# Сокровище троллей

Ольга Голотвина

Снова нет покоя на постоялом дворе «Посох чародея». На побережье Тагизарны хлынули ватаги кладоискателей. И разыскивают древнее сокровище на удивление окрестным троллям, Подгорным Тварям и разбойникам… А на самом постоялом дворе идет повседневная жизнь — то есть суматоха, сумятица, неожиданные встречи и странные переплетения судеб. Кто-то обдумывает планы кровной мести, кто-то скрывается от ужасного зверобога, кто-то, чтобы спасти свою жизнь, пытается раскрыть тайну лесной речушки. Словом, проклятие, наложенное на постоялый двор, действует: спокойной жизни в «Посохе чародея» не будет! Продолжение книги "Привычное проклятие"

> Посвящается моей любимой писательнице Элеоноре Раткевич

Сердечная благодарность тем, кто помог мне написать эту книгу:

Наталии Сизовой,которая неустанно обучает моих героев карраджу;

Александру Кабину (Момусу),который поднатаскал Барикая в лекарском ремесле;

Павлу Погорелову (Хоме),биогеографу, приглядывающему, чтобы я не засадила Силуран баобабами;

Анне Зангиевой,обладающей удивительной способностью подталкивать меня в сторону интересных задумок,

и моему сыну Андрею,который терпеливо выслушивает все эти задумки, вылавливает ляпы и зачастую подбрасывает отличные идеи.

## ПРОЛОГ. (296 год Железных Времен, коней Хмурого месяца)

Над протоптанной в снегу тропой, что бежала берегом Тагизарны, протянула толстые ветви корявая, разлапистая, искалеченная ветрами сосна.

Распластавшись на ветке, черное чешуйчатое существо не сводило с тропы маленьких красных глазок. Когтистые лапы застыли, впившись в кору. Из приоткрытой пасти время от времени вылетал длинный, по-змеиному раздвоенный язык — и тут же прятался обратно. Казалось, только язык и был живым, а сам ящер выглядел чудовищным черным наростом на сосновой коре.

Внизу послышался скрип снега под ногами — такой легкий, что человеческое ухо не уловило бы его. Ящер не пошевелился: чуткие ноздри уже сказали ему больше, чем слух.

Скрип приближался. На тропе появился мальчик лет четырех-пяти, крепенький, кареглазый. Он шел осторожно, на каждом шагу останавливался, озирался по сторонам. В руках у малыша был игрушечный меч, выструганный кем-то старательно, с явной любовью.

Маленькие красные глаза сверху поймали ребенка, впились в него, не упуская ни одного движения.

Вот малыш остановился, разглядывая засыпанный снегом куст можжевельника. Вот медленно двинулся вперед. Вот он уже поравнялся с сосной…

Внимание мальчика привлекла кучка осыпавшегося с ветвей снега. Он быстро перевел взгляд в голую крону…

Но поздно, поздно!

Черное гибкое тело метнулось вниз. Отлетел в сторону деревянный меч. Клыкастая пасть сомкнулась на добыче — и снова разомкнулась.

— Я сссъел! — с шипением сообщил заснеженному лесу ящер.

Мальчишка, высвободившись из-под чешуйчатой лапы, поднялся на ноги и принялся варежкой стряхивать снег со штанишек.

— Ну съел и съел… а чего на весь лес орать? — сердито отозвался он. — Я тебя почти нашел!

— Не уссспел! — торжествовал ящер. — Я тебя сссъел!

— Что съел — это не спорю, — строго сказал мальчуган, — а вот если ты мне тулуп порвал, моя мама нам обоим задаст!

— Не надо задассст! — встревожился ящер и принялся тыкаться мордой в аккуратненький, добротный тулупчик — не порвал ли в самом деле?

И попался: получил пригоршню снега в приоткрытую пасть.

Такое коварство не могло остаться безнаказанным. И была схватка, и был бешеный бег друг за другом по кустам, и было кувыркание в сугробах — только снег взвивался да трещали сучья!

Наконец лихие вояки угомонились и сели рядышком на выступающий из земли корень сосны. Ящер подвернул под себя хвост, чтобы не так холодно было животу. Все-таки не одобрял он зиму.

— Теперь я буду прятаться! — потребовал мальчишка.

— Нюххом сссыщу! — гордо ответил ящер.

Мальчуган огорченно покосился на приятеля. Это да, нюх у него такой, что собаке впору от зависти сдохнуть.

— Попробую! — не устрашился трудностей упрямый мальчишка.

— Ззамерсс, — возразил его чешуйчатый друг. — Гретьсся!

— Ой, ну разочек, а?

— Просстужусс! — наотрез отказался ящер. — И Сссизый рассердитсся!

— Ой, и мама тоже! — спохватился мальчик. — С этими взрослыми никакого сладу! Так бы и держали нас все время на глазах!

— Взросслые — ужассс! — твердо согласился ящер. Порылся в памяти и выдал еще одно неприятное слово на человеческом языке: — Присссмотр!

— Присмотр, будь он неладен! Бежим домой греться, а то моя мама нам уши оборвет.

Ушей у ящера не было, но серьезностью ситуации он проникся вполне. Да и самому ему хотелось в тепло бревенчатого дома, к жару, который струится от прирученного огня.

Мальчуган подобрал свой деревянный меч, и оба малыша поспешили туда, где над кустами высилась бревенчатая ограда постоялого двора.

* * *

А в это время — тоже близ берега Тагизарны, но гораздо севернее — по лесу по-охотничьи, след в след, шел отряд троллей.

Босые ноги твердо ступали в сугробы, прочная шкура не вздрагивала от порывов ледяного ветра, заблудившегося меж стволов. На троллях были только набедренные повязки из шкур, но другой одежды великаны и не желали знать.

Зима была единственным временем года, которое радовало свирепых охотников. Именно зимой приходили они из года в год сюда, на берег большой реки. И уходили прочь, когда солнце становилось хищным и убивало снег…

Старый Хырр, идущий в середине цепочки, сказал негромко:

— Раньше здесь было лучше. Больше добычи. Меньше людей.

Все промолчали. Старый Хырр, хранитель мудрости племени, говорил мало, но каждое слово его полагалось разгрызать в тишине, как мозговую кость.

Только замыкающая цепочку молодая охотница Агш, первая задира племени, крутанула над головой дубину, сделанную из вырванного с корнем дерева, и дерзко отозвалась:

— Люди — добыча!

Старый Хырр даже не повернул голову к наглой самочке, не родившей еще ни одного детеныша, и тихо промолвил:

— Люди — опасная добыча.

Агш злобно передернула плечами — так, что отвислые груди мотнулись из стороны в сторону. И хотела огрызнуться: мол, опасная добыча — самая вкусная, а старики всегда говорят, что раньше было лучше. Как и все самки, Агш болтала слишком много.

Но охотницу остановило короткое горловое ворчание, которое издал идущий впереди тролль.

Цепочка распалась. Охотники бесшумно рассыпались среди поредевших стволов.

Стук железа по дереву. Человечий запах. Голоса.

Лес расступился, открыв скованную льдом реку. Лишь на середине ее гордо и непокорно чернела быстрина — не поддавалась морозу, не прятала мощные, упругие струи.

Но тролли смотрели не на реку.

Вдоль берега шли люди. Шли бесконечным потоком, таким же могучим, как река. У всех было оружие. Медленно выступали лошади, тащившие тяжело нагруженные сани.

Тролли любили конину еще больше, чем человечину. Но сейчас, прильнув к узловатым древесным стволам, они даже не пытались напасть на шагающее мимо мясо.

Каждый из людей был троллю по пояс. Но вместе, стаей, люди были грозными противниками.

Сейчас людей было много. Очень много. Столько никогда не проплывало по реке на больших лодках, в которые так славно было весной и осенью швырять тяжелые валуны.

Охотники застыли, слившись с лесом, и медленные снежинки не таяли в их всклокоченных волосах.

Когда шумная человечья стая исчезла за высоким утесом, старый Хырр молвил мудрое слово:

— Люди идут в большое логово.

Не возразил никто, даже наглая Агш. Конечно, люди шли в большое логово на высоком холме.

Прошлой зимой на холме не было ничего, кроме редких деревьев. Но этой осенью пришли люди. Они повалили деревья на холме и вокруг него, построили много человечьих берлог и окружили их оградой из заостренных бревен.

Тролли насупились, глядя на утоптанную тропу, пролегшую за враждебной стаей. А мудрый Хырр, который сегодня был говорлив, как самка, произнес ужасные слова:

— Люди могут забрать сокровище троллей…

## 1. БОЕЦ ИЗ МОЕГО ДЕСЯТКА. (297 год Железных Времен, Лютый месяц)

Сотник Литисай Звонкая Стрела бережно разгладил клочок пергамента, тронул пальцами выцветшие линии рисунка.

Конечно, это не оригинал пятисотлетней давности, а поздняя копия. Но вот он, холм, на котором теперь стоит его крепость. Вот берег Тагизарны, вот излучина. Здесь, похоже, болота… здесь — большой утес…

Ну что бы этим окаянным магам обвести на карте кружком место: мол, здесь спрятано сокровище… Так нет же, навертели на обороте всякую ерунду… они хоть сами понимали, что писали?

Литисай перевернул пергамент, пробежал глазами по строчкам, которые и без того знал наизусть:

«Меж Барсучьим Хороводом и Зубами Реки отыщи Улыбку Рыси. Ступай туда, куда смотрит Рысь. Вехой тебе будет Чаша Забытой Матери. Где поют Вечные Струны, ищи Приют Филина и будь там гостем. Когда нагостишься — обрящешь Лисий Ошейник. Пройди от него сорок шагов к воде. Не будет там награды для тебя, но вопроси Пьяного Карася — и укажет он, где обрести сокровище».

Бред какой-то, особенно «пьяный карась»! Ну, «зубы реки» — это, наверное, Пенные Клыки, знаменитые пороги, что лежат выше по течению. А остальное…

Но этот вздор — путь к древнему кладу. Тайна, не разгаданная за пять веков. Справится ли с нею Литисай из Рода Хасчар?..

Стук в дверь вырвал молодого сотника из размышлений. Он поспешно спрятал пергамент под лоскутное одеяло на постели и отворил дверь.

Ну конечно Румра! Остальные стучатся куда деликатнее.

Эта ужасная женщина шагнула в комнату (пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку) и с порога ринулась в бой:

— Что себе позволяют твои десятники, дарнигар? Да разорви меня демоны, я этому Ашташу чуть морду не набила — и набью еще, если срочно не поумнеет! Я ему кто, баба с зеленного рынка или все-таки шайвигар?

— Шайвигар, конечно, — примирительно сказал сотник. — Что натворил Ашташ?

— В третьем бараке, у наемниц, печь дымит! — рявкнула Румра. — А на кухне хоть и не дымит, но до того бестолково сложена, что не случилось бы пожара, храни Безликие! Печи клал печник из Замка Трех Ручьев. И если тот печник мне попадется, этот дурень с кривыми руками, я его засуну башкой в печь его работы!

Литисай взъерошил свои светлые волосы, пытаясь понять, какая связь может быть между старшим десятником Ашташем и неведомым криворуким печником. В присутствии Румры — а тем более Румры разъяренной — сотник соображал с трудом. У него появлялось чувство, будто он мирно шел по лесу — и вдруг провалился в медвежью берлогу.

— Сколько в гарнизоне печников? — сурово, словно на дознании, вопросила Румра. — Среди солдат, а? Твоя сотня, вот и скажи!

— Это шайвигару положено знать! — попытался огрызнуться Литисай. С таким же успехом котенок мог бы огрызнуться на матерую рысь.

— Дарнигар тоже не рассыплется, если своих солдат знать будет! Всего сотня под рукой — можно и расспросить, кто что умеет, кроме как мечом махать. Один у нас печник! Один! Седой из Отребья — толковый, говорят, мастер. Из четвертого десятка. Я пошла к Ашташу — дай, мол, Седого, у меня для него работы по самое не скучай! А ползучий гад Ашташ отвечает: дарнигар велел третьему и четвертому десяткам заготавливать дрова. И он, Ашташ, не может нарушить приказ Правой Руки. Я этой дубине говорю: «Он — Правая Рука, я — Левая Рука, наши приказы друг друга стоят!» А у этого хряка с бляхой десятника повернулся язык брякнуть: солдатам приказывает дарнигар, а Левая Рука распоряжается рабами и слугами… Рабами, а? Да пусть мне покажут в Шевистуре хоть одного раба!

Литисай наконец понял, в чем дело.

Десятник, конечно, прав: занимать солдат на хозяйственных работах можно лишь с разрешения дарнигара. Но как быть Румре, если в крошечном форте, гордо именуемом крепостью, нет никаких рабочих рук, кроме солдатских?

— Конечно, я распоряжусь. Два десятка нарубят дров и без Седого. Забирай его, пусть печи перекладывает.

Но Румра не сразу утихла:

— Ашташ мне так нагло заявляет: мол, вы, господа, промеж себя разберитесь, а мне неприятности ни к чему… Уж я б ему показала «неприятности» — дней пять бы в бараке отлеживался! Его счастье, я вовремя вспомнила, что в крепости нет лекаря, а то бы устроила это самое!..

«Дарнигару положено знать свой гарнизон, — подумал Литисай. — На будущее запомню: старший десятник Ашташ — большого мужества человек. Возражать этой свирепой великанше…»

Литисай не сомневался, что Румра Пляшущая Кошка из Семейства Гашхар могла устроить загадочное «это самое» любому десятнику — хоть своему, хоть вражескому.

Тем временем мысли Левой Руки приняли другой оборот:

— Насчет лекаря… погано, что у нас его нет! Ты до весны будешь вместо Хранителя — мог бы добиться, чтоб с нами послали какую-никакую двуногую пилюлю.

— Лекарь, которого с нами должны были послать, заболел, — хмуро отозвался дарнигар. — А собирались, сама знаешь, спешно. Мне сказали: на месте лекаря наймешь.

— Да тут на три дня пути вокруг не то что лекаря — лесной знахарки не сыщешь! Плохо искал, Правая Рука! У тебя, говорят, родня сильная, вот ее бы и потормошил…

Литисай задохнулся, не найдя что ответить. Сильная родня, да? Намек на то, что эта родня его и на высокую должность пристроила?

Все правильно. Иной воин, не раз побывавший в сражениях, лет этак в сорок становится десятником и гордится этим. Литисай получил бляху десятника в семнадцать лет, не слыхав еще звона боевой стали. Потом, правда, был под Найлигримом, но повоевать пришлось мало: в плен попал. А в двадцать три — уже сотник! И одновременно дарнигар крепости! Пусть это крошечная крепостца в глухом захолустье — все-таки Правая Рука Хранителя!

Конечно, без помощи родственников такую до неприличия блестящую карьеру сделал бы разве что великий герой. А Литисай героем не был.

Хотя трусом, между прочим, не был тоже…

Тем временем успокоившаяся Румра сказала ворчливо:

— Ох, не быть тут добру, помяни мое слово! Нехорошие здесь места. И название у форта нехорошее — Шевистур, Болотная крепость! Сам знаешь, чьи они, болота-то…

Литисай не хуже Румры знал, что среди многочисленных имен Хозяйки Зла есть и прозвище Болотная Госпожа. И ему тоже не нравилось название крепости. Но признаваться в этом не хотелось.

— Здешние болота принадлежат королю Силурана, — хмуро ответил он.

— Это отсюда на нас полезут войной всякие ящеры и тролли, да?

— Румра, — изумился Литисай, — ты что, не знаешь, зачем тут крепость поставлена?

— А когда мне было узнавать? Мне сказали: есть место шайвигара в новой крепости, живо собирайся, не то проворонишь должность. И что-то про ящеров и троллей…

— А меня что ж не спросила?

— А когда? Помнишь, какие дни были, демон их забери?

Возразить было нечего. Конец прошлого года и начало нынешнего и впрямь выдались суматошные. Маленький гарнизон добирался до Шевистура, прорубая путь для саней на заросших зимних тропах, постоянно ожидая нападения хищных Подгорных Тварей — еще хвала Безликим, что обошлось без потерь… А добравшись до места, в хлопотах обживались в крепости, на скорую руку возведенной местными мужиками под командой поставленного королем строителя. Строитель-то был толковый, но за мужичьем в одиночку ему было не углядеть, да и время поджимало: в промерзшую землю бревна не очень-то вобьешь. А потому гарнизон напоролся на уймищу недоделок: где крыша течет, где щели не проложены мхом или паклей, где в погребе забыли сделать ступеньки, где в бараке нары не сколочены… всего и не перечислить! В невероятном количестве таскали воду из проруби — не только для питья и стряпни: еще и поливали крутой склон, чтобы ледяная корка помешала любым врагам штурмовать холм. Запасали дрова. Охотились, потому что провианта с собой прихватили в обрез, самый скудный паек, в расчете на то, что приварок к этому скудному пайку можно будет добыть на месте.

Литисай так выматывался, что засыпал прямо в одежде, едва успев скинуть сапоги. В маленькой крепости едва не пропустили начало нового года. Но вспомнили все-таки, и жгли, как положено, всю ночь костры, чтоб сгорели невзгоды и напасти уходящего года…

— А если что-то знаешь, — мирно продолжила Румра, — возьми да расскажи. Да не только мне, но и десятникам — пусть солдатам растолкуют, а то по баракам ходят слухи, один другого страшнее.

Молодой дарнигар приосанился: в кои-то веки он знал больше других! И на совет насчет десятников не обиделся, отложил его себе в память: вот к вечеру так и сделает…

— Мне и самому не все известно. Не знаю, зачем этой осенью король с дружиной отправился вверх по Тагизарне — вот в эти самые места. Разное болтают: кто про магический талисман, кто про заговор… ладно, не наше дело. Зато знаю, что как раз в это время из-за Грани выполз отряд ящеров. Ты, наверное, слышала, что за Гранью из-за злого колдовства смялись и перепутались несколько миров, получился ком из прозрачных движущихся складок. Идешь, скажем, по лесу, в сторону шагнешь — окажешься в пустыне…

— Слыхала такое, но не знаю, что правда, а что брехня. Так оттуда заявились ящеры?

— Ну да. Им там скверно живется, особенно самкам и малышам. Снесет самка яйца, а тут подкатит другая складка — да хоть та же пустыня! — и не вылупятся детеныши. Взрослые-то убегут, а яйца с места двигать нельзя…

— Откуда ж людям про ящеровы беды известно? — подозрительно спросила Румра.

— А сами ящеры и рассказали.

— Они еще и разговаривают?! — ахнула женщина.

— И даже по-нашему, хоть и не очень хорошо. Но у короля есть переводчик, который знает их язык… Так вот, вылез из-за Грани отряд — наш мир завоевывать. Конечно, перебили бы этих завоевателей, но они бы успели крепко попортить людям жизнь. К счастью, до крови не дошло. Удалось с ними объясниться по-хорошему. Оказалось, что всерьез им нужно только здешнее болото, чтоб самки выводили там детенышей. Крестьяне называют болото Смрадным. И еще Козьей Погибелью. Там даже ягоды не собирают. И король решил эту трясину сдать ящерам в аренду.

— А чем они будут платить?

— Не знаю, но за Гранью много всякой полезной всячины. По весне сюда прибудут посланцы короля для переговоров.

— Говоришь, у нас даже переводчик есть?

— Переводчица. Супруга нашего Хранителя. Дочь Клана Вепря. Госпоже от предков-магов достался Дар — любой язык она понимает как родной.

— Ух ты… значит, в Шевистуре будут жить двое Детей Кланов? — благоговейно шепнула женщина. — Сам Хранитель и его жена…

Литисай кивнул. Его тоже волновала мысль о приезде высокородных господ. Ни в Силуране, ни в соседних странах не было знати выше, чем Дети Кланов — потомки двенадцати великих магов древности.

— А где сейчас ящеры? — продолжала допытываться Румра.

— До весны ушли за Грань, они холода не любят. А король приказал поставить здесь крепость. Мало ли чего учудят ящеры! У государя в свите был человек, знающий толк в строительстве, ему король и велел согнать окрестных мужиков на работу.

— Ясно… Значит, ящеров мы до весны не увидим?

— Увидеть-то можно. Трое остались изучать наш язык.

— Да ну?! И где устроились, неужто в деревне?

— В «Посохе чародея». Король заплатил хозяину постоялого двора, чтоб тот их приютил.

— Надо бы съездить да посмотреть, — задумчиво протянула Румра. — А то весной увидишь — вдруг да испугаешься с непривычки! А нам пугаться нельзя, на нас солдаты смотрят.

— А поедем! — загорелся молодой дарнигар. — Главные дела сделаны…

Литисаю действительно хотелось взглянуть на ящеров и отдохнуть от опостылевших хозяйственных забот. Но была и тайная мыслишка: на постоялом дворе можно узнать что-нибудь о загадочных надписях. Вдруг эти «барсучьи хороводы» и «пьяные караси» — попросту названия речушек, озер, скал?

— Поедем, Румра! Поедем прямо завтра! В сотне два старших десятника. Один за тебя останется, другой — за меня.

— Я за себя оставлю Ашташа, — мстительно заявила Румра. — Пусть покрутится…

* * *

Берега Тагизарны, конечно, глухомань, но и совсем безлюдными их не назовешь. Подмерзла непролазная грязь, лег на землю снег — и вот уже под сапогами, копытами и санными полозьями обозначилась лесная дорога.

По дороге этой неспешно брела, опираясь на посох, крупная, толстая старуха в суконном плаще с капюшоном и мужских сапогах. Холщовая сума через плечо выдавала в старухе побирушку, но в остальном женщина выглядела не так уж и нищенски. И сапоги, и плащ с побитой молью меховой оторочкой, и темное платье были хоть и поношенными, но вполне еще добротными.

По обе стороны дороги чернел ельник — мрачные приземистые деревья, исковерканные буранами.

Нищенка не удивилась, даже не вздрогнула, когда разлапистая ель окликнула ее сиплым, простуженным голосом:

— А ну, старая чума, стой!

С приветливой улыбкой старуха оглянулась на оклик:

— Доброго вам здоровьичка, Бурьян и Горластый!

— Ишь ты! — удивилась ель уже другим голосом — слабым, писклявым. — Я вроде молчу, а эта змеюка учуяла…

— Учуяла, учуяла, — ухмыльнулась нищенка. — Твой сапог за поворотом наследил. Левый. Со сбитым внутрь каблуком.

— Глазастая… — враждебно откликнулся простуженный голос.

Еловые лапы с хрустом раздвинулись, усыпая хвоей снег. Из-под них вынырнул косоглазый смуглый парень в овчинной куртке. Темные глаза зло глядели на старуху.

— Ну, бабка Гульда, потолкуем мы с тобой о прошлых делах! Крепко так потолкуем!

— О каких еще прошлых делах? — наивным, простодушным голосом вопросила нищенка. — Разве ж я тебя, Бурьян, когда обижала?

Из-под тяжелых еловых лап донеслось хихиканье.

— Во, и Горластый не забыл, — покосился на ель Бурьян, — как ты нам пакостила. А ну сказывай: откуда и куда бредешь?

— Землянику собирала! — огрызнулась бабка Гульда. — Так тебе все и расскажи!

— Расскажешь, старая, расскажешь, коли не хочешь, чтоб я из твоей шкуры ремней нарезал.

— Да я просто-напросто бреду себе в «Посох чародея», — профессиональным нищенским голосом захныкала старуха. — Голодная, холодная, ищу, кто бы мне хоть корочку хлебца подал. Крестьяне скряжничают, ваш брат разбойник злобится…

— Цыц! — оборвал ее причитания Бурьян. — Вчера тебя один из наших видел у Медвежьего Волока. А два дня назад ты, сказывают, собиралась в верховья Безымянки? Никто туда не ходит, а ты… Что-то ищешь, толстая гадина. Или сыскала уже?

— А хоть бы и так! — азартно огрызнулась Гульда. — Что сыскала — тебе ни к чему. В мешке не унесешь, в кабаке не пропьешь, скупщикам краденого не загонишь. А я… — Нищенка резко оборвала фразу.

— Ну, чего замолчала? — подбодрил ее разбойник. — Ты не молчи, старая, молчать — для здоровья вредно. На погребальном костре всласть намолчишься, а сейчас отвечай: чего ты такое нашла?

— Прореху в Грани, — неохотно ответила старуха. — Подгорные Охотники ее называют Вратами Миров.

Разбойник несколько мгновений озадаченно молчал. Затем обернулся к ели:

— Слышь, Горластый, а оно нам зачем?

— Тебе ни к чему, — опередила Горластого бабка. — А я с первого же Подгорного Охотника, что забредет в эти края, стрясу хорошую денежку. Небось не поскупится, лишь бы я его туда проводила. Опять-таки неподалеку крепость поставлена, так Хранитель и золота не пожалеет, чтоб узнать, откуда в наш мир лезет всякая хищная дрянь.

— Ага, — заинтересовался Горластый. — Это я тоже могу… А еще говорят: там, где дыра в Грани, стоят ворота из чистого золота.

— Врут! — ответила бабка твердо, но очень уж поспешно.

— Проведешь нас туда, — решился Бурьян.

— Эй, постой! — пискляво встревожился из-под ели Горластый. — Кого это — «нас»? Коль мозги отморозил, так хоть за двоих не решай! Это ж Гульда, змеюка подколодная! Помнишь, ты говорил, что у нее где-то денежки спрятаны? Вот так же хотел дознаться… а чем дело кончилось? Нас два ящера на дерево загнали!

Бурьян тихо зарычал сквозь зубы: не забылось унижение.

— А потом ты, я да Тумба хотели вызнать, где прежний атаман золотишко зарыл — помнишь? Ты сказал: мол, ведьме это известно… И что, вышел прок? Эта гадина так Тумбу заморочила, что он нам с тобой ребра пересчитал! Никуда не ходи с этой старой стервой, не будет тебе от этого богатства!

— О Безликие! — ахнула старуха. — Неужто близок конец света? Чудеса творятся наяву, какие не под силу и Первым Магам! Горластый — и вдруг поумнел!

Не отвечая ехидной бабе, разбойник продолжал уламывать своего дружка:

— Не верь ведьме! К Безымянке она тебя потащит, да? А часто туда люди ходят? Ты ее лучше пристрели! Всадить ей стрелу в глаз, так вся округа спасибо скажет!

— А, — успокоилась бабка, — не будет конца света. Как все было, так и осталось… Вот ты ведьмой меня назвал — а знаешь, что с тем бывает, кто ведьму убьет?

— Не знаю, — озадаченно отозвался Горластый. — А… что?

— А попробуй, раз тебе интересно, — безмятежно предложила старуха.

— Хватит! — вмешался Бурьян. — А ну, жаба болтливая, дай сюда руку!

И деловито привязал к левой руке нищенки конец конопляной веревки.

— Это еще зачем? — возмутилась та. — Разве ж я смогу убежать от такого молодого да сильного? Тяжела я на ногу, да и годы мои не те…

— Ой, берегись, Бурьян! — остерег приятеля из-под ели Горластый. — Если она говорит «годы мои не те» — стало быть, пакость учинить задумала!

— Может, и задумала, — хмуро согласился Бурьян. — Слышь, ты, холера в платье, демонская бабушка, — клянись, что поведешь меня правильной дорогой, какой сама ходила. Клянись своим погребальным костром!

— Привязали веревкой, словно козу, да еще и клятву требуют… — хнычущим голосом начала было нищенка.

— Клянись! — свирепо перебил ее Бурьян.

Бабка Гульда подняла голову и отчеканила неожиданно твердо:

— Клянусь, что поведу тебя той же самой дорогой, какой недавно ходила, — и прямо туда, куда тебе, Бурьян, вздумалось тащиться. И пусть мне после смерти костер не сложат, ежели хоть самую малость собьюсь с этого пути!

* * *

— Румра, как ты стала шайвигаром?

Закутанная в меховой плащ женщина отвела от своего лица отягощенную снегом ветку и придержала чалого конька, чтобы он шел вровень с лошадью Литисая.

Двое наемников, ехавших позади, насторожили уши. Всегда полезно узнать побольше о начальстве.

— Ну… я наемницей была. С шестнадцати лет. Довелось побывать на последней грайанской войне. На Черных Пустошах дрались, за Лунными горами. Натерпелись страху: грайанцы само собой, но там еще и нежить всякая бродила. В одной заварушке ранили сотника. Мы отступали, я его вытащила. После этой драки нам обоим пришлось расстаться с армией: до того неаккуратно меня грайанский вояка по руке рубанул, повредил сухожилия… — Женщина подняла к глазам правую руку в меховой варежке. Пальцы навсегда согнулись, словно Румра держала невидимое яблоко. — Что за наемник, если пальцы даже ложку не возьмут? Сотнику удалось пристроиться шайвигаром в крепость Шадстур, так он меня не забыл, взял к себе в помощники. Там и крутилась, а осенью мой бывший командир шепнул словечко кому надо: мол, толковая баба, сумеет быть шайвигаром. — И хохотнула: — Вот уж действительно Левая Рука, если правая работать не желает!

Литисай с опаской глянул на Румру: не на него ли намек? «Правая Рука работать не желает…» Может, еще спросит: а ты-то, паренек, как в двадцать три года угодил на высокую должность?

Молчит. И то верно, чего уж тут спрашивать!

Род Хасчар испокон веков поставлял Силурану лихих вояк, все они дослуживались до высоких чинов и не забывали поддерживать друг друга. В шестнадцать лет Литисай пошел в армию, а в семнадцать стал десятником — дядюшка расстарался, военный советник при короле Нурторе. Через три года дядюшки не стало, но место советника занял другой родственник Литисая — и не забывает содействовать юному родичу в его карьере.

А парень шкурой чувствует недоверчивые взгляды солдат: мол, посадили нам на шею желторотого птенца!

Не далее как вечером Литисай случайно услышал обрывок разговора двух наемников:

«А говорит, что был под Найлигримом!»

«Врет. А если и был, так при Нурторе для всяких поручений. Ты прикинь, сколько лет ему было в девяностом году!..»

Тут они углядели начальство и заткнулись.

Литисай тогда потребовал предъявить оружие, придрался к плохо наточенным мечам и отправил болтунов чистить отхожие ямы. Но маленькая месть не принесла успокоения.

Чтобы отогнать невеселые мысли, парень обратился к своей спутнице:

— И не боится этот Кринаш в такой глуши постоялый двор держать?

— А вот и не боится! — охотно откликнулась Румра. — Наемники, что осенью были с королем в здешних местах, воротившись, рассказывали: мол, Кринаш спас жизнь магу из Клана Медведя. И тот в благодарность наложил на постоялый двор охранные чары. Теперь, дескать, без дозволения хозяина во двор не войдет ни Подгорная Тварь, ни оборотень, ни нежить.

— Надо же! — заинтересовался Литисай. — Вот бы попросить высокородного господина, чтоб нашу крепость так заговорил!

— Так Медведь был заезжий, грайанец. Чего ради он для силуранской крепости стараться будет?

Тропа вильнула влево и, словно речушка в большую реку, влилась в утоптанную дорогу. И на этой дороге всадникам открылось необычное зрелище.

Невысокий, щуплый человек, встав вместо лошади в хомут, уныло тащил небольшую телегу. Одет человек был странно: поверх рубахи на него был напялен рогожный мешок с дырками для головы и рук.

— Эй, жеребчик, что, работой греешься? — окликнула Румра незнакомца.

«Жеребчик», вскинув голову, увидел на всадниках, выехавших на дорогу, красно-белые перевязи — и обрадовался:

— Вы из королевской армии, господа мои? А меня ограбил какой-то негодяй! Лошадку увел, куртку снял, шапку… говорит, до постоялого двора и так добежишь… а разве ж я тележку брошу?! У нее колесо отлетело, у тележки-то, так я пока провозился… Мешок вон напялил, чтоб не замерзнуть.

— Давно ограблен? — подался вперед дарнигар.

— Да с четверть звона назад…

Литисай разочарованно присвистнул. За это время разбойник наверняка успел уйти далеко.

— Ты грайанец? — определила Румра по выговору незнакомца.

— Грайанец, господин мой, лекарь я бродячий! — обернулся тот на голос. — Барикай Сиреневый Куст из Семейства Яргибран.

Женщина, которую назвали «господином», не стала поправлять Барикая. А дарнигар сбросил с плеч меховой плащ:

— Накинь, согрейся… куда бредешь?

— В «Посох чародея», господин! — Барикай закутался в плащ. — И куртку взял, и шапку взял, и лошадку увел. — Он обернулся на кучку свертков в тележке. — А лекарства не взял — ни мази, ни порошки, ни сушеные травы. Сказал: «На кой мне эта дрянь?»

И такая горькая обида прозвенела в голосе грайанца, что наемники не удержались — захохотали.

— Попутчик, значит… — хмыкнула Румра. — А ну, Вьягир, слезай со своей Рыжухи, ставь ее в хомут. До постоялого двора доедешь с Барикаем на тележке.

* * *

— И долго ты будешь меня по лесу мотать? — гневался Бурьян. — Мы здесь уже проходили, корова бестолковая! Вон и следы наши впереди!

— Вижу, — кротко сказала Гульда. — Но ты же сам хотел, чтоб я тебя вела, как в прошлый раз сама шла. А в прошлый раз я тут с тропы сбилась. Пока ее нашла — все кусты вокруг истоптала.

— Издеваешься надо мной, брюква мороженая?!

— Что ты, что ты! Просто хочу сдержать клятву…

Разбойник и нищенка шли по лесу вдвоем: Горластый наотрез отказался связываться с бабкой Гульдой.

Вот ему и не пришлось пробираться по заснеженному лесу. Хорошо еще, что в снегу не утонешь, не так много его здесь легло. Но все равно мало радости в прогулке: то через коряги перелезать, то ползти под низко нависшими ветвями, то кубарем — в глубокий овраг…

Вдали попробовал голос волк. Бурьян покосился на свою спутницу. Правду ли говорят, что старую злыдню слушается лесное зверье?

Может, верно говорит Горластый: всадить ведьме стрелу в глаз — и будет всем хорошо?..

Но в душе Бурьяна жадность выдержала жестокий бой с чувством мести — и порвала противника в клочья.

Говорили про Гульду, что есть у нее чем поживиться. Не так она проста, Гульда! Ходит, просит милостыньку — а у самой где-то зарыт кувшин серебра, не иначе!

Вот и запала Бурьяну в голову думка: поживиться за счет колдуньи…

Сначала-то просто хотелось добраться до кувшина с серебром. А потом в голову полезли мыслишки и позаманчивее. Гульда по здешним краям давненько бродит — то исчезнет, то вновь появится. Хитра, как дюжина лисиц. Вот узнала, где прореха в Грани, и враз смекнула, как за эту находку денежки получить. А сколько еще секретов хранит ее седая башка?..

Нет, правда, обидно же: вот помрет ведьма где-нибудь на речном берегу, вдали от людского жилья — годы-то ее какие! А вместе со старухой сгорят в вечном пламени Бездны все ее тайны…

Бурьян, мысленно успевший назначить себя наследником бабки Гульды, огорченно вздохнул — и услышал:

— А! Вот он, дуб-то! Давай, парень, лезь наверх!

— Чего? — опешил Бурьян, обозревая разлапистое, кряжистое дерево, негостеприимно поскрипывающее голыми ветвями.

— На дуб, говорю, лезь! Вон в коре трещина. Ставь туда ногу — и на нижнюю ветку!

— А ты?.. — растерялся разбойник.

— А я внизу подожду. Годы мои не те — по веткам, как белка, прыгать. Хватит, прошлый раз напрыгалась. Теперь это твоя дорога.

— Я наверх полезу, а ты тягу дашь, да?

— Куда я с привязи денусь? Вон до того сука, которым развилка кончается, как раз веревки должно хватить, — измерила Гульда взглядом расстояние до голой черной кроны.

— Да на кой я туда лезть-то должен?

— Я лазила, хоть и годы мои не те. А ты — молодой, ты и вовсе не развалишься.

Разбойник задумался, не сводя недоверчивого взгляда с безмятежной старушечьей физиономии.

Может, с вершины дуба можно что-то увидеть? Тропу там… или поляну…

— А, ладно! — решился он. — Как говорится, судьба улыбается смельчаку!

— Это она не улыбается, — с простодушным видом уточнила бабка. — Это она скалится. И прикидывает, как его получше сожрать, смельчака…

Словно отвечая речи Гульды, в отдалении вновь послышался вой.

Бурьян сглотнул слюну, молча скинул на снег рукавицы и полез на дерево.

То, что летом было бы детской забавой, в мороз оказалось делом весьма неприятным. Разбойник в кровь ободрал пальцы о скользкую и в то же время шершавую кору и пару раз шлепнулся в сугроб, прежде чем сумел оседлать ветку.

Ну и что он с нее узрел? Да ничего такого, из-за чего стоило бы карабкаться на этот дуб, чтоб ему пойти на дрова! Слева сплошное море заснеженных крон, справа узкий темный провал речка Безымянка… Красивое зрелище, суровое, величественное. Но разозленный Бурьян его не оценил.

Взгляд вниз… там вид куда менее величественный и куда более возмутительный. Бабка Гульда, подняв привязанную руку, чтобы дать своему спутнику возможность залезть повыше, правой рукой вытащила из сумы кусок лепешки — и лопала в свое удовольствие!

— Ты там обедать устроилась? — взвыл разбойник. — Что я отсюда высматривать-то должен?!

— Да что хочешь, — безмятежно отозвалась старуха.

— А сама-то ты что отсюда видела?

— Медведя.

— Чего-о?!

Бабка вернула остатки лепешки в сумку и снизошла до объяснений:

— Медведя-шатуна. Из берлоги вылез. Вот я на дерево и взобралась, чтоб на мне, старой, он норов не сорвал.

Оскорбленный Бурьян скатился с дерева. Он готов был не хуже медведя-шатуна сорвать на бабке норов.

— Да я ж тебя…

Гульда твердо встретила его взгляд — и брань застряла в глотке разбойника. Вдруг подумалось ему, что бабка вовсе не слабенькая тростиночка. И рука на посохе лежит твердо, уверенно. И взгляд бесстрашный. Конечно, он, Бурьян, парень молодой да крепкий, но и Гульда не будет принимать колотушки со слезами и визгом. Баба лихая, постарается за себя постоять. И одной Хозяйке Зла известно, чья возьмет.

Бурьян сдержался и сказал примирительно:

— Ладно… долго еще снег месить?

