, развернулся. Остальные последовали его примеру. Кто-то подхватил мой крик.

Местная воровка послала мне испепеляющий взгляд и задала стрекача. Я повернулся в другую сторону и сделал то же.

– Нет! – заорал Волк, пытаясь перекрыть внезапный переполох. – Не ее! Его держите! Вон того, у которого…

Но я уже обогнул следующий лоток и устремился в узкую улочку, открывшуюся сразу за ним.

Меня поглотила тень. Слой отбросов под ногами стал гуще, набежали крысы, и я отчаянно лавировал. Позади загрохотало дерево и латунь; лоток сокрушили, и возмущенный торговец разразился воплями.

Я воззвал к Ангелам, умоляя, чтобы на хвосте оказались джанийские охранники, а не Волк. Ангелы, как обычно, зову не вняли.

– Имперец!

Крик Волка отлетел от стен, и мне показалось, что тот даже ближе, чем я опасался. Он был не слишком доволен.

Я рискнул оглянуться и увидел в конце улице против света сероватый силуэт. Мне удалось увеличить разрыв вдвое, но Волк уже сокращал его.

Пригнув голову, я отогнал всякие ощущения, кроме жара в ногах и звука собственных шагов.

Нет, нельзя. Не сейчас. Слишком узкая улица, слишком мало зацепок. Ни крыш, чтобы влезть; ни крутых подъемов и спусков; ни толп, куда затесаться.

Бег не поможет.

Впереди обозначился перекресток; слабый свет изливался на место встречи потерянных и забытых улочек. И что с того? Всего лишь очередной поворот, да еще очевидный. Будь там темнее и стань поперечная улица проулком, а я вооружился бы ночным зрением, мне, может быть, и удалось бы оторваться от Волка, но здесь, когда он на подходе, а сверху льется свет? Ему наглядно предстанут все мои действия, и он будет точно знать, куда я пошел. В лучшем случае выиграю за поворотом несколько шагов, да и то потому, что шмыгну проворнее. Как только он протиснется за угол и снова зашагает широко, ему…

Стоп. Угол. То, что надо.

Я совершил последний рывок и дал на повороте кругаля, чтобы мелькнуть на свету. Затем устремился по новой улочке.

Шагов на шесть, потом резко затормозил.

Остановка чуть не погубила меня – подвела не опора, а сами ноги, которые вдруг возжелали подкоситься, и точка. Дыхание вырывалось толчками; мне понадобилась вся оставшаяся воля, чтобы не выблевать желчь, которая возмутилась в желудке. Вместо этого я заставил себя развернуться и сделать два неверных шага назад к перекрестку.

Это была легкая часть задачи. Трудная заключалась в том, чтобы не выронить меч Слоновой Кости по извлечении из ножен.

Тот вышел легко и свободно: чистый, смазанный клинок в потертых ножнах, готовый к служению. Обоюдоострый от кончика до гарды, он был ровен, прям и аккуратно сужался, из-за чего напоминал длинный хищный зуб. Для визави, полагаю, он выглядел еще неприятнее.

Он был светлее, чем мне казалось, и солиднее моей рапиры, но не настолько, чтобы я ощущал в руке нечто совсем чужеродное. Балансировка была лучше некуда даже для одной руки. Клинку словно хотелось взлететь, и свистнуть, и рассечь воздух – смертоносная серебряная дуга, жадная до испытания. Умелый человек мог прорубиться им через толпу – или, к примеру, наскоро разобраться с рассерженным Деганом.

Другое дело, что я плохо владел длинным клинком. Размахивал им, как железной дубиной, не зная не только техники, но и возможностей. Одна моя рука напоминала раздутую колбасу – так же и ощущалась; времени оставалось только на единичное отчаянное движение, и средний шанс уложить надвигавшегося Волка меня не устраивал. Не мудрить, не усложнять, и никакого изящества. Просто прикончить гада, и желательно побыстрее.

Именно поэтому я решил превратить длинный меч Слоновой Кости в копье и приготовился к атаке.

Мне хватило ума взять левее, когда свернул за угол; из этого вытекало, что, следуя за мной, Волк расположится так, что его сабля окажется с другой стороны тела по отношению ко мне. Ему будет трудно отразить удар и еще труднее – контратаковать. Добавить к этому, что я буду колоть, а не рубить, – и его время на ответную реакцию сведется почти к нулю.

Меня тревожило это самое «почти».

Я сделал полшага назад, притиснулся плечами к стене, насколько отважился, и поднял длинный меч, держа его поперек груди и целясь острием в место, откуда ждал Волка, готовый шагнуть и сделать выпад при первом появлении врага. Дыхание вырывалось хриплыми толчками, и сердце стучало в ушах бешеным барабанным боем. Я постарался замедлить то и другое, утихомирить тело из страха, что не услышу шагов.

Напрасные тревоги. Я уловил мягкую поступь туфель, когда он приблизился; услышал скольжение кожи по грязному камню, как только он замедлил ход, готовясь свернуть.

Я сместил вес тела на спину и подождал.

Он появился мгновенно. Только что улица передо мной пустовала – и вот уже Волк с налету вписывался в поворот с шамширом наголо и в напряженном оскале.

Тогда я шагнул и ударил что было сил; руки и корпус толкнули вперед длинный меч, направленный острием в участок, где шея Волка стыковалась с туловищем.

Волк округлил глаза. Нога шаркнула и скользнула в попытке затормозить. Правая рука шевельнулась, чтобы поставить саблю поперек тела для отражения удара. Слишком далеко. Слишком медленно.

Я достал его.

Почти.

Это могло сработать против кого угодно. Меч устремляется вперед, острие находит шею, битве конец. Но это был Волк. И что важнее – Волк с веером в левой руке.

Когда длинный меч совершил выпад и Волк попытался уйти с траектории, он махнул ближней ко мне рукой, а с нею и вдовьим веером Слоновой Кости. Коническое стальное острие, которое безошибочно летело в самое горло, внезапно застряло в многослойных сомкнутых прутьях и отклонилось от курса.

Отбив не вышел ни мощным, ни безупречным, однако его хватило, чтобы перенаправить меч в плечо Волка. И все же удар получился достаточно сильным, чтобы отозваться во всем клинке; острие не то раздвинуло ткань и металл, скользнув в зазор, не то нашло уязвимое место в облачении Волка – и поразило плоть.

Мой враг издал вопль. Он также продолжил движение, отворачиваясь от удара так, чтобы я не мог ни вытащить меч, ни протолкнуть его дальше. Он описал своей саблей зловещую дугу, принудив теперь уже меня отчаянно отбиться, пока голова цела, и выдернуть клинок Слоновой Кости.

Первый удар я поймал, второй пропустил. Волк, будучи Волком, провел комбинацию, скорее всего, безотчетно. Тренировки длиною в пару столетий означали, что всякое сопротивление его удару сверху влекло за собой немедленную атаку снизу. И он достал меня.

Гребаные Деганы!

Я все еще пытался изменить инерцию и перебить его первую атаку, как ощутил второй удар, который обжег мою ногу выше колена. Я охнул и отшатнулся, выставив меч Слоновой Кости, чтобы удержать Волка от продолжения. Волк тоже отступил, не прекращая сыпать проклятиями.

Я попробовал перенести вес на кровоточившую ногу. Она воспротивилась, и взвыла, и застенала, но все-таки выдержала, хотя и не очень прочно. Значит, теперь не убежать.

Что касалось Волка, то у него повисла левая рука и на плече сумрачно распускался кровавый цветок. Он потянулся к ране, но остановился на полпути и вместо этого направил на меня клинок.

– Вот паскуда! – процедил он, брызжа слюной на черную бороду. – Я подумывал забрать меч; может быть, еще проучить тебя за беготню. Но теперь? – Шамшир рассек воздух, и тот отозвался свистом, который был похож на болезненный всхлип. – Теперь я покажу тебе, как поступают с врагами азаарийцы, когда им хватает времени и ярости.

Внезапно мне показалось, что увести Волка подальше от Дегана было не такой удачной мыслью, как виделось поначалу.

Я прикинул, не перебросить ли меч Слоновой Кости в левую руку, а правой извлечь рапиру. Знакомый клинок лучше чужого даже в онемевшей кисти – однако я буду мертв, не успев до него дотронуться. Поэтому я положился на меч и постарался оценить все мыслимые возможности.

Волк двинулся на меня.

Любому известно, что ударить бывает труднее, коль скоро решил исключительно защищаться. Не имея нужды беспокоиться о попадании в цель, обороняющийся может сосредоточиться сугубо на том, чтобы избежать удара. Это не самая разумная тактика в перспективе, ибо высока вероятность, что атакующий в конце концов преуспеет; к тому же если ты не нападаешь, то вся инициатива переходит к противнику, – но в качестве меры, позволяющей выиграть время, это сущее чудо.

Если только не бьешься с рассвирепевшим Деганом – тогда все ставки летят к чертям.

Удары Волковой сабли уподобились ливню. Рубящие, колющие, плашмя, выпады, выбросы – гроза против дырявого плаща: укрыться можно, когда падают первые капли, но рано или поздно промокнешь до нитки.

Спасал меня только меч Слоновой Кости. Его балансировка вкупе с рациональной выделкой позволили мне с поразительными проворством и силой отражать атаки Волка. Держа его двумя руками – ладно, в моем распоряжении имелось полторы руки, – я был в состоянии отбить жесточайший натиск, а длинная поперечина и прямой клинок давали возможность пресекать более тонкие выпады, хотя и с превеликим трудом.