— Да почти дошли уже!

* * *

— И запомни: если увидишь на дворе бабку Гульду — сразу разворачивайся и бегом в деревню, в «Жареный петух». Где просит милостыню она, другим побирушкам не место.

— Да почему не место? Наш брат нищий и ватагами бродит… По слухам, «Посох чародея» — богатый постоялый двор. Что ж, там двум бродягам не найдется угол под крышей и пожевать чего?

— Молод ты, Ланат, не слушаешь старших, а старшие худого не посоветуют. Говорю тебе: бабку Гульду обходи на драконий скок. Ты ее ни с кем не спутаешь: толстая, горластая, с посохом… Этим посохом тебя и попотчует, если сунешься ей поперек пути.

Однорукий нищий недоверчиво покосился на своего старого спутника:

— Шутишь? Я ж как-никак наемником был! Хоть и остался при одной клешне, а все-таки… посохом, баба…

— Э-эх, Ланат, бестолочь ты… Может, пойдешь со мной в деревню?

— И не увижу место, про которое байки складывают? Из-за старухи с палкой?

— Старухи с палкой?! Э-хе-хе! Она же ведьма, это всем известно. На постоялый двор Кринаша, говорят, проклятие наложила.

— Проклятие? — встревожился однорукий нищий.

— Ну да. Кринаш с нею вроде как повздорил. Так она ему возьми да брякни: пусть, мол, на твой двор валятся ворохом чужие невзгоды — а ты, мол, замаешься их разбирать… Слушай, пойдем в деревню, а?

— Ну уж нет! — хохотнул Ланат. — Чтоб я на «Посох чародея» взглянуть отказался?! А не его ли вывеска там виднеется?

И впрямь — за расступившимися деревьями виден был край крыши и удивительной красоты вывеска над нею: седобородый чародей держал на ладони осиянный золотистым светом крошечный постоялый двор.

* * *

— Ну, почти дошли. Теперь вниз — и на лед!

— Вниз, да? — с сомнением протянул Бурьян, осторожно остановившись на краю обрыва.

— А ты иву попроси помочь, — усмехнулась Гульда.

Ива и впрямь могла стать неплохой помощницей. Старая, истрепанная ветрами, она склонилась над краем оврага, свесив ветви почти до покрывшего Безымянку льда.

— Ой, бабка, смотри! Одной мы веревочкой связаны! Я брякнусь, так и тебя следом утяну!

— Да помню, помню… как тут забудешь, если ты меня всю дорогу дергаешь, как упрямую кобылу за повод! Годы мои не те — на веревке ходить… Лучше глянь, как отсюда далеко видно… и как тут красиво!

Бурьян негромко выругался! Нашла красоту, ботва гнилая! Холодные, угрюмые места, где не любят бывать люди!

Не то чтобы слыли здешние края приютом лесных ужасов. Ни разу не загрызли тут никого волчьи стаи. И Подгорные Твари бродят не гуще, чем в прочих местах. Не подкарауливают путников разбойники… это уж Бурьян знает лучше прочих. Что здесь разбойникам делать-то?

А все-таки есть причина, почему сюда не ходят! Вот только не говорят о ней… даже мысли о ней гонят прочь…

Бурьян бегло посмотрел вниз («Хорошо, что речку льдом затянуло!») и перевел взгляд на другой берег.

Не так уж далеко отсюда и видно. Вон та проплешина меж деревьев — край Смрадного болота, а больше ничего и не видать…

Но возразить Бурьян не успел. Тычок меж лопаток — и парень полетел с обрыва.

Речной лед гостеприимно метнулся навстречу и радостно хрустнул под разбойником. У берега бил родник, ледок здесь был тонким, непрочным.

Разбойнику показалось, что он заорал, когда вода ворвалась под одежду и в сапоги, обожгла, ударила, стиснула… На самом деле он молча разевал рот, барахтаясь на мелководье и выплевывая на серый лед донную грязь.

По-звериному, на четвереньках выполз разбойник на берег. Вскинул голову к свесившей ветви иве, к глядящему с обрыва вниз круглому старушечьему лицу.

— Порешу, сука…

И тут потрясенная, горящая от ненависти голова вдруг породила здравую мысль.

По оврагу карабкаться и без того нелегко, да еще в леденеющем на глазах полушубке. А наверху ждет крепкая, сильная баба с тяжелым посохом наготове. И ей как раз очень удобно бить по башке, которая покажется над краем обрыва.

— Когда ж развязаться успела, брехунья старая? — просипел Бурьян.

— Пока ты по сторонам глазел, — объяснила бабка.

— Обманула, росомаха… — Бурьяну трудно было говорить, зубы лязгали.

— Вот еще! Как поклялась, так и провела. Я ж тут и сама с обрыва съехала, ноги промочила. Дальше уже не ходила: костер развела, грелась… На, держи, недотепа!

Левой рукой старуха вынула из сумы холщовый мешочек, сбросила под ноги Бурьяну.

— Здесь кремень, огниво, трут. Набери хвороста, разведи костер. Ничего, выживешь. Силуранцы — народ крепкий и к морозу привычный. А клятву я сдержала.

И пошла себе прочь, не отвечая на хриплую брань из-под обрыва.

* * *

Зимней дороге не спрятаться под снегом. Пусть укроет ее сообщница-вьюга — выдадут прянувшие прочь кусты, выдадут раздавшиеся в стороны стволы сосен. И обоз найдет дорогу, проложит по ней новую, зимнюю, звонкую колею. Утопчут дорогу копыта и сапоги, смирится дорога, перестанет таиться — разве что вздохнет про себя о спокойных осенних денечках, когда никто не решался ступить в ее непролазную грязь. И по-прежнему будет свысока поглядывать на бегущую над обрывом реку.

Зимой по здешним краям никто не ходит в одиночку. Не доставляют путники такой радости волкам и троллям. Купцы сбиваются в обозы, ведут возы под конной охраной, а одинокие странники норовят прибиться к этой медленно ползущей громаде.

Однако юноша, который брел сейчас над обрывистым берегом Тагизарны, не думал ни о троллях, ни о волках. Он боролся со сном.

Под светло-голубыми, прозрачными глазами легли тени, веки стали тяжелыми. Тянуло на обочину — лечь в мягкий сугроб, подложить лисью шапку под голову и спать, спать, спать…

Путник упрямо замотал головой, отгоняя дремоту. Умыться бы…

Эта мысль оказалась еще коварнее. Остро захотелось прямо сейчас ощутить на коже ледяную воду — чтоб замерло дыхание, а сердце пошло стучать восторженно и отчаянно…

«Как от поцелуя красавицы», — подумал юнец с умудренностью человека, дожившего до шестнадцати лет и дважды целовавшегося с девушкой.

Воспоминание наотмашь ударило по душе: прощание за оврагом и злые, беспощадные слова…

Ну и ладно. Девушек на свете много. Обиду можно пережить и забыть…

И тут же обида действительно забылась. Потому что рядом, в двух шагах — удобный спуск к реке. А у берега лежит в воде камень, чтоб на него встать. И прорубь рядом с камнем пробита. Мужики из соседней деревни ходят сюда рыбачить? Или по соседству есть избушка охотника?

Паренек спустился к реке быстро и ловко. Ни разу не поскользнулись на корке наледи ноги в стоптанных сапогах. Без опаски ступил путник на лежащий в воде камень. Опустился на колени, с удовольствием глядя на тонкий лед, затянувший прорубь. Склонился пониже — и уверенно положил на лед обе ладони.

Не ударил, не нажал — просто положил. Но ледок начал плавиться под руками. Все шире и шире от ладоней разбегалось черное пятно воды… и вот уже на темной глади в рамке из толстого сизого льда отражается довольная мальчишеская физиономия.

Парнишка расхохотался. Сорвал с головы лисью шапку, чтоб не уронить ее в воду, положил на снег. И принялся зачерпывать воду пригоршнями и плескать в лицо, нимало не заботясь о том, что облил уже полушубок на груди и крепко замочил рукава.

Наконец вскинул лицо, на котором не было уже и тени сна. Новым, ясным взглядом обвел заснеженный берег и припаянное к нему ледяное поле. И вновь жадно погрузил руки в воду, словно скупец — в сундук с серебром.

Но тут же смех его оборвался, спина и плечи застыли, напряглись.

Потому что там, в воде, кто-то мягко и сильно взял его за обе кисти.

Юноша не удивился и не испугался. С досадой прикусил губу, дернулся — но руки были прочно сжаты в мягких тисках.

— Пусти, ну! — возмутился путник. — Я же только умыться!.. Воды жалко, да?..

Мягкая неодолимая сила неспешно потянула юношу к себе. Он упал грудью на камень, яростно затрепыхался — руки были в воде по локоть — и вспомнил нужные слова:

— Заклинаю моей человечьей кровью — отпусти!

Нехотя разжалась подводная хватка.

Вырвавшись, путник уселся на камень. Он не замечал, что с рукавов полушубка текут ручейки, а овчина покрылась сосульками. Юноша сердито глядел в прорубь.

Там, на черной глади, вместо своего отражения он видел женское лицо. Некрасивое, но поражающее властностью и силой. Грубо вылепленные черты, прямые широкие брови, твердо сомкнутые губы, упрямые глаза, такие же черные и бездонные, как речная глубина. И волосы, невероятно густая и буйная масса темных волос, колышущихся вокруг лица и уходящих под ледяную корку.

Путник обиженно, по-детски всхлипнул:

— Сильная, да?.. Довольна, да?..

Сейчас он был похож на мальчишку, которого старшие ребятишки не взяли в игру, да еще и поколотили.

Ни слова не прозвучало в стылом воздухе. Молчали замерзшие берега, молчал серо-сизый лед, по которому ветер мел снег. Не дрогнули твердо очерченные, надменные губы женщины. Но в этом молчании был презрительный ответ, внятный путнику.

Да, сильная. Да, довольна.

Лицо в воде расплылось, растаяло, поверхность воды на глазах пошла затягиваться ледяной коркой.

— Ну и ладно! — громко сказал путник, вставая на ноги. — Не больно-то надо было…

Подобрав шапку, он принялся карабкаться по обледеневшей тропке. Подниматься было труднее, чем спускаться: мешали навернувшиеся на глаза слезы.

* * *

Уздечка из веревки была сделана с деревенской обстоятельностью: вокруг шеи за ушами лошади, узел под горлом, еще петля вокруг морды — и конец веревки как повод.

А вот человек, который вел лошадь в поводу, на крестьянина отнюдь не походил, хоть и одет был весьма небогато. Невысокий, жилистый, с острым волчьим лицом, которое пересекали два старых шрама — один на щеке, другой через переносицу… И два меча за плечами. Эфесы простые, без украшений, потертые ножны. Рабочие клинки.

А потому двое, шагнувшие перед путником на дорогу, не стали его недооценивать. Держались на расстоянии — и один сразу поприветствовал незнакомца вскинутым на прицел луком. Стрела глядела путнику в лоб.

Второй — здоровяк с мрачной физиономией — поигрывал увесистой дубиной, но близко к встречному не торопился подходить.

— Не дергайся — и будешь жить, — предупредил молодой востроглазый лучник.

— А чего мне дергаться? — без тени страха или злости отозвался путник. — Разве ж я девчонка, которой за шиворот лягушку сунули?

— Разговорчивый, — угрюмо хмыкнул здоровяк.

— Разговорчивый, — согласился лучник. — Ты, добрый человек, видать, того бродячего лекаря остановил, чтоб поболтать? А потом на память о беседе лошадку прихватил?

Без малейшего замешательства путник окинул взглядом лучника, продолжающего держать его на прицеле.

— А это ваша забота? Да чтоб мне эту лошадь слопать, если вы, парни, королевские солдаты или замковая стража.

Лучник одобрительно хохотнул.

Но его приятель был настроен не так весело:

— Это ты чего… с шавками из замка нас равнять вздумал?!

— Уймись, Тумба, — поспешно сказал лучник. — Не равняет он нас с шавками из замка… А ты нам, добрый человек, вот что скажи. По какому-растакому праву ты на здешней дороге никому проезда не даешь?

— Ох уж и никому… — Хрипловатый голос путника звучал вполне добродушно. Сейчас этот жесткий, несомненно опасный человек похож был на волка, играющего с подросшими волчатами. — Вроде только с лекарем и потолковал.

— Врет небось… — тяжело бухнул сердитый Тумба.

— Врет, не врет — оно мне без разницы, — строго сказал лучник. — Мне вот интересно: знаешь ли ты, добрый человек, что в здешних краях только мы вдоль дорог работаем?

— «Мы» — это вы трое? — уточнил путник.

Лучник на миг растерялся, а потом хохотнул:

— Ишь, чуткий какой, волчара! Услышал, да?

И, не отводя глаз от цели, повысил голос:

— А тебе, сопляку, уши выдрать мало. Возишься, как кабан на лежбище, хруст стоит отсюда до Джангаша!

Тем временем Тумба сообразил, что вопрос остался без ответа — и путник ничего не знает о стоящей за ними могучей силе.

— Нас не трое. Мы… это… мы шайка!

— Шайка — это хорошо! — обрадовался путник. — До меня ваша громкая слава не докатилась, я издалека, из Чернолесья. Но буду проситься к вашему костру.

— И с какой это радости? — ухмыльнулся лучник.

— А мне больше некуда податься, — объяснил путник просто.

— Я не про то говорю. С какой это радости мы тебя к своему костру пустим?

— Верно говоришь, Тетива, — солидно согласился здоровяк. — Вот я медведя на рогатину беру… лошадь на плечах поднимаю… а он может?

— А я, — с чувством собственного достоинства добавил Тетива, — могу тебе, добрый человек, всадить по стреле в каждый глаз прежде, чем ты до эфесов дотянешься.

— И все у вас такие лихие? — Путник с явной насмешкой покосился в сторону придорожных кустов, откуда до его ушей только что донесся предательский хруст ветвей.

— Все, не все — что тебе за дело? — обиделся за невидимого напарника Тетива. — Сам-то что умеешь?

— Сам-то хорошо знаю карраджу.

Тумба что-то одобрительно буркнул. Карраджу — «смертоносное железо» — древнее искусство мечников. Сам Тумба им не владел, предпочитал дубину-голубушку…

— Карраджу — это дело, — оценил Тетива. — Этак ты нам и впрямь сгодишься.

— Эй, а ты чего это решать вздумал? — ревниво вскинулся Тумба. — Ты, что ли, у нас в атаманах ходишь? К атаману его надобно вести, вот что!

— Это ты верно сказал, — признал Тетива правоту приятеля. И повысил голос: — Эй ты, телок неуклюжий, выбирайся сюда.

«Телок неуклюжий», вывалившийся на дорогу, оказался мосластым долговязым подростком лет пятнадцати.

— Возьми лошадку, — скомандовал Тетива. — Отведешь… сам знаешь к кому. Скажешь: поберечь просим.

Путник без спора отдал повод трофейной лошадки в красную от холода лапку подростка. И снова чужак показался лучнику добродушным волком среди волчат.

— А ты, добрый человек, с нами пойдешь, — строго сказал ему Тетива. — Пусть атаман решает, сидеть ли тебе у нашего костра.

* * *

— Я на своем дворе бесплатно никого не привечаю, — с головы до ног оглядел Кринаш однорукого нищего. — Пожалеешь одного, пустишь переночевать задаром, а потом набежит ватага таких, охочих до дармовщинки.

— Хозяин, да неужто выгонишь? — взмолился нищий.

— Не выгоню, ясно-понятно. Но ужин и ночлег отработаешь. Ступай на кухню, моя Дагерта тебе такую работу подберет, чтоб и одной рукой можно было управиться. Воды в бочку натаскаешь или еще что…

— Да ладно тебе, Кринаш! — раздался от ворот веселый голос. — Пусть бедняга отдохнет, я заплачу за его ночлег и ужин. Авось не разорюсь.

Забыв о нищем, Кринаш с широкой улыбкой обернулся к воротам: нагрянули настоящие гости!

Молодой человек в полушубке на волчьем меху спрыгнул с седла. Хозяин поспешил навстречу.

— Рад снова видеть моего господина в «Посохе чародея»!

— Снова? — удивился приезжий. — Ты узнал меня? Но я же в этих краях был только раз, и то давненько.

— Осенью девяносто третьего, — без запинки уточнил хозяин. — Челивис Парчовый Кошель из Рода Вайсутар.

— Верно… ну и память у тебя!

— Да как же забыть? Тогда целая толпа гостей прибыла… а я только потом узнал, что среди прочих, под дорожным именем, был сам принц Тореол, нынешний наш король!

Гость хмыкнул. «Дорожное прозвище» — это было сказано вежливо и осторожно. Да, многие принимают на время странствий прозвище, чтобы обмануть неудачу. Но принц Тореол был вынужден это сделать: он обвинялся в покушении на убийство своего дяди, короля Нуртора. Челивис и не подозревал, что путешествует в компании государственного преступника, которого судьба ведет прямиком на престол Силурана!

— Государь этой осенью изволил побывать в наших краях — и опять завернул в «Посох чародея»! — с законной гордостью сообщил Кринаш.

— Ого! — оценил новость Челивис. — Ну, я, конечно, не король, но тоже к тебе второй раз завернул. Найдешь местечко для меня и моего слуги? Вот он — Дабунш Говорящая Наковальня из Семейства Бербал.

И обернулся к своему спутнику, который тоже успел покинуть седло и теперь держал под уздцы обеих лошадей — свою и хозяйскую.

Кринаш бросил оценивающий взгляд на слугу.

Ясно-понятно, полукровка-тролль! Кринашу таких приходилось видеть. Бывает, тролли воруют женщин не для еды, а для другого… Казалось бы, какое уж тут «другое», если тролль раза в два выше человека? Но говорят, что у этих громадин мелковат не только мозг…

А с этим детиной и сомнений нет. В лицо ему Кринаш глянул снизу вверх, а ведь он и сам не коротышка. И плечи у парня такие, что хоть боком в дверь проходи… а шеи не видно, круглая башка словно вбита в плечи.

Из полукровок выходят хорошие наемники, но чтоб в слуги этакого брать?! Одни глаза чего стоят — злющие, как у росомахи.

Кринаш даже обернулся: на кого это Дабунш с такой ненавистью уставился мимо его плеча?.. А! Должно быть, на подошедшего к господину однорукого нищего, больше не на кого, не на хозяина же… Ясно-понятно, недоволен, что всякая шваль здесь крутится.

А Челивис тем временем продолжал добродушно:

— За этого парня, как я уже сказал, я заплачу. И за ночлег, и за еду. А мы с Дабуншем здесь несколько дней поживем. Хочу поохотиться в здешних краях… Бери, Дабунш, вещи. Хозяин покажет, куда нести.

— Дагерта покажет, — уточнил Кринаш, — а я лошадками займусь.

Большой черный пес, лежащий возле конуры, приподнял голову и негромко зарычал.

* * *

Светловолосый юноша в лисьей шапке не глядя обламывал сосульки с обледеневшего рукава полушубка. Взгляд его был устремлен на открывшуюся меж деревьями крышу постоялого двора с вывеской «Посох чародея». Юноша разглядывал ее с детским удовольствием: красивая вывеска! Паренек даже забыл обиду, испытанную недавно на берегу. И в сон его уже не клонило.

Внезапно сзади раздался голос — громкий, пронзительный, хнычущий:

— Добрый господин, пожалей старую больную женщину! Устала, ноги не идут, голод замучил… а у Кринаша даром ночевать не пустят. Придется в сугробе подыхать, в кустах придорожных, волкам да воронам на радость.

Юноша растерянно оглянулся.

В двух шагах стояла толстая старуха с не по-нищенски острым, пытливым взглядом. Капюшон плаща отброшен за спину, седые космы растрепались по плечам.

Откуда взялась, как подошла-то незаметно? Дорога видна далеко, на придорожных кустах снег с ветвей не упал…

Но эта мысль лишь мельком скользнула в голове юноши. Больше его сейчас волновало другое.

Он сдернул с пояса тощий матерчатый кошелек, вытряхнул на ладонь несколько медяков и принялся пальцем передвигать их, шевеля губами. Видно было, что счету он обучен плохо.

Наконец нахмуренное узкое лицо прояснилось.

— Вот! — довольно сообщил он. — И тебе хватит, и мне.

И протянул старухе два медяка:

— Держи, бабушка. Тут не только на ночлег — на ужин какой-никакой должно хватить.

Старуха потянулась за подаянием… и на миг застыла, коснувшись руки путника.

— Что ж ты, щедрый господин, в такой холод рукавички не носишь?

— А не на что купить, — обиженно сдвинул светлые брови юноша. — Ты вот, знатная дама, тоже где-то меховые перчатки потеряла!

— Так у меня и лапы-то… — Нищенка тряхнула посиневшими от холода руками. — А у тебя — как из варежек вынуты…

— В рукавах грею… Что деньги не берешь? Или уже не нужны?

— Нужны, касатик, ой как нужны! — виновато зачастила старуха, сгребая подаяние. — Хоть скажи, добрый господин, как тебя зовут, за чью доброту Безликих молить?

Лицо парня тут же вновь стало приветливым — похоже, он не умел долго сердиться.

— Имени нет, я из Отребья, — добродушно отозвался он, ссыпая оставшуюся медь в кошелек. — Мама звала меня — Дождик.

* * *

Хозяйка, крепкая некрасивая женщина с прямыми сросшимися бровями на длинном лице, привычно улыбнулась гостю:

— Господину будет удобнее, если слуга рядышком устроится, в этой комнате. Здесь у нас просторно, для уважаемых гостей эту комнату держим. Вот принесу соломенный тюфяк, положу у стеночки, одеяло дам хорошее, теплое…

— Да все в порядке, хозяюшка Дагерта, — успокоил женщину Челивис.

Хозяйка изумленно ахнула, от удовольствия почти похорошев.

— Господин помнит, как меня зовут? Это ж сколько времени прошло…

— Три года, — скромно уточнил Челивис, не собираясь признаваться, что услышал ее имя только что, во дворе. — А с тюфяком, хозяюшка, тебе наверх тащиться незачем, я Дабунша пришлю…

Дюжий слуга что-то буркнул, склонившись над развязанной дорожной сумой.

Приветливость и учтивость гостя завоевали сердце хозяйки.

— Скоро за стол сядем, — душевно сказала она. — Уж я расстараюсь…

— Помню, — довершил Челивис завоевание, — готовишь ты отменно.

— Господин хорошо проведет время, — поспешила обрадовать его в ответ Дагерта. — Охота здесь отличная. Понятно, далеко в лес заходить нельзя — тролли и прочая гадость… но дичи столько, что к воротам зверье приходит! А коли непогода помешает по лесу бродить, так и в доме не скучно. С нами зимует бродячий певец, горластый такой, много песен знает. И побеседовать будет с кем: у нас Сын Рода остановился, тоже охотиться приехал. Обычно тут зимой пусто, как в торбе у нищего, а на этот раз — гляди-ка!..

— Сын Рода? — заинтересовался Челивис.

— Да, молоденький такой…

Что бы еще рассказала хозяйка о постояльце — осталось неизвестным: Дагерта вдруг вспомнила о куче дел, ожидающих ее, и, напомнив, чтоб Челивис прислал слугу за тюфяком и одеялом, поспешила уйти.

Дабунш, вынув вещи из сумы и разогнувшись, прислушался к шагам по доскам галереи.

— Ушла, — кивнул Челивис. — Слушай, а и впрямь — зимой здесь должно быть пусто, а тут какой-то Сын Рода застрял. Охотится, ха! Знаем мы…

Договорить ему помешал тяжелый кулак, врезавшийся под дых.

Челивис, скорчившись, жадно глотал воздух. Не устояв на ногах, он грохнулся на колени, дернулся, завалился на левый бок.

Разъяренный Дабунш встал над ним, сжимая кулаки:

— Ты, падаль ходячая! За каким демоном брякнул, будто я твой слуга?

Челивис продышался и, не вставая с пола, снизу вверх бесстрашно поглядел на своего огромного спутника.

— Еще раз посмеешь меня хоть пальцем тронуть — заору! Сбегутся все, кто есть на постоялом дворе… скажу, что мой слуга рехнулся, убивать меня лезет. Не пришибут тебя на месте, троллий ублюдок, так повяжут и в подвал кинут!

— Не шибко я их боюсь… — начал Дабунш — и с запозданием оскорбился: — Это кого ты тут тролльим ублюдком обозвал, битая морда?

— Ну не себя же!.. Думаешь справиться с хозяином и его гостями?

Дабунш чуть подумал и ответил менее уверенно:

— Я тебя втихаря задавлю, не услышит никто…

— Дави сейчас! Сил моих уже нет тебя терпеть! Всю дорогу, чуть что, норовил своими кулачищами… дави! А потом возвращайся в Джангаш! Расскажи Клешне, как ты по дурости дело провалил!

— Дело? Да я сам клад сыщу. Пергамент-то при мне! — Дабунш коснулся груди. — И я… это… грамотный!

— Грамотный он! — умилился Челивис. — Ну давай, разбирай записи! Соображай в одиночку насчет барсучьих хороводов и пьяных карасей. Не найдешь ни хрена болотного — Клешня с тебя спросит, больше-то уже не с кого будет!

Дабунш, уже собравшийся дать «хозяину» крепкого пинка, передумал, не ударил. Мысль о том, что придется держать ответ перед Клешней, была крайне неприятной.

— Ты… это… вставай, хватит валяться, — прогудел он примирительно. — А на кой ты меня слугой назвал?

— Так ведь странно, если Сын Рода приехал в глушь — и без слуги, — так же мирно отозвался Челивис, поднимаясь на ноги. — У нас общее дело: угодить Клешне. Уж потерпи.

Усмиренный Дабунш прекратил протесты и даже согласился пойти вниз за тюфяком.

Оставшись один, Челивис подошел к окну, прикинул возможность через это окно удрать в случае чего — и только потом обратил внимание на открывшийся вид: острия бревенчатого частокола, над которыми тускло белел лед Тагизарны. Берега реки отсюда видны не были, и пейзаж был не силуранский, а прямо-таки уртхавенский, не хватало только моржа на льду.

Да, если не удастся ублаготворить Клешню, придется улепетывать до Уртхавена. К моржам…

И дернула же Хозяйка Зла три года назад обыграть в фатимирском кабаке вот этого самого Дабунша, задави его лихорадка!

Ну куда делось чутье Челивиса? Ведь если у тебя только и есть ценного, что знатное имя… если с детства в карманах пусто… если родители рано умерли, а прочая родня и медяком не поможет… если живешь тем, что выиграешь у простаков в «радугу»… ну должно же у игрока быть умение разбираться в людях? Да хотя бы простое чувство опасности, а? То, что у простонародья называется «задница горит»…

Так нет же! Ничего не горело у Челивиса, когда он выигрывал одну за другой золотые монеты у пьяного громилы с рожей тролля. Золото, да! Взял Челивис в тот раз столько, что можно отгрохать дом в столице. Радовался еще: вот, мол, как прочно прижилась рядом с ним удача…

Да? Прижилась?.. Сколько лет, болван, был игроком — а только в те сумасшедшие два дня узнал, каким капризным может быть везение…

* * *

Валялся тогда, помнится, Челивис на кровати — в комнатушке на втором этаже фатимирского трактира «Кружка и блюдо». Глядел в потолок, закинув руки за голову, и размышлял о причудах удачи.

Еще вчера рядом с ножкой его кровати лежала небольшая, но увесистая кожаная сумка. А в ней — монеты, блестящие, солидные, ласкающие ладонь, если запустить руку в этот садок дивных золотых рыбок.

И Челивис, разомлев от вида добычи (самой жирной добычи, что досталась за всю жизнь бродяге-игроку) решил бросить мотаться по свету. Купить дом, заняться торговлей.

Но сначала — отпраздновать удачу! Нет, не устраивать повальную пьянку для всей улицы. Тихо и скромно порадовать душу: велеть принести в комнату бутылочку вина, закуску, пригласить девицу посмазливее.

И ладно бы дурню позвать одну из давних подружек, про которую все знаешь: и где живет, и на какую сводню работает… так нет же, поманили его синие глазищи незнакомой рыжей стервы! Челивис еще с сопливых мальчишеских лет оборачивался вслед проходящим рыжим красоткам, а эта уж так хороша была — ну всё при ней!

Мозги, как оказалось, тоже при ней. Сволочные, подлые, но отменно работающие. Челивис и выпил-то совсем немного — а сморило его, как деревенского простофилю за столом у портового вербовщика. Проснулся на рассвете — ни девицы, ни золота.

Челивис не тратил времени на брань и сетования — кинулся на поиски. До полудня мотался по Фатимиру, говорил со своднями, толковал с уличными девками… ну никто не видел «богиню его желаний». Возникла из вечернего воздуха, цапнула сумку с золотом и растворилась в ночи.

Тут впору бы рехнуться с досады и унижения. Но добрая судьба решила утешить игрока. Столкнула его со знакомым купцом из Джангаша — а тот новость сообщил. Мол, в столице скончался дед Челивиса, наследство ждет молодого господина…

И теперь Челивис глядел в потолок и приводил в порядок мысли.

Ничего себе поиграла с ним лиса-удача, повертела хвостом! Сначала сделала богачом, потом нищим, потом снова предложила богатство…

Возьмет он это богатство, еще как возьмет, и раздумывать не станет!

Этот дед когда-то отказался от дочери, потому что она вышла замуж против его воли. И на внука даже взглянуть не хотел. По его вине Челивис никогда в жизни не знал, что такое собственный дом. По его вине стал профессиональным игроком… да что уж перед самим собой лукавить — шулером!

Челивис враждебно покосился на лежащую на столе коробку для игры в «радугу». Худо ему придется, если станет известно, что коробка у него «слоеная» — с потайным отделением, из которого при хитром броске выпадает сильный расклад костяшек. За плутовскую ловкость рук еще могут простить — ну побьют малость да отпустят. Но за «слоеную» доску кости переломают, а могут и пришибить.

Нет, пора бросать к болотным демонам эту полунищую, опасную и никчемную жизнь. Вот завтра на рассвете Челивис оставит Фатимир и отправится в столицу…

Скрипнула дверь. Ну что за манера у здешней прислуги входить без стука! У себя дома он заведет порядочки построже!..

— Ну и за каким демоном?.. — строго вопросил Челивис, не поворачивая головы к вошедшему.

— Поговорить надо, — отозвался незнакомый мужской голос.

Челивис рывком сел на кровати.

В дверях стояла Большая Неприятность. Одна, но в двух лицах.

Одно лицо Неприятности было знакомым. Давешний громила-полукровка, в пух проигравшийся Челивису. Морда враждебная, кулаки определенно всю ночь так и не разжимались — тосковали по ребрам бедняги игрока. Сразу прошел через комнату, встал у окна.

Второй остался у двери. Ростом куда ниже своего приятеля, тощий, невидный такой. Вроде улыбается добродушно, но глаза… глаза убийцы.

Оба без оружия… ну, на виду его не держат. Но Челивис готов прозакладывать свое наследство, что у тощего нож за голенищем или в рукаве. И достать его он не постесняется. А тому, что у окна, и оружия не нужно. Так управится…

— О чем господам угодно побеседовать? — Челивис постарался, чтобы голос не дрожал.

— О вчерашней игре, — мягко сообщил стоящий у дверей гость то, в чем Челивис и не сомневался.

— Ну и что? — спросил он как можно тверже. — Игра есть игра.

— И проигрыш есть проигрыш, — кивнул незнакомец. — А только деньги деньгам рознь.

— Да? А по мне, так одинаково звенят…

— Звенят-то одинаково, да бывает, звон беду притягивает. Золотишко мы с вот этим недоумком привезли в город. И деньги эти — не только наши. Много народу расстаралось, чтоб наполнить ту суму. Это вроде как подать, только не королю.

Челивис уныло кивнул. Он уже понял, что за люди перед ним. В лесу их денежки выросли, на придорожных кустах созрели. Надо же, повезло выиграть разбойничью казну! Небось несколько шаек сбросились, привезли в город свою долю на взятки властям.

— Большие люди ждут этих денег, — подтвердил его догадку тощий разбойник. — Выигрыш, конечно, дело святое. А только нам эти деньги спешно требуются.

— Что ты с ним танцы танцуешь, Клешня? — поинтересовался от окна верзила. — Дать по башке да забрать суму…

— Захлопнись! — В голосе Клешни звякнула сталь. — Не в лесу! Мое дело — спасти наши с тобой задницы, пока из них ремней не нарезали. Мы в городе чужаки, а этот парень… почем ты знаешь, может, за него есть кому заступиться?

Челивис приосанился. Принял вид человека, за которого, безусловно, есть кому заступиться.

— Не хочу врать, — продолжал вежливый Клешня, — можем и по кочану тебя, добрый человек, тюкнуть. Великоват твой выигрыш, поперек горла может встать. Давай договоримся: ты нам сейчас возвращаешь всё, а мы с Дабуншем тебе половину этих денег частями выплатим, понемногу. Идет?

Очень возможно, что это предложение не было издевательским. Челивис знал, с каким уважением воры и разбойники относятся к проигрышам в «радугу». И согласился бы, куда деваться. Но…

— Нет у меня этих денег, парни, вот хоть все тут переверните! — Челивис приглашающим жестом обвел комнату.

— В другом месте догадался припрятать? — усмехнулся Клешня смекалке нового знакомого. — Видишь, Дабунш, а ты говорил — по башке! Хороши б мы были сейчас, если б я тебя послушался!

Челивис вздохнул и тоскливо поведал гостям о коварной ночной незнакомке.

Еще не окончив рассказ, понял, что старается зря. Его печальной истории верят не больше, чем байкам Подгорного Охотника в кабаке или жалобным повествованиям, которые каждый день выслушивает сборщик налогов.

— Да, — огорчился Клешня, — не захотел ты по-хорошему. А зря. Придется нам денежки из тебя вынимать. Монетку за монеткой. Не обещаю, что останешься цел…

— У меня точно не останется, — посулил Дабунш. — Я его… вот… вот как…

Он сомкнул гигантскую пятерню на виновнице своих бед — коробке для игры в «радугу» — и с маху грохнул ее об стол. Веером разлетелись костяшки с пестрыми рисунками — драконы, кинжалы, алмазы, подковы, морские звезды, розы…

— Тише, дурень, — поморщился Клешня… и встревоженно замолчал. Что-то странное было в том, как его приятель, склоняясь над столом, разглядывал обломки коробки.

Наконец Дабунш разогнулся — и из его глаз на Челивиса взглянула смерть.

Неписаные законы городского дна защищают игрока с его выигрышем. Но шулер, пойманный со «слоеной» коробкой, обречен.

— Клешня, — неожиданно слабым, каким-то неживым голосом позвал громила. — Клешня, глянь-ка, что тут…

От неожиданности Клешня утратил бдительность и шагнул на зов.

У Челивиса было лишь несколько мгновений — и он их не упустил.

Только что сидел на кровати, вроде как даже не помышлял о бегстве… а тут не вскочил даже на ноги, а взвился!

Проскочил мимо Клешни, вылетел на деревянную галерейку, спиной подпер дверь, чтоб хоть ненадолго задержать погоню. Хотел заорать: «Грабят!» Сбежится прислуга, на людях эти двое Челивиса убивать поостерегутся, а под шумок можно будет смыться…

Но подвело перехватившее горло, не хватило в груди дыхания на крик, из глотки вырвалось лишь гусиное шипение.

И тут в дверь сзади ударили плечом.

Не знал Челивис Дабунша! Тот с одного удара дверь не открыл, а сорвал с петель, вынес напрочь! Да не просто вынес, а вместе с Челивисом, который наивно пытался сдержать его напор.

Дверь и Челивис в едином порыве перемахнули узенькую галерейку, снесли перила и полетели вниз, в трапезную, прямо на широкий стол, за которым мирно ужинала большая компания.

Челивис брякнулся среди блюд и кружек. Сверху его азартно догнала и душевно накрыла дверь. Взвыть бы от боли, да жизнь на кону!

Беглец ужом вывернулся из-под двери. Краем глаза увидел Клешню и Дабунша, спешащих по ступенькам с галереи. Быстро глянул в ошарашенные лица «сотрапезников». Мелькнуло воспоминание: «Играл с ними… кто-то шепнул: контрабандисты…»

В порыве озарения Челивис заорал:

— «Горлодеры» с обыском!

Спрыгнул со стола и ринулся к двери. Болят плечи, ребра, голова — однако ноги, хвала Безликим, целы и бегут.

А за спиной нарастал шум. «Горлодеры», они же стражники, любовью у фатимирцев не пользовались.

— А ежели с обыском, то бляху покажь!

— А ну, с дороги, клопы трактирные!

— Ты еще пихаться, «горлодер» драный?! Парни, суй его в бочку башкой! Суй, не бойся, он без бляхи! Не написано на нем, что из стражи!..

— Дабунш, ломи их по чем попало!

— Так ты драться, мать твою каленой кочергой?..

Под этот бодрый хор Челивис вылетел за дверь, скатился с крыльца… эх, до калитки далеко, а Клешня уже пробился на крыльцо, бросив своего дружка на расправу пьяным фатимирцам.

— Стой, ублюдок! На ломти нашинкую!

Ну кто ж так останавливает беглецов? От этого обещания у Челивиса словно выросли крылья. Что там, у забора? Поленница? На поленницу, да так резво, что сидевший на заборе кот восхищенно мявкнул!

Клешня сунулся к поленнице… это он зря! Сверху в него полетел град увесистых поленьев.

Может, Клешня и был грозным разбойником, но городские озверевшие дрова оказались куда опаснее мирных лесных сучьев. Удачное попадание поленом в голову — и грабитель пошатнулся, опустился на колени…

Челивис не стал любоваться этим зрелищем, а перебрался с поленницы на забор, спрыгнул на ту сторону — и ходу, ходу, пугая редких прохожих…

* * *

Челивис усмехнулся, отошел от окна, сел на кровать, накрытую стеганым одеялом.

Сейчас вспомнить, так даже смешно. А тогда было не до смеха. И когда прятался до утра по городским закоулкам. И когда выбирался из города, зная, что у всех ворот его нехорошо ждут.

Ничего. Вывернулся. А в голенища сапог было заранее зашито по золотой монете: кто же знает заранее, когда судьба захочет дать пинка…

Пинок ждал уже в Джангаше: столичные родичи успели заполучить наследство, а Челивиса и на порог не пустили.