Однако я понимал, что дело мое пропащее. Разве что продержусь до появления местного дозора или Дегана, который доковыляет до нас по чистой случайности. Иначе мне оставалось уповать на какую-нибудь гибельную ошибку Волка, чтобы прикончить его.

Нечего и говорить, что я на это не надеялся.

И даже не сразу заметил, как подоспел конец. Я в сотый раз отбросил клинок мечом Слоновой Кости, а дальше Волк изогнул кисть и воспользовался кривизной сабли, чтобы обойти преграду и пырнуть меня в плечо.

Я разжал правую руку и выпустил рукоять длинного меча. Настал мой черед завопить. Я попытался удержать его левой, но и это не удалось: Волк развернул клинок и ударил меня в лицо поперечиной.

Я рухнул наземь.

Со странной отрешенностью я увидел грязную туфлю, которая пинком отбросила меч Слоновой Кости. Обезумев, я потянулся за ним левой рукой, и ее постигла та же судьба. Я почти ничего не почувствовал.

В мозгу разлилась свежая боль. Она высверливала новые ходы при каждом движении. Я отогнал ее, задавил, обманул – сделал все, чтобы отстала и подождала своей очереди вкупе с остальными страданиями, взывавшими о внимании. У меня, будь оно проклято, еще остались дела; еще были люди, которых предстояло спасти. А если и смерть, то я желал бы встретить ее достойно.

Должно быть, боль проявила понимание и умерилась достаточно, чтобы сквозь гул, стоявший в ушах, прорвался голос. Он уже некоторое время вещал. Я сосредоточился. Слова сложились.

– …дерьмо имперское, – договорил Волк.

Я смотрел на него и не помнил, чтобы вскидывал голову. Как это вышло? Когда Волк встряхнул меня за волосы, я сообразил, что это он так придумал оторвать ее от земли.

Одной загадкой мироздания стало меньше.

– Молодец, – похвалил Волк. – Хочу, чтобы ты оценил дальнейшее в полном сознании.

Он толкнул мою башку обратно на землю – как будто мне было дело до этого – и сунулся мне за спину. Затем я услышал вздох стали, покидающей ножны: Волк вытянул клинок Дегана, после чего выпрямился и отступил, чтобы мне было видно.

Он держал меч Дегана легко и свободно. Небрежно.

Я сам удивился, когда заговорил.

– Наверно, теперь уже никакой неловкости с чужим мечом, – каркнул я. – У тебя их перебывало столько, что уже все равно.

Волк недовольно поморщился.

– Ты задал мне работы, Серый Принц. Теперь придется изловить Бронзу, пока он не вернулся в империю. Да и ладно! – пожал он плечами. – Еще один отрезок пути. Неважно, конец уже близок. – Он подцепил меня носком, перекатил на спину и направил мне в грудь острие меча. – В самый раз прикончить тебя его клинком, учитывая… все обстоятельства.

– Зачем? Чтобы под занавес подразнить его моей кровью?

– Что? – На лице Волка отразился ужас. – Ни в коем случае. Бронза – мой собрат по оружию, с какой мне стати…

Но облако желтого порошка, окутавшее его голову, заткнуло ему пасть.

Волк резко развернулся, присел и рубанул по теням мечом Дегана. Клинок не встретил ничего, кроме воздуха, а мечник задохнулся и закашлялся в облаке, которое быстро оседало.

От уличного мрака отделилась сероватая фигура с длинной тонкой трубкой в руках. Волк потер глаза, издал рык и тронулся вперед. Ариба, стоявшая в десяти шагах, не шелохнулась.

Меня замутило, и не только от удара по голове. «Нет, – подумал я. – Не стой столбом! Он Деган. Проваливай к черту!»

На третьем шаге Волк затряс головой, словно пытаясь ее прочистить; на шестом стал задыхаться. На девятом его зашатало. Но он все шел. Ариба сделала большие глаза и поспешно отступила.

Дегана трудно убить, будь он неладен.

Волк зарычал. Он воздел меч Дегана, и в слабом свете сталь была больше похожа на крапчатый туман. Ариба, в свою очередь, обнажила знакомый кинжал. Кромка, которая короче, сочилась тенями.

Я попытался оттолкнуться от земли, подобрать под себя ноги и руки. Получилось, но плохо. Я худо-бедно встал на четвереньки, когда Волк прыгнул на нейяджинку.

И умер почти мгновенно.

Я думаю, что немалую роль сыграл яд, и все же действия Арибы были чистой поэзией. Она уклонилась от удара и первой перехватила ему горло клинком. Волк, повалившийся наземь, не шевельнулся, не захрипел, не вздрогнул. Он просто лежал уже мертвый.

Я все еще пялился на его труп, когда Ариба опустилась на колени рядом.

– Он был глупцом, – заявила она, помогая мне сесть и привалиться к стене. Убедившись, что я не упаду, она переключилась на мою ногу. – Никогда не трать время на беседы с объектами. Когда пора убивать – убей. Проволочка делает тебя уязвимым.

Она отвернула голенище моего сапога, приподняла штанину. Я скривился, удивленный тем, что лишь сейчас почувствовал боль.

– Глупец, – снова буркнула Ариба.

Я сидел и смотрел, как она склонялась над моей ногой. Ткань, прикрывавшая лицо, свисала свободно, так и распущенная с того момента, когда Ариба воспользовалась духовой трубкой. Я видел ее затененный профиль. Ей шло.

– Ариба…

– Тебе везет, – перебила она. – Похоже, что колено не пострадало всерьез. Хотя рана грязная. Потом придется хорошенько промыть и зашить. Сейчас можно перевязать тряпьем от покойника…

– Что ты здесь делаешь?

– Я нейяджинка.

Как будто это было универсальное объяснение.

– Я знаю, кто ты такая, но это не ответ на вопрос.

– Отличный ответ, – возразила она, осматривая мое плечо. – Ты видишь в темноте. Я – нет. Если хочу научиться, должна охранять.

– Но я же сказал…

– Это не важно. – Она вынула нож и принялась срезать пуговицы с застегнутого дублета. – Нейяджины сперва не умели скрываться от джиннов, но научились. Мы выяснили, как это делается. Если ты не знаешь, как устроено твое зрение, то это не означает, что так и не разберешься.

Она обнажила мое плечо, и я задохнулся от боли. Крови будь здоров.

– Я думал, что ты решила не оставаться в Эль-Куаддисе, – проговорил я, пытаясь отвлечься. – Что бросишь школу и уйдешь.

– Так было до того, как я ее унаследовала, – холодно ответила она.

– Извиняться за это не стану. – Я поморщился, и манипуляции здесь были ни при чем.

– А что, я просила? Я первой напала на деда. Он был мне родней, но его дела и замыслы… – Она покачала головой. – Он, может быть, и хотел как лучше, но его поступки? Я не могла допустить, чтобы он повел клан по этому пути. Если бы ты не убил его, то убила бы я. Другого выхода не было.

Она отошла к телу Волка, отрезала кусок материи от одежды и вернулась.

– Итак, отныне ты глава здешних нейяджинов? – спросил я, когда Ариба устроилась рядом и начала складывать тряпицу.

– Не совсем. – Ее рот превратился в узкую щелку. – В роду я последняя, но у меня нет дедовой репутации. Думаю, что некоторые уйдут. Еще пара может оспорить мое главенство.

– Справишься с ними?

– С одним – да. С другим, наверное, нет. Но это не важно. Я не останусь.

– Но ты же сказала…

Мои дальнейшие слова превратились в страдальческое шипение, поскольку Ариба прижала к моему плечу матерчатый валик и прикрыла его дублетом.

– Я сказала, что являюсь нейяджинкой и унаследовала дедову школу. Это правда. Но если я останусь, школа развалится и погибнет. Я лучше заберу ее с собой и начну заново в другом месте.

Помимо боли, внутри у меня екнуло.

– Где это – в другом месте?

Самодовольная улыбка.

– Ну как же? Разумеется, там, куда отправишься ты со своим темным ви́дением.

– В Илдрекке, что ли?

– Ты собрался в Илдрекку? Значит, там.

– Но ты не можешь…

– Ты потерял много крови и чуть не лишился жизни, – ее окровавленный палец лег мне на губы, – поэтому выражусь проще некуда. Ты нужен мне. Живым. Пока ты жив, у меня есть шанс не только оправдать мой род, но и возродить нейяджинов благодаря твоему ви́дению. Я же сказала, что дед был прав и только в методе ошибся. Если это означает, что мне придется последовать за тобой в Илдрекку, то быть по сему. Не только ради семьи, но и ради меня: я все еще у тебя в долгу.

– Мы квиты, – покачал я головой.

– Да, по части смертей, но по части спасения? Нет. Для моего спасения ты сделал гораздо больше, чем просто кого-то убил, и я этого не забуду.

Я представил возвращение в Илдрекку с караваном джанийских ассасинов в поводу. Или даже с одним-единственным. Да, это произведет фурор…

Но может быть кстати.

– Идем, – позвала Ариба. – Мы засиделись. Я должна доставить тебя к твоим людям, чтобы за тобой присмотрели.

– Мне нужны мечи, – сказал я, указав на труп Волка. – И веер.

– Не в такой же ты нужде, чтобы… – Ариба помрачнела.