И опять завертела-закружила дорога: город за городом, трактир за трактиром, и везде грохот костяшек в коробках, и везде чужие рожи, и везде монеты, которые не держатся в кармане… Завилась дорога в кольцо, снова привела в Джангаш… и вот тут-то лиса-удача показала игроку свои крепкие белые зубы.

На улице, рожей к роже, столкнулся он с громилой Дабуншем. И счастливый разбойник сообщил недобитому шулеру, что до сих пор хранит обломки той «слоеной» коробки — чтобы при встрече заколотить их Челивису в задницу.

Оказалось, что три года назад Клешня все-таки выкрутился из передряги сам и вытащил Дабунша. Молодец, кстати. Такую сумму за короткий срок раздобыть — это уметь надо. Видать, не все мозги ему Челивис отбил поленьями.

Головастый грабитель за три года не только не примерил на шею удавку палача, но еще и добился в воровском мире уважения. По лесу больше не шляется, перебрался в столицу и стал у тамошнего ворья крупной зверюгой.

Вот к этой крупной зверюге Дабунш и приволок Челивиса.

Клешня обрадовался шулеру, как родному. Оказывается, он тоже не забыл фатимирскую историю. И за три года успел придумать для сволочи со «слоеной» коробкой несколько новых, весьма интересных способов казни. Так не угодно ли почтенному Сыну Рода самому выбрать один из этих способов?

Способы, безусловно, были хороши все до единого. Челивис обливался холодным потом, пока Клешня перечислял их спокойным, учтивым голосом.

И пропасть бы Челивису, сдохнуть поганой смертью… Спасла забавная безделица, которую за два дня до того он выиграл у одного чудака. А в придачу к безделице прилагалась легенда, в которую чудак, похоже, искренне верил.

Челивис горько усмехнулся, вспомнив, как, спасая свою шкуру, с интонациями заправского сказителя преподносил эту легенду Клешне и Дабуншу, слушавшим с законным недоверием.

«Пять столетий назад стояла в лесной глухомани Кровавая крепость, приют восьми злобных Ночных Магов. Вы оба, конечно, не раз слышали про их злодейства — и про то, как великий чародей Шадридаг Небесный Путь во главе непобедимой армии взял крепость штурмом и предал смерти ее властителей. Но мало кто знает, что незадолго до великой битвы недобрые колдуны, чуя близкую беду, решили на всякий случай спрятать вне стен Кровавой крепости свое сокровище. Что это было — никому не ведомо. Может — золото и драгоценные камни. Может — чародейские талисманы, которым нет цены… Ночные маги спрятали клад на берегу Тагизарны и наложили на него охранные чары. Эти чары действовали только летом… почему — не спрашивайте: разве я маг? Зимой клад по велению магов охраняли их верные слуги — тролли. С тех пор год за годом тролли приходят на берега Тагизарны и караулят то, что вверили им мертвые хозяева. Давно уже поросли травой развалины Кровавой крепости, а тролли до сих пор…»

Тут Дабунш, охотно повинуясь выразительному жесту Клешни, врезал рассказчику. А сам Клешня мягко поинтересовался: какое, мол, отношение имеют эти детские сказочки к серьезному разговору?

Когда Челивис смог говорить, он продолжил вдвое убедительнее: дескать, зарывал клад по приказу магов некий верный слуга. Он спасся после разгрома Кровавой крепости, бежал и стал вести мирную жизнь, скрывая свое прошлое. Но по памяти начертил карту заветного места, где спрятал клад, записал в хитроумных выражениях объяснение, как искать сокровище, и оставил карту сыну. Пять веков хранился пергамент у его потомков. А недавно последний из семьи, скромный столичный писец, снял с пергамента несколько копий — для сохранности. Да только сохранности не получилось: проболтался дурень кому-то по пьяни. Вскоре писца убили, а карты расползлись по всему Джангашу…

Клешня двумя пальцами брезгливо поднял найденный у Челивиса пергамент, осмотрел карту и с выражением прочел Дабуншу про «зубы реки», «улыбку рыси» и прочих таких «пьяных карасей». Дабунш заржал.

Челивиса спасло то, что он в отчаянии закричал: «Да вы на постоялом дворе, где я живу, спросите! У хозяина! Я же в дорогу собирался!..»

Он и в самом деле, повеселившись вволю над выигранным пергаментом, поинтересовался у хозяина, сколько стоит пара лошадей под вьюки и можно ли нанять охранника, чтоб сопровождал хозяина в лесную глушь. Так спросил, шутки ради. Приятно было почувствовать себя бесстрашным охотником за древними кладами.

Клешня задумался. Отложил удовольствие расправы над пленником, велел Дабуншу все проверить. А после проверки поинтересовался: не хочет ли поганый шулер выжить?

Поганый шулер выжить хотел, и даже очень…

И вот он на постоялом дворе, под присмотром Дабунша и с повелением Клешни: хоть из шкуры вылезти, но найти сокровище. А не то, мол, с него эту самую шкуру по лоскутку снимут… Удрать можно, но опасно. Зима, глухомань, места нехорошие. В одиночку далеко не уйдешь, да еще проклятый громила таращится, как сыч на мышонка…

Челивис криво усмехнулся. Самое смешное и нелепое — то, что ему не так уж и хочется удирать. А вдруг поблизости лежит несметное сокровище, дожидается умного и отважного человека? А он, Челивис, пройдет мимо — и всю жизнь будет сожалеть об этом?

Сбежать от громилы можно будет, когда подвернется удобный случай. А пока — почему не поискать клад?

* * *

Ворота были распахнуты, словно хозяин ждал обоз или кавалькаду всадников. Дождик восхищенно покрутил головой, оценив, как открыто и бесстрашно говорит постоялый двор о своем гостеприимстве. Прямо-таки кричит ртом ворот: «Заходите, люди добрые, — а злых мы не боимся!»

Старая нищенка издали радостно замахала рукой кряжистому седому мужчине со шрамом на лбу, который, по-хозяйски важно заложив ладони за пояс, глядел со двора на подходящих путников.

— Здравствуй, Кринаш, сто лет жизни тебе и кучу денег! Уж приветь, обогрей бездомную старушку… не спустишь собаку, а?

— Здравствуй и ты, бабка Гульда, — без особой радости отозвался хозяин постоялого двора. — Проходи уж, пока я от великого счастья не помер.

Старуха не заставила просить себя дважды и бойко затопала через двор, на ходу громко жалуясь на свою разнесчастную жизнь — бездомную, голодную, холодную и насквозь одинокую.

Сунулся было следом и Дождик, но был остановлен преградой — невидимой, но очень даже ощутимой. Юноша в недоумении поднял руку — под пальцами было что-то упругое, прозрачное…

Бабка Гульда замолчала, обернулась, глянула на своего недавнего спутника.

И Кринаш глядел на Дождика — холодно, с неприязненным удивлением.

— Хозяин, — испуганно пискнул тот, — почему я к тебе на двор зайти не могу?

— Да, — негромко и враждебно ответил хозяин, — вот и мне интересно: почему ты ко мне на двор зайти не можешь?

В памяти Дождика зазвучало услышанное где-то в пути: «К Кринашу без его дозволения не войдет ни Подгорная Тварь, ни оборотень, ни упырь, ни лесовик…»

«Но при чем тут я?!» — чуть не закричал Дождик. Но не крикнул. Понял — при чем…

Голубые глаза, прозрачные, словно талая вода, наполнились слезами. Захотелось сказать хозяину что-то злое, обидное.

Но тут заговорила бабка Гульда.

— Кринаш, да пусти ты мальчонку, — спокойно посоветовала она. — У него есть деньги, я сама видела.

Видать, не так уж проста была старая нищенка. Что-то значило ее слово для хозяина постоялого двора.

Кринаш перевел взгляд с женщины на незадачливого гостя и медленно сказал:

— Ну… заходи, коли так…

* * *

Когда меж вершин деревьев мелькнула вывеска постоялого двора, Литисай даже не оценил ее красоты: именно в этот миг его осенила мысль — полезная, своевременная и, возможно, даже способная поднять его авторитет в крепости.

Ограбленный бедолага послан ему самими Безликими! У них в крепости нет целителя, верно? И добыть его негде? Так нанять этого, бродячего… как там его зовут?.. Вряд ли он великий мастер своего дела, но хоть что-то должен уметь!.. Если подвернется другой, получше, этого всегда можно уволить.

Литисай обернулся к тележке, в которой сидели рядышком встреченный бедолага и наемник Вьягир. Наемник правил запряженной в тележку рыжей кобылой, а лекарь, уже опомнившийся от своих невзгод, перебрасывался шуточками с ехавшими рядом Румрой и вторым наемником.

Да, а как второго-то зовут?.. Ой, стыдно. Дарнигар должен знать своих солдат… А, точно: Стебель из Отребья!

То, что удалось вспомнить кличку наемника, Литисай расценил как маленький подвиг, и настроение у него поднялось.

Он хотел окликнуть лекаря, но тут Румра, пришпорив чалого, оказалась рядом.

— Слышь, дарнигар, я Барикая к нам в крепость наняла. Раз нет лекаря получше, так и этот сойдет. Он с радостью согласился — чем зимой от деревни к деревне шляться под носом у троллей и волчьих стай.

Литисай сглотнул комок, вдруг застрявший в горле.

Она все сделала правильно. Побери ее Многоликая, она опять все сделала правильно. И она опять опередила Литисая. Ну не мог же он на потеху солдатам заорать: «Я здесь за Хранителя, я хочу сам лекаря нанять!»

Разумеется, ничего подобного молодой дарнигар не проорал. Отозвался весело и приветливо:

— Вот и славно. Будет в Шевистуре первый человек, который подчиняется напрямую Левой Руке.

Румра ухмыльнулась.

Тут как раз деревья расступились. А за ними — ограда, распахнутые ворота… и…

Литисай ахнул:

— Румра, гляди… это мне мерещится? Может, твой лекарь мне какую-нибудь микстуру даст — мозги прочистить?

Женщина расхохоталась.

— Да нет же, это катапульта! Настоящая катапульта! Там, за частоколом, земляная насыпь, вот она, голубушка, так высоко и торчит. Хозяин ею троллей пугает. И боятся, морды людоедские!

— Где ж он ее раздобыл?

— Нам правды не скажет. Но я слыхала, что катапульту бросила наша армия, когда улепетывала из-под Найлигри… ох, извини…

— Да ладно, — улыбнулся Литисай, в душе весьма польщенный. («Румра помнит, что я был под Найлигримом!») И тут же напрягся, что-то прикидывая в уме:

— Армейская катапульта, э?.. Может, нам ее… того… возвратить?

— И думать не смей! — хмыкнула Румра. — Тебе это нужно — врага нажить? Кринаш в здешних краях — человек не из последних. Сам подумай: его тролли боятся!

* * *

— Хозяин, — быстро спросил Дождик, глядя на подъезжающих к воротам всадников, — можно, я на тебя поработаю? Лошадей обиходить, то да се… у меня с деньгами туговато.

Кринаш искоса глянул на странного гостя — и кивнул.

Этой осенью он при удивительных обстоятельствах лишился двоих рабов, а новых не имел случая купить. Кринаш дал знать в деревню Топоры, где почти все мужики у него по шею в долгах, чтоб прислали кого-нибудь подсобить, но пока никто не пришел. Сейчас по хозяйству помогала лишь девчонка Недотепка, существо несуразное и мало полезное. Так что пусть паренек потрудится…

Всадники въехали во двор. Следом вкатилась тележка, в которую была впряжена рыжая кобыла. Веселый гам, суета, лошадей ведут в конюшню, тележку закатывают под навес.

— А лошадке-то хомут мал, — сказал Дождик, выпрягая кобылу. — Шею намяло, надо березовым дегтем…

— Не моя лошадка, — вздохнул лекарь. — Моя разбойника возит.

— Рыжуха вообще в хомуте не ходит, — сердито буркнул один из наемников. — Дайте дегтя, я сам смажу…

Видя, как споро и ласково обходится Дождик с лошадьми, Кринаш спросил доброжелательно:

— Деревенский? Или в городе при конюшне научился?

— Деревенский, — с улыбкой ответил юноша. — Мы с мамой батрачили по деревням. А весной мама умерла…

Тут улыбка сошла с лица юноши, он отвернулся, старательно обтирая пучком соломы бок гнедого жеребца.

Кринаш остро глянул ему в спину.

«Предложил бы я тебе, паренек, поработать у меня хоть до весны… да надо сначала узнать, почему ты в мои ворота не мог войти».

* * *

В жарко натопленной трапезной гости сбросили плащи. Лекарь Барикай даже рот разинул, увидев, что высоченный, крепкий воин, которого он всю дорогу называл «господином», оказался женщиной. Да какой еще видной бабой! Осанистая, с высокой грудью (сейчас даже непонятно, как такое богатство укрывалось в складках плаща). Лицо с мороза разрумянилось, глаза весело блестят, вокруг головы короной русая коса…

«Лет этак двадцать семь или двадцать восемь, ровесница моя», — прикинул лекарь и поспешил стащить с себя дурацкий рогожный мешок, который напялил на дороге, чтоб не замерзнуть. Как многие мужчины невысокого роста, Барикай любил крупных женщин.

Будущая служба в крепости Шевистур казалась лекарю все более привлекательной.

А Румра взмахом руки подозвала Барикая:

— Я тебе выдам малость деньжат в счет будущей платы, а со здешним хозяином сам разбирайся.

Барикай обрадованно закивал.

Румра сняла с пояса кожаный кошелек и, держа его на ладони непослушной, с негнущимися пальцами правой руке, левой привычно и сноровисто распустила завязки. Пока женщина отсчитывала серебро, лекарь остро и цепко глянул на бугристый бурый рубец во всю тыльную сторону кисти.

Взяв с ладони шайвигара монеты, Барикай шагнул назад. Женщина тут же отвернулась, заговорила с одним из наемников.

А лекарь коснулся своей груди — небрежным, вроде бы случайным жестом.

«Чего тебе? — сварливо зазвучал не в ушах его, а прямо в голове знакомый хриплый голос. — Нет больного, так и нечего меня дергать… Ну что ты пялишься на ту корову в мужских штанах? Тебе бы такое здоровье, как у нее».

— А… рука? — беззвучно, одними губами произнес Барикай.

«А что — рука? Рассечение сухожилий. Врачебное искусство бессильно».

— Но я думал, Астионарри… ты…

«Волшебник я, что ли?.. Не смей тревожить меня попусту!»

Голос замолк. Барикай криво усмехнулся.

Жаль. Так славно было бы помочь этой величественной красавице…

* * *

Снега здесь легло не так чтоб очень, и здоровяк Тумба, бредущий впереди, лавировал меж старых сосен, сучья которых обросли бородами лишайника. Разбойник безошибочно находил видимую лишь ему одному тропу.

Чужак, идущий за Тумбой след в след, не отставал. Походка его была легкой, волчьей, и шагающий за ним Тетива время от времени одобрительно усмехался: сразу видно — человек к лесу привык.

Тетива уже не ждал от чужака подвоха, но лук и стрелу держал наготове.

Внезапно Тумба нарушил молчание, длившееся с того мига, как свернули они, все трое, с лесной дороги на еле заметную лесную тропинку.

— И не жди, что тебя запросто к костру посадят. Еще покажешь, на что ты мастер.

— Атаман — мужик строгий? — с интересом спросил чужак.

Позади послышался смешок. Чужак обернулся, но парень с луком принял серьезный вид и ответил мрачно:

— Атаман — зверюга. Как предстанешь пред очи, проглоти язык и дыши через раз.

Чужак призадумался.

Тут сверху раздался свист и оклик:

— Эй, Тумба, кого ведешь?

— Хорька поймали, — без удивления откликнулся Тумба. — На тракте хорьковал.

— И что, на дороге нельзя было разобраться? — поинтересовались сверху.

— Тут нужна башка поумнее моей, — сообщил Тумба куда-то ввысь.

— Поумнее твоей? — насмешливо изумились сверху. — Ой, да где ж такую взять? Разве что к королевскому двору послать за главным советником… или в кустах ворону поймать!

— Ладно, слезешь… — веско посулил Тумба — и хихиканье в небесах тут же смолкло.

Чужак тем временем обшаривал прицельным взглядом высившиеся вокруг сосны.

— Толково сделана засидка, — оценил он. — Снизу не видать. Подходы к лагерю, стало быть, охраняете… головастый у вас атаман.

— У атамана на плечах не горшок с кашей, — солидно подтвердил Тетива.

Тропка, вильнув в сторону, скрылась меж поднявшихся с двух сторон скал, изъязвленных пятнами мертвого мха.

— Как атамана-то кличете? — поинтересовался чужак.

Тумба, не оборачиваясь, бросил:

— Уанаи.

Если чужак и удивился (имя не имя, кличка не кличка!), то предпочел удивления своего не показывать. И все трое молчали до тех пор, пока скалы не расступились, открыв лощину, на дне которой стояли две длинные избы. Вокруг сновали люди: кто колол дрова, кто нес в ведрах воду, кто разводил большой костер, кто свежевал оленя.

— По-королевски живете, — одобрил чужак. — Мы-то в Чернолесье норовили на зиму куда-нибудь приткнуться, а не то в шалашах зубами лязгали.

— Всё Уанаи, — с законной гордостью объяснил Тумба.

Чужак промолчал. Ему все больше хотелось познакомиться с этим самым Уанаи…

Лагерь встретил гостей веселым гомоном. Забыта была оленья туша, оставлена рубка дров. Из домов к костру бежали разбойники.

«Человек двадцать, не меньше, — подумал чужак, — а ведь наверняка не все здесь…»

Со всех сторон летели вопросы, но пленник не обращал на них внимания. Еще в юности, будучи наемником, он усвоил правило: не говори с толпой, говори с командиром.

Пока Тумба громогласно рассказывал о поимке хорька, гость старался не пялиться по сторонам. Знал: лесная братия не любит слишком востроглазых…

— Зачем было хорька в лагерь вести? Всех спалить хотели? — вопросил строгий голос.

Чужак бросил взгляд на говорящего — и тут же отвел глаза.

Вот этот тощий старик и есть хваленый Уанаи? Лицо неглупое, но, чтобы удержать в подчинении разбойников, мало одного ума. Стая подчиняется силе…

— У нас Тумба за старшего был, он и решал, — поспешно спихнул с себя вину лучник.

— Нашел старшего! — хмыкнул старик. — Да Тумба правую руку от левой не отличит!

— Зато он хоть с правой, хоть с левой так может врезать, что сразу — на костер, — парировал лучник. — Сам ему приказывай, а я еще пожить хочу.

— Да вы не спорьте, почтенные, — спокойно и твердо вмешался чужак. — Хорьковал я по ошибке: не знал, что у здешнего тракта хозяева есть. Теперь знаю — и по лесному закону прошусь к вашему костру.

Толпа заинтересованно загалдела.

— К костру? — с сомнением протянул старик. — Ты это нашим остолопам на дороге сказал? Поэтому они у тебя и мечи не взяли?

— Угу, — подтвердил Тумба, не обидевшись на «остолопа».

— Ну-у, — протянул старик, не сводя глаз с мечей за спиной гостя, — это вы, конечно, сглупили… Но ведь и то сказать: плох разбойник, который этак просто отдаст оружие.

— Угу! — возликовал красноречивый Тумба.

— Словом, как Уанаи решит, так и будет, — подвел итог разговору старик. — Прикажет — так хорек из лагеря живым не уйдет… ну и не спалит никого.

«Так это не атаман?» — удивился про себя гость. На слова «из лагеря живым не уйдет» он не обратил внимания. И так было ясно, что если не удастся прибиться к ватаге, прорываться на волю придется с боем.

— А где добыча? — послышался за спиной щебечущий, легкий голосок.

Чужак изумленно обернулся. Ребенок в разбойничьем лагере?!

Нет. Не ребенок. Кажется, все-таки взрослая женщина, только маленького роста. И до того приметной внешности, что чужак широко распахнул глаза.

Матовая гладкая кожа. Правильные, тонкие черты — лицо фарфоровой куклы. Глаза прозрачной голубизны. Снежно-белые короткие волосы. И тонкий завиток татуировки, сбегающий по виску.

Разбойнику никогда не приходилось встречать ксуури — жителей далекого загадочного Ксуранга. Но слышать о них доводилось. Ошибиться тут было невозможно.

— Добыча? — почтительно переспросил Тетива. — Которую хорек взял? Куртка да шапка на нем сейчас, — кивнул он на пленника, — а лошадь я к тестю Гипаша велел отвести, на охотничью заимку. Не тащить же ее в лагерь!

— Правильно, — кивнула ксуури.

Чужак быстро сообразил: если с бабенкой говорят этак уважительно — стало быть, она тут не для общей утехи. Надо полагать, подружка этого самого Уанаи. Одета хоть и по-мужски, но чисто и ладно: полушубок явно шит по мерке, сапожки тоже не с чужой ноги. Наряжает ее вожак — стало быть, ценит свою бабу. И ссориться с нею ни к чему.

А потому гость попросил учтиво:

— Девонька, сбегай за атаманом, а?

И не понял, почему толпа грохнула дружным хохотом.

Не рассмеялась только странная маленькая женщина.

— Здесь командую я, — прощебетала она. — Называй меня Уанаи, на языке ксуури это означает «изгнанница»… А как мы должны называть тебя?

Разбойники вокруг продолжали ржать.

Чужак сдержал ухмылку.

Над ним решили подшутить? Ладно, пусть. Для первого знакомства лучше смех, чем враждебное молчание. Если шутка не злая, грех ее не поддержать.

— Здравствуй, атаман Уанаи, — почтительно поклонился чужак забавнице. — Зови меня Подранком, как в Чернолесье звали.

Скользнул взглядом по толпе и добавил уже не для девушки, а для всей шайки:

— Я не из Отребья. Имя есть, да не хочу его мусолить в лесных странствиях.

Усмешки стали сочувственными, понимающими.

— Не ты один такой, — сказал кто-то из толпы.

Менять имя — не только грех и преступление. Имя — часть человека. Сменишь его — от души кусок оторвешь. Зато взять дорожное прозвище, чтоб имя поберечь, — дело обычное, многие путники так делают. А ведь у разбойника вся жизнь — скитания…

Подранок обернулся к шутнице и продолжил игру:

— Дозволь, грозный атаман, у твоего костра сидеть, с твоими людьми добычу делить.

— У моего костра кто попало не сидит, — сказала девица так серьезно, словно и впрямь верховодила в стае лесных волков. — Что ж ты, Подранок, из Чернолесья ушел? Чем тебе твоя шайка нехороша стала?

— Нет шайки, — помрачнел гость. — Один я уцелел. А одному в лесу худо. Сбесишься, зверем станешь.

Смех вокруг прекратился.

— И в деревни стало не сунуться, — продолжал Подранок мрачно.

— Понятно, — кивнула девушка. — Мужики боятся банды, а одиночку повяжут не хуже, чем стража.

— Ну, меня-то мужичье не повяжет. Я хороший мечник.

Подранок сказал это без бахвальства — так просто, словно посоветовал подбросить хвороста в оставленный без присмотра костер.

— Вот как? — склонила девушка головку набок.

Была она какой-то невесомой, прозрачной, даже полушубок не скрывал ее хрупкости. Не походила она на девицу из разбойничьей ватаги.

Шутка подзатянулась и уже надоела гостю. Но сама девушка не собиралась прекращать потеху.

— Чем докажешь, что хороший мечник? — спросила она деловито. — С двоими враз управишься?

Не для насмешницы — для окруживших их разбойников Подранок ответил:

— Управлюсь и с троими.

В льдистых голубых глазах, устремленных ему в лицо, не было даже тени смеха.

— С троими? Что ж, попробуй. Но постарайся обойтись без трупов… Гипаш, Гвоздь, Хмурый — принесите-ка мечи. А остальные — раздайтесь пошире, дайте место бойцам.

Толпа отхлынула — и в этот миг изумленный Подранок понял, что никто и не думал над ним шутить…

* * *

Какое же это наслаждение — после поездки верхом по морозцу скинуть меховой плащ в хорошо натопленной трапезной, усесться за чистый, до желтизны выскобленный стол, вдохнуть восхитительный аромат жареного мяса, плывущий от кухни, и глотнуть подогретого вина.

— Да, Кринаш, не зря про тебя слух идет, что ты умеешь принимать гостей, — через трапезную улыбнулся Литисай седому широкоплечему хозяину.

— Да неужто я для своего бывшего командира не расстараюсь? — ответно ухмыльнулся тот.

Веселая застольная болтовня разом смолкла, спутники Литисая насторожили уши.

Улыбка исчезла с лица дарнигара. Он с недоумением вгляделся в хозяина постоялого двора. Резкие черты, шрам на лбу… знакомое лицо, определенно знакомое, но…

А хозяин подошел к столу и спокойно объяснил:

— Тогда-то я иначе прозывался: Шипастый из Отребья. Это позже я короля Нуртора из боя вынес, раненого… Он мне за это дозволил основать Семейство.

На дарнигара словно котел с кипятком перевернули. Шипастый из Отребья!

Да помнит он, Литисай, конечно же, помнит! Свой позор разве забудешь?

Вот сейчас Кринаш расскажет, как ему — уже десятнику тогда! — королевский советник денег дал: мол, племянника с его десятком посылают на первое боевое задание, так ты уж сходи с ним — вроде няньки, чтоб юнец глупостей не наделал…

И это при Румре, при наемниках, которые завтра по всему Шевистуру будут повторять каждое словечко!

Пока Литисай пытался сообразить, как ему выбраться из ловушки, негодяйка Румра приветливо подняла кружку в сторону Кринаша и громогласно вопросила:

— Так ты был наемником, хозяин? Да еще и служил под началом нашего дарнигара? Присядь к нам, хлебни винца да расскажи!

Хозяин охотно уселся за стол.

— Ясно-понятно, расскажу, чего ж не рассказать? Я, правда, недолго в десятке был, но на жаркое дело меня командир сводить успел…

Литисай уставился в свою кружку, понимая, что перебивать рассказчика уже поздно. И что потолок им всем на голову, увы, не обрушится.

— Велено было нашему десятку, — повествовал хозяин, — снять грайанский сторожевой разъезд. Не то чтобы сложное дело — десяток на десяток… да кто же знал, что на такую подлость напоремся!

Литисай глотнул вина, хотел вмешаться в рассказ, но промолчал.

— Ночь, луна за тучами, — со вкусом продолжал Кринаш. — Едем по тропе, тихо едем, даже птицу не вспугнем, разве что лошадь какая всхрапнет на ходу. И вдруг чуем: тянет в воздухе чем-то сладким, будто цветы ночные распустились или дама духи разлила. Все сильнее запах, все ближе — аж голова кругом идет. Ох, напаскудила нам Серая Старуха! Ясно-понятно: это ж Бродячие Кусты! Я как службу начинал, мальцом почти, такая же погань мой десяток врасплох застала, так из десятка я один выжил, на березе отсиделся. Поясом себя привязал, чтоб не свалиться…

«Ясно-понятно тебе, да? — с горьким отчаянием думал Литисай. — Это тебе сейчас ясно-понятно. А когда на березе сидел, а внизу эта мразь доедала твоих одурманенных товарищей… тогда ты очень умный был? А мне под Найлигримом семнадцать лет было! Семнадцать, понимаешь? О Подгорных Тварях я только в сказках слыхал!»

— Но чем бы там ни пахло, — продолжал Кринаш, — а приказ, ясно-понятно, есть приказ, и наемник его выполнить обязан. Вот только передового дозорного командир назад к отряду отозвал. Сомкнуться нам велел, подтянуться, не спать на ходу. Мечи приказал наготове держать.

— Правильно приказал, — негромко произнесла Румра.

Литисай вскинул глаза.

Румра и оба наемника глядели на него — без насмешки, с непривычным уважением.

«Ну да, — в смятении подумал молодой дарнигар, — Кринаш не врет, я и впрямь отдавал такие команды, но ведь это он мне посоветовал… он мне подсказал…»

— Вдруг слышу, — продолжал хозяин, — лошадь впереди ржет. Да не просто ржет, а криком заходится… ясно-понятно, погибает животинка…

Литисай расслабился. Человек, которого когда-то называли Шипастым из Отребья, не собирался высмеивать юнца, в семнадцать лет ставшего десятником.

— И вынесли нас лошадки к глубокой котловине. Края каменистые, мхом поросшие. А на дне — черная груда. Мы не сразу и поняли, что это такое. Ну, не угадать было в этом грайанский разъезд…

— А как вы вообще эту груду разглядели? — спросил наемник Стебель. — Говоришь — ночь, тьма…

— Это мы во тьме стояли, — печально сказал Кринаш. — А по тем бедолагам Бродячие Кусты ползали. Жрали. А когда эта мразь жрет, она светится. Не то чтоб очень ярко, вроде как гнилушки… А все-таки видно…

— Не перебивай человека! — строго сказала Стеблю Румра. И вновь бросила на Литисая взгляд, полный несомненного уважения.

Парень невольно приосанился. В конце концов, чего стыдиться? Он и впрямь стоял на краю той погибельной котловины — и не заорал от ужаса, не погнал коня куда глаза глядят… А что холодный пот по спине лился, так до того никому дела нет.

— А потом что? — поторопил рассказчика Вьягир.

— А потом мы чуть не уснули, — честно ответил Кринаш. — Мудрено ли устоять, коли дышишь той отравой? Видим, как эти твари уже к нам бредут: выкинут вперед корень, вонзят в землю, точно меч, а позади себя другой вытащат и вперед перебросят. Словно человек шагает… и светится…

Литисай видел то, чего не видел хозяин постоялого двора: за его спиной на пороге кухни стояла Дагерта. Ни кровинки в лице, руки к груди вскинула. Наверное, представилось ей сейчас, как тянутся хищные твари к человеку, который мог бы лечь грудой костей на краю той котловины, не встретиться ей в жизни, не стать ее мужем…

— Конец бы нам, — продолжал Кринаш, — да не поддались, очнулись. Орали вовсю, чтоб сон прогнать. Мечи в руках… словом, мы этим кустикам показались кусачей добычей. Не приняли они боя, отступили.

— Ишь ты, — приподняла Румра свои густые брови, — а я слыхала, что Бродячие Кусты никогда не отступают.

— Должно быть, сытые были, — развел руками хозяин.

— Не врет? — обернулась женщина к дарнигару. Серьезно спросила, без вредности.

— Не врет, — подтвердил Литисай. — Даже скромничает. Это он нам подсказал криком гнать сонные чары. Помню, сказал: «Орите, ребята, на эти кустики так, будто они вам в „радугу“ насквозь проигрались, а платить проигрыш не хотят!»

В смехе, который рассыпался над столом, не было ничего обидного.

Вернув частицу заслуженного почета Кринашу, Литисай почувствовал себя по-мальчишески довольным.

«Я ведь не соврал ни словом, верно? Бродячие Кусты и впрямь ушли… Да, говорили потом люди, что этих тварей колдун по приказу короля Нуртора натравил на грайанский разъезд — потому, мол, они нас и не тронули. Но люди мало ли что брешут, а Кринаш рассказывает, что сам видел…»

— Да, — отсмеявшись, сказала Румра. — Ты, хозяин, видать, вояка матерый. И ты, дарнигар, не так зелен, как я думала. Тоже, выходит, командир бывалый да толковый…

Оба наемника кивнули: Румра сказала то, о чем они оба подумали.

Литисай почувствовал себя таким счастливым и гордым, словно сам король перед войском провозгласил хвалу его отваге.

Румра махнула жене хозяина:

— Эй, добрая женщина, у нас кувшин уже пуст!

Хозяйка мигом принесла еще кувшин, разлила вино по чашам.

Румра для большей торжественности поднялась на ноги.

— За тебя, бывший десятник Литисай! За тебя и за тех, кто с тобой в ночном лесу обратил в бегство Подгорных Тварей!

— И за меня, ясно-понятно? — хохотнул Кринаш.

— Конечно, и за тебя… — Женщина повернулась к Литисаю. — Выпьем, дарнигар!

— Выпьем, шайвигар! — счастливо и благодарно выдохнул в ответ молодой человек.

И тут в дальнем темном углу зашевелилось то, что Литисай до сих пор считал брошенным на скамью старым тулупом.

Груда тряпья развернулась, превратилась в человеческую фигуру — и на свет шагнул однорукий нищий, которого Литисай перед этим видел мельком во дворе.

— Коль за меня пьют — может, и мне винца поднесут? — заговорил он с дерзким, злым вызовом. — Или не узнаешь меня, десятник? Я ведь с тобой в ту ночь в лесу был!

* * *

На крышах обеих изб, точно воробьи, расселись разбойники: сверху виднее, а зрелище предстояло занятное.

На тех же, кто остался внизу, рявкнул широкоплечий, коренастый Гипаш:

— А ну раздались! Кто под ногами будет путаться — в землю вколочу!

«Тяжел, неловок, — оценил его Подранок. — Силой привык брать…»

С ним, наверное, будет проще, чем со вторым, которого прозвали Гвоздем. Этот хоть в плечах не столь широк, да и ростом не особо вышел, зато карраджу явно не вприглядку изучал. Движения текучие, взгляд цепкий…

А вот третий, Хмурый… от этого не знаешь чего ждать. Чует Подранок, ой чует: с хитростью вояка, с подвохом, вроде как «слоеная» коробка для игры в «радугу»…

Ладно, бой покажет.

Подранок скинул куртку: одежка, снятая сегодня с бродячего лекаря, была тесновата, не помешала бы драться! Он не стал крутить мечи, разминая кисти и вспоминая характер клинков. Что там вспоминать — они давно стали продолжением руки.

Уанаи, восседающая на крыльце, словно пичуга на ветке (ну ничего атаманского в ней нет!), махнула рукой:

— Начинайте!

Больше Подранок не видел ни разбойников на крыше, ни Уанаи на крыльце. В мире остались только он и трое противников.

И ходу, ходу — плавно, неспешно… кто на месте стоит, тот покойник… да не как попало, а чтоб эта троица перед ним в одну линию встала…

— Слышь, чужак, — бодро окликнул Подранка Гвоздь, — тебе еще удрать не хочется? В свою берлогу в Чернолесье, а?

— А то мы из тебя миску киселя сделаем, — поддержал приятеля Гипаш, заходя слева.

Продолжая кружение, Подранок усмехнулся. Грайанцы, да? Выговор выдает. И привычка болтать во время боя. Ладно, как угодно господам…

— Парни, а вас не слишком мало? — приветливо откликнулся он. — Всего-то трое на целого меня…

— Это ты пока целый, — объяснил языкастый Гвоздь.

— Не нашинковали еще, — уточнил Гипаш — и вдруг сделал низкий выпад «мост через ручей», от которого Подранок ушел легко и со смешком.

И снова — по кругу, по кругу, да так, чтоб не дать навалиться втроем…

«Помотать этих голубчиков… злиться начинают — вот и славно, злитесь, милые… ага, костер за спиной, вы меня в костер гоните… Не выйдет, все я помню. Костер мы обогнем, вот так… он уже между нами…»

Гипаш и Хмурый, с двух сторон обогнув костер, со злобой кинулись на ускользающую дичь. Но хитрая «дичь» внезапно метнулась между ними — прямо в костер!

Подранок перемахнул огонь так стремительно, что одежда не успела вспыхнуть, — и оказался лицом к лицу с Гвоздем, не ожидавшим такого явления.

Всего на миг опешил Гвоздь — но Подранку этого хватило. Свистнул меч…

Сидящие на крыше разбойники завопили дурными голосами, и даже Уанаи подалась вперед при виде Гвоздя, который, не выпуская из правой руки меч, левой пытался поддержать сползающие штаны.

— Гвоздь, уйди из боя! — звонко потребовала ксуури.

— Да я сейчас пояс узлом свяжу, — попытался возразить разбойник.

— Тебе не пояс разрезали, тебе живот распороли… Уйди из боя, я сказала!

Разбойники дружно поддержали атаманшу. Кто орал, что за Гвоздем следом кишки тянутся, кто обзывал его потрошеной рыбой, кто советовал не возиться с поясом, а скинуть штаны и пугнуть чужака голой задницей. Сам Гвоздь, смирившись с поражением, хохотал громче всех.

За смехом и подначками разбойники едва не пропустили продолжение поединка. А вот Подранок его не пропустил, не сплоховал, когда ринулись на него Гипаш и Хмурый — завертелся, заплясал, уходя от атаки и азартно прикидывая, как бы обойтись без трупов. Душу захлестнуло боевое веселье: их уже двое, только двое, я их сейчас… я…

Сапог поехал по ледовой дорожке, коварно подкараулившей бойца. Подранок с маху грохнулся на спину. Здоровяк Гипаш издал торжествующий вопль и сверху набросился на упавшего чужака.

Подранок встретил его ударом в живот — обеими ногами, со всей силы. Удачно встретил! С тяжелым выдохом разбойник осел в сугроб и больше в драку не рвался.

Под крики зрителей Подранок подхватил свои мечи, вскочил и развернулся лицом к последнему противнику.

Взгляд во взгляд… и чужак понял, что шутки кончились. Его собираются убить.

До сих пор Хмурый сражался одним мечом, но теперь он извлек из ножен кинжал. Рукоять у кинжала такая же, как у меча: в виде рыбы, стоящей на хвосте. Парное оружие, стало быть. По весу сбалансировано.

Кинжал, значит? Отвлекать будешь, в ближний бой полезешь? Делаешь ставку на удар коротким клинком — «клюв дятла», так?

Бойцы медленно двигались друг против друга по кругу — не стоять, не стоять…

Здесь лед под снегом, — дружелюбно окликнул Подранок Хмурого. — Не брякнись, как я…

(«Да очнись же, скотина, вспомни, что бой не всерьез!»)

Хмурый не ответил. От его взгляда у Подранка пропала охота говорить. Этого бой затянул в себя, как болото. Этот — убьет.

Ладно… раз ты так…

Посерьезневший Подранок двинулся вперед и влево, обходя противника волчьим шагом. Тут и драться придется по-волчьи: удар, отскок, еще удар…

Хмурый явно не новичок в карраджу: корпус оттянул назад… это чтоб к нему мечом тянуться, да? Не дождется! А вот ему по бедру клинком плашмя, да от души!..