– Нет, – перебил ее я, – не в этом дело. У меня тоже долги, их нужно отдать.

Ариба оценила немногочисленные трофеи и вздохнула. Пока она собирала их и делала примитивную перевязь из одежды и кушака Волка, я запахнул дублет, сколько смог, и заставил себя подняться. Нога горела, голова кружилась, но я понимал, что нам ничего не добиться, если я не сумею идти. Лучше решиться сразу.

Я вытряхнул из шейного кисета два зерна ахрами и сунул в рот, стараясь не замечать медного привкуса моей же крови, смешавшегося с дымком.

Когда Ариба подошла с веером в руке и нагруженная упакованными мечами, я смотрел на жемчужные небеса поверх дворовых колодцев. Рассвет вошел в полную силу.

– Как мы пойдем в таком виде по городу? – спросил я, пока Ариба подставляла мне плечо и обвивала свободной рукой. – Про ворота и вовсе молчу. Мысли-то есть?

– Конечно, – улыбнулась она. – Или я перестала быть нейяджинкой?

## 38

Дверь распахнулась на ржавых петлях, издав пронзительный скрип, который разнесся по безлюдному залу до самых стропил. Звук спугнул птиц, которые там гнездились, и я увидел нескольких голубей, а также кого-то, похожего на сову. Птицы метнулись в большую прореху, занимавшую добрую треть крыши и часть стены.

Я осмотрел пустынное, пыльное помещение и чуть не чихнул.

– Это и есть Казарменный зал? – обратился я к Дегану.

– Что? – не понял он, толкая внутрь вторую створку. – Ах, зал! Нет, этот намного старше. – Он отступил и вытер о штаны руку, прозревая былое за парившими перьями и косыми лучами утреннего солнца. – Здесь возник орден Деганов.

Мы вышли из Эль-Куаддиса три недели назад и теперь находились восточнее Илдрекки. До нее было два дня пути – а может быть, пять. Я не был уверен, потому что мы уже несколько дней как сошли с дороги, которая тянулась вдоль побережья, и двинулись через сельхозугодья, пастбища и дальше, в каменистые холмы. Мы оказались между портовым городом Никерией и столицей, но попроси меня кто показать наше местонахождение на карте, я в лучшем случае ткнул бы в какой-нибудь приморский отрог Эонийских холмов. Зато мне было понятно, что эти крепостные руины навряд ли отмечались хоть на одной карте лет двести, а то и больше.

Птицеловку я выслал вперед с поручениями. Она не обрадовалась, но мне было нужно, чтобы кто-нибудь прибыл в Илдрекку пораньше и оценил, насколько ухудшилась ситуация за время моего отсутствия, а к моему возвращению представил отчет. Вдобавок я знал, что Деган всячески стремился оградить свою встречу с орденом от посторонних. Он предпочел бы и вовсе пойти один, но у меня остался его меч – он даже теперь отказался его забрать, – хотя я переложил его в скатку постельного белья и не носил при нем. Слишком много соли на старые раны. Но я все равно подозревал, что он не взял бы меня, когда бы не то обстоятельство, что именно я вернул мечи Стали и Слоновой Кости, не говоря о законах. Ладно – «вернул» с той оговоркой, что ко двору «Тени Ангела» их тащила Ариба, как и меня самого, после чего растворилась в сумерках. С тех пор я о ней не слышал, однако не удивлялся этому, – в конце концов, она была нейяджинкой.

Что касалось Тобина и его труппы, то они отправились домой кружным и, вероятно, доходным путем. Тот факт, что сыгранная пьеса могла привести к их выдворению из Эль-Куаддиса, не удержал отдельных сельских шейхов и даже провинцию Бег от предложения оплатить им дорогу в обмен на частные выступления. Как выяснилось, в глубинке не особо скрывали интереса к запрещенным пьесам. А уж коль скоро их исполняла имперская труппа, то любопытство только разгорелось. Мамаша Левая Рука устроила все за откат, который, как мне сказали, был скромным для ее алчности. Меня уведомили, что в имперскую столицу труппа вернется следующей весной – возможно.

А потому дорога домой радовала безмятежностью и быстротой. До сего момента.

– Но ты же говорил, что вас создал Люсиен? – напомнил я, опасливо шагнув внутрь.

Голые стены красного и серого камня почти на три этажа вздымались к островерхому потолку. Окна были высокие и узкие, давным-давно лишенные стекол в вытянутых створках. Друг против друга на полпути через зал стояло два массивных камина. Правым недавно пользовались, хотя огонь, должно быть, скрадывался обширным пространством. Возможно, здесь хоронились бандиты, но вероятнее – одинокий пастух. Немногочисленные предметы мебели стояли как попало вкупе с изрубленными остатками длинного стола на козлах. Казалось, что все это понанесли уже после.

– Я думал, что император выбрал место… побогаче. Или хотя бы поудобнее.

– Тайное общество воинов не создают во дворе Дворца Полумесяца, – ответил Деган, подняв и поставив стул. Ножка подломилась, и тот шатался. – Весь смысл пойдет насмарку. Особенно если все его члены – люди знатные или, по крайней мере, известные во дворце. Лучше заняться этим подальше от имперского города, где некому ни шпионить, ни любопытствовать.

– Но почему здесь?

– А что? – Деган повел плечами, поправляя сверток с мечами на правом. – По-моему, никто и не спросил. Нам было велено явиться, и мы пришли. Так у нас было заведено.

– Не то что нынче, – отозвался я и углубился в зал, немного прихрамывая.

Даже после недельной лежки на спине в Нижнем Городе и регулярных визитов лекарей и Ртов, которых отряжала Мамаша, нанесенная Волком рана отзывалась с утра скованностью в ноге. Я надеялся, что дома это пройдет, но начинал сомневаться.

– О нет, орден продолжает внимать, – возразил Деган и похлопал по свертку. – Когда призыв громок или ставки достаточно высоки.

– Как сейчас, например, – послышалось из дальнего конца помещения.

Мы отреагировали: я присел, положив руку на рапиру, а Деган поворотился и улыбнулся.

– Все думал, придешь ли ты первой, – молвил он.

– С чего бы мне менять привычки?

В небольшом арочном проходе возле стены стояла дородная женщина с жесткими волосами, темной кожей и непринужденной улыбкой. Она была в дорожном платье, но дорога была явно не нашего толка, иначе бы та не надела расшитой туники, украшенной бисером, штанов для верховой езды с ластовкой из кожи ягненка и плаща, который на вид казался сшитым не то из тончайшего льна, не то из грубейшего шелка. Наряд, уместный скорее в загородном имении, чем среди дикой природы. Единственной вещью, которая выдавала ее принадлежность к здешнему кругу, была изношенная, выцветшая шляпа, сбитая на затылок, но знавшая лучшие времена и некогда тоже прекрасная. Сейчас эта шляпа выглядела старой подружкой.

– Рада свидеться, Бронза, – произнесла женщина на ходу.

Ее плащ развевался легко, не уступая походке. Я увидел у нее на боку длинный треугольник клинка, сильная часть которого на стыке с гардой достигала в ширину добрых шести пальцев, а то и больше. Рукоять была простая – черного дерева, с закругленным навершием; гарду украшал полумесяц, обращенный рогами вперед и сделанный из медово-желтого металла.

– Латунь, – сказал Деган.

Он развернулся к ней лицом, но не тронулся с места. Она поняла и остановилась дальше, чем, по моему мнению, хотела. Улыбка чуть просела с углов.

– Что, такие глубокие сомнения?

– Такая осторожность.

Латунь смерила его оценивающим взглядом.

– Может, оно и к лучшему. – Она посмотрела на меня. – А ты?

Я собрался брякнуть, что «типа не при делах», но вместо этого представился:

– Дрот.

– Серый Принц? – Латунь изогнула бровь.

Я повернулся к Дегану.

– Что тут скажешь? – Тот самодовольно лыбился. – Ты знаменит.

– Или печально известен. – Латунь рассмеялась легко и вкрадчиво. – Поверь, за последние месяцы Медь наградила тебя не одним метким эпитетом.

Вот как? Надо же!

– Он под моей защитой. – Деган стал серьезным.

– Замечательно, но кто защитит тебя? Вот вопрос. – Латунь подняла сложенный лист – одно из посланий, которые Деган направил своим товарищам, как только мы пересекли границу. – Все это славно, но ты понимаешь, что для иных твои слова не важнее бумаги, на которой они написаны.

– Я знаю. Но у меня не было выбора.

– Бронза, выбор всегда есть.

В эту секунду между ними произошло что-то, чего я не уловил и не мог надеяться постичь. Что-то, воззвавшее к двум столетиям войн, междоусобиц и семейных связей. Я подозревал, что понять это мог только Деган.

Мгновением позже Бронза кивнул и отвернулся. Латунь вздохнула. Потом указала на сверток:

– Ты и правда его нашел? Меч Слоновой Кости?

– И законы.

– Их тоже? – Латунь ошеломленно шагнула ближе и разинула рот. – Бронза, ты ничего не сказал о законах.

– Разве я мог обойтись без крупного сюрприза? – Деган улыбнулся.

– А можно мне…

– Конечно.

Деган положил свою ношу на пол, развязал кожаные шнурки и раскатал сверток. Латунь уставилась на три меча и сломанный веер, прошептала молитву.

– Серебро и Сталь тоже здесь? – спросила она, немного помедлив.

– Со Сталью долгая история.

– А с Серебром?

Деган покачал головой. Я так и видел, как он входит в мою комнату спустя две ночи после того, как я очнулся в Нижнем Городе. С мечом Серебра, зажатым в руке, и весь забрызганный чужой кровью. Он не хотел рассказывать, как выследил этот меч, с которым разгуливал Волк при нашей первой встрече.

– Доложу сразу всем, – сказал Деган.

– Понимаю. – Латунь опустилась перед оружием на колени и потянулась за мечом Слоновой Кости.

– Торопимся? – донесся голос от главного входа.

Мы подняли глаза и увидели в дверях трех Деганов. Одного я помнил с дознания по поводу исчезновения Дегана. Это был Золотой Деган. Второго не знал.

Третьей была Медь.

Она зловеще улыбнулась мне. Я притворился, что не заметил.

– В осмотре нет никакой беды, – сказала Латунь, но все же не прикоснулась к оружию.

– Беда неизбежна, если ты купишься на предложения, которые Бронза приготовил для ордена, – возразил Золото.

Он направился к нам – элегантный, не дюжего сложения, однако сразу представший хозяином помещения, едва вошел. Посеребренные волосы, аспидные глаза, выверенная повадка; я почувствовал, что ни в жизнь не сел бы играть с ним за одну доску.

– Не забывай, сестра, зачем мы здесь: Железо и Серебро мертвы, Сталь пропал, а в руках нашего падшего брата вдруг удобнейшим образом появляется меч Слоновой Кости? Без крови и смертоубийства не соберешь столько клятвенной стали. – Он остановился и посмотрел на Дегана. – Или тебе это удалось, брат?

– Я тебе больше не брат, – ответил Деган, опустив голову и глядя на Золото исподлобья. – Я выбросил мой меч.

– Весьма удобно для тебя, коль скоро мы не сможем его изучить. И где бы он мог быть?

Я заставил себя смотреть на Золото и не глядеть ему за спину на двери, двор и моего мула. Тот, если и заметил, не показал виду.

– В надежном месте, – ответил Деган.

– Конечно, не сомневаюсь. – Золото соблаговолил взглянуть на меня. – Кто на рапире?

– Дрот, – вмешалась Медь, становясь рядом с ним. – Помнишь? Тот самый, что врал нам о Железе.

– Ах да. Не признал. Что ты здесь делаешь, вор?

– Я его попросил, – сказал Деган, выступив вперед и не дав мне ответить. – Без Дрота у нас бы не было ни одного меча, не говоря о законах. Это он отобрал их у Стали.

– Он? – Впервые за все время Золото посмотрел на меня с искренним удивлением. – Хочешь сказать, что Сталь тоже мертв, а убил его вот этот?

– Как видишь, он здесь.

– А Стали нет. Очередное удобное стечение обстоятельств, брат.

– Остынь, Золото. – Латунь тоже шагнула вперед. – Трибунал пока не начался. Нам еще ждать остальных.

– И то правда. – Золото оглянулся на своих спутников и снова приковался взором к нам. – Хотя не проще ли будет для всех, если мы вынесем приговор прямо сейчас? Назовем полевым судом, если угодно, и разберемся по-быстрому. Сэкономим общее время. – Он улыбнулся. – Может, проголосуем руками?

– Или сталью, – отозвалась Латунь, положив ладонь на эфес.

Деган, стоявший рядом с Медью, осклабился.

– О, не советую этого делать, сестра, – молвил он, взявшись за собственное оружие.

Стальная лента гарды была испещрена белыми вкраплениями, но я не понимал, что это такое. Жемчуг? Кость? Белые опалы?

– Нет, этому не бывать, – прогромыхал голос позади них. – Если в такой компании обнажится сталь, то неизвестно, кто останется цел.

В зал вошел человек-гора – достаточно высокий и широкий, чтобы дверной проем выглядел маленьким. Он был смуглый, с крупными и бесстрастными чертами лица, с огромным мечом, который покоился на плече. На нем была незатейливая туника в коричневую и зеленую полоску, подвернутые портки и наголовная повязка, казавшаяся до боли знакомой. Поперечина гарды и кольцо были из простого металла, в который были встроены осколки чего-то серого и неопознаваемого.

– Что за амбал? – шепотом спросил я, наклонившись к Дегану.

– Камень. Брат Стали.

– Брат? – У меня вдруг сперло в зобу дыхание.

– Понимаю. Мне он тоже всегда казался грозным.

– О, замечательно. Какое облегчение.

Золото перевел взгляд с нас на Камня и улыбнулся.

– Справедливое замечание, брат. Я пристыжен. – Он коротко поклонился Камню и обратился к своим спутникам: – Предлагаю передохнуть, пока не подтянулись остальные.

Все трое дружно отправились в угол.

– Это оппозиция, насколько я понял, – заметил я.

– Вроде того, – согласилась Латунь. – Золото чу´ток до деганской крови с тех пор, как мы потеряли Кость.

– Кость?

– Они были вместе, – пояснил Деган. – Золото тяжело перенес ее смерть. Пообещал карать всякого Дегана, который пойдет по стопам Слоновой Кости.

– То есть тебя.

– Да, теперь меня. – Деган глубоко вздохнул. – Тебе придется уйти.

– Черта с два!

– У тебя нет здесь никаких прав. Никакого голоса. Уходи, пока не прибыли остальные.

– Не для того я проделал такой путь, чтобы развернуться и уйти. Я пришел потому…

– Я знаю, почему ты пришел, – перебил меня Деган. – И ценю это. Но если останешься, то тебя в лучшем случае вышвырнут.

– В лучшем? – вмешалась Латунь. – Да ладно, Бронза, я не думаю…

– Зато я думаю, – огрызнулся Деган. Он взял меня за плечо и подтолкнул в сторону, прочь от всех. – Ступай.

Это была почти мольба.

– Почему?

– Потому что, – Деган быстро осмотрел помещение и пригнулся ко мне, – ни один посторонний не должен знать того, что известно тебе. Они не потерпят, чтобы человек, который не является Деганом, был в курсе наших внутренних разногласий, не говоря об императоре и подлинной природе нашего служения. Если до Золота или кого-то еще дойдет, как много ты выяснил…

– Хочешь сказать, они убьют меня потому, что я много знаю? Так мне не впервой.

– Может быть, но в таком переплете ты не бывал. Они – другое дело. Ни споров, ни болтовни, ни торгов – прирежут, и дело с концом. Так уж у нас заведено. Сейчас самое время уйти, пока никто не подозревает о степени твоей осведомленности. Сваливай, пока не началось, чтобы вопросы повисли в воздухе.

– А твой меч? Что мне с ним делать?

– Забери с собой.

– Что? Но я думал…

– Если они завладеют моим мечом, – прошипел Деган, – то выяснят, что ты еще в долгу перед орденом. Я должен освободить тебя от него – от них. Я клялся, потому что знал, кем ты был и остаешься для меня. Они не поймут. Для них ты просто очередное орудие, и я этого не допущу. Бери мой меч и уходи.

Я посмотрел на Дегана и улыбнулся. Приятно услышать то, что хотел. Ради этого стоило пройти столько миль.

– Не могу. – Я покачал головой.

– Я не могу тебя оставить. – Деган стиснул зубы.

– И прогнать не можешь.

– Да ну? Старшина! – обратился Деган к Камню.

– Мм? – повернул тот свою массивную голову.

– Этот человек не Деган. Выведи его, пожалуйста.

– Черта с два! – Я выдернул руку из хватки Дегана.

– Давай шевелись, – велел Камень. Голос, вполне нормальный для обычного человека, казался тонким в его устах. – Не задавай мне трудов. Спроси у остальных – они тебе скажут, что я раздражаюсь от лишней работы.

Увернуться? Бежать? Отсрочить неизбежное? Но в зале было полно Деганов, и ожидались новые. Не биться же с ними, черт побери?

Я вздохнул и ссутулился.

– Сукин сын! – сказал я Дегану.

– И ты не кашляй, – откликнулся тот, когда я в сопровождении Камня направился к дверям.

Камень проводил меня через зал и по длинному коридору до входа в цитадель. Я остановился наверху лестницы, которая спускалась в главный внутренний двор, и заморгал на утреннем солнце. Камень встал рядом.

– Золото говорит, что ты убил Сталь. – Он обошелся без вступлений.

Я оцепенел.

– Это правда?

– Я…

– Не лги, малыш. Я пойму.

Разве я лгал? Формально – нет: последний штрих нанесла Ариба, однако это не означало, что я не старался сам. Улыбнись мне удача, он умер бы от меча Слоновой Кости, а не от клинка нейяджинки. Но было ли это важно? А главное, собирался ли я вилять перед лицом Волкова брата?

– Я приложил руку к его гибели.

– Признателен за правду, коли так, – хрюкнул Камень и откашлялся. – Я просто хочу, чтобы ты знал, покуда все не началось, что я не держу обиды за Волка. Уже нет.

– Если это имеет значение, то я не…

– Не имеет. – Он снова кашлянул. – Что бы ни говорил Волк, я сомневаюсь, что он вообще ставил Клятву превыше себя. – Деган взглянул на меня сверху, оскалив неровные зубы. – Я решил, что тебе надо знать.

– Я должен благодарить? Тогда спасибо.

– На здоровье. Теперь покинь это место, пока мне не пришлось тебя убить.