Разбойник, которого подловили, как мальчишку-ученика, озверел и ринулся в атаку, целясь в голову — «летняя молния», такой удар убивает на месте…

Мог бы убить. Если бы Подранок не ждал атаки. Он не стал отбивать удар — нырнул под вскинутую руку, такой нырок называют «изнутри-наружу». И противник к Подранку уже не лицом, а боком, нелепо провалившись вслед за ударившим по воздуху мечом… и не успевает он обернуться, кто же ему позволит оборачиваться?..

Два острия легко клюнули сзади шею Хмурого.

— Клинки в ножны, — тихо, но властно сказал Подранок. — И руки с эфесов.

Лишь мгновение помедлил Хмурый — и оба его клинка, тихо зашипев от досады, скользнули в ножны.

Тут же окружающий мир возвратился — и обрушился на Подранка. Обрушился восторженными воплями, хлопками по плечам (и когда разбойники успели сбежаться?). Орали зрители, орал Гвоздь с большим узлом на поясе, пытался орать Гипаш, уже вставший на ноги, но еще держащийся за живот. Улыбалась Уанаи, глядя, как приветствуют ее люди того, кто перестал быть чужаком.

А в душе Подранка, еще не отошедшего от ритма боя, взметнулось лихое: вот сейчас, именно сейчас, когда все восхищаются тобой… вызвать на поединок атаманшу — не откажется, не позволит обычай! Девчонку от земли не видать… убей ее — и ты вожак…

Чем выдал себя Подранок? Закаменели скулы? Стал жестким взгляд?

Уанаи перестала улыбаться. Шагнула к разбойнику, снизу вверх заглянула в глаза…

Сильного, жесткого, уверенного в себе человека вдруг затопила волна восторженного преклонения перед этой невероятной женщиной. Королева, истинная королева… за такую что убить, что умереть — все едино… по одному слову, по взгляду, по взмаху светлых длинных ресниц…

Подранок коротко вздохнул и упал на колени в снег перед своей повелительницей.

Уанаи понимающе улыбнулась:

— Принимаю твою службу, Подранок из Чернолесья!

Шагнула назад — и тотчас наваждение исчезло.

Подранок стряхнул морок мгновенно. Уже поднимаясь на ноги, понял, что с ним было. Не разъярился, не затаил месть — лишь усмехнулся: «Так она ведьма? То-то шайку в кулачке держит! Что ж, такой служить не зазорно».

Никто из разбойников не понял, что произошло. Все приняли и жест Подранка, и слова атаманши за шутку. И продолжался дружеский гвалт, и Подранка уже тащили к костру — мясо еще пока зажарится, а выпить надо прямо сейчас, никак нельзя не выпить за такую славную драку, это ж как парень всю шайку распотешил да порадовал…

Только Хмурый так и стоял спиной к веселому гаму, опустив руки, словно окаменев.

* * *

— Я за себя выкуп внести не смог… — Однорукий нищий покачал чашу, глядя, как пошла маленькими волнами красная влага. — И отправили грайанцы меня в рудник.

Он в несколько глотков осушил чашу.

Литисай глядел на нищего с недоверием и непонятной темной тоской.

Неужели это Ланат Ночной Корень, злой насмешник Ланат, крепко потрепавший когда-то нервы молокососу-десятнику?

Нет, Литисай никогда не мог доказать, что именно Ланат выводил на заборах и стенах дурацкие вирши, вроде «Не слишком умен и не то чтобы стар — зато наш десятник из Рода Хасчар!» Или малевал не менее дурацкие рисунки: из колыбели выглядывает карапуз с огромным мечом в детской лапке. Не поймать было мерзавца за руку, не ткнуть носом в паскудные художества.

Или если наемники, столпившиеся вокруг поганца Ланата, время от времени разражаются хохотом — отсюда ведь не обязательно следует, что языкастый наглец плетет байки именно про десятника.

Конечно, командир поопытнее Литисая враз поставил бы дерзкого наемника на место. А Литисай изо всех сил старался не замечать выходки Ланата. Боялся показаться смешным. И гаденыш, которому всего-то было на год больше, чем десятнику, этим бессовестно пользовался…

— Там, под землей, — хмуро продолжил нищий, вновь принявшись покачивать опустевшую чашу, — я руку и оставил. Обвал был, меня засыпало. Отрыть отрыли, но рука — в кашу, оттяпали мне ее. Выжил — послабление мне вышло: запрягли в тележку, пустую породу наверх откатывать… Нет, и вправду послабление: хоть время от времени небо видел и чистым воздухом дышал. А в девяносто третьем году король Тореол, дай ему Безымянные здоровья, женился на светлой королеве Фаури. И на радостях выкупил из плена всех силуранских бойцов, что в грайанское рабство угодили. Три года под землей, не чаял на волю выйти — а дожил все-таки. Денег ни гроша, руки нет, идти некуда — а все же сам себе господин. Брожу по свету, свободе радуюсь, милостыню клянчу… раз уж нет у меня богатой и знатной родни, чтоб из плена выкупила и ковер под ноги постелила — иди, мол, по жизни да не спотыкайся!

Литисай задохнулся от унижения. Это было — словно пощечина наотмашь! Он замешкался на несколько мгновений (отвечать — или сделать вид, что к нему это не относится?). И этими мгновениями спокойно и властно завладел Кринаш:

— А ты, парень, только по ковру ходить можешь, без него на первой кочке споткнешься? Ты о чем думал, когда в наемники шел? Уж такое ремесло — каждый сам за себя отвечает. Убили наемника, ранили, в плен взяли — его риск. Никто за него хлопотать не станет — ни десятник, ни сотник, ни дарнигар… а что король тебя выкупить изволил, так скажи спасибо, потому что и король выручать тебя не обязан!

— Это так, — задумчиво кивнула Румра.

— Так-то так, — огрызнулся нищий, — да только обидно, что о ком другом заботятся, как о принце наследном.

— А ты не завидуй! — отрезал Кринаш. Впрочем, тут же его голос подобрел: — Я вот тоже о тебе заботиться не обязан — а хочешь, еще вина плесну?

— Плесни, хозяин! — охотно протянул ему чашу нищий.

Литисаю захотелось по-мальчишески разреветься. В кои-то веки наемники глядели на него с уважением, а бывалая, грозная Румра предложила выпить за его боевое прошлое… И надо же было из этого самого прошлого появиться насмешнику Ланату! Несколько слов — и Литисай из боевого командира снова превратился в знатного молокососа, которого дядюшки заботливо продвигают по службе.

И опять, как в том ночном лесу, его выручил Кринаш…

* * *

После одинокого скитания по зимнему лесу — веселая пирушка у костра, под дружеские шутки и пьяные песни новых приятелей по шайке… нет, жизнь у Подранка определенно налаживалась.

Хоть и зима, а в избу разбойники не пошли: чего в духоте томиться? Устроились у длинных козел, накрытых досками. Горячая оленина истекала жиром и мясным соком, а уж парок над ней курился до того аппетитный, что у голодного Подранка даже голова закружилась.

Отхватывая от доставшегося ему ломтя оленины кусок за куском белыми, крепкими зубами, Подранок слушал, как разбойники на все лады обсуждают схватку новичка с троими бойцами. Громче всех восхищались Гипаш и Гвоздь, сидевшие рядом с недавним противником. А вот Хмурого за столом не было — он взял кусок мяса и ушел в избу. Скверно, конечно, в первый же день в ватаге нажить себе недруга… а впрочем, демоны с ним! Хочет дуться — пусть дуется.

Гвоздь подметил взгляд Подранка, брошенный вслед Хмурому.

— Злится! — понимающе кивнул разбойник. — Много о себе понимает. Раньше, поговаривают, у него самого небольшая шайка была… да сплыла. Да еще он до твоего прихода тут лучшим бойцом считался.

— Лучший боец? Он? — удивился Подранок. Ему Хмурый не показался таким уж мастером. Тот же Гвоздь и двигается проворнее, и соображает в бою быстрее.

— Лучший, если не считать Уанаи, — сказал Гвоздь просто, как о чем-то само собой разумеющемся.

— Она еще и драться умеет? — покосился Подранок на колдунью-ксуури, сидевшую на дальнем конце скамьи.

Уанаи ела неторопливо и очень аккуратно, насадив кусок оленьего сердца на нож и откусывая понемножку.

— Да как же ей не уметь драться? — удивился Гвоздь. — Мы ж ее атаманшей признали не за голубенькие глазки!

— Тогда две шайки объединялись, — подхватил Гипаш. — У речных пиратов капитан погиб, корабль сгорел — вот мы и порешили вместе в лесу хозяйничать.

— Правильно, — одобрил Подранок. — Чем друг у друга добычу перехватывать…

— Вот-вот. Загвоздка была в одном: кому верховодить? Шло к тому, что атаманом будет Комель… был у нас такой, зверюга зверюгой. Но тут невесть откуда появилась эта кроха и с ходу по всем правилам бросила Комлю вызов. И тут же, на месте, его убила. А был мужик куда покрепче меня… пожалуй, даже сильнее Тумбы.

— Ну, это ты брось, — поправил приятеля Гвоздь. — Сильнее Тумбы — это вряд ли. Зато был злобный и бесстрашный, как бешеный кабан.

— И такого дядю одолела эта птаха? — усомнился Подранок.

— Вот весь отряд не даст соврать! Она ему глаза пальцами выбила. А потом ребром ладони перебила горло.

Ошеломленный Подранок невольно бросил взгляд на дальний конец стола.

— А потом один из пиратов бросил ей вызов, — подхватил рассказ Гипаш. — Гвоздище, подскажи, как второго покойника звали, а то я запамятовал.

— Сом.

— Во-во, Сом. Эта пигалица ему сказала, что у него рукоять меча раскалилась добела. Да так сказала, что он поверил — взвыл, уронил меч. Ну, она его и зарубила.

— Мало того что поверил, — уточнил Гвоздь, — у него и ладони были в волдырях, словно и впрямь каленое железо цапнул.

— Она такая, — уважительно сообщил Гипаш. — Ежели скажет, что у тебя хвост вырос, ты враз поверишь и задницей вилять начнешь.

Чуть помедлив, Подранок кивнул. Еще свежо было воспоминание о том, как взгляд спокойных, приветливых глаз вызвал у него порыв бешеного восторга и готовность умереть за маленькую хрупкую ксуури.

— А почему она величает себя изгнанницей?

— Ее выгнали из Ксуранга.

— За что?

— А мы не знаем. Говорит: за многочисленные преступления.

Подранок удивленно покачал головой.

— А уж до чего отчаянная! — продолжал Гвоздь нахваливать атаманшу. — Осенью один из наших… вон, видишь, лысый, что хворост в костер подкидывает, Курохватом его кличут… Так он осенью попался замковым шавкам. Есть тут Замок Трех Ручьев, властителем там Сын Клана Спрута.

— Слышал, — кивнул Подранок.

— Вот в замковую темницу Курохват и угодил. А наша хозяюшка с двумя парнями пробралась в замок и вытащила Курохвата. Уж такая лихая — ну ничего не боится!

— А я знаю, кого она боится! — ухмыльнулся Гипаш.

— Кого? — заинтересовался Подранок.

— На постоялом дворе у Кринаша зимует певец, — хохотнул Гипаш. — Звать его Арби Золотое Жало, не помню из какого Семейства. Вот этого Арби атаманша обходит десятой дорогой.

— Так скверно поет? — предположил Подранок.

— Как поет — того не слыхал, а только втрескался он в нашу Уанаи до помрачения башки. Песни про любовь сочиняет, шляется по лесу — авось, мол, свидеться удастся…

— Хорош над парнем потешаться, — заступился Гвоздь за неведомого Подранку певца. — Забыл, как осенью нас шавки искали? Арби к ним в проводники нанялся, к замковым-то. Завел их в болото — еле выбрались. А сам сбежал и нас предупредил.

— Было такое, — признал Гипаш. — С тех пор наша чужеземная пичуга норовит с ним не встречаться. Мы как-то шли берегом — атаманша, я и Бурьян. Увидели издали: сидит на камешке Арби, щиплет струны лютни — не иначе как песню новую сочиняет. Уанаи встала, как в землю вбитая, да и говорит…

Тут рассказчик заметил предостерегающий взгляд Гвоздя, заткнулся и осторожно глянул на дальний конец стола.

Ксуури, склонив головку набок, спокойно и внимательно смотрела на него.

«Неужели услышала? — подумал Подранок. — В таком гаме? Или по губам читает?»

— Гипаш, — негромко сказала маленькая ксуури.

И почти сразу над столом воцарилась тишина. Разбойники, захмелевшие и развеселившиеся, пришли в себя от единственного словечка, произнесенного их повелительницей. Только один, окосевший больше других, продолжал монотонно распевать печальную балладу. Окосевшему дали по затылку, он очухался и заткнулся.

Грубые голоса смолкли, чтобы не мешать хрустальному переливчатому щебету.

— Гипаш, тебе не пора сменить часового?

— Иду, хозяюшка, уже иду! — откликнулся здоровяк Гипаш и, не допив даже вино в кружке, выбрался из-за стола.

Уанаи тоже поднялась со скамьи, подошла к костру, поднесла к огню кусок сердца на лезвии ножа.

«Ишь, как эта плотвичка поучила жизни здешних щук! — с уважением подумал Подранок. — Что ж, когда стая слушается вожака — это дело хорошее».

* * *

Уанаи дожаривала над костром полусырой кусок оленьего сердца. Но мысли ее были заняты вовсе не едой.

Вот, значит, какие слухи ходят про нее? Она боится этого парня с лютней?

Да. Боится.

Из всего, с чем пришлось столкнуться в чужих землях, самым непостижимым и, несомненно, самым опасным была любовь.

В языке ксуури нет даже слова для такого нелепого, немыслимого понятия. А здесь каждый если не пережил любовь, то хотя бы знает о ней. Но никто не может объяснить, что это такое. Люди теряют сон и покой, лишаются аппетита, страдают, зачастую гибнут. Послушать хотя бы жуткие баллады, которые Арби готов распевать без передышки! Они же все кончаются смертью героев — а певец сияет и говорит, что это прекрасно!

И эту душевную сумятицу, это чудовищное расстройство разума здешние люди ухитрились привязать к такому простому, насквозь понятному и не лишенному приятности делу, как продление рода человеческого!

И ладно бы только здешние! Вокруг лежит огромный континент, населенный разными народами. И за морем есть обитаемые земли. И везде люди духовно изуродованы этим загадочным недугом — любовью!

Только маленький Ксуранг, такой одинокий в своем совершенстве, отгородился от большого мира Запредельными горами. Как все-таки велика мудрость предков, закрывших для большинства чужеземцев дорогу через перевалы!

Ее, изгнанницу, не хранят больше Запредельные горы. Но это не значит, что надо сдаться и стать похожей на здешних бедолаг, которые не хозяева ни телу своему, ни духу.

И на этого славного, такого несчастного Арби она бы глядела с жалостью, как смотрит здоровый человек на больного, которому не может помочь.

Глядела бы… Если бы не разговор, случившийся незадолго до первого снега.

Певец тогда хорошо поморочил голову стражникам, бродившим по лесу в поисках отряда. В знак признательности за услугу Уанаи решила подарить ему то, чего он, судя по песням, страстно желал. Себя.

Ждала радостной благодарности — а получила вспышку ярости… все правильно, эта ужасная любовь отнимает рассудок!

Певец, в гневе растеряв красивые поэтические обороты, орал: «Мужчина я! Мужчина, понимаешь! И прекрати унижать меня своими сволочными подачками!»

Уанаи была порядком озадачена: если то, что влюбленные в балладах именуют «венцом устремлений», для него — унизительная подачка, то чего же хочет этот безумец?

Оказалось, ее любви…

Уанаи пыталась объяснить несчастному молодому человеку, что это невозможно. И в ответ услышала страшные слова:

«Невозможно? Нет на свете такого слова! Не слышу его и слышать не хочу. Если дождь падает сверху вниз, если воздух держит птиц, если огонь обжигает, а снег леденит — ты полюбишь меня. Клянусь землей, что кормит меня, клянусь Последним Костром и Бездной — ты полюбишь меня!»

Да, Уанаи была испугана. Да, она испугана и до сих пор.

То, что здесь называется магией ксуури, основывается на простом законе: «Поверь в это сам, заставь поверить другого — и это станет правдой». Можно сказать человеку: «Ты мертв!» — и он умрет, если твоя вера в его смерть будет сильнее его веры в жизнь.

В те незабываемые мгновения Уанаи была беспомощна. Ей нечего было противопоставить раскаленной вере Арби. Она бежала, да, бежала! А потом, день за днем, бесполезно пыталась изгнать из памяти слова безумца.

А если это первый признак любовной болезни? Уанаи уже над собственной памятью не властна? Вот сейчас глядит в костер — а в ушах звучит ненавистный красивый голос: «Верю? Дурацкое слово. Я не верю, а знаю: ты полюбишь меня. Совершенно точно знаю. Иначе и быть не может».

Страшная непоколебимость. По меркам Ксуранга этот парень — могучий чародей.

И что же теперь делать? Убить человека лишь за то, что он болен? Жестоко и несправедливо.

Бежать прочь, и как можно дальше? Но тогда Уанаи потеряет часть уверенности в себе, а значит — станет слабее.

Остается одно: бороться. Ксуури умеют усилием воли изгонять из тела болезни. Справится и Уанаи.

* * *

Пока вояки вспоминали былые битвы, лекарь Барикай, не замеченный никем, улизнул из-за стола. Конечно, любопытно послушать байки наемников, но у лекаря были дела. Согрелся, выпил винца, убедился, что не простыл, — а теперь пора позаботиться о своих сокровищах, на которые не позарился разбойник.

В сенях Барикай наткнулся на служаночку лет двенадцати — кажется, хозяйка называла ее Недотепкой. Ну, до чего забавная физиономия — как у деревенской тряпичной куклы: глазищи вытаращенные, рот до ушей, косички торчат, как соломенные жгуты.

Лекарь попросил у малышки принести ему на время что-нибудь из старых вещей — холодно же на улице. Девчушка закивала с таким усердием — непонятно, как у нее голова не оторвалась! Убежала, быстро вернулась, вся в пыли и паутине, даже нос грязный. Принесла драный овчинный полушубок. Барикай поблагодарил девчушку, вытряхнул полушубок на крыльце, накинул на плечи и пошел туда, где под навесом стояла тележка.

Так… берестяным коробам с сухими травами ничего не будет, можно их оставить прямо тут. Двум кувшинчикам с мазью на холоде даже лучше, чем в тепле. А вот книга-книгу надо забрать с собой, мало ли что…

Барикай бережно вынул из-под коробов с травами большую книгу в переплете из тонких досочек. Раскрыл наугад, глянул на тесно покрытую бисерными строками страницу.

«Одну часть свежих цветков зверобоя настоять в двух частях льняного масла двадцать дней, держа сосуд в закрытом сундуке, затем процедить и отжать. Лечить масляными компрессами ожоги, хорошо также для язв и ран…»

Барикай читал бы и читал. Но тут на страницу упала крупная снежинка. Барикай вздрогнул, поспешно смахнул негодяйку, пока та не вздумала растаять прямо на строчках, и захлопнул книгу.

Он с ума сошел! Еще бы под дождем вздумал зачитаться!

Книга стоила дорого. Конечно, не оригинал, написанный рукой великого целителя старых времен, но даже копия на бумаге заставила бродягу Барикая крепко ужать расходы, а порой и поголодать.

Пальцы благоговейно тронули буквы, выжженные на деревянном переплете:

«Астионарри Полуденный Лист из Рода Хисай. Мудрость исцеления».

Ну забрал разбойник лошадь — это ладно, это можно пережить. Барикай не пропадет, пока при нем книга… и талисман, конечно же, главное — талисман!

Там, на лесной дороге, когда перетрусивший лекарь стаскивал свою куртку, грабитель углядел за распахнувшимся воротом рубахи шнурок и спросил:

«Что это у тебя?»

Барикай с вызовом вытащил из-под рубахи кусочек бирюзы в простой железной оправе и отчаянно соврал: «От матери досталось! Последняя память о покойнице!»

И приготовился драться и быть убитым, потому что талисман можно снять только с его трупа. Но разбойник, дай ему Безымянные здоровья, бросил на камешек равнодушный взгляд и принялся выпрягать Ромашку.

Так что хорошо все, что хорошо кончается. А книгу — забрать с собой, забрать! И вот этот мешочек…

Лекарь с удовольствием вспомнил, как в Расмире вылечил от ломоты в спине местного лавочника. Благодарный торговец в качестве платы за растирания вручил Барикаю вот этот мешочек, купленный когда-то у наследников скончавшегося целителя.

Барикай покачал мешочек на ладони. Развязывать тесемки не стал: он и так помнил, что там лежит. Маленькое бронзовое зеркальце, чтобы проверять, дышит ли еще умирающий. Тонкая стальная трубочка. Щипчики, которыми удобно извлекать из раны мелкие осколки костей. Другие щипцы, побольше и погрубее, Барикай уже дважды выдирал ими больные зубы. Маленькие ручные весы с набором крошечных гирь-разновесок. Тонкий, узкий, очень острый нож. Длинная широкая игла. Костяная ложечка для выскребания гноя, которую Астионарри назвал шпателем.

— Шпа-атель, — со вкусом произнес вслух Барикай.

Нет, нельзя оставлять это богатство в тележке! Это надо перед сном рядом с собой положить!

Кстати, а ночевать-то он где будет? Хозяин еще не сказал…

Устроиться можно с удобством, заплатить есть чем. Но денег жаль. Он же кончает бродяжить… ну хотя бы на время. Крыша над головой будет дармовая, еда из солдатского котла. А значит, можно скопить деньжат на давнюю мечту — книгу о человеческом теле. Он видел такую в Тайверане, в книжной лавке. Каждая косточка на отдельном рисунке, про каждую кишку все как есть прописано. В «Мудрости исцеления» про это тоже немного есть, но все больше про лекарства да про то, как распознавать болезнь.

Но хорошие книги стоят дорого, а значит, надо беречь каждый медяк. Говорят, Кринаш берет дешевле с тех, кто ночует на сеновале или в сарае…

Где тут сарай? Ага, вот он. И замка на дверях нет.

Сложив в короб свои сокровища, Барикай пересек двор, приоткрыл дверь сарая, заглянул в щель.

Ого, тут все сделано, чтоб можно было отлично переночевать! Земляной пол щедро усыпан соломой, а посреди сарая вырыта яма, над которой струится красноватое свечение: там угли. И даже бревна вокруг ямы для удобства положены!

Барикай с удовольствием нырнул в теплую темноту, закрыв за собой дверь, чтобы не выстуживать сарай. В темноте, чуть озаренной светом углей из ямы, добрался до бревна и сел, поставив короб на солому и предвкушая, как славно заночует.

И тут он с ужасом понял, что под рукой, опирающейся на бревно, не кора, а чешуя.

Край бревна приподнялся. В полумраке сверкнули маленькие красные глазки и распахнулась клыкастая пасть.

* * *

Дождик издали, от самого леса увидел эту фигурку, такую маленькую и темную на фоне белого снега. Женщина? Девочка? Опрокинулись санки, которые она везла. Женщина пыталась собрать рассыпавшуюся поклажу, а потом опустилась в снег и заплакала, закрыв лицо руками.

Это Дождик увидел уже на бегу. Он кинулся на помощь не раздумывая, словно кто-то ткнул его меж лопаток: «Быстрее!»

Ну да, лопнула старенькая, вся в узлах, веревка, рассыпалась гигантская вязанка хвороста… и худенькая девчонка, сидя в сугробе, ревет-заливается. Ладони прижала к лицу, а меж пальцев слезы сочатся…

Сразу, без объяснений, Дождик понял, что горе такое не из-за хвороста — что ей хворост, собрала бы как-нибудь! — а навалилось много всякого, накипело на душе…

А понял потому, что и с ним такое было однажды.

* * *

Как деревенские парни избили Дождика за то, что с Нернитой целовался, — не плакал, стерпел боль и обиду. Как вскоре после этого мать на костер слегла — не плакал, горе изнутри душу выжигало. А как на следующий день после похорон упустил в колодец хозяйское ведро — тут-то и хлынули слезы. Сидел на старом колодезном срубе в лопухах и ревел. Вроде и беда невелика — ну даст хозяин пару затрещин… Да ведь сколько можно-то — на одного человека, а?

То ли слезы в колодец упали, то ли вода на мальчишеское горе откликнулась, а только на глазах черная гладь пошла подниматься… все ближе, ближе… и вот уже в старом, почти иссякшем колодце вода стоит мало что не вровень с верхушкой сруба, а на воде ведро плавает — только руку протяни…

Взял парнишка ведро — и вода назад отхлынула.

И только тогда поверил Дождик в то, что ему мать перед смертью рассказала. А до этого думал: бредила матушка…

* * *

Если и мелькнул в памяти парнишки колодец в лопухах, то исчез сразу, не до него было. Дождик плюхнулся коленями в сугроб рядом с девчонкой и заговорил негромко, быстро и ровно:

— Все будет хорошо, совсем хорошо, вот увидишь, все уладится, все пройдет, они больше не будут, все будет хорошо…

Кто такие «они» и что именно они «больше не будут», паренек и сам не знал. Он успокаивал незнакомую девочку, как когда-то успокаивал маму, чтоб не плакала. И помогало. Мама улыбалась сквозь слезы и говорила: «Ой, не журчи…»

«Журчание» помогло и сейчас. Плечи девочки перестали вздрагивать. Но руки от лица она убрала не сразу. А когда убрала — изумленно взглянула на незнакомца.

— Вот и славно, — заявил Дождик, поднимаясь на ноги. — А мы сейчас этот хворост ка-ак соберем!

Не сказав ни слова, девочка принялась собирать хворост. Дождик помогал ей.

Девчушке лет пятнадцать. Одета бедно: серенькое платье, теплый платок накинут на голову, а концы перекрещены на груди и завязаны на спине… Это бы ладно, крестьянские девушки нечасто наряжаются: в коровнике да на огороде жаль трепать хорошее платье. Но вот башмаки: вдрызг разбитые, слишком большие, и солома в них набита, чтоб нога в башмаке не болталась…

Веревка из-за узла стала короче и не желала удерживать гору сухих ветвей и сучьев. Дождик распахнул куртку, снял свою опояску, привязал к веревке — только так и справились с вязанкой, которая отчаянно сражалась за свою свободу.

Вторая веревка, за которую девчонка только что тянула сани, тоже была ветхой и ненадежной. «Она хоть до постоялого двора продержится? — с сомнением подумал Дождик, берясь за веревку. — Да ладно, если что — дотолкаю сани».

— Я сама! — гордо вскинула девчонка курносый носик и дернула веревку ручкой в вязаной варежке.

Но Дождик веревку не выпустил. Так и дотащили вдвоем сани до постоялого двора.

В воротах их встретила жена хозяина.

— Айки! Маленькая моя! — всплеснула она руками. — Да как же тебя отец-то одну отпустил?! А волки, а тролли, а люди лихие?..

— Здравствуй, госпожа Дагерта, — улыбнулась девчонка. На лице ее почти не осталось следов недавних слез — снежком стерла… а что носиком покрасневшим пошмыгивает, так то и от холода может быть. — А что такого, если одна? От троллей убегу, я на ногу легкая. Для волка — вон на санках топор лежит. А лихим людям я с моим хворостом и даром не нужна… Меня, госпожа Дагерта, отец прислал. Мы господину Кринашу задолжали, так чтоб я поработала. И хворост тоже ваш, господину Кринашу отцом обещано.

— Работа найдется, — ласково сказала Дагерта. — Беги на кухню. А вот с отцом твоим я еще потолкую.

«Смелая девчушка», — подумал Дождик, глядя вслед Айки.

Дагерта, словно в ответ на его мысли, вздохнула:

— Смелая. Сразу видать — топоровская девчонка. Там трусов не водится. Деревню потому так и прозвали — Топоры, что деревенские никуда не ходят без топора за поясом… или там вилы не прихватив. Места здесь опасные… А с ее отцом я поговорю, мало не покажется! Видел, какое позорище у девчонки на ногах? Думаешь, это от нищеты? Ее папаша не беднее прочих. Не то что башмаки — сапожки дочке справить не разорился бы. А он, коряга жадная, и сам впроголодь живет, старье до лохмотьев позорных донашивает, и дочку нарядить скупится. А ведь не дите малое, заневестилась уже! И долг этот… мелкий ведь должок — заплати, плюнь да забудь! Так нет же, пусть дочка отрабатывает!

«Айки, — подумал Дождик. — Белое Деревце. Красивое имя».

Обсуждать с Дагертой эту храбрую и милую девушку ему совсем не хотелось.

— Хозяюшка, а давай я хворост порублю и сложу, где скажешь.

— Вон там, у поленницы, — указала рукой Дагерта.

И подумала: «Славный паренек. Старательный, работу сам видит. И учтивый такой… Хорошо бы задержался у нас подольше».

* * *

Клыкастая пасть распахнулась перед оцепеневшим от ужаса лекарем. Из глубины этой неподвижной пасти донеслось:

— Зссима. Ххолодно. Плоххо.

И чудовище замолчало, словно ожидая ответа… или в самом деле ожидая… но какого ответа, если Барикая собственная челюсть не слушается?

Чуть выждав, чудовище снова высказалось:

— Сскоро вессна. Хорошшо.

Барикай не был героем, но и тугодумом не был никогда. И сейчас до него быстро дошло: может, потом его и съедят, но сейчас его развлекают учтивой беседой. Про погоду.

— Д… да… — рискнул он ответить. И никто ему за это ничего не откусил.

Правда, два других «бревна» — побольше и поменьше — тоже ожили и задвигались. Но ужаснуться вторично Барикаю помешала приоткрывшаяся дверь.

Через порог перешагнул пятилетний мальчуган. Лекарь не успел крикнуть, предупредить его…

Малыш подбежал к «бревнышку» поменьше, плюхнулся рядом с ним на солому, обхватил чешуйчатую тварь руками и звонко попросил:

— Дяденька Сизый, отпусти Первого Ученика со мной поиграть!

Самое большое из чудовищ вскинуло увенчанную высоким гребнем голову. И в голосе его, неразборчиво шипящем, прозвучала настоящая, вполне человеческая тревога:

— Нельсся! Ххолодно! Просстудитсся!

— Да мы не на дворе! Мы на чердак заберемся, там тепло. У меня там птица живет, на веревке привязана.

Чудовище, на котором продолжал сидеть потрясенный лекарь, заинтересованно встряло в разговор:

— Ссъешь птиссу?

— Нет, она не для еды живет, а для потехи, смешная такая… Ой, я же забыл совсем! К вам гости приехали!

— Госсти? — переспросил тот, кого мальчик назвал Сизым. Остальные двое возбужденно зашипели.

— Ну да, наемники из крепости, аж сам дарнигар! Они прослышали, что у нас ящеры живут, и захотели познакомиться.

После короткого, но бурного шипения (чудища явно совещались) последовал ответ:

— Сснакомитьсся — хорошшо!

Мальчуган перенес внимание на Барикая:

— Господин, там мама на стол собрала! Поспешил бы, а то голодным останешься!

Лекарь (который только что ожидал, что сам будет угощением на чужом пиру) подобрал свой короб с книгой и поднялся на непослушных ногах. Но к двери не двинулся, хотя ужасно хотелось оказаться отсюда как можно дальше.

Конечно, он уже понял, что жуткие твари проживают здесь с ведома Кринаша и что их детеныш дружит с хозяйским мальчуганом. Но все же не мог уйти и оставить мальчугана одного с клыкастыми чудовищами. Мало ли что!..

Только позже, вернувшись в яркое великолепие морозного двора и окончательно поверив, что остался жив, лекарь задал себе вопрос: а как бы он смог защитить ребенка? У него из оружия — только книга. И даже с оружием он ящерам не противник… А там, в сарае, даже мысли такой не мелькнуло — ну странно даже!

Успокоившись, лекарь с интересом и симпатией принялся разглядывать черного чешуйчатого детеныша ящера, которого все-таки отпустили погулять. Оба малыша ни на какой чердак не спешили, а устроили игру в догонялки, причем носились друг за другом с одинаковым успехом. Наконец юный ящер загнал приятеля на высокую поленницу.

Парнишка-работник, рубивший хворост, бросил топор и всплеснул руками:

— Дрова рассыплете, разбойники!

Он осторожно снял хозяйского сынишку с поленницы, но взглянул на ящерка, в предвкушении разинувшего пасть, — и посадил мальчика к себе на плечи.

— Нечессно! — возмутился ящер и, поднявшись на задние лапы, попытался тяпнуть малыша за валенок. Но работник с хохотом завертелся, не давая черному ящерку добраться до добычи.

Работник смеялся, мальчик восторженно визжал, а ящер, судя по всему, забыл обиду и тоже развлекался вовсю.

Барикай подумал, что ящеры тут, похоже, никому не страшны — хотя, конечно, хозяин мог бы его и предупредить!

Но бродячий лекарь был человеком незлопамятным и не пошел к Кринашу скандалить. Куда интереснее было наблюдать за суматохой, которую устроила эта странная компания.

За веселой возней никто не заметил чужого человека. Лишь когда огромный черный пес загремел цепью у будки и залаял, работник спохватился — снял малыша с плеч, поставил на землю и обернулся к вошедшему во двор крестьянскому парню лет двадцати, в добротном полушубке, крепких сапогах и волчьей шапке набекрень.

Лекарь хмыкнул: небось первый парень на деревне. И явно не беден, и собой хорош — на грубоватый, простонародный лад. Русые курчавые волосы. Хозяйский, гордый разворот широких плеч. Уверенный, даже нагловатый взгляд серых глаз. Должно быть, не одна здешняя красотка потеряла покой и сон.

Про ящеров парень наверняка слышал: на черного детеныша глянул без страха, но с неприязнью.

— У вас что, эту мразь не на привязи держат? — удивился он в полный голос.

Черный ящерок, как тут же выяснилось, глухотой не страдал и в чужом языке изрядно преуспел. Он взвился на задние лапы и сердито прошипел:

— Ссам мрассь!

Мальчуган, мгновенно посуровевший, уже лепил снежок. Он не собирался бросать друга на произвол военной удачи.

— Эй-эй, малыши, — вмешался работник, — а ну бегите в тепло, не то простудитесь!

Мальчишка показал язык обидчику своего приятеля и гордо прошествовал мимо него к крыльцу. Черный ящерок заскользил следом, на ходу тоже высунув в сторону грубияна длинный, узкий, по-змеиному раздвоенный язык.

— Мало тебя отец порет! — бросил парень вслед мальчишке.

Тот задержался на крыльце — и в плечо чужаку ударил не зря слепленный тугой снежок.

Парень дернулся было вслед, но вовремя сообразил, что будет выглядеть смешно в погоне за пятилетним карапузом.

— Ну зачем же так? — мирно сказал работник. — Дети все-таки…

Парень смерил его презрительным взглядом.

— Кринаш купил раба? А я и не знал.

— Если это про меня, — все так же беззлобно откликнулся работник, — то я тут постоялец.

Вид у парня стал заметно почтительнее. На постоялом дворе гость — король.

— Хиторш Падающий Камень, — назвался он на всякий случай. — Из Семейства Аджунер. Топоровские мы. А ежели господин — постоялец, так чего с хворостом возится?

— Дождик, — представился в ответ собеседник. — Работаю за постой: с деньгами туго.

— А, Отребье… — сплюнул Хиторш, разом забыв учтивое слово «господин». Новый знакомый оказался ничтожеством, чуть выше раба.

— Привет, Хиторш! — поздоровался с парнем вышедший из конюшни хозяин. — Каким ветром ко мне?

— Наши старики потолковали и послали меня сюда поработать, раз гостей много, — с поклоном ответил парень.

— А, ну-ну. Тогда бери ведро и натаскай воды вон в ту бочку.

Тут из-за угла дома вышла Айки — оживленная, веселая, в руках корзинка: в погреб бегала за припасами.

Увидела Хиторша. Глаза девчушки округлились, улыбка исчезла. Она проворно взбежала на крыльцо и юркнула в дом, как мышонок в спасительную норку.

* * *

Гости уже сидели за столом, когда появился обещанный Дагертой бродячий певец. Еще в сенях он был тихо обруган хозяйкой за то, что шляется по лесу, троллей тешит, вместо того чтоб петь гостям. Для чего его тут зимовать оставили? За что кормят-поят? А ну живо за лютню… нет, поесть-то можно, а потом сразу петь, да чтоб не вытье тоскливое, а что повеселее!

Усаживаясь за длинный стол (за которым сидели и господа, и слуги — только на разных концах), певец сообщил:

— А я троллей видел. Четверо, ниже по течению, у Лисьей скалы.

Никого он этими словами не удивил. Тролли считались такой же принадлежностью здешней зимы, как и сугробы.

Только юный Сын Рода, недавно приехавший сюда поохотиться, негромко протянул:

— Страх-то какой…

Певец Арби не ответил: уже наворачивал кашу с курятиной. Ему недосуг было вести разговоры: поесть бы скорее да и впрямь спеть что-нибудь гостям. Незачем сердить Дагерту.

А вот Челивис воспользовался этой короткой репликой, чтобы познакомиться с подавшим голос круглолицым, щекастым юнцом. Ибо юнец этот вызывал у авантюриста серьезнейшие опасения.

Да, вид у паршивца наивный. Да, можно поручиться, что он только-только отцепился от маминого подола, а до того рос на свежеиспеченных булочках, варенье и прочих домашних лакомствах. Ну и что? А сколько раз приходилось матерому шулеру Челивису изображать из себя наивного провинциала, неиспорченную душу, простака несусветного?

Нет, юнца недооценивать нельзя. Ведь что известно Челивису про этого светлобрового, розового молочного поросенка?

Приехал за два дня до Челивиса с попутным купеческим караваном. Купцы на следующий день двинулись дальше, а поросенок здесь остался. Говорит, приехал поохотиться. А при себе у него только арбалет и колчан стрел. Охотник, да? И никого с собой не взял — ни напарника, ни охранника. Такой грозный, что любую Подгорную Тварь плевком в бегство обратит? А троллей заставит свою добычу тащить до постоялого двора?

Да чтоб Челивису до самой смерти не отвязаться от Клешни и Дабунша, если этот молокосос собирается пустить хоть одну стрелу во что-нибудь скачущее или летящее… Кстати, а как зовут-то молокососа?

Челивис учтиво подхватил брошенную розовощеким юнцом реплику:

— О да, эти тролли — истинная беда. Хорошо бы король прислал отряд, чтобы очистить здешние места… Ах, прошу простить мне неучтивость, я же не представился! Челивис Парчовый Кошель из Рода Вайсутар… а с кем меня свела судьба?