## 39

Конечно, я никуда не ушел. О да, я оседлал мула и стал удаляться от крепости, но только пока не уверился, что нет ни преследования, ни слежки. Затем, старательно избегая встречи с Деганами, которые все еще прибывали, я нацепил меч Бронзы и кружил по холмам, пока не сумел подобраться к месту с другой стороны.

Это было непросто. Крепость находилась на круче и нависала над узким проходом. С точки зрения обороны она была расположена превосходно, и я бы даже теперь не подошел к ней с войском против скромной дюжины Деганов. Но между войском и человеком на муле есть разница, а крепость уже давно никто не собирался защищать – подлесок разросся, линии обзора не разгружены. Я потратил какое-то время, но все же нашел для нас с мулом – а после только для себя – достаточно много козьих троп и пересохших ручьев, чтобы добраться до стены и пролезть через брешь вдалеке от ворот и главного двора.

Я лелеял призрачную надежду на пустое окно или дыру в стене или крыше, через которые мог бы следить за происходившим внутри, но действительность быстро положила конец этим мечтам. Без верхолазного снаряжения мне было не обойтись, и даже с ним я рисковал бы оказаться замеченным Камнем или другими Деганами во дворе. Поэтому я расходовал драгоценное время на изучение периметра главного здания, выискивая или сквозной проход, или доступ внутрь. Но как нарочно, все двери были либо заперты, либо открывались в коридоры и помещения, которые вели прочь от места, куда я хотел попасть.

Наконец, продираясь через непролазные заросли, когда-то бывшие садом, и изучая растрескавшуюся башню, которая высилась близко к залу и почти подходила для безрассудного прыжка, я их услышал – голоса. Слабейший, знаете ли, отзвук, мгновенно растаявший на ветру, но я взял след. Поискав и прислушавшись, я обнаружил источник. Это была трещина шириной в ладонь в наружной стене зала, проточенная семенем, которое нашло изъян в кладке, пустило корни и превратилось с годами в джанийский клен.

Трещина не пролегла по прямой и сузилась на глубине, но это не играло роли. То, чего я не мог видеть, можно было услышать, и этого пока хватало. Я устроился на грубом красновато-коричневом стволе дерева и приложил ухо к бреши.

Они кричали. О чем – непонятно, но голосов было достаточно, чтобы слиться в низкий гул. Наконец он ослабел, и я расслышал глас Золота, возвысившийся над остальными и подавлявший их силой авторитета.

– Не отрицая их важности, хочу напомнить присутствующим, зачем мы здесь собрались, – прогремел Золото. – Нам не пристало расточать ахи и охи над клинком Слоновой Кости и законами, которые вернул нам Бронза. Это, конечно, благородный жест и впечатляющий подвиг, но их наличие не отменяет того факта, что перед нами на столе лежат три меча без хозяев, а еще один висит на стене в Казарменном доме. Именно эти клинки и оправдывают сегодняшний трибунал: четыре смерти менее чем за два месяца, и везде отметился Бронза. Вот почему мы здесь, братья и сестры. Не забывайте об этом.

– Причина нашего сбора – в расколе, который существует в ордене. – Голос Дегана рассек воздух, словно дуга, описанная мечом. – К нему и восходит все прочее: смерти, потерянные законы, меч Слоновой Кости и то, что в нем заключено. Пока мы не разберемся с нашими Клятвами и их отношением к императору и империи, не будет никакой важности в том, что я сделал или не сделал.

– Очень удобно для тебя, – откликнулся Золото.

– Удобно или нет, а все равно правда, – парировал Деган.

– Да с чего же нам верить тебе? – вмешался другой голос, мне незнакомый. – Зачем ты вообще здесь, если не ради выкупа нашего расположения и подкупа нас же, чтобы вернуться в строй?

– Он пришел сдаться на нашу милость. – Певучий, непринужденный тон Латуни узнался сразу. – Бронза вернул мечи, а также законы. Кто из нас за минувший век попытался добыть хотя бы одно, не говоря о том и другом? Кто сделал хоть что-то, а не игнорировал вопрос, терзавший нас со времен основания? Кто примирился с нынешним положением дел?

– Я не спорю, Бронза принес мечи и законы, – возразил Золото, – но какой ценой? Где Слоновая Кость? Где Сталь? Без них мы располагаем только словом человека, которого судим за их гибель.

– У тебя нет оснований возлагать их смерть на Бронзу.

Этот голос показался знакомым, но я его не узнал. С допроса в Илдрекке насчет Железа? Так или иначе, его поддержали другие. Но еще больше людей воспротивилось.

– Передо мною их сталь! – прокричал Золото, и его слова легли на прочие, как покров. – Чего же еще желать? Кто из нас добровольно отдаст клинок и останется жив? О, приношу извинения – кто, кроме Бронзы? – (Смешки, но немногочисленные.) – Неужели мы поверим, что за эти мечи не пришлось дорого заплатить?

– Конечно пришлось, – ответила Латунь. – Но Бронзу нельзя обвинять в убийствах лишь потому, что он жив. Если так, то зачем он вернулся? Почему не побежал дальше? Или не продолжил охоту на нас, если он такой убийца, как ты говоришь? Зачем при таком богатстве выбора созывать орден и становиться перед нами?

– Из страха. – Слово Золота упало тяжело, как гиря, и зал притих. – Из страха преследования. Страха поимки. Страха перед судом меча, а не деяний. Страха бесславия, наконец. Наш брат Бронза вернулся, так как раздобыл больше того, о чем торговался, и не знал, что делать с полученным. Даже клятвопреступник и убийца знает предел, а для Бронзы таким пределом был, думаю, клинок Слоновой Кости. Когда в его руках оказалась судьба всего ордена, это стало чересчур даже для него – отчаянный риск и неподъемное дело. – Пауза. Затем я почти увидел, как Золото драматически развернулся к Дегану со словами: – Прав ли я, брат? Тебя вернул страх?

– Да.

Даже с моего места я отчетливо расслышал общий вздох.

– Ты прав, – продолжил Деган. – Я вернулся из страха. Но я боялся не охоты, не поимки и не бесславия. Не испугался ни тебя, ни того, что воплощал меч Слоновой Кости. Я пришел, потому что страшился за тебя и за орден. Я совершил свой поступок после того, как увидел павшего Железо и понял, что орден расколот и нужно что-то менять.

– А ты и есть перемена? – подхватил Золото.

– Я буду ее частью.

– Что же ты поменяешь, брат Бронза? Струение крови и стали, как выразился бы Сталь, если верить тебе? Или твоя перемена явится на острие меча Слоновой Кости с его привязками? Как ты нас спасешь?

– Ничем из перечисленного.

– Тогда чем?

Последовала долгая пауза. Мне пришлось притиснуться ухом к камню, чтобы расслышать, когда Деган наконец заговорил.

– Сталь был прав, по крайней мере отчасти, – начал он. – Я понял это не сразу, но на обратном пути просмотрел кое-какие книги из библиотеки Слоновой Кости и уловил его мысль. А также идею Слоновой Кости.

Невнятный шелест голосов. Вскоре он унялся, и голос Дегана прорезался снова.

– Берясь за дело, – продолжил Деган, – ты умозрительно представляешь результат. Выстраиваешь образ и жестко придерживаешься его, ибо это твоя путеводная нить. Но стоит замыслу воплотиться, едва ты и вправду начинаешь претворять его в жизнь, тебе становится ясно, что он никогда не совпадет с мечтой. Ты замечаешь изъяны и промахи, недостатки и ошибки, и, сколько ни стараешься, тебе не удается избавиться от них полностью. Как ни трудись, действительность бледнее своей возможности. Ты впадаешь в уныние. Ты понимаешь вдруг, что это совершенство недостижимо. Что ему не бывать таким, каким оно виделось вначале.

По-моему, именно это случилось со Слоновой Костью и в меньшей степени – со Сталью. Мне кажется, что это подтачивало орден с самого основания. Мы не те, кем представляли себя в мечтах, и никогда не будем такими, невзирая на императора. Но это не означает отказа от мечты. Дело, которое мы затеяли, никуда не исчезло и ждет.

Да, орден небезупречен. Изъяны существовали с самого начала. В этом смысле Сталь не ошибся – мы должны начать заново. Но не с крови и смерти. Он собирался разрушить нас до основания и выстроить с нуля, но это отвергает все, чего мы достигли. Все, что сделали правильно.

Для ордена главный вопрос – решить, что делать с нашей Клятвой сохранять империю. Волк думал использовать Клятвы в клинке Слоновой Кости для принуждения императора, чтобы тот переопределил наши служение и цель. Сделал нас теми, кем мы были до Клятвы. Но мы уже не Белые Кушаки, мы нечто большее.

Послышался гул одобрения.

– Ошибка Волка, – констатировал Деган, – была в том, что он вообразил, будто может силком направить нас по пути, который считал достойным. Но честь насильно не дается, как не купить ее обещаниями.

– Ты-то что предлагаешь? – осведомился Золото не то чтобы с издевкой, но и не усмиренно. – Обратишься к императору, пусть он решает? Применишь меч Слоновой Кости и законы, чтобы принудить нас избрать тот или иной путь? Станешь нам наставником и арбитром в вопросах искупления?

– Нет. Я предпочитаю третий путь.

– Какой же?

Тишина. Мне почудилось, что замер даже ветер в кленовой листве.

– Не знаю, – наконец сказал Деган. – Но я…

Однако его слова потонули в криках, взорвавших зал.

Ответ был не тот, на который рассчитывали.

После многих возгласов и вроде бы стука по столу навершием меча собравшихся призвали к некоему подобию порядка.

– Что ж, все это увлекательно, – изрек Золото, когда галдеж прекратился, – однако не приближает нас к решению по существу дела.

– Как и твои вопросы! – парировала Латунь едва ли не криком.

Теперь в ее голосе звучала нотка отчаяния, и я попытался представить общий настрой. Я наловчился подслушивать после многих лет деятельности в качестве Носа, но это не убавило сиюминутной досады. Было бы здесь окно, а не щель!

– Ты собираешься очернить все, что бы ни сказал Бронза? – вопросила Латунь. – Это твой план? Отравить сомнением каждый его поступок? Если да, то я напомню присутствующим, что речь идет о Бронзовом Дегане. Это человек, который…

– Нам известно, что он сделал, – кисло возразил Золото. – И да, коли ты спрашиваешь, то я намереваюсь сомневаться в нем по той же причине: это Бронзовый Деган. А потому мы не вправе его щадить. Он меньшего и не ждал, верно я говорю? – (Большинство собравшихся вроде как согласилось.) – Нашего уважения и восхищения мало, чтобы простить его, а тем более принять обратно с распростертыми объятиями.

– Ну и что ему делать? – осведомилась Латунь, откровенно потеряв терпение. – Пусть вызовет Серебро и Сталь, чтобы сказали, откуда у него их мечи? Может, спросите Слоновую Кость, как удалось Бронзе завладеть мечом и законами? Если тебе, Золото, нужен деревенский шаман, то я приведу. Управлюсь за пару часов!

Разрозненные смешки, но скудные. Отчаянно мало. Латунь и Деган проигрывали.

– Ценю твое предложение, – отозвался Золото, – но у меня есть другое, попроще.

– Какое же? – спросил Деган.

– Я попрошу тебя ответить на единственный вопрос. Он вскроет самую суть и прояснит все остальное. Ни слова о Стали и законах Слоновой Кости – всего один простой вопрос.

– Какой, повторяю?

– Убил ты Железного Дегана или нет?

Паршиво.

В мгновение ока я снялся с дерева и пустился бежать. Мне было незачем слушать у щели, чтобы узнать ответ Дегана; не понадобилось напрягаться, чтобы услышать рев, который вырвался из окна зала, пока я мчался через сад по направлению к главному входу, а меч Дегана колотил меня по спине.

Конечно, Деган ответил честно. Разумеется, он сказал «да», иначе не был бы самим собой.

А Золото, естественно, будь он проклят, сформулировал вопрос так, чтобы не позволить Дегану объяснить обстоятельства и тот факт, что убийством Железа он сдерживал Клятву, которую дал мне, а также, как он думал, императору. Толпе стало ясно, что Бронзовый Деган признался в убийстве собрата. За это, нравился он кому или нет, полагалось одно.

Если только я не прорвусь туда и не заставлю себя выслушать. Или хотя бы передам Дегану меч, чтобы у него был шанс. Так или иначе, я не собирался сидеть сложа руки и бросить его на произвол всеобщего гнева.

Я пролетел через двор и взбежал по лестнице, одолевая по две ступеньки за раз. Больная нога стенала при каждом шаге. Через двери, по коридору и дальше, за поворот ко входу в главный зал.

Где высился Каменный Деган с мечом в руке.

Я резко остановился шагах в шести от него. К счастью, он не опустил клинок, иначе надеться бы мне и засесть шашлыком, готовым к жарке.

Однако страж немного расставил ноги и принял стойку «половины меча» для ближнего боя: одна рука легла на середину лезвия, вторая осталась на рукояти.

– Ты был должен уйти, – сказал он.

– Мне нужно внутрь.

Камень оглянулся через плечо. Двери были затворены не полностью. Либо не закрывались, либо он просто подслушивал – не знаю; мне было ясно только то, что за ними продолжали кричать.

– Нет, – возразил он.

– Они убьют его.

– Возможно, – кивнул Камень.

– Я не могу этого допустить.

– А я не могу допустить тебя внутрь.

Гвалт позади него немного улегся, и над шумом возвысился голос Дегана.

– Именем моей Клятвы… – начал он, но был перебит Золотом.

– Твоей Клятвы? – возопил тот. – Твоей-то Клятвы? Это та, которую ты нарушил, когда поднял руку на Железо? После того, как убил его? О завете, который предал, когда швырнул во прах свою душу и меч? И хочешь теперь, чтобы мы вняли твоей Клятве?

Я потянулся через плечо и вытащил меч Дегана. Камень пригнулся и заворчал.

– Нет! – сказал я поспешно, перехватив клинок ниже гарды в его широкой части. – Послушай. Мне нужно туда. Отдать ему это.

– Где ты это взял? – Камень округлил глаза, но позы не изменил.

– Отвергнув меч, ты отверг и этот орден! – не унимался за дверями Золото. – С клинком ты выбросил честь…

Последовали согласные возгласы и зловещий клекот.

– Сам-то как думаешь, черт тебя побери? – ответил я, пытаясь заглянуть Камню за спину. – Он мне и дал.

– Бронза?

– Нет, сучий император. Конечно Бронза!

Мне было слышно, как Латунь пыталась вставить слово и угомонить собрание. Никто ее не слушал.

– Зачем? – Камень чуть опустил меч. – Почему он отдал его тебе, а не принес к нам? Ему же было бы лучше!

Я вспомнил слова Дегана о последствиях того, что его товарищи узнали бы о моей Клятве, не говоря о моей осведомленности в делах ордена. Я, может статься, не успею сказать «постойте», до того как опустится меч.

Вспомнил и послал к черту.

– Он отдал его потому, что там заключена моя Клятва, будь она неладна, и потому что я знаю о вашей мороке с императором. – Сглотнув, я выставил меч подальше. – Он отдал, потому что не хотел, чтобы вы знали о моих вам долгах.

Камень моргнул.

Теперь я отчетливо слышал Золото, который обращался к собравшимся тоном оратора, владевшего душой аудитории.

– Можем ли мы доверять слову человека – пусть даже Бронзового Дегана, – когда он готов отречься от столь многого и многих? Когда уже запятнал себя этим?

Я перестал дышать, когда Камень простер руку и провел пальцем по лезвию меча Дегана. Подняв глаза, он вперился в меня взглядом.

– Не важно, убил ли он Серебро, – продолжал Золото. – Не важно, совершил ли Сталь поступки, о которых он говорит. Мне безразлично, если Слоновая Кость передал Бронзе меч с улыбкой на лице и песней в сердце. Все это не имеет значения. Важно лишь то, что Бронза убил Железо. Не ради ордена, не ради Слоновой Кости и даже не для спасения законов, но только по той простой причине, что Железо был за империю, а Бронза – за императора. Все прочее стало следствием. В конечном счете он убил Железо потому…

– Потому, – вмешался я, толкнув двери и ворвавшись в зал с мечом Дегана над головой и Каменным Деганом позади, – что он дал Клятву мне и мог сдержать ее, только схватившись с Железом.

Я пересек зал, подошел к Золоту и посмотрел в его холодные серые глаза.

– Бронза убил Железо, потому что это был лучший и единственный способ не только почтить нашу сделку, но и защитить империю так, как он это понимал. А я отплатил ему ударом в спину и кражей меча Железа. Поэтому если вам хочется обсудить нарушение Клятвы, то говорите со мной, потому что Бронза сдержал свою от начала и до конца – включая то, что отдался в вашу власть, лишь бы не подставить меня. – Опустив руку, я сунул Золоту клинок и ножны Дегана. – Верните ему этот гребаный меч, и обсудим наши дела.

…Я сидел на ступеньках снаружи и потирал свежий синяк, когда Золотой Деган опрометью вылетел из цитадели. Он задержался, чтобы испепелить меня взором; затем уставился на Каменного и Хрустального Деганов, державших при мне караул. Они ответили тем же.

Налюбовавшись на всех, Золото начал чинно спускаться по лестнице в сопровождении Опалового Дегана. Медь не показывалась.

Вот тебе и обзавелся друзьями.

Я счел это добрым знаком.

Переключившись на синяк, я обратился взглядом ко входу – не выйдет ли кто еще.

Когда кулак Золота врезался мне в лицо, трибунал покатился к чертовой матери. Голоса загремели, руки схватились за клинки, а Деган шагнул вперед, готовый защитить меня и прояснить вольности, которые я позволил себе в рассказе о нем и его Клятве. Ни то ни другое ему не удалось. Не успел я оглянуться, как Латунь и, как выяснилось в дальнейшем, Свинец оттащили меня с мечом Дегана в сторону и склонились над клинком, а Камень дал понять, что любой, кто посмеет тронуть Дегана или меня, будет иметь дело с ним. В углу еще какое-то время перешептывались и трогали сталь, после чего собранию было объявлено, что да, я и в самом деле был связан Клятвой, и нет – мой долг еще не покрыт.

Ситуация быстро выправилась – по крайней мере, отчасти; меня, страдальца, усадили в шаткое кресло и через Клятву призвали ответить собранию: что это было? Побоище? Месть? Я так и не знал, как назвать перед ними – Деганами – то, что произошло с Железом, а впоследствии – с Волком и Слоновой Костью.