— Намиэл Мягкая Перчатка, — представился «поросенок». — Из Рода Жервил.

Внезапно на другом конце стола, где ели слуги и батраки, громила Дабунш оторвался от еды и с интересом спросил:

— Это который Жервил-и-Винниграй?

Челивис бросил на Дабунша грозный взгляд и в изысканных выражениях извинился перед собеседником за бесцеремонность и невоспитанность слуги.

Но юноша не обиделся.

— Он прав: так наши два Рода в столице и называют, обязательно вместе. Папе и его компаньону принадлежат верфи, несколько кораблей… ну еще по мелочи — лавки, кабаки.

«Тебе это — мелочи?» — мысленно восхитился Челивис.

А юнец, оказавшийся отпрыском богатенького папочки, уже увлеченно расспрашивал певца Арби о троллях. Челивис пока помалкивал.

И тут юный Намиэл сказал нечто такое, от чего у Челивиса пропал аппетит.

— Арби, хозяюшка говорит, что ты много бродишь по здешним лесам. Скажи, не попадалось ли тебе место, которое называлось бы Улыбка Рыси?

* * *

Пора было возвращаться. Но охота не задалась, а возвращаться с пустыми руками нельзя.

Старый Хырр скажет: «Детеныш». Ей скажет, Агш. Она вожак охотников. Она не принесла мяса.

Племя слушает Хырра. «Детеныш», — скажет он. И Агш станет детенышем. Положит дубину у входа в пещеру и пойдет в угол к старикам и мелюзге. Скоблить шкуры, кормить огонь. Пока Хырр не скажет, что она выросла.

— Уходим? — с надеждой спросил Агш один из троллей.

— Не уходим, — решилась молодая самка. — Охотимся.

Трое троллей негромко зарычали, оскалив клыки.

Подступала ночь. Опасная. Злая. Ночью ходят Те, Кто Убивает. Ночью надо спать в пещере у костра.

Но Агш не пойдет в пещеру без мяса.

Самцы послушаются. Если они захотят уйти, Агш скажет им: «Трусы».

Самцы этого не хотят. Они хотят Агш. Агш молодая, сильная.

Но Агш упрямая. Она хочет родить детеныша от сильного самца. Сильнее, чем она сама.

Ни один самец не справится с Агш. Она сильная.

В племени два самца едят каменные грибы. Старый Хырр запрещает, но они едят. Каменные грибы дают им силу, как у горной лавины. Но отнимают разум. Глаза у самцов становятся красными. Они не говорят, а рычат. Они тоже хотят Агш. Они сильнее Агш. Но им ее не одолеть. Агш бегает быстрее всех в племени…

— Охотимся, — сказала молодая самка.

Она поглядела с вершины скалы на берег реки.

Хорошо видно. Далеко. Вон там — берлога людей. Там живет страшный Кринаш. Он бросает камни через реку. Он убивает троллей издали. К берлоге Кринаша идти нельзя.

Но других людей ловить можно, если их мало. Люди — мясо.

— Охотимся, — покорно повторили вслед за Агш три самца.

* * *

Айки оттирала золой котел и старалась не плакать. Если госпожа Дагерта заметит заплаканные глаза, отмолчаться не удастся. А рассказывать… рассказывать нечего. Дура она, вот и все.

И днем разревелась хуже малого ребенка. Тоже мне горе — хворост рассыпался! Тот парнишка, Дождик, наверное, смеется над нею сейчас…

Нет. Не смеется. У него глаза добрые.

Ну зачем Кринашу столько работников, да еще среди зимы? Айки и Дождик управились бы с делами.

И не заявился бы сюда Хиторш!

Не плакать. Только не плакать. Что скажешь госпоже Дагерте, если увидит? Слезы из-за того, что сюда притащился Хиторш? А что ей Хиторш сделал-то? Ударил? Приставал грубо? Крепким словом обидел? Не было такого.

И кому какое дело, что у этого красавчика глаз дурной?

Вроде бы всем парень хорош, деревенские девчонки обмирают от его вида… неужели не замечают, как страшно он глядит? Словно грубо берет за плечи — и надо вырваться, не поддаться…

Как хорошо было без него на постоялом дворе! Хозяева добрые, работа не тяжелее, чем дома, люди вокруг новые — интересно же! Когда Айки шла сюда — побаивалась ящеров. А увидела утром в окошко, как хозяйский сын с ящерком с прогулки прибежали и мальчуган приятеля до сарая проводил, так бояться перестала. Недавно по просьбе хозяйки заскочила в сарай, спросила: «Все ли в порядке?» А они так смешно зашипели: «Вссе хорошшо…»

И Дождик их не боится, вон как играл с Первым Учеником!

Нет, вот что бы Кринашу сказать: «Ступай, Хиторш, домой. У меня уже двое работников: Дождик и Айки!»

Хотя… Айки ведь не знает, надолго ли здесь Дождик! Он тут человек чужой. Может, завтра и уйдет.

Почему-то эта мысль так огорчила Айки, что новая слезинка скатилась по щеке. А вроде справилась уже со слезами!

И тут из-за окошка послышался голос Дождика. Негромкий, не поймешь даже, о чем он говорит (ставни-то закрыты, зима же, вот и плохо слыхать).

Вот вроде и не с нею, Айки, он разговаривает — а до чего утешительный голос! Добрый такой…

Дождик замолчал, ему ответил Кринаш. Хозяин говорил громче и разборчивее:

— А ты, паренек, надолго сюда?

Слезы сразу высохли. Айки оставила котел и кинулась к окну.

Подслушивать нехорошо? Ну и пусть. Айки обязательно надо узнать, что ответит Дождик.

И она услышала:

— Да я и сам не знаю, хозяин.

— Не знаешь? Стало быть, просто бродяжишь?

— Вроде того.

— Зимой скитаться — дело паршивое. По себе знаю. Сам когда-то ходил от деревне к деревне, пока меня один наемник в ученики не взял. Где ты зимой работу сыщешь? Оставайся хотя бы до весны!

Дождик молчал. Айки затаила дыхание.

И тут в беседу мужчин ворвался неприятный, резкий голос:

— Ты бы, Кринаш, спросил лучше: будет ли парнишка жив к весне?

«Бабка Гульда!» — охнула про себя Айки, сжав кулачки так, что ногти вжались в ладони.

Мужчины ошарашенно молчали. Затем заговорил Дождик — тихо, неуверенно:

— А… а что, это по мне видно?

— А ты как думал? Вашего брата по глазам признать можно, если глянуть умеючи. Сколько тебе жить-то осталось?

— Ты же сама сказала, — горько откликнулся Дождик. — До весны…

* * *

Сизый был доволен — тягучим, длинным удовольствием, от носа до кончика хвоста.

Ему, совсем молодому ящеру, еще не избывшему детскую черноту (только голубовато-сизые разводы бегут по чешуе, обозначая будущий цвет), доверено было учить язык людей. Потом пойдут переговоры из-за Дивной Купели (которую люди называют Смрадной Трясиной), и тогда он, Сизый, будет голосом всех ящеров. И Ловец Ветра. И Первый Ученик.

Только что к ним приходил вожак человеческих воинов. Ящеры вели с ним разговор. Хороший, понятный. Вожак-человек разрешил троим ящерам охотиться в его угодьях. Ящеры и так охотились, но разрешение, данное чужому, пришлому, — это для них важно.

Их пригласили посетить человеческую берлогу… как она называется? Не вымолвить!

— Первый, — прошипел Сизый ученику, — как называется человечье логово, куда нас звали?

— Крепоссть, — без запинки ответил малыш.

Первый в жизни Сизого ученик — и такой умница!

И ему явно идут на пользу игры с человеческим детенышем. Уже знает больше слов, чем оба старших ящера.

А в «крепоссть» и вправду надо наведаться, да не с пустой пастью. Надо будет завалить зверя покрупнее — лося или оленя. И принести чужому вожаку лучший кусок добычи, как требует обычай…

Скрипнула дверь. На пороге встала человеческая фигурка с торчащими в стороны хвостиками из длинной светлой шерсти. Ящеры уже знали, что это называется «косички».

До чего все-таки безобразны люди! Умны, спору нет. Иногда отважны. Но безобразны до изумления. Даже глаз всего два! Третьего, на макушке, нету!

Существо с косичками опустилось на солому.

— Сегодня мы выучим названия частей тела, — раздалось шипение на языке ящеров. — Вот это — рука.

Вперед вытянулась передняя лапа — голая, без чешуи, отвратительно светлая и, что самое ужасное, лишенная когтей.

— Рукха, — послушно вытолкнули из глоток ящеры.

Может быть, воины-люди и опаснее, чем воины-ящеры.

Но маги у чешуйчатого народа куда могущественнее! Попробовал бы маг-человек принять облик ящера и пробыть в нем несколько охотничьих сезонов — да так, чтоб за своего приняли и в стаю допустили! А вот самка по имени Короткий Хвост живет себе у людей под видом человечьего детеныша, которого тут называют Недотепкой. Мудрая, отважная самка!

— Пальцы, — пошевелила наставница отростками на лапе… нет, на «рукхе».

— Пальссы, — послушно повторили ящеры.

* * *

— Я и сам ничего не знал, пока мама не умерла. Она перед смертью рассказала, что моим отцом был не человек, а водяной. Знаете, хозяин реки…

— Ясно-понятно, знаем, — кивнул Кринаш. — У самого водяница в соседках, даже видел ее пару раз. Вот только не знал, что у них с людьми дети бывают.

— Бывают, — тоном знающего человека подтвердила бабка Гульда. — Только долго не живут. Тебя, паренек, мать крепко любила.

— Да, — кивнул Дождик. — Она так и сказала: «Я тебя своей любовью на свете держу. Пока я жива, ты человек среди людей. А когда умру, вода над кровью верх возьмет. Найди, сынок, себе реку или озеро, не то по земле растечешься, туманом растаешь, в облака уйдешь…»

— Так мало ли на земле рек да озер? — не понял Кринаш.

— Да заняты все! — не сдержавшись, выкрикнул Дождик. Взял себя в руки и продолжил спокойнее: — Иной пруд мелкий, чуть больше лужи… а даже подойти не смей!

— Стало быть, хочешь в наших краях обойти все реки и озера, а потом дальше двинуться? — сочувственно спросил Кринаш.

— Да. Я как раз хотел расспросить…

— А ты не подумывал податься в колодезники? — перебила парнишку Гульда. — Колодцев много — колодезников мало. Будешь век за веком жить рядом с одной семьей, сроднишься с нею, подружишься. Детишки с тобой играть будут, а взрослые станут гордиться: хорош, мол, у нас колодец — и в жару не пересыхает, и вода до того вкусная!.. Если кто в чужие края подастся — во сне будет видеть родной дом и колодец…

Дождика передернуло.

— Думал уже! Говорил себе: все лучше, чем умереть… Но не могу я, бабушка! Как посмотрю в черноту, как подумаю: вот вода столбом стоит, неподвижная такая… ужас!

— Что бы ты понимал! — возмутилась Гульда. — Да колодец через подземные ключи со всей землей шепчется!

— А ты откуда знаешь? — удивился Дождик.

— Старые люди многое знают, — отрезала старуха и обернулась к Кринашу: — А что, хозяин, не отвести ли мне парнишку к Безымянке?

— Туда же никто не… — Кринаш осекся — и продолжил другим тоном: — А попробуй! Ясно-понятно, раз парню пропадать…

— Безымянка — это что? — встрепенулся Дождик. — Речка?

— Лесная, — ответила Гульда. — Впадает в Тагизарну. Хозяина у нее нету, уж поверь.

Дождик оживился, просиял, чуть не заплясал.

— Пойдем, бабушка! Пойдем скорее! Покажи!

— Что, на ночь глядя?! — возмутился Кринаш. — Чтоб тебя в лесу сожрали? До утра и не думай!

— До утра будешь думать о другом, — неожиданно хмуро сказала старуха. — Почему у речки нет хозяина? Почему люди к ней стараются не ходить? Почему даже звери обходят ее берега?

Дождик озадаченно притих.

— Я тебе еще загадку подкину, — продолжала бабка Гульда. — Осенью из-за Грани выбрело в наш мир водяное чудище. Поселилось в Безымянке. Выбрасывало на берег петли — тонкие, как рыбацкая леса. В эти силки оно ловило дичь, затаскивало ее в воду.

— А верно, — вспомнил вдруг хозяин. — Меня Молчун предупредил, аккурат перед тем как распрощаться! — Он покрутил головой, вспомнив, при каких небывалых обстоятельствах расстался со своим бывшим рабом. — Сказал: меня какая-то пакость чуть в Безымянку не уволокла, так ты, Кринаш, поосторожнее будь…

— Сдохло чудовище, — сообщила Гульда. — Не вынесло наших морозов. Я его на берегу видела: вмерзло в лед.

Старуха обернулась к юноше. Пронзительно глянула в глаза:

— На берегу Тагизарны! Не Безымянки, а Тагизарны! Даже оно в той речушке не прижилось, прочь подалось!

— Вот я завтра на эту речку и гляну, — тихо и твердо сказал Дождик.

А в доме, у кухонного окна, замерла Айки, прижав к груди испачканные золой руки.

Да, она еще днем сказала себе, что Дождик — совсем как добрый принц из волшебной сказки.

Оказывается, он и впрямь из сказки. Но эта сказка может очень печально кончиться.

* * *

Вечером Челивис, сидя на краю кровати и развязывая ремни на сапогах, спросил:

— Дабунш, а этот щекастый… Намиэл… Он действительно богат?

Дабунш, устраивающийся поудобнее на лежащем у стены тюфяке, ответил не сразу. Челивис уже знал, что громиле надо сначала обдумать вопрос. А потом — обдумать ответ.

— Богатый. Очень. Вся столица знает.

Еще подумал и добавил:

— Бернидийцы. Поговаривают, раньше пиратами были. Крепко дружат. Жервил-и-Винниграй. Их так все зовут.

— Он за кладом охотится, это ясно, — сказал негромко Челивис. — Тоже копию карты заполучил. Но если мальчику из богатого дома вздумалось поиграть в кладоискателя, он должен был с головы до ног обвешаться снаряжением и оружием. И обязательно взять охрану. Как же его одного из дому отпустили? Не знаешь, много при нем слуг?

— Кучер-наррабанец, что его привез. Дрыхнет все время в пристройке.

— Странно это… — Челивис досадливо вздохнул, скинул сапоги и лег. — Как же он не вовремя! Будет у нас под ногами путаться…

— Не он один, — прогудел Дабунш.

— Что-что? — приподнялся Челивис на локте.

Дабунш помолчал, собираясь с мыслями.

— Я потолковал после ужина с Хиторшем. Ну, парень тут батрачит. Сегодня из Топоров пришел. Я его спросил, что в деревне делается.

— Да ну? — приятно удивился Дабунш неожиданной смекалке союзника.

— В деревню приехали две ватаги. В одной четыре человека. В другой четыре человека. Остановились в «Жареном петухе», которые четыре. А которые другие четыре — те по дворам у крестьян. И уже успели набить друг другу морды.

— Кладоискатели! — хватил Челивис кулаком по подушке. — Ладно, потом подумаем, как с ними быть. А толстощеким хомячком займешься ты, Дабунш. Ты для этого достаточно страшный.

Дабунш польщенно рыкнул что-то неразборчивое.

— Поймай этого породистого щенка… ну, где хочешь, лишь бы Кринаш не видел. И припугни его так, чтоб он из собственных сапог выскочил и босиком до Джангаша бежать пустился. Не мне тебя учить.

Привычное короткое молчание — и неожиданный ответ:

— Нельзя.

— Что-что? — изумился Челивис.

— Он сын Жервила-и-Винниграя.

— Вообще-то он сын одного Жервила, — уточнил озадаченный Челивис. — Но с каких это пор ты виляешь хвостом перед богатенькими барчуками?

На этот раз молчание длилось дольше. Наконец Дабунш решился:

— Мы работаем на Клешню.

— Да. Ну и что?

— Клешня работает на Жервила-и-Винниграя.

* * *

Однорукий нищий покинул постоялый двор ранним утром.

— Что, даже не позавтракаешь? — окликнул его Кринаш. — Заплачено ведь за тебя!

— Мне твоя хозяйка кой-чего с собой дала, храни вас обоих Безликие.

— Да зачем в одиночку топать, Подгорных Тварей тешить?

— Что, сожрут они меня? Какое горе для всего Силурана! Король объявит всенародный траур!

— Кончай кривляться. Тебе же вниз по течению, верно? К Джангашу? Так погоди малость. После завтрака дарнигар с наемниками поедет обратно в крепость, тебе с ними по пути. Они возьмут с собой лекаря с тележкой — доедешь этаким господином… А если с ними в крепость завернешь, так и пообедаешь. Наемники — народ не скупой.

Слова хозяина были насквозь резонны. Но хмурые глаза Ланата полыхнули темной яростью:

— Чтобы я… с этими… ну уж нет!

Кринашу недосуг было уговаривать привередливого нищего. Бросил неодобрительно:

— Доброго пути!

И поспешил по своим многочисленным делам.

Ланат побрел было со двора, но задержался у навеса, под которым на краю тележки сидел лекарь и перебирал свои кувшинчики и берестяные кулечки.

Барикай поднял на нищего дружелюбный взгляд:

— Спросить что-то хочешь?

— Ну да, — решился нищий. — Лицо господина мне уж больно знакомо.

— Так мое дело бродячее, — развел руками Барикай. — Могли встречаться хоть в Грайане, хоть в Силуране. Я на одном месте не сижу.

— В Грайане, — негромко сказал Ланат. — В руднике. Был там один каторжник, в нижнем ярусе на цепи сидел. Ну похож на господина — черточка в черточку! Когда за наших военнопленных выкуп привезли, тот парень назвался кличкой погибшего соседа по штреку — силуранского наемника из Отребья. Так его и выкупили, вместо другого.

Лекарь перестал улыбаться, но глядел приветливо.

— Везет пройдохам… Но у меня нет в рудниках родни.

Нищий виновато поклонился и пошел прочь.

Уже за воротами он сказал негромко, убеждая себя самого:

— Ну да. Тот парень и лекарем-то не был. Он был вором.

* * *

— А мне ящеры понравились, — сказала Румра. — Правильно ты, дарнигар, пригласил их наведываться в крепость. Пусть парни заранее, до весны, на них полюбуются. Только надо предупредить гарнизон, что к нам могут нагрянуть чешуйчатые гости.

— Поговорю с десятниками, — кивнул Литисай. — Но и Вьягир со Стеблем молчать не будут. А, Вьягир? — обернулся он к наемнику, сидевшему в тележке и правящему Рыжухой. — Расскажешь в крепости о страшных клыкастых чудищах?

— А как же! — поддержал Вьягир шутку. — Такие пасти, что лошадь со всадником въедет! А клыки — что мечи…

Веселую беседу прервал короткий тревожный свист: Стебель, ехавший впереди, увидел что-то неладное.

Всадники взялись за оружие. Стебель спешился, разглядывая что-то в снегу у дороги. Затем обернулся к насторожившимся спутникам:

— Тролли. Четыре морды. Недавно прошли.

Всадники двинулись дальше, только медленнее. Стебель не вернулся в седло. Он шел, не отрывая глаз от цепочки следов.

Берег становился все круче, дорога шла вверх. Никто уже не болтал, не шутил. Все были собраны, серьезны. Лекарь шепотом молил Безликих о милости.

— Они гнали человека, — сказал Стебель. — Он бежал, вот следы…

Деревья расступились, дорога поднялась на утес, а Стебель шаг за шагом рассказывал трагическую историю бедняги-путника, которого тролли гнали до самого берега и почти настигли… Он, наверное, надеялся спуститься к реке по отвесному склону, эти громадины не полезли бы за ним… но вот здесь, на обледенелом камне, подвернулась нога… а тролли почти сразу ушли…

Маленький отряд сгрудился у края обрыва. Даже Барикай не усидел на тележке.

Вьягир, глядя с обрыва, сказал:

— Не будет у бедолаги погребального костра.

Все подавленно молчали, потому что знали: смерть — не самое страшное, что может выпасть человеку. Смерть уводит душу в Бездну, где негасимое пламя выжжет все грешное, порочное — и душа возродится в новорожденном младенце.

Но страшно, действительно страшно остаться без погребального костра. Душа не найдет пути в Бездну, будет в мучениях бродить меж мирами, не надеясь возродиться вновь.

Ни вору, ни убийце закон не отказывал в последнем костре, в молитвах жрецов, в прощальных, освященных обычаем словах: «Спасибо за то, что ты жил!» Только государственные изменники и самозванцы лишены того, на что имеет право любой бродяга, скончавшийся под чужим забором.

Даже разбойники, вконец озверевшие в лесу, сложат костер убитому ими путнику.

— Может, упал на лед? — спросил дарнигар. — Попробовать бы его поднять!

— Тут большая полынья. Видно, родник бьет, — хмуро отозвался Вьягир. — Разве что у самого берега, но отсюда не видно. А вот я сейчас…

Наемник лег на живот и рискованно свесился за край обрыва. И сразу воскликнул:

— Эй, гляньте! Вот он!

Все тут же растянулись на снегу. Да, так можно было разглядеть тело в лохмотьях, почти свисавшее с узкого каменного выступа.

— Узнаёте, кто это? — хмуро сказала Румра, поднимаясь на ноги.

— Что ж не узнать, — сказал Стебель, вставая и стряхивая с куртки снег.

Литисай поднялся молча. Он подошел к самому краю, снова глянул вниз — но стоя не разглядеть было тела в нищенских лохмотьях.

Вот как закончился твой путь, злой насмешник Ланат…

— Надо вытащить, — робко предложил лекарь. — Как же покойнику без костра?

— Лезь, — хладнокровно отпарировал Вьягир. — У нас даже веревки нету.

Барикай метнулся к тележке, вернулся с веревкой, которой только что были связаны его пожитки:

— Вот!

— И как такой дурень людей лечит? — вздохнул Стебель. — Думаешь, она до того уступа достанет, твоя веревочка?

— Н… нет…

— Едем в крепость, — решила Румра. — Возьмем людей, доски. И вернемся за телом.

Словно в ответ на ее слова, по утесу хлестнул порыв ветра. Румра запахнула плащ.

— Буря идет, — негромко сказал Стебель.

— Скинет его с утеса, — чужим, мертвым голосом сказал Литисай. — А внизу полынья. Под воду уйдет.

— И что прикажешь делать? — огрызнулась Румра.

Приказывать дарнигар никому ничего не стал. Вместо этого он скинул плащ.

— Ты что затеял? — ахнула Румра. — Ты ж его не вытащишь!

— Не вытащу, — спокойно согласился Литисай, расстегивая пряжку перевязи. — Привяжу тело к выступу, чтоб ветром не сорвало. А после бури за ним вернемся.

Перевязь и меч легли рядом с плащом. Дарнигар взял поданный Барикаем моток веревки, сунул за пазуху, лег — и ловко повис на руках на краю обрыва.

Ноги сразу нашли опору. Узкую и ненадежную, но это ладно, лишь бы держала!

Здесь недавно был обвал. Склон неровный, из него торчат острые куски гранита. Есть за что ухватиться рукой, есть на что поставить ногу. Но верить этим камням никак нельзя. Выворачиваются, проклятые, из-под руки, улетают вниз, плюхаются в полынью… не глядеть им вслед, не то сам туда улетишь… не думать так, не думать…

Ветер не помогал, не прижимал к утесу. Ветер словно понимал, что человек, ползущий по скале, хочет отнять у него игрушку. Лежащую на камне игрушку, которую так славно будет трепать в клочья на камнях и льдинах, а потом скинуть в полынью.

Ветер бил сбоку, бил расчетливо и злобно. Литисай прижимался к откосу, ощерившемуся острыми гранитными гранями. Человек чувствовал враждебность камня, но льнул к нему всем телом… держи меня, скала, не отдавай ветру…

Острый, как нож, осколок гранита, пропорол сапог, врезался в ногу. Литисай невольно охнул, шагнул ниже, перенеся вес на неповрежденную ногу. Откос тут же и в нее вцепился каменными клыками.

Стараясь удержаться, Литисай почти забыл о своей цели. И даже не обрадовался, когда внизу, чуть правее, возник широкий каменный язык, торчащий из скалы. Только вяло подумал, что мертвый Ланат разлегся, почти не оставив места, чтобы спрыгнуть к нему. Мысль о том, что можно наступить на мертвое тело, почему-то не пришла в голову.

Ноги в испачканных кровью сапогах кое-как уместились на камне. Вытащив из-за пазухи моток веревки, Литисай склонился над телом бывшего наемника. Вот и всё. Теперь привязать его покрепче — и можно лезть наверх. А что пальцы не гнутся — так кто их спрашивает, пальцы-то… Надо повернуть тело вдоль выступа, не то веревки не хватит.

Литисай рывком развернул безвольное тяжелое тело… и замер, словно врос в злобную скалу.

Потому что веки Ланата дрогнули.

Литисай разорвал ворот его рубахи, приложил руку к шее лежащего человека. Вот она, Жила Жизни… есть, бьется!

— Жив, — тоскливо сказал дарнигар. — Гад ты, Ланат… это ты нарочно…

Литисай понял, что угодил в ловушку. Теперь нельзя оставить мерзавца внизу. Или вытащить, или сдохнуть вместе с ним.

Короткий, в несколько мгновений, приступ отчаяния сменился уверенными, без суеты, действиями. Пропустить веревку под мышками Ланата… закрепить у себя на груди… Хорошо, что куртку не сбросил, не так будет резать веревка.

С трудом распрямился, не позволил себе качнуться назад, не дал живому грузу утащить себя с выступа — туда, в воду, под лед…

И вверх… медленно, упрямо, оставляя на камнях кровавые следы…

* * *

Четыре человека лежали рядом на краю обрыва, глядя вниз. В этот миг тролли могли бы подойти к людям вплотную — никто из четверых не заметил бы чудовищ.

Сверху казалось, что по утесу карабкается вверх не Литисай, а мертвый нищий. Выглядело это жутковато.

— Зачем он его — наверх? — не поняла Румра.

— Живого тащит, — без тени сомнения отозвался лекарь.

И больше ни слова. Только судорожное шипение сквозь стиснутые зубы, когда снизу доносился стук осыпающихся камней.

Но когда дарнигар со своей ношей поднялся настолько, что можно было разглядеть бледное лицо с прокушенной до крови губой, наверху сразу закипела деловая суета.

Лекарь, вскочив на ноги, бросился к стоящей поодаль тележке и подвел Рыжуху почти к самому обрыву.

Румра, подняв и отряхнув от снега плащ дарнигара, постелила его на тележку.

Оба наемника в четыре руки вцепились в Литисая, вытащили его наверх, перерезали веревку, которой он привязал к себе Ланата, и осторожно перенесли обоих на тележку.

Лекарь быстро оглядел дарнигара. Снял сапоги, осмотрел израненные ступни. Махнул рукой:

— Сейчас перевяжу, до крепости подождет. А там всерьез займусь, у меня мази отличные.

И тут же перенес внимание на нищего:

— Ссадина на голове — оглушило его, много крови потерял. Два ребра сломаны, справа… ну-ка, дайте мне ту веревку!

Осторожно привязал согнутую руку Ланата к телу:

— Чтоб себе не навредил, если заворочается.

Румра, скинув свой широкий меховой плащ, укрыла обоих лежащих.

— Вьягир, сядешь на коня дарнигара. Лекарь, правь Рыжухой. Шевелитесь, буря идет!

— Без плаща не простудишься? — подал голос Литисай.

— Ничего, у меня теплая безрукавка.

— Слышь, командир… — неуверенно спросил Стебель. — Что ж ты нас с Вьягиром вниз не послал, сам карабкался?

— Сейчас не война, чтоб я тебя на смерть посылал, — неохотно ответил дарнигар. — И нет пользы для крепости. Мне это было надо — я и полез.

— А господину, значит, это надо было — всякого бродягу спасать? — не утерпел лекарь, разбирая вожжи.

Литисаю не хотелось разговаривать. Но он все-таки объяснил этому человеку, который никогда не воевал:

— Ланат не «всякий бродяга». Он — боец из моего десятка.

Дарнигар не видел взглядов, которыми обменялись Вьягир и Стебель. Он лежал с закрытыми глазами, прижавшись щекой к берестяному коробу, от которого пахло сеном. Лежал, осознавая, что остался жив. Даже боль не мучила его: она тоже говорила о жизни.

И единственное, чего хотелось сейчас Литисаю, — это прогнать мысль о черном потоке, уходящем под сизый лед.

## 2. ТРЮКИ РУЧНОЙ ЗВЕРУШКИ

Дождик маялся. Налетевшая снежная буря помешала ему сразу же отправиться на речку Безымянку. Юноша тосковал по ней, словно путник, который объехал весь свет, а теперь возвращается домой и представляет себе огонь в знакомом очаге.

Он сидел в сарае, где жались к яме с углями три ящера. Работы из-за бури почитай что не было, Дождик с нею быстро управился и забрался к ящерам, которые нравились ему за спокойствие и молчаливость. Время от времени Ловец Ветра отпускал замечание насчет погоды. Паренек учтиво отвечал: да, буран — это плохо. И вновь возвращался к своим мечтам.

Что за река такая — Безымянка? Полноводная или мелкая? Широкая — или заяц перескочит? Почему ее обходят люди и звери — берега, что ли, заболоченные? Вода горькая? Дождику в странствиях довелось встретить не то крупный ручей, не то крохотную речушку с невкусной, горькой водой: что-то не то было с питающим ее родником. Но даже у этого недоразумения был хозяин: тощий, горластый, сварливый…

Может, и Безымянка такая? Это ничего, Дождик ее все равно будет любить. И постарается навести в ней порядок.

Еще в конце лета хозяин небольшого лесного озерка, более добродушный и разговорчивый, чем его сородичи, объяснил бездомному полукровке, что только головастики да прочая мелкая тварь живет в свое удовольствие и всех забот имеет — не дать себя сожрать. А у водяного хлопот — по самую макушку.

Что это за хлопоты и как с ними управляться, Дождик представлял себе смутно, однако был уверен, что с ними справится…

Скрипнула дверь, в сарай скользнула Айки:

— Дождик, ты не принес бы еще дров на кухню?

— Да я вроде столько натащил… — удивился юноша.

— Ну… еще бы немножко…

Неужто Дождик сплоховал — и девочка в бурю бежала через двор, потому что на кухне не хватило дров? И почему, кстати, Айки не взяла охапку поленьев сама — поленница-то ближе, чем сарай?

И тут юношу осенило. Он вспомнил, как вчера Хиторш крутился возле Айки, а та норовила ускользнуть от него, как плотвичка от щуки. Держалась поближе к хозяйке.

Но сейчас Дагерта наверху, возится с дочуркой. У малышки болит животик, она капризничает.

Что ж, если Айки не хочет оставаться на кухне одна…

Дождик поспешно встал.

— Конечно, сейчас… ты извини, мне б самому догадаться натаскать побольше дров!

* * *

Айки и Дождик устроились на кухне. Девушка месила тесто для пирога, юноша ладил боковину сломанного решета. Оба весело болтали и чувствовали себя чудесно… пока на кухне не появился Хиторш.

Одарил ленивой улыбочкой Айки (та нахмурилась и побледнела) и бросил Дождику:

— Брысь!

Дождик тоже побледнел слегка, отложил решето и ответил негромко:

— А тут кошка есть? Я не заметил.

— Чего?.. Брысь, говорю, шваль бездомная!

— Мне и тут неплохо. — Голос Дождика почти не дрожал.

Паренек старался не бояться. За то, что он целовался с красоткой Нернитой, его в Новых Выселках деревенские парни впятером били. А тут всего один, хоть и здоровый кабанище. И уйти никак нельзя. Не то чтобы Дождику так нравилась Айки… просто у нее снова испуганные глаза.

Ну, что он не бьет, бык двуногий? Уставился странно, будто ждет чего-то от него, Дождика.

Юноша спросил дерзко:

— Ну, чего вылупился, как сова из дупла? Картину с меня будешь рисовать?

Зря это он сказал. Словно разбудил оцепеневшего Хиторша. Парень шагнул вперед — и тяжелый удар отшвырнул Дождика к стене.

В руках у Айки уже была скалка.

— Хиторш, я хозяина кликну!

— Чего по пустякам человека звать? — усмехнулся Хиторш. — Захочу этого бродяжку на муку смолоть — никакой Кринаш не углядит. И ты его за своей юбкой не спрячешь.

Дождик уже продышался настолько, что смог подать голос:

— Правда, Айки, незачем звать Кринаша. Мы с этой орясиной сами разберемся.

Он ждал второго удара, но Хиторш опять уставился ему в лицо непонятным взглядом. А затем гнев исчез с его лица. Физиономия стала озадаченной, словно парень не мог уразуметь что-то важное.

Наконец сказал презрительно:

— Не хочу на чужой кухне стены пачкать. Поговорим еще, тварюшка бродячая…

Повернулся и вышел вон. Хоть и хлопнул дверью, но успел расслышать восхищенный голос Айки:

— Ой, Дождик, какой ты смелый!

* * *

За ставнями свистела вьюга, а в трапезной было тепло и уютно. Двое постояльцев после сытного завтрака сидели у огня и лениво играли в «радугу».

Певец Арби, потряхивая золотисто-каштановыми волосами, пел, не стараясь развлечь занятых игрой господ. Тихонько пел, для себя — и незамысловатая мелодия мирно соседствовала со стуком костяшек и негромкой беседой игроков.

Игра шла неспешно, по мелочи. Челивис не мошенничал, но все равно выигрывал — партию за партией. Однако юный Намиэл оказался идеальным партнером. Проигрывал легко, без раздражения и без уныния.

— Я неудачник, — сообщил он вскользь.

Челивис не стал возражать. Давний подданный и слуга удачи, он не раз видел тех, кому она отказывала в своей благосклонности.

Наконец Намиэл отложил коробку, оглядел трапезную:

— Хорошо… всю жизнь бы так! Вино, игра, беседа…

— И снег за окном, — в тон ему подхватил Челивис.

— Снег — это обязательно. Чтоб никто не приехал.

Игрок уже заметил, что Намиэл рад плохой погоде.

И что он боится чьего-то приезда. Челивис попробовал поговорить об этом с Дабуншем, но громила лишь удивился:

«Да кого ж ему на всем свете бояться, ежели он сын Жервила-и-Винниграя?..»

Уж не от папы ли ты сбежал, богатенький мальчик? Что, если уляжется буран — и нагрянет сюда по свежему снежку Жервил-и-Винниграй… ну, кому из них приходится сыном эта породистая свинка?..

Челивис усмехнулся своим мыслям и сказал дружелюбно:

— Вино и игра — это славно, но есть и другие удовольствия. Скажем, без женщин скучновато станет.

Намиэл вздрогнул, потянулся за чашей.

— Женщины? Да ну их ко всем демонам! Без них спокойнее.

«Не рано ли ты разуверился в женщинах, детеныш? — развеселился Челивис. — Или ты еще в люльке лежал, на грудь кормилицы глядел и думал: ах, как мне надоели эти бабы!»

Но вслух сказал сочувственно:

— Мой господин решил отдохнуть в этой глуши от женщины?

— От невесты, — мрачно кивнул Намиэл. Сделал большой глоток, поставил чашу на стол и уточнил: — От двух.

* * *

Хиторш сидел на полу в чулане, где свалено было разное барахло. Если кто из хозяев сунется — можно сказать, что услышал шорох и решил глянуть, что там…

Очень надо было Хиторшу побыть одному. Чтоб сердце отошло, чтоб не задурить. Еще немного — измолотил бы тощего змееныша в кровавую кашу… это в чужом-то доме, почитай что на глазах у Кринаша! А может, заорал бы дурным голосом и как есть, без куртки, без шапки бросился прочь — за ворота, в метель…

Что с ним творилось-то? Разозлился или испугался? До сих пор сердце трепыхается, как цыпленок в пятерне.

Айки тут ни при чем. Что Айки — тьфу! В деревне есть девки куда смазливее. Если б не задавалась так, Хиторш на нее бы и не глянул. Мышь тощая, заморыш! Но уж таким Хиторш на свет уродился: податливые да ласковые ему не по нраву. Хотя на сеновале поваляться и с такими недурно. Особенно если заранее сговориться с дружками, чтоб поблизости затаились да ждали. А после, вволю натешившись, свистнуть парням: мол, давайте сюда, ваша очередь! И слушать, как девка пищит. Все равно не пожалуется отцу, на кой ей худая слава…

Ну, в деревне не шибко этак поиграешь, деревня тайны плохо держит. А вот как ходил Хиторш два года подряд в столицу на заработки — ух, повеселился!

Но эта забава хоть и хороша, а все-таки больше ему нравится ломать упрямиц. Таких, как Айки. Да не силой ломать, не за косу в кусты волочь. У него есть секретец похитрее…

Впервые он почуял в себе силу мальчонкой лет шести, когда вечно чумазый Гослат, Старостин внук, выстрогал кораблик. Ладный такой, с парусами из бересты. У маленького Хиторша дух зашелся в груди. Представил себе, как пускает это чудо в ручей…

Вот хоть реви, а не будет у Хиторша такого кораблика! Попросить Гослата? Да кто же отдаст такое чудо… Отобрать? Так чумазый сильнее… Выменять? Не на что…

От отчаяния и безнадежности Хиторш про себя, молча закричал: «Отдай кораблик! Отдай сейчас же!»

Чумазый паршивец, само собой, и бровью не повел. Сидит себе, листиком красит борт кораблика в зеленый цвет.

Рядом сеть лежала рыбачья — брат Гослата плел. Хиторш от злости представил себе, как накидывает эту сеть на жадину чумазую. И тащит к себе. Вместе с корабликом.

Тут-то оно и случилось.

Встал Гослат, подошел, кораблик протянул: на, мол, бери… А глаза вытаращены — сам не поймет, с чего это он…

Ну, Хиторш поначалу обрадовался кораблику, а после призадумался. С чего это чумазик ему подарки делать стал? Дураком Хиторш и в шесть лет не был. Догадался проверить… и надо же! Стоило ему в мыслях накинуть на кого-нибудь из приятелей сеть, как тот приятель его слушаться начинал. Кто сразу, кто чуть погодя.