Рассказ не понравился никому. Похоже, что каждый нашел в нем фрагмент для себя неприятный, но это не помешало собравшимся мечникам и мечницам заключить, что надобность в суде над Деганом не отпала, однако вершить его придется в ином ключе. После очередного раунда допроса меня поблагодарили и снова выпроводили во двор, где я с удивлением обнаружил, что солнце не одолело и половины пути к западному горизонту. Правда, на сей раз ко мне приставили охрану на все время совещания.

И вот я сидел и смотрел, как Деганы выходили парами и группами. Их собралось, по-моему, меньше сорока, хотя Камень сказал мне, что как минимум четверо так и не подошли. Раньше можно было решить, что они находились слишком далеко и не поспели вовремя или занимались делами, к которым их обязывала Клятва, но после череды смертоубийств новейших времен мне показалось, что кое-кто вспомнил, что значит по-настоящему тревожиться по поводу отсутствия сестры или брата. Деганов, как говорил Слоновая Кость, убить нелегко, но между «трудно» и «невозможно» имеется удручающая разница.

Наконец на свет вышел Деган с мечом на боку. С ним была Латунь.

– Ну и артист же ты, Кент, доложу я тебе! – усмехнулась она, увидев, что я поднялся навстречу. – Красивый был выход.

– В последнее время пришлось погрузиться в актерскую среду. Глубже, чем хочется признавать. С кем поведешься, от того и наберешься.

– Ну, ты набрался прилично. – Латунь обратилась к Дегану: – Прости, что от меня было мало толку.

– Ты стояла на своем, как подобает, – возразил тот, – и против Золота тоже. Это немалый подвиг. О большем мне было некого и просить.

– Ах, это очень мило с твоей стороны, но нам обоим известно, что ты был по уши в дерьме. – Латунь склонила голову набок и положила ладонь на щеку Дегана. – Когда я не справилась, понадобился Кент, который пинком распахнул дверь и спас твою шкуру. Это провал в моем послужном списке.

– Может быть, – отозвался Деган, – но все-таки я считаю, что мы поквитались за Руду.

– О да, черт побери! – подхватила Латунь. – Больше не будет на мне висеть. Семьдесят лет – достаточно долгий срок. – Она повернулась ко мне. – Спасибо за доставленное удовольствие, Рапира. Надеюсь, что наши пути еще пересекутся.

Она развернулась и стала спускаться по лестнице, по виду едва касаясь ступеней. Камень подмигнул мне и потопал прочь. Хрусталь просто поворотился и ушел.

– Ну что? – обратился я к Дегану, глядя на его меч. – Насколько я понимаю, ты снова в строю?

– Более или менее.

– Как это понимать?

– Орден рассудил, что убийством Железа я нарушил Клятву, но согласился до поры забыть об этом, ибо впервые за двести лет получил законы в их первозданном виде, а там могут быть ссылки на смягчающие обстоятельства.

– И что?

– Они воздержатся от завершения трибунала, пока не изучат мои… наши с тобой материалы.

– Иными словами, – заметил я, – могут и вовсе ничего не решить.

– О, не сомневайся, они решат, – заверил меня Деган. – Уж я об этом позабочусь. Я не допущу, чтобы смерть Железа сковала меня или орден. Он заслуживает лучшей доли.

Деган был Деганом и легких путей не искал. А чего я ждал?

Я снова сел на ступеньку. Деган устроился рядом. Собрание уже расходилось живее; одни выбирались, переговариваясь, малыми группами, другие направлялись к конюшням. Некоторые откровенно сбавляли шаг, дожидаясь Дегана, а он кивал им, но догонять не спешил. Я отметил и оценил это.

– А в промежутке? – спросил я.

– В промежутке решено разобраться, как быть с мечом Слоновой Кости и законами. Когда тот ушел, никто особо не встревожился по поводу Клятв на этом клинке; потом все сочли, что сгинули и меч, и Слоновая Кость. Но теперь нам придется решить, как поступить с клятвенными привязками. В умелых руках этот клинок повергнет на колени весь орден – по крайней мере, на какое-то время.

– Что же, никак не выломать эти Клятвы? Как-нибудь убрать?

– Не знаю, – ответил Деган. – И не уверен, что нам этого хочется.

– Что? Да почему, черт возьми?

– Потому что мы привыкли к служению. Подумай сам: мы приносили Клятвы с момента основания, привязывались к людям и целям, за разом раз. Нам вряд ли захочется с этим покончить – слишком глубоко въелось.

– А императорская Клятва?

Деган подобрал несколько камешков и стал бросать, чтобы прыгали по ступеням.

– С этим будет труднее. Мы все еще расколоты во мнениях насчет смысла нашей Клятвы, но меч и законы позволят нам хотя бы попробовать договориться – или переиначить исходник.

– У вас есть план?

– У некоторых – наверняка; по крайней мере, начатки.

– На Золото намекаешь?

– Да, наверное, но не только.

– Нервничаешь?

– В настоящий момент я слишком радуюсь жизни, чтобы нервничать. Спроси через неделю.

Я усмехнулся. Деган подхватил.

– Но у тебя-то план есть? – спросил я чуть погодя.

Деган вздохнул и покосился на меня. В конце концов он уступил.

– Я не шутил, когда говорил о правоте Стали. Нам следует пересмотреть, кому и чему служить и как это делать. Привязка всех к одному человеку, будь то император или шейх Деганов, ничего не решает. Два последних столетия это показали. Мы не знаем, в каком направлении двигаться. Лично я намерен обдумать идею Стали о том, чтобы превратить нас из клятвенного братства в племя или клан. Сейчас нам свойственна, не знаю – напыщенность, что ли, которая разводит нас на расстояние вытянутой руки. Ты скажешь, что через двести лет пора общаться откровеннее, но это случается реже, чем тебе кажется.

Я со смешком покачал головой.

– Что веселого-то? – не понял Деган.

– Да то, что тебе нравится мысль о куче бессмертных мечников, которые откровенничают друг с дружкой.

– Мы не бессмертны, – возразил Деган. – Просто долгожители.

– Ах да, это большая разница.

– Может быть, ты и прав. – Он улыбнулся и подсыпал из горсти камешков. – Но мы должны испробовать нечто новое.

– По крайней мере, вам нечего бояться старости, пока будете спорить.

– Это да. – Деган отряхнул руки. – Спасибо, кстати.

– За что?

– За то, что не послушался меня, например.

– А, это? У меня большой опыт. Не вопрос.

– И за то, что вернулся и рискнул.

– Ты рисковал ради меня гораздо больше, и мне вовек не расплатиться, – ответил я. – Это было меньшее, что я мог сделать.

– Ну а как насчет тебя? – Деган потеребил нижнюю губу.

– Что – насчет меня?

– Да как же – спас организацию, если она еще цела, не говоря уже о том, что можешь поставлять из Эль-Куаддиса глиммер. Похоже, ты здорово устроился для новоиспеченного Серого Принца – мало ли, что зелен.

Настала моя очередь набрать камешков и швырять куда придется.

– Я тоже об этом думал, – признался я. – В пути и сейчас, пока ждал тебя.

– И что решил?

– Решил, что с меня хватит.

– В каком смысле?

– Быть Серым Принцем.

– Что?!

– Если Джан чему-то и научил меня, то лишь тому, что Принц из меня хреновый, а не Серый. Мыслю не так, планирую тоже не так и, уж конечно, не так поступаю. Я уличный до мозга костей. Этим и занимаюсь.

Глупо, что я чуть не сдох на чужбине ради этого понимания: Нос из меня был намного лучший, чем Серый Принц. Так будет всегда. Сколько бы лет ни прошло, я знал в глубине души, что призван шерстить молву, а не пускать ее. Я мог руководить Ушами и сеять слухи там и тут, но управлять мухлежами и бандами не только в Илдрекке, но и по всей империи? Это было не для меня – не то занятие, на которое я был готов положить жизнь.

– Вынюхивать – вот мое ремесло и призвание.

Было здорово сказать это вслух. Повеяло свободой.

– А как же твои люди? – спросил Деган. – Организация?

– Какая организация? Горстка Носов, несколько Резунов и пара-тройка контрабандистов, а с ними Туз, который ни черта не понимает, храни его Ангелы. Им лучше пойти под кого-то, кто сумеет за них постоять, – хотя бы под Келлза, если ему нужен титул. Или к Одиночеству. А могут и сами по себе обойтись. Они превратились в живые мишени, с тех пор как я обзавелся титулом, – вот и вся моя заслуга.

– А Птицеловка?

– Да брось! Могла бы перестать ломаться и поцеловать меня. Это намного облегчило бы ей труд.

– По-моему, ты ее недооцениваешь.

– Привычка.

Деган нахлобучил свою шляпу и провел ладонью по лбу.

– Дрот, тебе не удастся так запросто взять и перестать быть Серым Принцем.

– Еще как удастся! – возразил я намного увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. – Как стал, так и перестану. Ну да, придется помозговать и провернуть пару дел да слухи пустить, но я так мало был Принцем, что через полгода про меня все забудут. Главное, выжить и не отсвечивать.

Смогу ли я? Возможно ли это, да чтобы было настолько легко? Конечно, я сомневался, ибо никто на моей памяти такого не делал. С другой стороны, никто и не воспарял от уличного ловчилы до Принца, как удалось мне. Чем выше сидишь, тем больнее падать, но если падение запланировано? Если превратить его в такой же широкий шаг, каким явилось возвышение?

Ангелы свидетели – лучше попробовать, чем ждать, пока мои дурные решения усеют улицы новыми трупами.

– Я не о том, – сказал Деган уже напряженнее. – Ты не можешь выйти из игры. Это…

– Опасно, знаю, – подхватил я. – Но если продумать и хорошенько спланировать; если я уверюсь, что у других Принцев нет основания…

– Замолчи, – осадил меня Деган. – Ты не слушаешь.

– Хорошо, – я обратил к нему лицо, – слушаю. Скажи, почему мне не выйти, о мудрый Деган.

Деган выдержал мой взгляд, затем отвернулся.

– Потому что я не позволю.

– Это не зал, набитый Деганами, – улыбнулся я. – Ты не сумеешь…

– И орден не позволит.

– Орден? Ему-то какое дело, будь он неладен?..

Фраза повисла, и в животе у меня холодным комом шевельнулось предчувствие.

– Мы уже начали обсуждать, чего хотим достигнуть, – сообщил Деган. – Как собираемся послужить империи. Ты должен понять, что за многие годы мы накопили богатую коллекцию долгов и услуг. Иные свежие, как твои, но есть другие, которым исполнился век и больше, а они все еще ожидают взыскания. Банкиры, торговцы, гильдии, семьи – целая мозаика переплетенных Клятв с орденом посередке.

Ком затвердел и начал проталкиваться выше, поближе к зеву. Я попытался сглотнуть его вместе с ужасом, который он тащил за собой, но тщетно – как не сумел и отвести глаза от Дегана, который сам упорно отводил взгляд.

– До сегодняшнего дня мы берегли эти обеты на случай, если они понадобятся для служения императору. Но теперь, когда мы рассматриваем альтернативы и думаем, как разорвать эту исходную связь? Деваться некуда, и нам пригодятся эти задолженности – Клятвы банкиров и предводителей гильдий, семейств благородных и низких…

О нет…

– А также Круга.

– Нет! – Ком добрался до глотки и выкатился в мир, удерживаемый одними губами. – Только не сейчас. Не после пережитого! Не после того, что мы только что сделали.

– Дрот, я снова Деган. – Он обратил ко мне лицо и приковался к моим полыхавшим глазам своими, синими и опустошенными. – Твоими стараниями.

– Ты не посмеешь! Нельзя! Не после всего случившегося, будь ты проклят!

Деган медленно встал – почти с натугой, подобающей двухсотсорокалетнему старцу, – и воззрился на меня сверху.

– Дротефолус Пасекратес, я взыскиваю с тебя Клятву. Я и мой орден требуем, чтобы ты остался Серым Принцем. – Выдержав короткую паузу, он добавил: – И помог нам сохранить империю.

Сукин сын!

## Эпилог

Дверь распахнулась. Створка ударила в стену, как я и хотел. Высокий седобородый человек с копной белых волос, восседавший за столом в дальнем конце комнаты, поднял глаза и плавным движением обнажил кинжал. Тип, который сидел перед ним, управился даже лучше. Дверь не успела отскочить от стены, а он уже взвился с клинком наголо, не сводя глаз с порога.

Молодец. С другой стороны, затем и нужны телохранители.

Что до меня, то я спокойно стоял и улыбался.

– Привет, Клешня, – поздоровался я.

– Переулочник, – произнес он. – Слышал, что ты вернулся. Не думал, что ты настолько туп.

– Будет тебе, прошу, – отозвался я, входя в комнату. – Просто Дрот. Я не жалую уличных прозвищ.

Телохранитель взглянул на пахана, а тот, в свою очередь, уставился на меня. Затем Клешня перевел взгляд на дверной проем.

– С ними все в порядке, – успокоил его я.

– С кем?

– С охранниками, о которых ты думаешь.

Мой титулованный собрат, Серый Принц, кивнул своему подручному. Тот направился ко мне.

– Ты снова нанял этого джанийского Рта? – осведомился Клешня, осторожно обогнув стол. – Велел ему долбануть моих людей глиммером? – Он покачал головой. – Неосмотрительно, Пере… Дрот. Насколько я знаю, тебя достаточно долго не было в Илдрекке, чтобы насрать на своих людей, а уж собрать их – куда там! Не лучшее время затевать войну.

– Я три недели как вернулся, – уточнил я. – Не вышло бы даже на строгой сырно-пшеничной диете.

– Смешно, – улыбнулся Клешня. – Но ты не в том положении, чтобы шутить.

– Как и ты, – кивнул я, и скромная тень шагнула вперед.

Она приставила клинок к горлу Серого Принца.

– Вздохнешь поглубже, и я выпущу воздух из твоих легких, – предупредила по-джанийски Ариба.

– Ей мерещится сквозняк, – перевел я.

Телохранитель крутанулся на месте и снова повернулся ко мне.

– Слишком замысловато? – спросил я. – Кто пырнет первым? Давай проверим, если так тебе лучше думается.

Глаза телохранителя округлились, когда я шагнул в сторону и в дверь до кучи вошли Латунь, и Гранат, и Деган. Когда мигом позже его клинок ударился о пол, я так и не понял почему – от шока или неправильного выбора.

– Разумно, – похвалил я, снимаясь с места.

– Значит, правду говорили, – напряженно молвил Клешня, стараясь не шевелиться. – Щур был первым, ты хочешь перерезать нас всех. Помоечник хренов! – сплюнул он.

– И этим горжусь. – Я остановился перед телохранителем и вперился в него взглядом. Тот быстро убрался с дороги. Я опустился в его кресло. – Но пришел не за этим.

– Да неужели? Ну, если это не война, то лучше убей меня, потому что иначе не выйдешь.

– Я хотел завладеть твоим вниманием, – объяснил я и погнал кресло к столу. Подъехав поближе, я откинулся и положил ноги на его бумаги. – Ты слышал, наверное, что мне пришлось немного попутешествовать. Посмотреть мир, раздвинуть горизонты. И так далее, всякая хрень. Однако в пути я не только обзавелся примечательными друзьями… – я помедлил, чтобы кивнуть на Арибу, и та шмыгнула носом, – но и кое-чему научился.

– Такой, как ты, и научился? Кто бы мог подумать!

– Вообрази и мое удивление. Не дай джинну спалить тебе потроха, и сразу вырастешь. Кто мог знать? Но дело в том, что я узнал нечто весьма интересное о людях, выживании и уважении. Оказывается, что если взять людей равных, то как они уживаются между собой, так отнесутся и к ним. Представь, что на одной улице живут три башмачника. Полдня они делают обувь, а полдня – поносят друг дружку. Чем это кончится? Во-первых, обуви будет сделано вдвое меньше. Во-вторых, от них отвернутся и покупатели, потому что поймут одно: все трое никуда не годятся. Стараясь возвыситься за счет соседа…

– Ты издеваешься, мать твою перемать? – задохнулся Клешня. – Ты базланишь про торговые гильдии, придурок! Это их способ не дать гребаным башмачникам, сапожникам и кому хочешь еще просрать всю отрасль! Так было веками – нашел откровение!

– А, замечательно. Ты наслышан. Это сэкономит нам время.

– Что?

– Я думаю, что нам следует наладить нечто похожее, – сказал я, устраиваясь поудобнее. – Для Серых Принцев. Только попроще, без таких… наворотов. Скорее, совет. – Я посмотрел мимо него на нейяджинку. – Племенной совет, если угодно.

Она улыбнулась одними глазами.

– Что? – повторил Клешня. – Ты… что ты задумал?

Я вздохнул и оглянулся на Дегана. Тот пожал плечами, словно говоря: «Я же предупреждал».

А нам-то казалось, что убедить Клешню будет легче, чем остальных.

Я развернулся обратно.

– Ладно, – сказал я. – Давай тогда так: что ты знаешь о джанийских школах ассасинов?..

## Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить мое неподражаемое литературное объединение «Виэдсмитс»: Лиду Морхауз, Наоми Критцер, Келли Маккаллоу, Элеанор Арнасон, Шона М. Мерфи и Адама Стемпла. Сказано будет слабо, но я честно не знаю, ребята, как обошелся бы без вас. Спасибо за ваши зоркие глаза и мудрые слова.

Низко кланяюсь читателям пробной версии Джастину Лэндону и Хаддейру Копли-Вудс. Если дьявол кроется в мелочах, то лучше дьяволов не найти.

Также хочу поблагодарить всех, кто помог мне советами по миллиону вопросов на всевозможные темы, – не важно, воспользовался я этими сведениями или нет (в литературе такое случается): Джин Хетцель, Элизабет Калмбах, Келли Халтгрен, Эрнесто Малдонадо, Патрика Бейли, Терри «Этого Парня» Тиндилла – и многих, многих других. Наверняка кого-то забыл, но спасибо вам, всем и каждому.

Спасибо моим мальчикам, Эвану и Кэмерону, за то, что запаслись терпением, пока я работал над книгой. Я знаю, что вам приходилось нелегко, но вы молодцы, ребята.

И наконец, огромное спасибо всем, кто нашел время написать мне несколько строк, заглянуть на сайт, послать твит и вообще следил за ходом работы. Три года между романами – долгий срок, и все вы были великодушны, даруя мне понимание и поддержку. О лучших читателях нечего и мечтать. Вы и есть лучшие, друзья.