Так Хиторш резвился до случая с сынишкой мельника, которого заставил бухнуться перед собой на колени. А мимо дедуля проходил, Сарторш Южный Камень. Уцепил дедуля внука за ухо, отвел домой и задал такую трепку, что по сей день, как вспомнишь, задница чешется.

А потом сказал такие слова:

«Ты, змееныш глупый, хочешь, чтоб тебя деревня кольями забила? Проснулся в тебе Дар — и славно. Он у нас в Семействе давно живет, хоть не всякому достается. Но теперь помалкивай! Истинная магия живет только в Кланах, а Ночного Мага люди пришибить могут и грехом это не сочтут. Затаись, понял? Дар применяй только тогда, когда от этого польза будет. А для потехи — не смей!»

Хиторш понял. Хоть и трудно было такое в тайне держать — молчал, как древесный корень. А с дедом позже не раз толковал. Дед — он тоже с Даром. И тоже не дурак. Деда в Топорах не любят, но ссор не затевают. Стороной обходят. Боятся. Приятно…

Дед Хиторшу много полезного порассказал. Мол, люди его по-разному будут слушаться. Кто сразу подчинится, кто потрепыхается, как эта вредная мышь Айки. Если человек болен или пьян, его легче скрутить. А есть такие, что чуют чужую волю, но могут ее перебороть. Хиторшу в столице двое крепких противников попались, не поддались.

Но такие, вроде Дождика, ему не встречались. Этот бродяжка вообще не замечает Дар! Глядит своими прозрачными глазищами, хлопает белесыми ресницами — и не чувствует, мерзавец, что на него сеть накинули! Хиторш эту сеть видит как наяву: серая, вся в узлах… А тощему паршивцу это вроде как и не чары. Вроде просто дурак Хиторш пыжится и что-то себе выдумывает.

Вылупился, говорит, как сова из дупла… Это ему-то, Хиторшу, могучему колдуну!

Но хорошо все-таки, что сдержался он, не переломал батраку все кости. У Кринаша на постоялом дворе кулаками не помашешь. Пару лет дед Сарторш на здешнем хозяине силу пробовал, да Кринаш его чары в клочья порвал.

А батрак еще дождется. Хиторш еще подкараулит Дождика где-нибудь за воротами и замесит из гаденыша тесто. Чары чарами, а тяжелый кулак всегда себя окажет!

* * *

Буря билась о бревенчатую стену, разбивалась в снежную пыль, выла от злости, понимая, что крепость ей не по зубам. Это тебе, госпожа буря, не бродяг по дорогам снегом укрывать, не избушку лесника по самую крышу заваливать!

«Старайся, старайся, — думал молодой дарнигар. — Меньше завтра будет хлопот, за водой на реку парни не пойдут. Талая водица в котел сгодится!»

Лекарь закончил перебинтовывать ступню и заверил господина, что вскоре порезы заживут самым замечательным образом. Литисай в его словах не усомнился: мазь сняла боль еще с первой перевязки. Сейчас на ноги уже можно было наступать. Рукам тоже досталось. Как только Литисай ухитрился на таких изрезанных лапах и наверх выбраться, и Ланата на себе выволочь?..

При этом воспоминании перед глазами опять скользнули черные струи, ушли под лед — и расплылись, исчезли. Отошел уже кошмар, перестал леденить сердце.

— Как ты здесь устроился? — спросил дарнигар лекаря.

Барикай просиял:

— Чудесно, господин мой. При Доме Исцеления такая славная комнатка! А госпожа Румра велела выдать мне плащ — куртку-то разбойник отобрал. И еще мне выдали светильник с запасом масла, и дрова, и одеяло!

Совесть проснулась и весьма ощутимо уколола дарнигара.

Дом Исцеления! Жуткая хибара, до которой у них с Румрой не дошли руки. В крепости было столько забот! В первую очередь приводили в порядок бараки, людям же там жить в морозы! А Дом Исцеления… пока нет ни раненых, ни лекаря — кого он заботит?

— Погоди, там же сквозняки гуляют, как волны по морю!

— Ну, я же говорю: мне выдали плащ и одеяло. А щели я заткнул соломой.

Дарнигар удивился. Во имя Безликих, он же действительно счастлив, этот бродяга, обретший собственный угол!

— Может, пока холода стоят, поживешь в казарме, с воинами?

— Нет, господин мой, я уж лучше у себя.

Как он это сказал — «у себя»! Просто, но с достоинством. Так король мог бы сказать: «В моей летней резиденции…»

— Ладно, кончится буран — наведем у тебя порядок… Как Ланат?

— Встанет, пусть у меня попробует только не встать! Он попросился в казарму, ему с парнями веселее. Госпожа Румра дозволила.

— Румра, стало быть, заходила его проведать?

— Да, господин. Выбрала время, хоть у самой дел невпроворот.

— Ну да, пока я был болен, все на нее свалилось…

— А тут еще гости… — поддакнул лекарь.

— Гости? Какие гости?

— А разве не… ах да, я же тогда дал господину сонное зелье. Вот никто и не посмел разбудить дарнигара, когда в крепость завернули проезжие господа из Джангаша. Чтоб бурю переждать.

Проезжие! Из столицы! Какого-растакого демона Литисаю про них не доложили? Он тут кто, метельщик — или все-таки дарнигар?.. Ах, больного пожалели?! Ну, он их всех!..

Впрочем, бушевать при лекаре было глупо.

Но и сидеть в своей комнате дарнигар не собирался. Где разместили гостей? Хорошо ли у них натоплено? Сумеет ли повар готовить для приезжих?

— А у меня ноги в сапоги не влезают! — по-детски обиженно заявил дарнигар и глянул на беднягу лекаря так, словно тот нарочно все это подстроил.

* * *

Но все уладилось. Правда, Барикай орал, что не позволит больному расхаживать по замку. Но старый Тертош Метельный Отряд, слуга Литисая, не обращал внимания на возмущенные вопли лекаришки. Бывший наемник, он привык исполнять приказы быстро и старательно. Но опекать хозяина, трястись над ним не собирался. Просто не умел этого делать.

Дарнигар желает встать с постели? Ему виднее. Лекаришка, видать, никогда не имел дела с людьми войны. Если боец встает, его никто не уговаривает полежать. А что сапоги на ноги не налезают, так этому горю помочь легко. Тертош где-то раздобыл жуткого вида и размера башмаки из войлока. Ноги дарнигара нырнули в них вместе с повязками.

— Это у кого ж такие лапы громадные? — поинтересовался Литисай, насмешливо обозревая войлочные чудовища. — Вроде троллей в отряде нет…

— У повара. Он родом с Джилиниди, это почти Уртхавен. У них на острове такие башмаки зовут «тюленями». Повар другой обувки не признает, так я у него запасную пару отобрал.

— «Тюлени»? — поднял бровь дарнигар. — Ну да, иначе и не назовешь. Впрочем, перед кем мне красоваться-то…

* * *

«Тюлени» оказались не только большими, но и отменно мягкими. Ходьба почти не причиняла боли, и дарнигар решил подняться на третий ярус.

Да-да, на третий! Хоть и невелика была крепостца, а все-таки в центре ее гордо высился шаутей — «последняя надежда» — башня, которая должна была стать оплотом для остатка гарнизона, если бы враги ворвались в крепость.

Шаутей был хоть и бревенчатый, но трехъярусный и просторный. На втором ярусе жил Литисай, рядом была комната Румры, а по соседству пустующие ныне покои Хранителя и его супруги. А третий ярус пустовал целиком. Румра и Литисай еще в первые дни в крепости, когда обживались в шаутее, решили, что там будут жить гости, каких не отправишь ночевать в солдатский барак. Не бродячая шушера, а уважаемые господа.

По словам лекаря, устройством приезжих занималась сама Румра, а значит, гости были вот именно уважаемые.

Нет, Литисай не собирался знакомиться с приезжими господами в таком виде: домашняя старая рубаха, «тюлени» на ногах… Он всего-навсего хотел проверить, приколотили ли плотники перила к лестнице на третий ярус.

Плотники не подвели. Перила были на месте и радовали глаз своей явной прочностью.

Внешней красоте дарнигар не поверил. Прошелся до самого верха, проверяя, не отдираются ли перила. Перила стояли насмерть, как хороший гарнизон.

Уже на верхней ступеньке Литисай услышал мелодичные звуки. Заинтересовавшись, подошел к ближней двери.

За дверью кто-то насвистывал «Портовую девчонку» — фривольную песенку, которую осенью распевал весь Джангаш.

Дарнигар без удовольствия представил себе столичного франта. Такого же знатного, как и сам Литисай, и годами, наверное, не старше — но преисполненного самомнения и поглядывающего сверху вниз на обитателей мелкой захолустной крепостцы.

Тысячу раз прав Литисай, что не захотел показываться гостю в таком затрапезном обличье!

Надо сейчас же уйти — потом увидимся, за трапезой…

И тут (видимо, из-за снадобья, которое недавно лекарь с уговорами влил Литисаю в рот) резко закружилась голова. Чтобы не упасть, молодой человек вынужден был опереться плечом о дверь.

Предательница-дверь тут же отворилась внутрь. Да не тихонько, а с заметным таким скрипом: мол, смотрите, кто к нам пришел!

И глазам бедняги дарнигара предстала девушка в мужской дорожной одежде.

Она стояла спиной к Литисаю, роясь в лежащем на кровати кожаном мешке. По коричневому сукну куртки рассыпались медно-рыжие волосы.

Заслышав скрип двери, она оборвала свист и спросила раздраженно:

— Явилась? И ста лет не прошло! Я…

Фраза осталась недосказанной: девушка оглянулась и увидела незнакомца.

Не испугалась. Не завизжала. Глянула недовольно, но твердо и прямо: дескать, что еще за явление?

А у Литисая разом прошло головокружение, так он был потрясен.

Он налетел — сердцем — как на меч, на тот самый лазурно-зеленоватый взгляд, что с прошлого лета приходил в его сны.

* * *

Мостик был невзрачный, деревянный, с невысокими перильцами — но река под ним текла из тех, что шутить не любят. Нурзарна, приток Тагизарны, нрав имела подлый, изобиловала омутами и холодными ключами, и мало находилось желающих купаться в ее быстрых, сильных струях.

Поэтому у Литисая оборвалось сердце, когда он увидел метнувшуюся через перила фигурку…

Сперва-то он и внимания толком не обратил на рыжеволосую девицу, стоявшую на мостике в окружении стайки уличных мальчишек. Скользнул глазами и подумал мельком: мол, ребятня не зря тут крутится. Одни барышню разговорами отвлекают, а другие, надо полагать, кошелек с пояса срезают… кстати, а что делает приличного вида барышня на Светлячковых Выселках? Конечно, это не мерзкие трущобы, о которых Литисай знал лишь понаслышке (и не жалел об этом), но все же не место для дамских увеселительных прогулок, да еще в одиночку.

Подумал — и выбросил эту мысль из головы. И без того было о чем поразмыслить: о вчерашней пирушке в «Гнезде аиста», которую устроил знакомый десятник стражи. И о странной истории про старинный пергамент, которую десятник рассказал спьяну.

«Приют филина! — ухмыльнулся про себя Литисай. — Лисий ошейник!»

И почти прошел мимо мостика. Уже краем глаза увидел, как брызнула во все стороны ребятня, а барышня вдруг легла грудью на перила, с мужской ловкостью перебросила через перила ноги и кинулась вниз.

В Роду Хасчар не водилось тупых идиотов, которые от потрясения застывают на месте и хлопают глазами. Удивлялся Литисай уже на бегу.

Простучал каблуками по доскам мостика, перегнулся через перила… Хвала Безликим, она держалась! Юбка пузырем по воде, рыжие волосы — как диковинный цветок. Но любоваться Литисай не стал. Перемахнул через перила — и вниз!

В несколько мощных гребков добрался до девушки, которая неплохо держалась на воде, хотя гребла почему-то одной рукой. До берега было недалеко, но сильное течение утащило обоих от моста. Литисай помог девушке выбраться на прибрежные валуны — и только тогда понял, что левой рукой она прижимает к себе щенка. Лопоухого такого щенка, невнятной породы, мокрого, дрожащего и насмерть перепуганного.

— Я бы его сама вытащила! — заявила девушка, гордо вскинув остренький подбородок. — Но все равно спасибо, господин мой.

А потом оба сохли, стоя на нагретых солнцем валунах, — не идти же мокрыми по городу! Девушка сбросила туфельки, вылила из них воду. Литисай деликатно отвернулся, отжимая рукава рубахи.

Девушка не назвала своего имени (что Литисая не удивило — но сам он представился по всей форме). Зато рассказала, как очутилась в этих краях. Оказывается, утром она увидела в окно большой — в четыре фургона! — бродячий цирк, с музыкой проезжавший по улице. Загорелась, кинулась к отцу: хочу посмотреть! И получила отказ: неподходящее зрелище для барышни. Возможно, несколько дней капризов и уговоров заставили бы отца отступить, как не раз бывало. Но на представление хотелось именно сегодня, и начиналось оно, как кричал размалеванный зазывала, в полдень. А потому решительная дочь непослушного отца сбежала из дому черным ходом, прихватив кошелек с мелочью.

И заблудилась в городе, где прожила несколько лет, но знала только соседние улицы.

Как очутилась у этой речушки — толком не помнит. Здесь, на мостике, и встретила гадких, злых мальчишек, которые пришли сюда, чтобы утопить щенка.

Барышня тут же забыла про цирк и принялась уговаривать мальчишек отдать щенка ей. Но мелкое демонское отродье только смеялось и приплясывало вокруг. Наконец она сообразила дать им денег, взялась за кошелек… вернее, за то место, где недавно был кошелек, а теперь болтались перерезанные завязки.

Тут мальчишки разбежались, а паршивец, что держал щенка, швырнул бедное животное через перила. Ну и она — следом… а как же иначе? Она умеет плавать, а там погибает щенок! Маленький! Живой! С такими глазками… с такими ушками… глупо, да?

Нет, Литисаю не показался глупым поступок девушки. Он сам любил животных — и теперь с удовольствием рассказал милой незнакомке про давний Поединок Чести с одним скотом, который у него на глазах зверски стегал хлыстом свою лошадь только за то, что она чего-то испугалась, заплясала и сбросила хозяина. Друзья тогда уговаривали: откажись от поединка, ты же неправ, это ведь его лошадь… И хотя Литисай вышел из схватки победителем и оставил противнику на память хороший такой шрам, дразнили потом не противника, а его, Литисая. Называли «защитником невинно страдающих кобыл» и другими идиотскими прозвищами.

Девушка выслушала историю с восхищением, Литисая полностью поняла и заявила кровожадно: «Я бы вообще таких убивала!» В устах той, которая только что прыгнула в воду ради спасения мелкой дворняжки, эти грозные слова звучали комично и мило.

Потом Литисай рассказывал о войне… ну, хвастался, не без того… а как не расхвастаешься под этим восхитительным зеленовато-синим взором?

Когда одежда более-менее высохла, оба покинули негостеприимный берег и, не прерывая беседы, двинулись куда глаза глядят. Щенок угрелся на руках девушки, перестал трястись и внимательно слушал, приподняв ухо.

Литисай терялся в догадках: кто она? Платье богатое, речь не простонародная — а манера держаться до того простая и естественная, словно Литисай ей брат или давний друг. Никакого жеманства.

Молодому человеку хотелось спросить имя девушки, но он сдерживался. И пожалел о своей учтивости, когда незнакомка вдруг остановилась и сказала серьезно:

— Я узнала эту улицу, отсюда сумею найти дорогу домой. Надеюсь, мой господин не пойдет за мной следом? Еще раз спасибо за всё.

Свернула за угол — и исчезла из глаз.

Но не из сердца Литисая.

* * *

— Я… госпожа не узнаёт меня?

— Не узнаю, — ответила девушка со спокойной, чуть насмешливой вежливостью. — А должна?

— Мы встречались. Летом, в Джангаше.

— О-о! Вряд ли. — Насмешливая нотка звенела все заметнее. А взгляд чудесных глаз скользнул вниз, на жуткие «тюлени». И тут же взор красавицы вернулся на лицо гостя, сияя уже неприкрытым весельем.

Кажется, Литисая приняли за прислужника.

Молодой человек почувствовал, что у него пылают уши. Взгляд вниз, взгляд вверх — как мало, оказывается, нужно, чтобы унизить человека!

— Позволю себе представиться, — веско и чопорно произнес он. — Литисай Звонкая Стрела из Рода Хасчар. Дарнигар этой крепости. В настоящее время замещаю Хранителя, так что светлая госпожа и ее спутники у меня в гостях. Надеюсь, вас приняли достойно?

На мгновение красавица смешалась, но затем гордо вздернула остренький подбородок (это движение бедняге Литисаю по ночам снилось!) и ответила без смущения:

— О да, благодарю моего господина. Прошу простить мою невежливость. Я не могла предположить, что здешним гарнизоном командует человек столь юного возраста… и… — Взгляд злой девчонки вновь устремился на войлочные «тюлени».

Извинения оказались еще более обидными, чем неуважительная встреча. И опять, как в тот раз, она не назвала своего имени!

Ну как разговаривать с этой невозможной девицей? Напомнить о купании в Нурзарне? Спросить, как поживает лопоухий щенок?

Ничего подобного молодой дарнигар не сделал. У него, знаете ли, была гордость.

«Она не могла забыть меня так быстро, мы же не просто на улице столкнулись! Не узнаёт — значит, не хочет. Ну и ладно!»

— Отлично, светлая госпожа. Увидимся в трапезной.

Звенящая в его словах ирония проняла высокомерную красавицу не больше, чем чириканье воробья проняло бы придорожный валун.

— Если вам встретится моя служанка, не сочтите за труд, поторопите эту копушу. Буду весьма признательна.

Вроде и учтиво, ни к чему не придерешься… а словно лицом о дверной косяк парня приложила.

— Всенепременнейше, госпожа моя! — ядовито выдохнул Литисай, вложив в это «всенепременнейше», невесть как выползшее на язык, всю глубину своего разочарования и всю горечь оскорбления.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь — не хлопнул, с чего бы? Ну не хочет барышня вспоминать тот глупый летний случай. Ну, стыдится своего чудачества: прыгнуть в реку, спасая дворняжку… А тут появляется свидетель этого нелепого поступка.

Все правильно. А что у дурня Литисая тяжко на душе — так это его, дурня, дело. Никто не виноват, что выдумал он добрую и отважную девушку с чарующе непосредственными манерами.

Искал по всему Джангашу… Теперь можно не искать. Вот и славно. А мечта… что — мечта? Без мечты в жизни спокойнее. Особенно если торчишь в Болотной крепости посреди глухого леса.

Пойти, что ли, к себе да переодеться, чтобы не дать красивой злючке новый повод для насмешек…

Но тут снизу донесся лай.

«Лазутчик в трапезной! Надо кому-нибудь сказать, чтоб выставили его во двор… нет, там буран, лучше запереть паршивца в моей комнате».

В другое время Литисай не стал бы возражать против того, чтобы его любимец крутился возле стола во время трапезы. Еще и кусочки повкуснее ему бы кидал. Но рыжая вредина наверняка скажет что-нибудь про очаровательно простые нравы провинции. А значит — убрать Лазутчика, убрать!..

Обычно в шаутее полно народу, но сейчас, как назло, на лестнице никого. Чем орать на всю башню, лучше спуститься самому… Ах, ноги болят? И спина ноет? Значит, как раз полезно пройтись. Еще отец говорил…

Но назидательные и, несомненно, мудрые слова покойного отца разом вылетели из головы молодого дарнигара — так потрясло его увиденное в трапезной.

Две девушки со смехом тормошили пятнистого Лазутчика, а тот отгавкивался, делая вид, что ужасно злится и сейчас разорвет обеих в клочья. Что, мол, за шалости с воинским псом при исполнении обязанностей?!

Одну из девушек, смуглую, с черными косами, Литисай едва заметил — так потрясла его вторая, стоявшая к нему спиной.

Эти медные пряди, рассыпавшиеся по коричневому сукну дорожного мужского костюма…

Лазутчик вырвался из веселых женских ручек и дисциплинированно помчался к вошедшему командиру.

Обе девушки обернулись к двери.

Та, что с черными волосами, пискнула:

— Ой, мне бежать надо! Ой, влетит!

Подхватила котелок с водой, стоявший на лавке, и мимо Литисая бросилась из трапезной — вверх по лестнице.

Литисай почти не заметил ее исчезновения, потому что на него глядели лазурно-синие огромные глаза.

— Я… Мы… — Голос незнакомки подрагивал от радостного смятения. — Мы встречались… Если господин помнит…

Тугодумом Литисай не был. Раз девушка не могла незаметно опередить его на узкой лестнице…

Сложив в уме один и один, Литисай широко улыбнулся и ответил:

— Конечно, помню! А как поживает лопоухий утопленник?

Девушка просияла так, что у дарнигара чуть сердце не остановилось:

— Он негодяй и предатель! Спасла его я, а он прилип к кухарке! Ходит за нею по пятам, спит у порога кухни. Продался за мясные обрезки! Толстый такой стал, шерсть лоснится…

Тут взгляд ее скользнул вниз — но не на войлочные «тюлени», а на перевязанные руки Литисая.

— Ох… — она перестала улыбаться. — Ожоги?

— Нет, так… пустяки.

— Мой господин служит в крепости — или, как мы, проездом здесь?

Дарнигар представился — и на этот раз был выслушан с должным уважением.

«Но она все-таки не назвала себя! Опять! Да чтоб меня Болотная Госпожа в головастика превратила, если я позволю ей и дальше оставаться незнакомкой!»

— Я только что перемолвился несколькими словами с сестрой госпожи — там, наверху… вы ведь сестры?

— Конечно. Близнецы.

— Могу ли я узнать имена тех, кого моя крепость имеет счастье принимать в своих стенах?

— Ох, прошу простить мою неучтивость! Меня зовут Аймара Белый Вечер из Рода Винниграй. А там, наверху, моя сестра Маринга Вечерняя Рыбка. И еще с нами служанка и кучер.

— Как, а охрана? Такие опасные места…

— Вы не знаете нашего кучера.

Ее небрежный тон убедил Литисая.

— Надеюсь, ваш путь недолог… вероятно, к родственникам изволите ехать?

— К жениху.

Душа Литисая ахнула и ледяным комом обрушилась куда-то вниз. Но тут же подала голос слабенькая надежда: «Одна едет к жениху, другая ее сопровождает…»

— И чей же, прошу прощения, это жених? Моей госпожи или ее сестры?

Нахальный Лазутчик встал на задние лапы и просительно тявкнул. Почесывая пса за ухом, девушка ответила рассеянно:

— Ну, как получится…

* * *

— …И вдруг в полночь собаки завыли по всей деревне. Воют, ровно смерть свою увидели, с цепей рвутся, хрипят. Всю деревню перебудили, этим и спасли хозяевам жизнь. Проснулись люди, выбежали из домов — тут уж и бабы заголосили, и детишки заревели. А мужики бросились скотину из хлевов выпускать. Потому как берег, прежде твердый да каменистый, вдруг стал топким, что твое болото. Людей еще кое-как держит, а дома пошли проседать, уходить в землю…

Смуглый косоглазый парень (Подранок уже знал, что его кличут Бурьяном) прервал рассказ и приложился к кружке.

За стенами выл буран. Время от времени кто-нибудь из разбойников, выскочив за дверь по нужде, возвращался в снегу с головы до ног и сообщал, что ужас как метет, что у стен сугробы до крыши, но дверь, хвала Безликим, не завалило. Никто этому не удивлялся, ибо мело со стороны ущелья — единственного входа в ложбину, а обе избы стояли «отвернувшись» от ущелья.

Подранок подумал, что, наверное, поставить так избы додумалась умница атаманша.

Сейчас Уанаи с ними не было. Вчера, после того как Подранок был радостно принят в отряд, ксуури заявила, что оставляет своих оболтусов на Сивого, а сама пробежится до крепости Шевистур и поинтересуется, что там да как. Вернется завтра…

Подранок поинтересовался у разбойников, далеко ли этот самый Шевистур. Ему объяснили. Подранок сдержался, не присвистнул — но оценил небрежное «пробегусь».

Единственное, о чем он еще спросил, — успеет ли ксуури вернуться до метели. На что ему ответили: атаманше, мол, по гнилой колоде любая метель.

Здешние парни были убеждены, что метель, встретившись с их атаманшей, отвесит парадный придворный поклон и учтиво обойдет стороной отчаянную чужеземку.

И сейчас никто в отряде не беспокоился об атаманше — ну ни одна душа! Продрыхли ночь на еловом лапнике, густо застелившем пол, утром накидали запасенных с вечера дровишек в обмазанный глиной очаг, вытащили из сугроба у двери кусок мяса, состряпали пожрать и приготовились пережидать непогоду. Кто снова завалился спать, кто точил нож, кто латал рубаху, а кто слушал байку, которую рассказывал косоглазый Бурьян.

— Люди от ужаса орут, пытаются хоть что-то из барахлишка спасти. Скот мычит. Где коров из коровника не успели выпустить, там они сами двери повышибали и носятся по дворам. Но страшнее всего на реку глянуть. Тихая такая речушка была, текла себе под высоким берегом — а тут поднялась вровень с кручей. И гуляет по ней такая волна — словно зверь разинул пасть и вот-вот деревню сожрет. Ну, народ добро свое побросал — и бегом… а дома тонут, сараи под землю уходят, заборы падают…

— Чего только люди не брешут… — лениво перебил рассказчика Гвоздь.

— А ты не здешний, так и не влезай, — оборвал придиру Гипаш.

— Можно подумать, ты здешний! — возмутился Гвоздь. — Можно подумать, мы оба не грайанцы!

— Мне тесть рассказывал, — не уступал Гипаш. — Он мальчишкой видел, как деревня гибла. А люди перебрались дальше и новую деревню поставили — вот нынешние Топоры и есть!

— И с которой чарки тебе тесть такое бренчал?

— Бренчала твоя мамаша, когда папаше твоему объясняла, в кого ты такой дурень уродился! А мой тесть — мужик головастый, — вступился Гипаш за честь семьи.

— А если головастый, чего за тебя дочку выдал? Такое от большого ума не сделаешь!

— А ты…

— А ты…

Назревала драка. Разбойники, предвкушая потеху, подались к стенам, освобождая место для набычившихся, готовых броситься друг на друга противников.

Но потасовка была загублена на корню, как урожай под крепким градом.

От двери ударило холодом. Через порог шагнула Уанаи. Вся в снегу, как зимняя фея из сказки. За ее спиной досадливо завывала обескураженная вьюга: надо же, добыча ушла!

— Что, цветочки-подснежники? — спросила ксуури, сбрасывая меховую куртку. — Заскучали в тепле? Захотелось кулаками помахать?

Цветочки-подснежники дружно заверили атаманшу, что ни о чем таком и не думали. Сидят, винцо пьют, байки слушают…

Старик Сивый поднялся навстречу ксуури:

— Давай к огню, дочка. Набегалась? А я тебе медку припас. Приглядываю, чтоб эти обормоты не сожрали.

И вытащил из-под перевернутого бочонка, на котором сидел, миску с кусками сотового меда.

— Вот спасибо, — улыбнулась ксуури. — Когда пробежишься как следует, тело просит сладкого. — Лизнула розовым язычком кусок сот и добавила: — А у здешнего пасечника чудесный мед. Такой ароматный!

Несколько парней степенно, с явной гордостью местных жителей, подтвердили: да, у старого Авипреша духовитый мед, даже на Лисьих холмах такого пчелы не носят. Вот только жаль, что дерет старик за него втридорога!

Подранок негромко спросил у сидящего рядом Гвоздя:

— А им не по дырявой бочке, сколько этот самый Авипреш за мед просит? Наш брат разбойник за товар не платит, разве что зуботычиной.

— Это кому другому, — отозвался Гвоздь. — А старику Авипрешу выложишь столько, сколько запросит, и торговаться не будешь. Богатый старик. Медом торгует, воском, целебные снадобья из меда и трав варит, за них столичные лекари серебро отсчитывают.

— И такой человек до сих пор не платит дань лесной братии? — изумился Подранок. — Вы что здесь, так уважаете старость? Или у этого пасечника охрана свирепая?

— Охрана, — серьезно кивнул Гвоздь. — Авипреш с лесовиками дружбу водит, а нам в лесу еще жить да жить.

Подранок перестал ухмыляться. Да, лесовики — народ мстительный и вредный. Но если уж с кем-то подружатся…

Уанаи отвлеклась от миски с медом и сообщила:

— В крепости пережидают непогоду приезжие из столицы. Кто такие — не знаю, но возок богатый и охраны нет.

Разбойники откликнулись заинтересованным гулом. Подранок улыбнулся и откинулся на еловый лапник, заложив руки за голову.

Он готов был поставить оба меча против обглоданной кости, что окажется в числе тех, кого ксуури пошлет побеседовать с проезжими из Джангаша. А как же иначе? Атаманша должна проверить новичка в придорожной работе.

* * *

Буря ушла дальше, вволю натешившись на побережье Тагизарны и возжелав других земель, еще не тронутых ее тяжелыми снежными стопами, не исхлестанных ее белым подолом, не слышавших ее буйного, безумного пения.

И в прорыв меж серых облаков, хмурых, но не грозных, выглянуло солнце.

Маленький Нурнаш, сынишка хозяина, с восторженным визгом валялся в сугробах. Дождик на крыше дома весело размахивал лопатой: сбрасывал снег. Внизу Хиторш куда менее весело разгребал снежный завал у ворот.

Он-то первым и заметил подъезжающего к постоялому двору всадника на вороной кобыле. Высокий полноватый мужчина закутался в плащ с беличьей опушкой. И шапка на нем была тоже беличья. Справа к его седлу была приторочена дорожная сума, слева — плетеная корзина с крышкой.

Хиторш отвесил гостю поклон, а тот, не заезжая в ворота, велел кликнуть хозяина.

Подошедшему Кринашу приезжий сообщил, что зовут его Эшуаф Сухой Тополь из Семейства Сайвавенчи. Он известный дрессировщик Подгорных Тварей — профессия редкая и уважаемая. Сейчас направляется в Джангаш и хотел бы заночевать в «Посохе чародея». Но при нем его питомец, а известно, что на двор к Кринашу ни одна Подгорная Тварь не зайдет без хозяйского дозволения. Так даст ли почтенный Кринаш такое дозволение — или ему, Эшуафу, ехать в «Жареный петух»?

Кринаш озадаченно сощурился и потребовал показать тварюшку.

Гость без спора снял с корзины крышку и вытащил бурое животное размером с крупную кошку.

Тварь, висящая в хозяйской пятерне, походила на сшитый из шкуры мешок, из которого смешно торчали во все стороны шесть тонких лап. Существо покорно позволяло держать себя на весу и казалось дохлым. Но когда Эшуаф опустил тварь на крышку от корзины, она твердо встала на ножки. По шкуре побежали складки, она то натягивалась, то опадала. Словно в буром волосяном мешке был наглухо зашит кто-то юркий — и тыкался изнутри в стены своей тюрьмы, пробуя их на прочность.

— Это мой питомец, — сообщил Эшуаф. — Я называю его Пузатик. Он смышленый и проворный. Умеет прыгать сквозь обруч, подбрасывать и ловить мелкие предметы. Знает и другие забавные трюки, которые доставили удовольствие многим высокородным господам. Мы с Пузатиком не какие-нибудь уличные комедианты, мы давали представления даже в королевских дворцах — в Грайане, Гурлиане, да и в столице Силурана побывали, еще при короле Нурторе.

Кринаш потребовал ручательства, что зверушка безопасна. А то вдруг она кусается или, храни Безымянные, кровь пьет!

— Чем ему кусаться? — оскорбился Эшуаф, снова подняв Пузатика за складку шкуры. — Где ты видишь зубы? Или хотя бы пасть?

Ни зубов, ни вообще пасти у зверушки действительно не наблюдалось.

— А как же оно ест? — удивилась подошедшая вместе с мужем Дагерта.

— И что оно ест? — гнул свое подозрительный Кринаш.

— А это, почтенные хозяева, моя забота. Что я дам, то Пузатик и будет есть. А уж была бы еда, а рот найдется.

Сомнения Кринаша разрешились, когда молодой постоялец, Намиэл из Рода Жервил, сообщил, что слыхал про укротителя. Тогда Кринаш дал гостю дозволение въехать во двор. Эшуаф снял с седла дорожную суму и корзину (в которую вновь посадил своего питомца), и Хиторш повел вороную кобылу на конюшню.

— Я устал, хозяйка, — сказал новый постоялец, поднимаясь на крыльцо. — Мне бы лечь поскорее.

В корзине протестующе завозился Пузатик.

— Лопать хочешь? — усмехнулся его хозяин. — Подождешь, пока я высплюсь. Жрать ты всегда горазд.

— Как же господин не боится в одиночку по нашим краям путешествовать? — поинтересовалась Дагерта. — Тролли, разбойники, звери…

— Жена дело говорит, — подхватил Кринаш. — А мне еще любопытно: как господин в буран-то ехал?

— Буран я в лесу переждал, — объяснил гость, задержавшись на крыльце. — В избушке зверолова. А тролли и прочие дорожные радости… знаешь, хозяин, мне всегда везет.

С этими словами он вошел в дом.

И тут же снежный козырек, до которого еще не успел добраться Дождик с лопатой, обрушился на крыльцо. Как раз на то место, где только что стоял, беседуя с хозяевами, Эшуаф. И теперь эта маленькая лавина упала на идущею следом Намиэла.

Юноша помянул Болотную Госпожу со всей ее квакающей родней, вытряхивая снег из волос и из-за шиворота. Потом обиженно глянул на дверь, за которой скрылся Эшуаф.

— Везет тебе, да? — сказал он негромко. — А вот я — неудачник.

* * *

Плетеные широкие снегоступы не тонули в наметенных бурей сугробах. Дождик прибавил бы шагу, но рядом шла старая женщина. Впрочем, Гульда оказалась довольно легка на ногу. Хоть и кряхтела, пыхтела и бранила весь свет, но от парня не отставала.

Дождик поправил за спиной берестяной короб — гостинцы для пасечника, к которому Кринаш велел зайти по пути. Вспомнив, как заботливо хозяйка укладывала в короб лепешки с запеченными в них ломтями ветчины, вяленую речную рыбу и козий сыр с сушеными травами (который, как похвасталась Недотепка, умеет делать только Дагерта), юноша спросил:

— А этот пасечник, Авипреш, — он хозяевам родня?

— Больше чем родня. Их сынишка, Нурнаш, в два года чуть от лихорадки не сгорел. Авипреш мальчугана выходил. Он снадобья варит — травы и мед.

— Так он еще и знахарь?

— Нет, сам не лечит, зелья проезжим купцам продает, а те — городским лекарям.

— А он молодой или старый, пасечник-то?

— Тебе в деды годится.

— Ох, да каково же старому человеку жить далеко от деревни! Нет, я понимаю, пасека всегда на отшибе… но неужели он там совсем один?

— Один. И ни живой души поблизости. Даже звери сюда не ходят. И пастухи скотину не пасут. Возле Безымянки никого и ловчий не найдет, а живет здесь только Авипреш.

Дождику бы вцепиться в слово «Безымянка» и пристать к бабке с вопросами. Но его отвлекло то, что он увидел впереди меж сосен.

— Говоришь, никого и ловчий не найдет? А что там за люди — вон, глянь…

— Ах, те… Тоже мне люди. Это разбойники.

Дождик остановился, словно провалился по колено в сугроб. Как всякий, кому приходится бродить по дорогам, он знал: его могут схватить и продать в рабство. Это незаконно, но кому что потом докажешь?

А бабка не оробела. Замахала рукой, властно крикнула:

— Эй, парни!

Разбойники переглянулись, молча свернули со своего пути, направились к старухе и Дождику. Юноша струхнул, но виду не показал. Только сосчитал в уме недобрых путников. «Восемь морд. Не бежать, все равно догонят…»

Один из восьмерых, коренастый седой разбойник, учтиво поклонившись, сказал:

— Здорова будь, бабушка! Зачем звала?

— Да вот подумала: идут мимо люди добрые… — Голос Гульды налился противными вымогательскими нотками. — Дай, думаю, спрошу: не найдется ли у них медяка для старушки — сирой, убогой, голодной?..

От бабкиного нахальства Дождик чуть в снег не уселся. Сроду он не видел, чтоб нищий прохожего едва ли не свистом подзывал!

Того же мнения держался и невысокий остролицый разбойник с двумя мечами за спиной. Он сплюнул себе под ноги и спросил восхищенно:

— Это в здешних краях такие побирушки наглые?

На остролицего зашикали. А седой разбойник сказал ему строго:

— Ты здесь чужой, не знаешь никого толком, так и помалкивай.

Снял со своего пояса тощий матерчатый кошель, да не под ноги старухе бросил, а в ладонь положил, с уважением:

— Это тебе, бабушка, от нас всех. Уж прости, что мало: откуда у нас деньги, у бедолаг лесных? Не серчай, не поминай черным словом.

— За что черным словом-то? — удивилась старуха. Нашла взглядом косоглазого смуглого парня. — А, Бурьян! Не простыл после купания?

Лицо у разбойника стало таким злющим, словно парня посадили голым задом в крапиву. Но он сдержался, не сказал ни слова.

— Вот и славно, — обрадовалась Гульда. — Слыхала я, что зимой купаться полезно, умнеют от этого… А что, господа мои, все ли хорошо у хозяюшки вашей, госпожи Уанаи?

— Да что с нею сделается? — усмехнулся седой разбойник.

— Соскучилась я, надо бы ее проведать… А что, господа мои, если зайду навестить — не прогоните старушку? Может, даже кусок сухой лепешки дадите?

Разбойники в меру своих актерских способностей изобразили дружелюбие. Просияли, заулыбались, загалдели наперебой: мол, о чем разговор! Заходи, бабушка! И встретим, и приветим, и угощенье грудой навалим — знай лопай, хоть тресни!

Чужак с двумя мечами наблюдал за этой комедией с откровенным недоумением.

Наконец Гульда милостиво распрощалась с разбойниками, те двинулись дальше.

Чуткий Дождик услышал, как один из парней шепнул другому:

— Не будет сегодня ни пути, ни дела. Бабка Гульда дорогу перешла!

* * *

Челивис не отпускал от себя ни на шаг молодого Намиэла. Прямо-таки вцепился в мальчишку. Потому что не хотел столкнуться один на один со своим «слугой» Дабуншем и услышать прямой вопрос: «Чего, харя шулерская, не идешь сокровища искать?»

Не шел, потому что не хотелось. Настроения не было. Конечно, неплохо бы прогуляться, подышать свежим воздухом… но ведь сзади будет уныло тащиться Дабунш, следя за каждым шагом. Придется напускать на себя загадочный вид и нести всякий вздор о своем понимании текста и приметах на местности…

Унизительно и противно.

Лучше уж лениво перебрасываться костяшками с белобрысым юным толстячком, ведя скучноватую, но приятную на отдыхе болтовню.

— Мой господин сказал, что у него две невесты. Как же такое может быть? У нас ведь не Наррабан, где мужчины берут себе по две жены.

Намиэл испуганно вскинул перед собой пухлые ладошки в ритуальном жесте, отвращающем беду:

— Ой, не надо так говорить! Отец моих невест, дядя Джалибур, часто шутил: «Зря мы с тобой, старина Вайсуэл, бросили якорь в Джангаше. Нам бы в Наррабане осесть! Выдал бы я своих девчонок за твоего увальня — и не пришлось бы дробить богатство!» Это, конечно, страшнее было бы… Но и сейчас сложно. Папа велел срочно выбирать, на какой из двух сестер я женюсь.

«Мне бы твои заботы, молокосос!» — позавидовал Челивис богатому наследнику. А вслух сказал сочувственно:

— Ну, выбрать ту, что красивее…

— Они близнецы. И не такие уж красивые. Рыжие! — Намиэл передернулся.

Челивис считал, что рыжеволосая женщина — это чудо красоты, сотворенное Хозяйкой Зла на пагубу мужскую. Но спорить не стал. Посоветовал дружелюбно:

— Так взять ту, что норовом посмирнее.

— Ха! Они меня все детство лупили. И между собой дрались. Как начнут, бывало, выяснять, которая за меня замуж выйдет, когда вырастет…

— Такой завидный жених? — ухмыльнулся Челивис.

Намиэл уловил насмешку и обиделся.

— А что, нет? Я наследник Вайсуэла Теплой Перчатки из рода Жервил. А дядюшка Джалибур сказал, что завещает все, что у него есть, той из дочерей, которая выйдет за меня. Второй дочке даст богатое приданое, но деньгами. А все имущество — моей жене.

Игрок присвистнул.

— Барышни, похоже, крепко уважают деньги?

— Деньги? — переспросил Намиэл. — Это не очень. Им друг дружке уступить обидно. Дядюшка Джалибур им покупал одинаковые игрушки, а толку-то… Обе вцепятся в одну куклу и кричат: «Моя!..» И тянут к себе, пока пополам не разорвут. А точно такая же кукла рядом валяется…

Он помолчал, отодвинул от себя коробку с костяшками.

— А деньги… нет, они не жадные. Аймара один раз даже сняла с себя серьги и отдала нищенке. Маринга потом ее ругала.

Челивис при случае мог подать нищему, памятуя о том, что сам дважды оказывался в полном безденежье, едва с голоду не помер. Но всему есть предел — и игрок подумал, что из двух незнакомых ему сестер Маринга определенно умнее.

— Я их с детства боялся, — разоткровенничался Намиэл. — А лет пять назад вышла история… так теперь и вовсе…

— Что за история? — заинтересовался Челивис.

— Мне тогда двенадцать лет было, близняшкам — по тринадцать, — начал Намиэл. — Мы втроем жили в поместье дядюшки Джалибура. И слуга — новый, недавно нанятый — подбил нас удрать потихоньку в охотничий домик. То есть мы потом поняли, что подбил… сначала-то думали, что это мы сами такие шустрые и неуловимые — помотаем всем нервы и гордо вернемся… Мы ж не знали, что один гад хотел купить у отца и дядюшки Джалибура верфи, а те не соглашались продавать. Вот этот гад и решил на них нажать…

Челивис понимающе кивнул. История занимала его все больше. Он словно наяву видел охотничий домик. За столом устроились двое мужчин с неприятными мордами. Они явно поджидали здесь добычу уже давно: на столе холодное мясо, лепешки, кувшин с вином. Самозваные хозяева домика с удовольствием жрут.

У дверей стоит третий мужчина — прислонился к дверному косяку и, скрестив руки на груди, с презрением смотрит на пирующих. Похоже, он тут главный — и не считает тех двоих равными себе. Не хочет с ними за столом сидеть. Брезгует.

А в углу, на полу, прижались друг к другу трое детей. Толстенький мальчик и две рыжеволосые девочки. Испуганы, но стараются этого не показывать.

* * *

…Нам сказали, что нас не убьют. Что мы им нужны живыми. Но мы не верили, и нам было так страшно…

Один — плешивый, с круглыми маслеными глазками — дожевал лепешку, отряхнул крошки с бороденки и сказал:

— А скучно… Жди тут, как дурак… — Мазнул по нам сырым, тяжелым взглядом. — И поразвлечься нельзя… нельзя, а?

Это он того спросил, что стоял у двери. Главного.

— Я тебе развлекусь, — угрюмо ответил тот. — Я тебе так развлекусь, что ноги твои кривые у тебя из-за ушей торчать будут.

Плешивый струхнул.

— А я что, я ничего… — затараторил он. — Не трогать так не трогать… Я ж худого не хотел. Я думал: может, вон та рыжая нам споет?

И наугад указал на Аймару.

Аймара ледяным взрослым голосом ответила, что петь не умеет и вообще от рождения глухонемая. Здорово это у нее получилось — вроде и слова худого не сказала, а как ведро помоев на этого поганца выплеснула.

Тот обиделся, даже про главаря своего забыл:

— Не поёшь, да? А если тебе ухи закрутить — небось так запоешь, что медведь в берлоге услышит!

И тут Маринга вскочила на ноги. Главарь дернулся к ней, но Маринга упала на колени и запричитала — жалобно так, пронзительно:

— Ой, дяденьки, миленькие, родненькие, не надо! Не обижайте сестренку, она глупая, она не понимает! Не трогайте ее, пожалуйста, лучше я вам хоть спою, хоть станцую…

— Цыц! — прикрикнул на нее главарь, и она разом оборвала причитания.

Мне ее лица не видно было, она стояла ко мне спиной. Но плешивый глянул на нее — и смягчился.

— Слышь, Хмурый, пусть станцует! — обернулся он к главарю — и тот, чуть помедлив, кивнул.

— А музыка? — Голос Маринги сразу стал лукаво-капризным, словно не она стоит на коленях, а ее упрашивают, уламывают.

— Музыка? — вмешался третий, который до этого молчал и жрал. Положил ладони на стол и начат ими прихлопывать — хлопки сложились в мотивчик. Плешивый заулыбался и начал стучать в такт кружкой. «По водицу я ходила» — кто не слыхал этой песенки?

Маринга вскочила, закружилась, зацокала каблучками. Не скажу, что она плясала, как настоящая танцовщица… что там, тринадцать лет девчушке… а только эти гады перестали улыбаться. Глаза у них стали… голодные. Меня мороз по коже пробрал. И не стучат уже по столу. Теперь каблучки Маринги ведут мелодию. И тут она запела:

По водицу я ходила,
А что вечер — ну и пусть!
Ведра дома позабыла —
Ну и ладно, не вернусь!

Все на нее глядят — и никто не обратил внимания, что у стены поднялась на ноги Аймара. Я бы и сам не заметил, но она ко мне плечом прижималась — вот я и почувствовал, что она скользнула вверх.

Стоит Аймара, а у ее плеча, в железном гнезде — два факела. Сосновые, обмотанные промасленной паклей. Если на улицу в темень выйти — только сунь в очаг…

А Маринга уже у стола. Кружится, руками машет. Те двое уже не сидят — на ногах стоят, через стол переглянулись, на Марингу смотрят.

А она знай поет:

Встречу парня возле речки,
У текучей у воды.
Ах, уймись, мое сердечко:
Как бы не было беды!

И на последнем слове левой рукой схватила со стола миску из-под лепешек. А правой — кувшин…

Вот зря мой господин усмехается. Да, тринадцать лет. Но мы же, все трое, росли на борту корабля, отцам было не с кем нас оставить. Матросы нам были вместо нянек, а чему матросы могут научить?.. Много чему. И драться тоже. Бить жестоко и точно.

Она ударила двумя руками сразу, мне б так не суметь. Левой рукой — плешивого миской в висок, правой — его дружка кувшином по башке. И тут же в стол вцепилась, на них толкнула.

Третий — ну, Хмурый — шагнул к столу… только шаг и сделал. Аймара — она меткая. В детстве в меня игрушками швыряла — хоть бы раз промахнулась… Аккурат по голове Хмурому факел угодил.

Но то ли факел был легкий, сосновый, то ли ручка еще детская… развернулся Хмурый и с рычанием — на нее!

Как он ко мне спиной повернулся, так я — откуда смелость взялась! — прыгнул на него сзади, ухватил за локти и повис. Ну, помешал ударить. Он меня стряхнул, но я успел увидеть, как Аймара второй факел из гнезда выдернула. Тут Хмурый меня об стену шарахнул. У меня в глазах потемнело…

Очнулся я уже на крыльце. Изнутри грохот, дверь трещит. Рядом одна из близняшек — глаза большие, волосы растрепаны. Я весь мокрый: это она меня в чувство приводила, водой обливала, там родничок был в кустах.

— Плохо мы их связали, — бормочет она. — Дверь ломают.

И громко так сестре:

— Он очнулся! Долго будешь возиться, рыжая?

Я обернулся, гляжу: вторая близняшка уже нашу Синичку в возок запрягает.

Дохромал я до возка — голова болит, спину ломит. Плюхнулся в возок и снова потерял сознание. Дальше уже ничего не помню. Близняшки потом рассказывали, что была погоня, но Синичка на выдала. Наши родители плохих лошадей не покупают.

* * *

Челивис поставил на стол кубок, про который успел позабыть.

Он и сам не понимал, чем зацепил его этот рассказ. За свою жизнь, полную странствий, он слышал — а порою и наблюдал — много историй, куда более невероятных. Так почему сейчас у него перед глазами танцует девушка-подросток с развевающимися рыжими волосами? Девчушка, которую он никогда не видел и не увидит…

— Я всегда знал, что придется жениться на одной из дочерей дядюшки Джалибура, — уныло сообщил Намиэл. — С детства привык к таким разговорам. Ну, надо — значит, надо. Но после этого случая… вот боюсь я их, и всё!

Челивис бросил острый взгляд на собеседника. Круглые толстые щеки, белесые ресницы, обиженно оттопыренные губы…

— Да, — сказал он учтиво, — пожалуй, мой господин прав. Наверное, ему больше подошла бы кроткая, нежная и покорная супруга. Сколько сейчас лет… э-э… невестам господина?

— Восемнадцать! — бросил Намиэл так горько, словно обвинял сестер-близнецов из Рода Винниграй невесть в каких преступлениях. — Я потому сюда и улизнул. Кто знает, вдруг наберусь смелости и скажу отцу, что не хочу жениться ни на ком?.. Я и вправду чувствую себя тут смелее. Ведь эти девицы не смогут здесь до меня добраться!

* * *

Две гладкие, крепкие лошадки катили поставленную на полозья карету. Катили не во всю прыть: буря намела снега на дорогу, и краснолицый кучер не гнал зря лошадок. Постоялый двор Кринаша никуда не убежит, а скотинку поберечь надо.

Тем более что и хозяйки не торопили кучера.

Маринга сидела у левого оконца и читала толстый, в деревянном переплете, обтянутом синим бархатом, старинный роман «Уммегир, гроза наррабанцев». Вернее, делала вид, что читает. Показывала, что ей нет никакого, ну никакого дела до того, что ее сестра через правое оконце болтает с сопровождающим их всадником.

Аймара тоже делала вид, что вяжет на спицах — а разговор с молодым дарнигаром поддерживает исключительно из вежливости. Если мужчина вызвался их сопровождать, то нельзя же хмуро отмалчиваться в ответ на его учтивые речи! А что он, как пришитый, едет именно у правого окошка, так это его дело, верно?

Но когда Аймара, увлекшись разговором, положила вязание на колени и высунула в оконце голову и правый локоток, терпение Маринги лопнуло.

— Сестренка, — нежно сказала она, — ты из окна-то не вывались. И прикрыла бы ты его, дует…

— Так я тебя от сквозняка и прикрываю, — не смутилась сестра. — Ты читай, душа моя, читай.

— Тебе, солнышко, тоже не помешало бы почитать, — с чувством посоветовала Маринга. — Папа говорит, от этого умнеют.

— Наверное, умнеют, — дала сдачи Аймара. — Но твой «Уммегир» — тяжеловатый роман. Ты от самой крепости его читаешь — а ни страницы еще не перевернула.

Сзади послышалось сдержанное хихиканье.

Маринга обернулась и выразительно глянула на смуглую служанку, приткнувшуюся сзади, среди сумок и сундучков. Служанка немедленно изобразила дрему. Мол, укачало девушку, вот и прикорнула она на вещах. А что хихикнула, так это ей что-то приснилось забавное.

Тем временем Аймара продолжала беседу с симпатичным молодым всадником:

— Нас перебили, господин мой. А я хочу знать, что сталось с теми мерзкими конокрадами, которые вздумали увести этого красавца.

Маринга едва сдержалась, чтобы не захлопнуть книгу. И не стукнуть ею любимую сестру. Маринге нет дела до вояки из захудалой крепостцы… но почему он прилип к другому окну?

А Литисай, не подозревая о готовой вспыхнуть ссоре, охотно продолжил рассказ о дуралеях, позарившихся на вороного Хумсара. Уж конокрадам бы надо знать разницу между крестьянской лошадкой и боевым жеребцом, свирепым зверем, признающим лишь одного хозяина и способным порвать наглого вора в лохмотья.

Аймара бестрепетно погладила черную шею красавца коня.

— Он чудо!

Литисай почувствовал себя таким счастливым, словно это похвалили его.

Как замечательно, что он придумал эту поездку!

И Румра согласилась с его доводами. Дело дарнигара — выяснить, насколько опасны здешние края. Поговорить с Кринашем, наведаться в деревню, потолковать с мужиками: часты ли нападения троллей и Подгорных Тварей на людей? Затем побывать в Замке Трех Ручьев, побеседовать о том же с его властителем, высокородным Унтоусом Платиновым Обручем из Клана Спрута… А ноги… что — ноги? Ноги уже не болят и в сапоги влезают. И с рук повязки сняты, спасибо лекарю с его мазями. На силуранцах все быстро заживает.

Румра не возражала. Даже сказала, что в крепости пока управится одна, пусть только дарнигар прикажет, чтоб паршивцы десятники ей не возражали… Все это прекрасно, но почему в ее глазах горели лукаво-понимающие огоньки? И почему она глянула на барышень, стоящих возле дверей шаутея и ожидающих, когда служанка и кучер уложат вещи в карету?

А что такого? Разве не надо проводить девушек до постоялого двора? Вокруг шастают тролли. И Подгорные Твари. И просто дикое зверье.

Кого еще он, Литисай, забыл?

Ах да. Разбойников.

* * *

— Значит, болото ящерам отдадут? — вздохнул пасечник Авипреш. — Жаль. Я там такую росянку брал, такой сабельник… Но, видать, ящерам оно и впрямь нужнее. Хорошо, что король не начал войну из-за Смрадной трясины.

Он разлил из горшка по кружкам горячий травяной отвар. Дождик обхватил кружку ладонями, впитывая тепло и предвкушая удовольствие — до чего чудесно пахнет, наверное, туда мед добавлен! — и лишь потом отпил. И верно, мед, вкусно-то как…

Хозяин усмехнулся при виде блаженно заулыбавшегося гостя.

— Здесь ромашка, кипрей, мать-и-мачеха… Пей, сынок, зазяб небось…

И поставил на стол миску с угощением: куски сотового меда и те самые лепешки с окороком, которые прислала ему в гостинец Дагерта.

Бабка Гульда не чинясь цапнула самую румяную лепешку и принялась ее уплетать, сопя и шумно прихлебывая травяной отвар.

А Дождик, который крепко набродился по свету и на пасеках бывал не раз, подумал, что все пасечники друг на друга похожи. Спокойствием, уверенностью, плавными и точными движениями, мягкой речью. И это понятно: пчелы не любят дерганых, суетливых и боязливых.

И все-таки пасечника Авипреша по рассказам Гульды Дождик представлял себе иначе. Отшельник, не посещающий деревню… должно быть, мрачный, замкнутый, недружелюбный человек…

— Как же мой господин здесь совсем один живет? — не удержался юноша.

— Ничего, управляюсь, хоть и большая пасека, — приветливо улыбнулся старик. На его длинном востроносом лице заиграли веселые морщинки.

— Не страшно тут одному-то?

— А чего бояться? — Авипреш лукаво подмигнул юному гостю.

Он не выглядел богатырем, способным справиться со всеми лесными опасностями, этот невысокий, худощавый, прихрамывающий на левую ногу старик с длинными снежно-белыми волосами. И все же он не храбрился. Он действительно ничего не боялся.

— Ну… волки… особенно зимой…

— А тебе еще не рассказали, что со мной лесовики дружат? — засмеялся Авипреш. Хороший смех был у старика.

— Я здесь недавно. Не успели еще рассказать… И работы на пасеке, наверное, много!

— Зимой-то отдыхаю, а вот летом… Если ищешь работу, паренек, то оставайся!

— Я тут вряд ли надолго, — учтиво ответил юноша.

Авипреш перестал улыбаться.

— Что, уже насказали тебе: мол, здешние места прокляты? И что людям здесь не жизнь?

— Прокляты? — вскинулся Дождик. — Кем? Когда? И речка тоже?

— Ты, сынок, здесь ненадолго, сам сказал. Ну и незачем тебе про нашу беду и боль любопытствовать.

— Я не… — Дождик запнулся: не рассказывать же чужому человеку свою историю! — Я просто хотел спросить про речку Безымянку…

И замолчал: такой гнев плеснулся в светлых глазах, только что добрых и веселых.

— Вот что, мальчик, ты у меня в гостях. Я тебя не обижу. Ешь, пей, у огня грейся. А выспрашивать меня, старого, тебе не о чем и незачем.

Бабка Гульда коротко хохотнула.

* * *

Когда за поворотом дороги, за покрытой мертвым мхом скалой обнаружилось поваленное дерево и кучер осадил лошадей окриком: «Тпру, акулий корм!» — Литисай этого не заметил. Не до того было: поскользнувшийся Хумсар грохнулся набок и забил копытами.

Литисай вовремя выдернул ноги из стремян и ухитрился упасть так, что его не придавила конская туша. А что при этом крепко ушиб бок и плечо, так вроде не сломал ничего — и за то спасибо Безымянным.

Попытался встать и снова растянулся на льду, присыпанном снегом. Откуда лед взялся посреди дороги?

И тут же Литисай понял — откуда.

Из-за скал, из-за валунов на путников с воплями набросилась стая двуногого зверья, вооруженного кто чем.

Краем глаза дарнигар увидел, что кучер, встав на козлах, возится с арбалетом, который был у него под рукой.

Литисай сам не понял, как очутился на ногах. Меч с тихим шипением вылетел из ножен. Молодой дарнигар сорвал щит с седла Хумсара, который с диким ржанием бился в снегу, пытаясь встать.

Надевать щит на руку было некогда. Литисай схватил его за ремень и вскинул, отбив летящую в грудь стрелу.

Тут же умница кучер, успевший взвести арбалет, метко снял лучника, засевшего на верхушке невысокой скалы.

Литисай не успел обрадоваться: перед ним возник бродяга с двумя мечами… нет, не бродяга, а боец, и боец хороший. Он тут же завертел Литисая, как ветер крутит мельничные крылья. Хорошо, что никто не зайдет со спины: Хумсар поднялся на ноги и тревожно храпит позади… пусть сунутся, пусть…

Литисай, воин и потомок воинов, бросился в схватку, как в объятия любимой женщины. Он дрался легко и точно — и давал теснить себя к карете, именно к карете, чтобы успеть помочь, защитить…

Отбивая удары наседающего врага, Литисай успел увидеть, как кучер шарахнул бесполезным уже арбалетом одного из разбойников по башке. Враг рухнул, а кучер откинул крышку козельного ящика и вытащил оттуда абордажный топор.

Над побережьем Тагизарны загрохотало:

— Эй, чумное отродье вшивой крысы, три пробоины вам в днище и якорь в зад! Хотите взять просоленного да просмоленного боцмана с «Седой волны», гниль вы донная? Ну, идите сюда, идите, вперехлест вас да навыворот, через риф да в щепки!

Боцманскому хриплому басу вторил визг из кареты.

* * *

Визжала горничная, скорчившись средь сумок. Визжала так, словно надеялась, что ее услышат в Джангаше, в казармах стражи, где остался дружок-десятник.

— Кончай голосить, Бирита, — напряженным голосом сказала барышня Маринга и захлопнула «Уммегира, грозу наррабанцев».

В этот миг правая дверца распахнулась. В карету без спросу всунулась неприятного вида башка в беличьей шапке.

— Приехали, красотки, вылезайте, — сипло сообщила башка.

Красотки ответили молча, но решительно и слаженно.

Аймара вскинула ручку и ловко стянула шапку с макушки разбойника на лицо. Опешивший грабитель не успел вскинуть руку к шапке, как Маринга, перегнувшись через колени сестры, стукнула непрошеного гостя книгой по лысой макушке.

В карете толком не размахнешься, но тяжелый том в деревянной обложке не подвел свою хозяйку. Роман сокрушил разбойника так же беспощадно, как его герой сокрушал наррабанцев на астахарских равнинах.

Разбойник негромко хрюкнул и мешком свалился к полозьям.

— Я же говорила — чтение тяжеловатое… — начала Аймара бодро. Но через поваленного дружка в карету уже лез второй грабитель.

Этот ничего сказать не успел, а сразу завыл, потому что Аймара, схватив обе спицы с вязанием, как кинжал, ткнула ими в разбойничью рожу. А когда парень вскинул руки к лицу, оттолкнула его и захлопнула дверцу.

— Ты петли спустила, — хладнокровно заметила Маринга, отложив книгу.

Обе сестры разом нагнулись — и каждая выхватила нож из-за голенища.

Маринга выжидающе обернулась к левой дверце, Аймара — к правой. Ножи они держали умело и привычно.

Сестры из пиратского Рода Винниграй, выросшие на палубе «Седой волны», не собирались выходить из возка и сдаваться на милость разбойников.

* * *

«Будь проклят этот Подранок!»

Хмурый знал, что ему надо делать. Зайти сбоку и помочь сообщнику, который сцепился с воякой в блестящей кирасе. Вдвоем они справятся, и плевать на черную зверюгу с копытами!

Но это Подранок. Тот мерзавец, что вчера унизил Хмурого при всех.

Когда-то у Хмурого была шайка. Маленькая, но своя. А теперь он на побегушках у ведьмы. Но до сих пор он был хотя бы лучшим бойцом ватаги. А теперь…

Всадить бы гаду клинок под лопатку!

Нельзя. После драки парни увидят, что этот негодяй убит в спину.

А если…

Злая ухмылка разорвала лицо Хмурого. И он обрушил рукоять меча на затылок Подранка.

* * *

Когда разбойник, так лихо действовавший двумя мечами, вдруг рухнул под ноги Литисаю, воин не нашел мгновения, чтобы удивиться. Только шагнул назад — и тут же перед ним встал второй разбойник, перепрыгнувший через тело своего дружка. С этим Литисай не стал церемониться: отвел его меч «крылом бабочки», а щитом вмазал ему по голове. Разбойник шарахнулся назад, споткнулся о тело своего приятеля и спиной вперед улетел в снег. Дарнигар не стал дожидаться, когда он встанет, и кинулся к карете: лихому кучеру нужна была помощь.

Сбоку сунулся какой-то бродяга, но Литисай даже обернуться не успел: услышал крик боли и свирепое ржание. Хумсар развлекался как умел.

Оказавшись возле козел, Литисай приказал кучеру:

— Руби ветки, я прикрою.

Кучер понял его без объяснений. Он обернулся к дереву, загораживающему дорогу, и обрушил топор на сук, торчащий вверх.

Литисай тем временем отбивал атаку разбойников. Их осталось трое, и наседали они не так уж свирепо. Поняли, мерзавцы, что с ходу, нахрапом победы не добились — а в настоящем бою им и втроем не одолеть Литисая, с детства обученного сражаться.

Кучер-боцман сноровисто срубил ветви, которые закрывали путь карете, с уговорами перевел лошадей через ствол и крикнул им:

— Хэй! Навались, милые!

Лошади разом взялись с места. Загнутые вверх полозья скользнули на ствол.

— Нам выйти, Джайчи? — донеслось из кареты.

— Вот я вам, паршивкам, выйду! — рявкнул кучер, в запале боя забыв про почтительность.

Карета медленно въехала на ствол — и мягко перевалила на дорогу.

Кучер тут же остановил лошадей и бегом вернулся к Литисаю.

— Полозья целы! — проорал он азартно. — Садись в седло, господин, я прикрою!

Каким бы умницей ни был вороной Хумсар, все же успокоить его удалось не сразу, и для Литисая не лишней оказалась помощь отважного боцмана.

Оказавшись в седле, Литисай направил коня на тех грабителей, что еще стояли на ногах. Те прекратили бой и молча брызнули под прикрытие скал.

— Догоним? — предложил разошедшийся боцман.

— Уходим! — отрезал дарнигар, отправляя меч в ножны. — Пока ублюдки не подобрали лук!

— И то верно, — сразу согласился кучер. Поспешно вернулся к карете, вскочил на козлы, взмахнул кнутом.

Литисай направил Хумсара следом за каретой. Сейчас, когда боевой задор схлынул, он почувствовал, как вернулась боль к израненным ступням и ладоням… пожалуй, лекарь был прав, когда злился на него из-за поездки.

Но сильнее боли была нелепая мысль: хорошо, что бой шел справа от кареты! Аймара могла видеть в окно, как Литисай из Рода Хасчар, дарнигар крепости Шевистур, рубится с разбойниками!

* * *

Добыча ушла. Оставалось с досадой лязгать клыками вслед да зализывать раны.

А ран хватало. Кучер, которому полагалось бы с воплями улепетывать прочь, оказался крепким мужиком: всадил арбалетный болт в бок Тетиве, разрубил плечо Выдре и вскользь махнул по башке Гвоздю. Снесло клок кожи с волосами, кровь текла меж пальцами, зажимающими рану. Но Гвоздь бодрился:

— Мне только б перевязать репу, а там еще и вас потащу. Валшеру хуже досталось.

Лысый Валшер, сидя в снегу, сыпал монотонной бранью, стараясь заглушить боль и стыд. У парней хоть раны боевые, а у него — срам один. Сначала барышни из кареты шарахнули чем-то тяжелым, сознание отшибли. Потом вояка с мечом наступил на Валшера и, похоже, сломал ему руку.

Хмурый осмотрел его опухшую кисть:

— Да, сломано. Но хоть сам дойдешь, тащить не надо. Вон Тетива в себя не пришел, Бурьяну демонский жеребец ключицу сломал копытом, Горластого наемник мечом приласкал… а до того еще барышни Горластому в рожу чем-то острым ткнули. Что ж там за девицы сидели такие, в карете?

— А я и не разглядел толком, — скривился от боли Валшер. — Вижу только: рыжие обе. И одинаковые, как белки на ветке.

— Рыжие? Одинаковые? — Голос Хмурого стал низким и злым, дыхание отяжелело. — И в богатой карете… Знавал я таких лет пять назад…

— Эй, — тревожно огляделся Гвоздь, — а где Подранок? Что с ним?

— Сейчас гляну, — быстро отозвался Хмурый и, оставив Валшера, поспешил туда, где в снегу лежал на спине Подранок. Нагнулся над тем, кого недавно предательски ударил сзади.

«Дышит… ресницы дрогнули… жив, гад! Ничего, это ненадолго».

Разбойник встал спиной к, парням, чтоб не видели, как он вынимает кинжал из ножен. Удар в горло — и кто потом разберет, Хмурый это кинжалом или вояка мечом?..

Но тут в беспомощно лежащем Подранке пробудилось въевшееся в жилы, плоть, кости чувство травленого волка. Разбойник еще толком не очнулся, а рука уже вскинулась наперехват, вцепилась в запястье врага…

Лесные бродяги — те, кто мог ходить — бросились на крик Хмурого.

Приковыляв к месту схватки, они встали над сидящим в сугробе Подранком. Рядом по снегу катался Хмурый, скорчившись, прижав к груди руку с синеющими на глазах пальцами.

— Он мне руку сломал! — обвиняюще взвыл Хмурый.

— Он меня прирезать хотел! — отпарировал Подранок, кивнув на кинжал, валяющийся между ними. — Меня рано добивать, парни!

— Я ему хотел помочь подняться, — заторопился Хмурый, — а он у меня из ножен кинжал выхватил…

— И не кинжалом тебя ткнул, а руку сломал? — зло хохотнул Гвоздь, левой рукой придерживая к голове оторванный от рубахи лоскут.

Хмурый скользнул взглядом по стоящим над ним разбойникам.

Они ему не верили. Ни один.

Оскалившись, Хмурый схватил левой рукой кинжал. Вскочил на ноги. Попятился.

— Суньтесь, ну… тварюги недобитые! Мразь лесная, неудачники покалеченные! Пропадайте с вашей тощей ведьмой!

Подранок поднялся. И тут Хмурый кинулся бежать. Он мчался так, словно за ним гналась волчья стая.

Подранок сделал ему вслед несколько шагов — и остановился.

— Не догоню, — сказал он виновато. — Голова кружится.

— Все мы для погони не годимся, — буркнул Горластый, придерживая левой рукой правую.

— Ладно, парни, делаем волокушу, — вздохнул Гвоздь. — Кто может — тащит Тетиву, кто не может — сам идет. Я вот кровь остановлю — и впрягусь.

— Я тоже впрягусь, вот перестанет башка кружиться, — согласился Подранок.

Балтер зашел к Подранку со спину, здоровой рукой тронул его затылок.

— Ух, какая шишка… и кровь запеклась.

— Это что ж выходит, — возмутился Гвоздь, — из драки только Хмурый вышел целым?

— Ничего, Подранок это поправил, — отозвался Бурьян.

Разбойники расхохотались — даже те, кто при этом кривился от боли — и принялись мастерить волокушу.

* * *

Река лежала под ледяным одеялом, старая ива заботливо склонилась над нею с обрыва.

— Тут славно, — огляделся Дождик. — А уж как летом будет хорошо! Неужто такая речка — и без хозяина?

— Ты ближе-то подойди, — хмуро отозвалась бабка Гульда.

Дождик улыбнулся и ловко спустился по обрыву к полынье под берегом.

Сделал шаг — и замер. Что-то мягко и тревожно толкнуло в сердце.

«Оставь меня. Уйди».

Нет, не так, не слова… словно холодная рука преградила путь к воде.

Уже без улыбки Дождик подошел к полынье, опустился на колени. Тревога остро стучала в висках. Юноша, не касаясь воды, ощущал медленное, словно неживое течение… но что же здесь было не так?

И через мгновение понял — что…

На черной глади не было его лица. Не было склонившейся над водой ивы. Ничего не было — только глубокая, поглощающая все чернота.

Юноша помахал над водой ладонью и неверяще обернулся к берегу.

— Вот-вот, — мрачно подтвердила с обрыва бабка Гульда. — Ничего в ней не отражается. Ни зимой, ни летом.

При слове «летом» Дождику вспомнилась прелестная речушка, встреченная в странствиях. Дикая смородина заполонила ее берега, а в воде росли рогоз и стрелолист, и летали над ними огромные синие стрекозы. Речка ловила отражение всего этого богатства и щедро возвращала его солнцу. Под опрокинутыми в воду прозрачными, чуть подрагивающими ветвями смородины ходили веселые мальки и мерцало желтое дно. Иногда лягушка прыжком разбивала отражение — и круги на воде напоминали мимолетную улыбку юной девушки…

Дождик отогнал воспоминание и заставил себя протянуть руки к полынье. Никогда еще он не касался воды с такой неохотой.

В этот миг произошло нечто страшное.

Дождик словно ослеп и оглох. На него навалилась незримая пелена: чье-то горе, непереносимое, убивающее душу. Черное, мертвое отчаяние, лютая тоска заставили его оцепенеть.

«За что?.. За что?..»

Эти слова… юноша не понимал, пришли ли они извне — или родились в его душе и бьются, словно птенцы, которые не могут проклевать скорлупу и задыхаются…

Как он встал, как отошел от воды, как прижался всем телом к обледенелому склону… но надо же было как-то отойти, нельзя больше касаться этой обнаженной, острой, смертельной боли…

— Эй, — окликнула сверху бабка Гульда, — ты как там?

Звук ее голоса привел юношу в чувство. Дождик вытер рукавом мокрое от слез лицо, шмыгнул носом и полез вверх по обрыву.

Когда Дождик оказался наверху, он почти успокоился.

— Да, — горько усмехнулся он, — у этой речки точно нет хозяина. Говоришь, люди сюда не ходят? Оно и понятно.

— Люди не чуют того, что почуял ты, — строго ответила Гульда. — Их пугает вода без отражения. Вот звери — да, звери понимают: тут что-то не так.

— Да уж, не так… — вздохнул Дождик. И тут же спохватился: — А ты тогда откуда… ты… ты не человек, что ли?

— Не задавай вопросов — не услышишь вранья, — строго одернула его старуха. — Пойдем, я тебе еще кое-что покажу.

* * *

Выспавшись и пообедав, Эшуаф принялся бродить по дому. Новый гость оказался весьма общительным, охотно затевал разговор с каждым, кто ему встречался. А собеседники не сводили глаз с диковинной тварюшки, сидевшей на плече укротителя.

Шесть тонких лап вцепились в куртку, а меж лапами провис мешочек, поросший бурой короткой шерстью. Мешочек опасно колыхался при каждом движении хозяина, но не падал. Эшуаф почти не обращал внимания на своего питомца, лишь иногда поднимал руку и почесывал отвислое брюшко.

Зато с людей Эшуаф не сводил острого, цепкого взора.

Углядел жадный и злой взгляд Хиторша, брошенный вслед малышке Айки, и завел с парнем беседу о том, что все девки — ломаки. Строят из себя недотрог, а сами только и ждут, чтоб их приласкали покрепче.

Хиторш угрюмо кивал.

На кухне Эшуаф наговорил Дагерте кучу приятных слов о ее стряпне, а потом перевел разговор на другое: мол, досадно, что здешний хозяин жену держит как рабыню. Видал он семьи, где жена — всему голова, а муж при ней шелковый, слова поперек сказать не смеет. А коли чего вякнет, так супруга ему — ухватом поперек спины…

Дагерта учтиво ответила, что господину лучше бы уйти с кухни, а то у нее в руках горшок с кипятком, так не вывернуть бы его нечаянно господину на ноги…

Эшуаф правильно понял хозяюшку, вежливо поклонился и поспешил выйти. За порогом тихо сказал: «Оплошка вышла». Пузатик у него на плече закачался так, словно вознамерился брякнуться на пол.

В трапезной укротитель встретил Намиэла и Челивиса, углядел лежащую на столе коробку для «радуги» и предложил сыграть.

— Без меня, — отказался Намиэл. — Так посижу, на зверушку полюбуюсь. Все равно я неудачник.

— Неудачник, да? — кинул на него Эшуаф запоминающий взгляд. — А вот мне, наоборот, всегда везет.

Челивис поморщился. Не любил он тех, кто хвастается благосклонностью удачи. Таких она бросает без всякой жалости.

Но когда застучали пестрые костяшки, когда рассыпался по столу узор из роз, драконов, алмазов и морских звезд… вот тут Челивис удивился всерьез.

Гость выигрывал партию за партией. Выигрывал чисто и уверенно, причем держался равнодушно, без радостного азарта. Похоже, и впрямь привык срывать куш. И не мошенничал, тут Челивис готов был хоть себя самого на кон поставить — не шулер с ним сидел! Да и какой шулер играет на сплошной выигрыш? Надо же партнера обнадежить, заманить…

Тут Челивис спохватился: хоть ставки и были невелики, все же новый знакомец ободрал его, как зайцы зимой обдирают молодую осинку. Игрок про себя выругался и принялся исправлять несправедливость судьбы. Вручную.

Ход игры резко переломился, но Эшуафа это не встревожило. Человек, который только что принимал как должное беспрестанные выигрыши, ничуть не удивился полосе невезения. На губах — приветливая, странно довольная улыбка, а рука чешет бурый бок Пузатика, который оживился, заерзал на плече и принялся издавать чавкающие звуки.

Почему-то Челивису казалось, что партнер видит насквозь его жульнические приемы — и ничего не имеет против.

Когда Челивис крепко уменьшил свой проигрыш, Эшуаф положил коробку на стол.

— Прошу меня простить, но я устал. Если господину будет угодно, продолжим позже. А сейчас — не выйти ли нам на крыльцо? Подышим свежим воздухом…

Челивис кивнул. Его не оставляло странное чувство: словно его как-то обошли… использовали его как-то, демон побери!

* * *

На крыльце и впрямь было славно, чудесный такой денек. Челивис подумал даже: не пригласить ли новых знакомых прогуляться по окрестностям? Попутно он бы поискал эти Барсучьи Хороводы… но главное, конечно, отвязаться хоть на время от Дабунша.

Но предложить прогулку игрок не успел.

За углом дома послышался глухой звук, словно уронили тяжелый мешок или впечатали кого-то в стену. И раздался негромкий, но гневный голос хозяина:

— Ты, паскуда топоровская! Еще увижу, как ты к девчонке лапы тянешь… или хоть слезинку у Айки замечу… то, что от тебя останется, на салазках придется в деревню везти!

Эшуаф оживился, глаза заблестели.

— Пойдем, Пузатик, поглядим, — сказал он и сбежал с крыльца под бодрое чавканье своей зверушки.

Челивису было совершенно не интересно, за что хозяин наказывает своего работника. Он обернулся к Намиэлу, хотел спросить, что тот думает о странном поведении укротителя… но не произнес ни слова.

Намиэл был бледен, словно очутился на льдине в ледоход. Остановившимся взглядом смотрел он на приближающуюся к воротам карету, которую сопровождал всадник на вороном коне.

— Я… — выдавил из себя юнец. — Меня здесь нет и не было!

А карета уже влетела в ворота. Всадник спешился, подошел к правой дверце, чтобы ее распахнуть, но задержался, заговорив с кем-то в карете.

Левая дверца тем временем отворилась сама. Из кареты вышла девушка в дорожной мужской одежде. Медно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Не оглядываясь на карету, она пошла к крыльцу. Голову держала высоко, руками при ходьбе не размахивала… королевская осанка!

Челивис задохнулся от восторга.

В первый миг ему показалось, что перед ним та соблазнительница из Фатимира, что стащила его самый крупный в жизни выигрыш. Но тут же игрок понял, что ошибся. И черты лица у прибывшей барышни тоньше, и глаза больше, причем не просто синие, а с зеленью, как вода южного моря.

— Ты — здешний хозяин? — небрежно бросила она Челивису, замершему у двери.

Восхищение сменилось обидой: Сына Рода приняли за трактирщика!

Но игрок не показал девушке, что ее слова его задели. Ответил учтиво:

— Что ты, светлая госпожа! Будь я здешним хозяином, я бы для такой гостьи раскатал от крыльца до кареты ковер. Наррабанский.

Уловила скрытую насмешку — и отозвалась:

— Мой господин — торговец коврами? Но я не буду ничего покупать.

— А чего так? — весело удивился Челивис. — Неужели молва преувеличила богатство Жервила-и-Винниграя?

Он уже понял, с кем повстречался. Наверное, сейчас из кареты выйдет такая же красавица. Как расточительны Безликие — творить чудо дважды!

Девушка сдвинула брови:

— О-о! Господин знает, кто я?

— Слава о красоте сестер из Рода Винниграй обгоняет их на несколько дней пути, — поклонился Челивис.

Его любезность пропала зря: девушка уже сообразила, в чем дело.

— Значит, этот негодяй здесь, — сказала она задумчиво. Прекрасные глаза сердито сузились.

Обернувшись к карете, девушка крикнула:

— Аймара! Выходи скорее! Мы его поймали!

* * *

Жуткое это было зрелище: пустые, мертвые дома наполовину ушли в землю. Словно высокий берег внезапно стал жидким, как кисель, и деревня утонула в нем.

Вот черный дом, трухлявые бревна, лежит почти на боку, окна с распахнутыми ставнями пустым взором глядят в небо. Вот полузанесенная снегом верхушка плетня. Вот крыша сарая. Вот громадный домище — самый, наверное, богатый в деревне — просел углом, накренился, навеки замер — словно в попытке устоять, удержаться…

— В этот дом можно забраться, если через окно, — негромко сказала бабка Гульда. — И переждать в нем бурю или укрыться ночной порой от зверья. Но никто здесь не прячется — ни бродяги, ни разбойники… Ты бы туда полез?

Дождик вздрогнул.

— Да ни за что! Бабушка, что тут случилось?

— Деревня умерла.

— Ох… и люди?

— Ушли. И скотину угнали. Но деревня все равно мертва. Деревня — не только люди.

Дождик коснулся темного промерзшего бревна — и отдернул руку.

— Пойдем отсюда, бабушка.

— Пойдем, — кивнула старуха.

Некоторое время шли молча. Наконец юноша решился:

— Что там было? И когда?

— Уже внуки выросли у тех, кто это помнит.

— Это связано с тем, что случилось с рекой, — твердо сказал Дождик.

Молчание старухи яснее слов подсказало парнишке, что он прав.

— Ты знаешь, что было с рекой?

— Может, и знаю, — неохотно отозвалась Гульда.

— Расскажи!

— Если расскажу, то не видать тебе этой речки вовеки. Сам разузнай, что с нею сталось и как этому горю помочь.

— Бабушка!.. Что ты сказала, бабушка?! Значит, есть надежда, что я смогу… сумею…

— Конечно. Ты же остановился на постоялом дворе Кринаша.

— Ну и что?

— «Посох чародея» — место особенное. Проклятие на нем, — усмехнулась Гульда. — Здесь случаются самые невероятные совпадения, происходят удивительные встречи. Здесь человек может встретить женщину, созданную Безымянными только для него, а может напороться на врага, от которого скрывался много лет. Может найти ученика, о котором давно мечтал, и на старости лет обрести волю к жизни. А может увидеть свою душу во всем ее безобразии и утратить желание жить. «Посох чародея» — это перекресток судеб. Может быть, мой мальчик, ты — судьба речки Безымянки?

* * *

Челивис не мог без ухмылки глядеть на то, как рыжие сестры взялись за беглого жениха.

Каждая старалась не оставлять Намиэла наедине с соперницей. Каждая умиленно вспоминала детство и дружные игры. Каждая прихорашивалась и улыбалась так, что у Челивиса сердце словно срывалось в пропасть.

И обе совершали, на взгляд Челивиса, непростительную ошибку.

Да, философствовал игрок, женщина может вести борьбу за мужчину, который ей нравится. Но делать это она должна так, чтобы мужчина был уверен: это он добивается любви женщины. Мужчина должен быть охотником, а женщина — дичью. А если красотка идет на своего избранника, как таран на ворота замка, то избранник в лучшем случае опешит, в худшем — даст деру. Исключение составляют матерые развратники, которым все равно, чье именно мягкое, теплое тело рядом в постели…

Похоже, они не знали об этом, милые девочки, выросшие на корабельной палубе.

Ни ради каких кладов Челивис не согласился бы пропустить такой спектакль. Тролли стерегут сокровища уже пятьсот лет? Вот и еще пару деньков постерегут.

Именно это и заявил игрок недовольному его бездействием Дабуншу. И добавил, что намерен проследить за главным соперником — Намиэлом — и выяснить, не известно ли тому что-то сверх того, что указано в копии документа.

Дабунш недовольно заворчал. Тогда Челивис перешел в наступление и потребовал карту. Он, мол, намерен более вдумчиво изучить указания пути.

Дабунш скорчил гримасу, но карту отдал. И Челивис с полным правом — вроде как человек при деле! — продолжал лодырничать и незаметно приглядываться к рыжим красоткам.

Он быстро обнаружил, что Эшуаф тоже очарован творящимся действом. Крутится вокруг, охотно встревает в разговор, а зверушка на его плече трясет бурым брюхом да чавкает.

Когда Аймара, умиленно чесала Пузатику бок, Эшуаф сказал негромко (Челивис, делавший вид, что углублен в чтение, услышал эти слова):

— Ясная госпожа, ваша сестрица предложила вашему жениху прогулку по лесу.

А позже Челивис заметил, как Эшуаф что-то шепчет на ушко Маринге (игрок уже научился различать близнецов). И Маринга при этом кинула на сестру выразительный взгляд.

Укротитель их подзуживает? Развлекается так, да?..

Когда солнце медленно начало путь к вершинам сосен, Эшуаф заявил, что посидит у себя в комнате. И вдруг предложил Намиэлу составить ему компанию — перекинуться в «радугу», поболтать.

Замученный жених вцепился в предложение, как тонущий моряк — в обломок мачты.

Сестры, которые не могли без приглашения сунуться в мужскую компанию, разочарованно остались в трапезной.

Впрочем, вскоре Аймара повеселела: вернулся сотник Литисай и поинтересовался: не хотят ли девушки послушать о том, как он ездил в деревню Топоры и что там узнал про троллей и Подгорных Тварей.

Аймара согласилась, но потребовала, чтобы беседа шла во дворе: трапезная ей успела надоесть. Сотник счел это отличной идеей. А Маринга фыркнула, заявила, что лучше почитает у себя в комнате, и поднялась наверх. Аймара показала ей в спину язык, сдернула с гвоздя у двери свой плащ и, выскользнув за дверь, застучала каблучками по крыльцу. Весьма довольный Литисай отправился за нею следом.

Челивис улыбнулся, пересел поближе к жестяному светильнику в виде рыбки и развернул свиток. Но мысли его уплыли от извилистых линий на пергаменте и направились путями еще более извилистыми.

Вокруг него, Челивиса, тоже порой крутились женщины. Тоже ревновали, злились, даже дрались меж собой… когда у него водились деньги.

А эти — тоже из-за денег? Ой, вряд ли! Упрямство — да. Нежелание уступить сестре — да. Ох, дурехи, с вашей красотой да с вашим приданым можно добыть мужа куда лучше этого запуганного суслика!

А он, Челивис… сможет ли он когда-нибудь накопить столько денег, чтобы посвататься к хорошей девушке и зажить спокойно и мирно? Вряд ли! Судьба ведет его на поводке. Подбросит выигрыш — и сразу отберет. А без денег — кому он нужен, бродяга-игрок? Всю жизнь в скитаниях, всю жизнь постоялые дворы, всю жизнь полутемные трапезные… жестяные светильники… светильники…

* * *

Разумеется, Челивис задремал. Иначе услышал бы, как она подошла и села рядом на скамью.

Игрок встрепенулся, сон разом пропал. Как они близко, эти глаза с сине-зеленым отливом!

Девушка смущенно сказала:

— Я не хотела беспокоить господина. Собиралась только зажечь от светильника свечу. Она погасла, а служанка куда-то убежала.

В Челивисе тут же пробудилась галантность:

— Что ясной госпоже Маринге угодно приказать мне? Зажечь свечу, чтобы барышня не обожгла пальчики? Или сходить на поиски служанки?

— О-о! А почему господин решил, что я — Маринга? — лукаво удивилась красавица. — Может быть, я — Аймара?

— Вот этот жест… госпожа левой рукой отбрасывает волосы назад, — объяснил Челивис. — А барышня Аймара теребит ожерелье. Правой рукой. У вас обеих агатовые ожерелья. Полагаю, вы нарочно одеваетесь одинаково и носите одинаковые украшения. Но спутать вас нельзя.

Маринга растерянно коснулась агатового ожерелья.

— И в самом деле… Какая наблюдательность! Но служанку, спасибо, искать не надо. Она наверняка там же, где и кучер. Он сразил нашу Бириту своей отвагой, когда на нас налетели разбойники.

Челивис уже слышал, что на карету по пути к постоялому двору напали грабители. Он захотел услышать подробности — и Маринга охотно начала рассказ. Повествовала она весело, ничуть не хвалясь своим героизмом, но Челивис с каждым словом все больше восхищался бесстрашной девушкой. Ему вспомнился рассказ Намиэла о двух девочках, сумевших справиться с шайкой похитителей.

— А мой господин здесь проездом? — спросила Маринга, окончив рассказ.

— Нет, я приехал поохотиться.

Маринга вскинула остренький подбородок и скорчила гримаску, которая умилила бы Челивиса, не будь она такой насмешливой.

— В здешних краях? Я-то думала: Намиэл — идиот, что сюда для охоты приехал… Выходит, ошибалась? Ах, какая я глупая!..

Терпеть издевательские нотки в голосе красавицы было немыслимо. Челивис позабыл об осторожности.

— Я охочусь на дичь с золотой шкуркой, — сказал он веско. И пальцы, незаметно для него самого, коснулись лежащего на столе пергаментного свитка.

— О-о, — весело пропела Маринга, — желаю удачи!

Даже не попыталась ни о чем расспросить! Конечно, Челивис ничего бы и не рассказал… но так приятно было бы отбивать атаки на свою тайну.

Девушка повертела в пальцах толстую восковую свечу.

— Я и забыла, зачем пришла.

Челивис учтиво взял у нее свечу, встал, потянулся к светильнику.

Тонкие пальчики коснулись его запястья.

— Ах, не стоит, господин мой. Я передумала. Лучше постою на крыльце, подышу свежим воздухом — крепче буду спать…

Игрок, словно завороженный, глядел, как она пересекает трапезную, как снимает с гвоздя плащ, как распахивает дверь. На дворе еще не стемнело, и стройная фигурка после полумрака трапезной на миг показалась облитой светом.

Дверь затворилась за Марингой. Челивису показалось, что до этого время стояло на месте — а теперь побежало вновь. Нахлынули с кухни запахи готовящегося ужина, уютно зажурчал неразборчивый разговор Дагерты со служанками.

Игрок криво усмехнулся, вновь сел на скамью и протянул руку к пергаментному свитку.

Точнее, к месту, где только что лежал свиток.

Челивис непонимающе поглядел на опустевшую столешницу. Нагнулся, заглянул под стол — не уронил ли?..

Когда Челивис поднялся на ноги, лицо его было бледным и яростным.

Простофиля! Идиот! Второй раз наступить на те же грабли… развесить уши при виде рыжих прядей и синих глаз… Дабунш убьет его — и будет прав!

Челивис вылетел на крыльцо — и почти столкнулся с поднимающейся по ступенькам Аймарой. Лицо у девушки встревоженное, губки подрагивают, правая рука вертит агатовые бусины ожерелья.

— Не видел ли господин моей сестры? А Намиэла — не видел?

Игрок сдержался, не выплеснул слова, клокотавшие в горле. Учтиво, хотя и сухо, ответил, что Намиэл не выходил из комнаты укротителя. А где сестра госпожи — об этом он, Челивис, понятия не имеет.

Аймара кивнула и юркнула в дверь. А Челивис хотел было сбежать по ступенькам, но вовремя заметил, что возле конюшни Дабунш беседует с плечистым батраком. Значит, нельзя суетиться, дергаться и вообще показывать, что случилось неладное.

Игрок неспешно спустился с крыльца: прогуляться господину захотелось, что ж такого?

Если Аймара разминулась с сестрой, значит, та успела скрыться за домом…

Не торопясь, с рассеянным видом гуляющего бездельника, Челивис обогнул бревенчатый сруб.

И тут он испытал второе потрясение.

На скамье под навесом сидели двое. Сотник Литисай что-то с удовольствием рассказывал. Рыжеволосая девушка рядом с ним вся превратилась в слух: розовый ротик увлеченно приоткрыт, правая ручка теребит агатовое ожерелье.

Можно держать пари, что эта парочка беседует тут уже давно, позабыв обо всем на свете.

Ну Маринга!.. Ну лиса!.. Ну хитрюга!.. Чтобы не быть пойманной за руку на крыльце, притворилась собственной сестрой!

Теперь хоть догоняй, хоть не догоняй… Красивая воровка наверняка уже у себя в комнате. И что прикажете делать? Ломиться в дверь к богатой и знатной девице? Орать на весь постоялый двор, что она у него украла… а что, собственно, украла? Ах, карту, на которой — путь к сокровищам?

Но даже если сделать такую глупость… если потребовать обыска… У рыжей гадюки хватит ума не прятать пергамент в своей комнате, а засунуть на бегу в какую-нибудь щель — тогда ищи его…

Удрученный Челивис вернулся в трапезную, соображая по пути, как объяснить Дабуншу пропажу карты.

Рассеянно повернул к той же скамье, на которой только что беспечно дремал…

И принялся негромко и восхищенно поминать всю родню Хозяйки Зла до седьмого колена.

Потому что на столе лежал пергаментный свиток.

Значит, не украла? Значит, пробежала глазами и вернула? Должно быть, у девчонки крепкая память.

Ну, эта беда — не беда. Тайну клада знают не только Челивис с Дабуншем.

Но какая девушка! Во имя Безымянных, какая девушка! Каких дел бы мог натворить Челивис с такой напарницей!

Какая досада, что она — богатая наследница. И достанется какому-нибудь толстому олуху вроде Намиэла.

Впрочем, Маринга может сделать олуха и простака из любого мужчины. Например, из него, Челивиса, игрока, живущего своей хитростью… Нет, какого дурака он свалял!

Приоткрылась дверь на кухню, раздался веселый голос Дагерты:

— Недотепка, беги, зови всех на ужин. Айки, доченька, давай на стол собирать!

* * *

На игру, идущую вяло и по мелочи, скучно было бы глядеть со стороны. Но со стороны глядеть было некому, кроме Пузатика, лениво колыхавшегося на плече хозяина.

А сами игроки не скучали.

Раз за разом падали из коробки костяшки. Раз за разом выигрыш Эшуафа увеличивался на несколько медяков. Когда долг Намиэла достигал серебряной монеты, юноша чинно доставал из кошелька на поясе серебрушку и без досады вручал ее Эшуафу, приговаривая с ноткой гордости:

— Ну и невезучий же я!

Стола в комнатушке не было, играли прямо на кровати, положив между собой дорожный сундучок Эшуафа и бросая костяшки на него.

— Мой господин даже вещи не распаковывал? — лениво поинтересовался Намиэл.

— А я в дороге особо не раскладываюсь, — рассеянно отозвался укротитель Подгорных Тварей. — Мало ли что случится… Алмаз, кинжал, дракон!

«Чего он опасается? — удивился про себя юноша, встряхивая коробку перед броском. — Ждет нападения на постоялый двор, что ли? Или погоня за ним?»

Но вслух ни о чем не спросил.

— Кинжал, две подковы… ну до чего же я невезучий!

Эшуаф не протянул руку за коробкой. Он, прищурившись, глядел на собеседника. Что-то про себя прикинул — и решился:

— А мой господин хотел бы, чтобы ему всегда и во всем везло? Не только в игре?

Намиэл вежливо улыбнулся:

— Мой отец любит говорить: «Удачу не купишь».

— Купить можно все. Конечно, удача — удовольствие не из дешевых, но наследник Рода Жервил может позволить себе многое. Причем я, заметьте, не обманщик, который торгует чем-то невидимым и неосязаемым. После сделки мой господин сможет для проверки сыграть с кем-нибудь в «радугу», и если проиграет — я верну деньги. Или можно с кем-нибудь ударить об заклад. Неважно, на что.

Намиэлу все еще казалось, что собеседник шутит.

— А если побьюсь об заклад, что луна с неба упадет прямо сюда, на постоялый двор?

— А вот этого не нужно, — очень серьезно ответил Эшуаф. — И лучше без споров про конец мира или войну демонов.

Намиэл перестал улыбаться. Может, этот человек мошенник или безумец, но уж точно не шутник.

— А если мы вдвоем сядем играть в «радугу»? — спросил юноша тоном дотошного покупателя. — Ты удачлив, я удачлив — что же, нам одинаковые расклады будут выпадать?

— Ты не понял… — Эшуаф тоже оставил почтительное словечко «господин». — Я свою удачу продаю. Собственную.

«Ну точно, мошенник», — подумал Намиэл и спросил:

— А зачем тебе свою удачу продавать? Ты же на одной игре в «радугу» отлично заработаешь.

— Денег у меня и без того хватает. А когда ты расплатишься за покупку — смогу спокойно жить-поживать до старости. А удача… с нею хлопот много.

— Хлопот?

— Ну да. Вот она, моя удача! — Эшуаф поднял руку к плечу, почесал бурый бок. — Эта зверушка за кормежку расплачивается с хозяином везением. Ее надо носить при себе. Ничего страшного: элегантная причуда знатного и богатого юноши. Ручной зверек, какого нет больше ни у кого. Еще и в моду войдет таскать при себе всякое зверье. Тем более что Пузатик и вправду знает много забавных трюков.

Даритель удачи задергался меж шести тонких ножек и довольно захрюкал.

Намиэл без симпатии глянул на тварюшку, которую ему предложили сделать предметом зависти столичных щеголей, и недоверчиво поинтересовался:

— И как же это он мне удачу приносить будет?

— А просто. Ты кормишь Пузатика — и тебе во всем везет. Вот только жрать, зараза, хочет постоянно.

— А что он ест? — Во взгляде Намиэла на бурый мешок без глаз, ушей и рта была уже не брезгливость, а интерес.

Эшуаф чуть помолчал — и признался:

— Он питается ложью, предательством, жестокостью. Среди людей этого корма хватает, он дармовой, на прокорм зверя не растратишься. Если кругом война, какие-нибудь дворцовые интриги или попросту семейные ссоры, то и без твоих хлопот он будет сыт. А если все тихо да мирно — ну, тут приходится подталкивать людей на всякие скверности. Твоя-то ложь или злость ему не по вкусу, ему чужую подавай.

Намиэл перевел изумленный взгляд с лица укротителя на тварь.

Вспомнил кое-что из увиденного и услышанного сегодня.

И поверил.

— Ну, что? — спросил Эшуаф деловито. — Сколько тебе надо времени, чтобы принять решение?

Времени Намиэлу не понадобилось совсем.

Зря, зря лихой Вайсуэл, бывший капитан «Пьяной акулы», сокрушался, что единственный сын его растет мямлей и тряпкой.

Юноша вскочил на ноги и схватил за ручку лежащий на кровати дорожный сундучок. Брызнули по полу рассыпавшиеся костяшки, а Намиэл с маху двинул искусителя по башке.

Вернее, целился по башке. Эшуаф увернулся, удар угодил ему в плечо. В то самое плечо, на котором до этого сидел Пузатик. Тварь оказалась проворной: спрыгнула на пол и бросилась в угол, испуганно вереща.

— Сволочь из меня сделать хочешь? — рявкнул Намиэл отцовским, капитанским голосом. — Чтоб я ради своей удачи других на подлость толкал? Да чтоб тебя Многоликая в тине утопила вместе с твоей поганой тварью!

Швырнув в угол, в Пузатика, сундучок, юноша вылетел из комнаты и хлопнул дверью.

* * *

— А мне все равно эта речка понравилась.

— Но от нее же бедой веет!

— Еще как веет… Она… ну, будто человек все слезы выплакал — и глядит перед собой, ничего не видит, горе его каменным сделало. И так хочется его утешить…

— Что ж, Дождик, попробуй.

— Для начала бы узнать, что там случилось. Ты же, бабушка, рассказать не хочешь!

— Спроси у того, кто знает больше моего.

— Стариков в деревне поспрашивать?

— Ты уже к пасечнику Авипрешу сунулся — и много узнал? Из его сверстников в деревне только один остался: Сарторш Южный Камень, дед Хиторша. Суровый и крепкий старик. Он тебе попросту по шее даст.

— А у кого же тогда…

— У воды, внучек. Вода все знает.

— Ты про хозяйку Тагизарны?

— Умница, внучек.

— Она же вчера меня чуть не убила!

— А завтра мы к ней вдвоем пойдем. Я как берегом хожу, так всегда присаживаюсь с нею поболтать. Авось не откажет в помощи старой подруге… Прибавь-ка, внучек, шагу, а то к ужину опоздаем. В «Посохе чародея» уже за стол садятся.

* * *

В «Посохе чародея» уже садились за стол. Дагерта как раз собиралась послать Недотепку за двумя отсутствующими гостями, когда наверху, на галерее, распахнулась и тут же захлопнулась дверь.

По лестнице ринулся вниз Намиэл… вернее, попытался ринуться, но споткнулся на верхней ступеньке, кубарем покатился вниз, поднялся, опираясь на перила.

И заговорил. Горячо, бессвязно…

Но его поняли. Сразу. И сразу поверили. Потому что все чувствовали: рядом творится что-то непонятное и скверное.

— Мы, значит, весь день его тварь кормим? — воскликнула одна из сестер.

— И перессорились! — гневно подхватила вторая.

— А мне худые советы давал! — возмутилась Дагерта.

— Что, и тебе тоже? — удивился Кринаш.

Тут наверху открылась дверь, из нее осторожно выглянул Эшуаф с Пузатиком на плече.

Все разом замолчали.

Наступившая тишина ввела Эшуафа в заблуждение. Он решил, что все обошлось, мальчишка промолчал… И двинулся вниз, чтобы присоединиться к трапезе.

Уже на нижней ступеньке он заметил пристальные взгляды и дернулся было назад. Но стоящий у лестницы Хиторш сцапал его за шиворот.

— Это из-за твоей твари мне от хозяина досталось? — гаркнул он и так тряхнул Эшуафа, что тот едва из куртки не вылетел.

Пузатик брякнулся на ступеньки — и тут же рядом с ним растянулся дрессировщик.

Оба сразу вскочили и помчались по лестнице на галерею к своей комнате — прятаться. Улепетывали они с проворством, наводящим на мысль о том, что бьют их далеко не впервые.

Но Эшуаф и его питомец опоздали. Мстительные рыжие барышни по второй лестнице взлетели наверх и почти столкнулись с укротителем у дверей.

Эшуаф даже не попытался прорваться в комнату мимо разъяренных девиц: глаза выцарапают! Заметался по лестнице между близнецами и гневно ожидающим внизу Хиторшем: парень не погнался за укротителем, поняв, что тому все равно некуда деться.

Дрессировщик хотел было сигануть через перила, но увидел внизу Дагерту с ухватом и в отчаянии застыл на месте. У его ног, вереща, топтался Пузатик.

Маленький Нурнаш не понимал, в чем дело, но визжал от восторга.

И тут грянул хозяйский, непререкаемый, спасительный глас:

— А ну, не трогать! Не трогать, я сказал! В «Посохе чародея» гостей не бьют. Вот вышвырну его сейчас за ворота — тогда с ним и толкуйте, если догоните.

Эшуаф пискнул:

— Темнеет уже!

— Ничего, до деревни до ночи доскачешь, — безжалостно ответил Кринаш. — А нет — так что тебе ночных тварей бояться? Ты же, ясно-понятно, везучий!

* * *

А на сеновале над конюшней служанка Бирита, напрочь забыв про оставшегося в столице дружка-десятника, выражала кучеру Джайчи свою благодарность за спасение от грабителей. Крепко так выражала, сердечно, темпераментно и уже второй раз. Причем со взаимным удовольствием, потому что бывший боцман «Седой волны» был хоть и не молод, но силен. И на нежные женские чувства ответить мог так, что потом самому вспомнить не стыдно было.

Когда вторая вспышка благодарных чувств утихла, служанка хотела высказаться как раз в том смысле, что иные моряки зрелых лет могут поучить городских молокососов обращению с женщинами. Но тут кучер приподнялся на локте и спросил:

— Что там за гам?

Служанка тоже услышала шум и с любопытством вскинулась:

— Ой, глянем!

Оба подобрались по сену к крошечному оконцу и приоткрыли его.

— Да это ж тот гость… со зверушкой. Чего это он на ночь глядя уезжает?

— А чего все столпились и шумят?

— Да кто ж так седлает коня, а?

— Едет… А что это… ой! Дагерта ему вслед — поленом!

— Ты глянь, попала! По башке! Во ручка у бабы…

* * *

— Врал он насчет удачи, — хохотнул певец Арби. — Вон как его госпожа Дагерта поленом проводила. Это везение, да?

— А ведь он куда-нибудь прискачет… — тревожно вздохнула Дагерта. — И опять за свои пакости возьмется!

— Ясно-понятно, возьмется! — повел плечом хозяин. — Ну и что? Один он, что ли, бродит по свету, наживается на людской злобе да подлости? Всей-то разницы, что другие — без зверушки.

* * *

За поворотом дороги Эшуаф заново переседлывал наспех оседланную лошадь. Норовистая вороная злилась и боком теснила хозяина в глубокий снег.

Эшуаф поднял руку, потрогал затылок и громко возмутился:

— Больно, демоны меня сожри! Если б не шапка, так бы башку и пробило… А всему ты виной, паучище разжиревший!

Из-под крышки стоящей в снегу корзины донеслось презрительное похрюкивание. Разжиревший паучище явно не сочувствовал хозяину.

— У, брюхо шестиногое! Куда с тобой ни сунься, везде побить норовят! А как до трепки дойдет, так про хозяина забываешь, всю удачу на себя тратишь… чтоб тебе не перепало чем тяжелым… у, тварюга ненашенская!

Судя по звукам, доносящимся из корзины, ненашенская тварюга веселилась вовсю.

— И все бы тебе жрать, утроба ненасытная! Я и не живу вовсе — знай тебя кормлю. Деньги есть, а себе на радость их и потратить некогда: для тебя еду добываю, мерзость ты пузатая!

Пузатая мерзость распрыгалась в корзине так, что чуть ее не перевернула.

— А эти… эти… сразу драться! Можно подумать, я их силой заставлял что-то скверное делать! У кого в душе грязь была, у того она наружу и вылезла, а колотят почему-то меня!

Эшуаф снова потер затылок там, куда угодило брошенное от всей души полено.

— Нет, ну почему этот прохвост, что мне тебя всучил, не предупредил, что тебя можно только продать? Не бросишь тебя, не потеряешь… даже убить не получается, такая ты сволочь везучая!

Везучая сволочь по-поросячьи завизжала в корзине. Она была целиком согласна с хозяином: не бросишь, не потеряешь, не убьешь!

— Да и удача от тебя скверная — кривая, гнилая… И ни семьи у меня, ни друзей — когда их завести? Я ж только и знаю, что встречных-поперечных на дурное подбиваю. Одно родное существо и есть, чтоб оно сдохло! У-тю-тю, Пузатик… тварюшка-лапушка, столько трюков знает, так славно публику потешает… у-у!..

Не удержавшись, Эшуаф дернулся отвесить по корзине пинка — но промахнулся, с маху ударил ногой в мягком сапоге о спрятавшийся в снегу древесный корень. И с воплями и бранью запрыгал на одной ноге под несущееся из корзины довольное хрюканье.

* * *

Утро, ласковое и ясное, тихонько пришло в «Посох чародея».

Словно чувствуя себя виноватыми за недавние злые мысли, все были приветливы и добры друг к другу.

Кринаш, которому вчера Эшуаф посоветовал выгнать Недотепку из дому («Какой с нее прок, только хлеб жрет!»), похвалил девочку за то, что догадалась постелить в трапезной чистые тростниковые циновки, и пообещал заказать ей у топоровского сапожника новые башмаки.

Дагерта к завтраку состряпала любимую мужем кашу с кусочками копченого мяса. А на добродушно-ворчливое «Балуешь ты меня!» — ответила нежно: «Да как же тебя не кормить, хозяин ты наш, весь дом на тебе держится!»

Даже Хиторш, досадуя, что позволил заезжему прохвосту собой командовать, догнал у ворот идущую по воду Айки и выдавил из себя: «Ты… это… не злись».

Просить прощения Хиторш не привык и не умел, но умница Айки оценила его порыв. Вместо того чтобы отвернуться и поспешно пробежать мимо, ответила мирно: «Да ладно!..»

Вот такое это было утро…

А две сестры у себя в комнате вовсю мирились.

Вчера они допоздна выясняли, кто из них глупее выглядел в этой истории. Так и уснули, наревевшись, обидевшись на весь мир и чувствуя себя глубоко несчастными.

А проснулись с желанием сладко каяться и объяснять сестре, что все на свете мужчины — не причина для ссоры близких людей.

Именно это они наперебой говорили, заботливо причесывая друг друга.

— Да кто он вообще такой, этот Намиэл?

— Слизняк.

— Тряпка.

— Только от него и толку, что про этого мерзкого Пузатика всем рассказал.

— А давай прямо сейчас к нему пойдем. Вот причешемся и пойдем. И пусть скажет, на ком из нас он женится.

— Да-да, а другая отступится без обиды.

— Было бы из-за кого обижаться!

— А я еще кое-что придумала! Давай не сразу вернемся домой. Я узнала такое… интересное!

— Ой, я тоже тебе хотела сказать…

— Нет, я, я первая!.. Вот послушай, что ты об этом думаешь: «Меж Барсучьим Хороводом и Зубами Реки отыщи Улыбку Рыси…»

— Откуда ты знаешь?.. «Ступай туда, куда смотрит Рысь…»

— Да ты… ты… Тебе господин Челивис рассказал, да?

— Какой еще… Ах, который с Эшуафом в «радугу» играл? Он-то тут при чем? Я из нашего женишка вытряхнула правду. Клады сюда приехал искать, оболтус!

— О-о! Да единственный клад, который он может заполучить, это ты или я.

— Верно. Пойдем?

— Подожди, я тебе воротник поправлю… вот! Идем!

Обе пошли к комнате Намиэла.

Дверь была приоткрыта, и сестры сразу поняли, что момент для своих требований они выбрали неудачный. Жених был не один.

Из-за двери донеслось:

— До чего же я устал! Они меня рвут на части! А я и выбрать не могу. Они ж одинаковые, даже в глазах рябит…

* * *

Сотник Литисай и Челивис сидели в комнате Намиэла, пили вино, которым он их угощал (лучшее из того, что нашлось на постоялом дворе), слушали жалобы наследника Жервила-и-Винниграя, но не могли проникнуться трагизмом его положения. Ну, не казалась им такой уж невыносимой жизнь здорового, богатого, избалованного юноши, которому предстоит жениться на красивой и славной девушке. Тоже, кстати, богатой.

А Намиэл тосковал:

— Они меня рвут на части! А я и выбрать не могу. Они ж одинаковые, даже в глазах рябит!

Челивис не стерпел такого наговора и поклепа:

— Одинаковые? Да что ж господин такое говорит! Очень даже разные. Госпожа Маринга — яркая, хитрая, отважная, с великолепным характером. А сестренка ее — та попроще…

Тут не выдержал сотник Литисай:

— Попроще? Госпожа Аймара? Да вы поищите вторую такую! Она же умница! И золотое сердце! А что до отваги, так много вы видели девушек, которые бы прыгнули с моста в реку, чтобы спасти тонущего щенка?

Намиэл не обратил внимания на эти горячие слова. Он тупо и измученно глядел перед собой.

— Нет, на ком из них мне все-таки жениться?

— На Маринге, — вырвалось у Литисая.

Одновременно с ним игрок выдохнул:

— На Аймаре.

И оба враждебно взглянули друг на друга.

Намиэл этого не заметил: его осенила мысль. Он быстро развязал кошелек и вытащил серебряную монету.

— Вот! И мучениям конец!

Он повертел в пальцах блестящую, недавно отчеканенную монету. С одной стороны на ней красовался профиль короля Тореола, с другой — древний герб Силурана: сосна и секира.

— Если герб, то Аймара. Если персона, то Маринга. И буду на том твердо стоять!

Монета взлетела в воздух, прокатилась по столешнице, сорвалась с края и исчезла под столом.

А поднять ее юноша не успел.

В комнату ворвались два разъяренных рыжих демона.

Еще бы не разъяриться! Одно дело — перехватить добычу у сестры. И совсем другое — когда тебя разыгрывают в «герб и персону»…

В этот миг ни Челивис, ни Литисай, ни даже родной отец девушек — никто не сумел бы различить Марингу и Аймару.

Одна из сестер дала жениху крепкую оплеуху. Другая, схватив со стола чей-то кубок, выплеснула вино Намиэлу в лицо.

— Мерзавец!

— Негодяй!

— Мы перед ним на задних лапках пляшем…

— А он жребий бросать вздумал!

— Всё! Сдаюсь, сестренка! Забирай эту радость! Нянчи его всю жизнь!

— Да мне эта медуза ни с деньгами не нужна, ни без денег!

— Что, отказываемся?

— Да! Обе!

— Слышал, жених? Мы тут остаемся, а ты собирай вещи.

— И брысь отсюда!

— А если наш папа и дядя Вайсуэл начнут шуметь — вали все на нас.

— Мы справимся.

— Катись!

Счастливый жених смахнул с побитой физиономии вино и пообещал, что покатится прямо сейчас.

* * *

Вскоре Намиэл ехал в своем маленьком возке по лесной дороге на север, глядел мимо спины сидевшего на козлах раба-наррабанца на бегущие мимо стволы сосен и радостно думал: «Повезло! Хвала Безликим, как же мне повезло!»

* * *

А Челивис и Литисай, проводив приятеля, вернулись в дом и, не сговариваясь, направились в его опустевшую комнату. Оба вспомнили о серебряной монете, что осталась под столом, и им захотелось узнать, что выпало: герб или персона?

Оба заглянули под стол — и, не разгибаясь, расхохотались.

Монета закатилась в щель и встала там на ребро.

## 3. «ВРАЧЕБНОЕ ИСКУССТВО БЕССИЛЬНО»

— Пока тут прохлаждаемся, — рявкнул Дабунш на Челивиса, — другие клад сыщут!

— Шумишь так, словно что-то узнал, — усмехнулся игрок.

— Да уж, кое-что узнал, — гордо напыжился Дабунш.

Челивис изумленно глянул снизу вверх на своего охранника.

— Под окном подслушал, — объяснил тот. — Королевский вояка с барышнями бренчал.

И солидно замолк.

Тут Челивис насторожился. Он насел на медлительного Дабунша, как охотничья собака наседает на медведя. И слово за словом вытащил из него возмутительные сведения.

Оказывается, Литисай видел, как несостоявшийся жених перед отъездом отдал бывшим невестам пергамент с картой. Точнее, они его отобрали, заявив, что Намиэлу в городе карта ни к чему, а они здесь неплохо развлекутся.

Об этом сотник и напомнил девушкам — и добавил, что у него есть такая же карта. Друг подарил, десятник городской стражи. Отобрал у какого-то грабителя и подарил. Сам Литисай в карту не то чтобы верит, но ему любопытно. И он предлагает обеим барышням совместные поиски. Обещает защиту и охрану. Ему, мол, невыносима мысль, что две очаровательные девушки так рискуют.

Одна из девиц ответила, что никто им с сестрой не нужен, они и сами клад сыщут, а для охраны — вон, боцман-кучер имеется. А ее сестрица говорит: мол, хорошо господин придумал, спасибо ему за помощь, вместе и впрямь искать сподручнее, а если сокровище такое мелкое, что нельзя поделить еще на одного человека, то зачем его искать?..

На этом месте Челивис перебил рассказчика и потребовал, чтобы ему немедленно сказали: какая из сестер отказалась от помощи Литисая, а какая — захотела ее принять? Дабунш выпучил глаза: ему-то откуда знать? Он барышень и в глаза-то не различает, а уж по голосу… Челивис досадливо махнул рукой: мол, продолжай…

Дальше рассказ принял еще более интересный оборот. Сотник, мол, заявил девушкам, что не просто так набивается к ним в партнеры. Он готов им рассказать то, чего они не знают. Он, дескать, полдня пробыл в деревне, говорил с крестьянами — и для него больше не тайна одно из нелепых указаний карты.

Тут барышни дружно согласились принять сотника в свою компанию.

И Литисай рассказал, что в Тагизарну впадают две лесные речушки: Безымянка и Барсучья. Так есть, оказывается, место, где Барсучья речка, огибая скалы, делает почти круг. Ну без малого в кольцо свивается! Так не это ли загадочный Барсучий Хоровод? А если Зубы Реки — это Пенные Клыки, то Улыбку Рыси надо искать где-то между порогами Тагизарны и крутой излучиной Барсучьей речки.

Девушки пришли в восторг и собираются, пообедав, отправиться вместе с сотником на Барсучью речку…

Челивис в гневе хватил кулаком по столу.

Это была его идея! Его! Это он хотел предложить барышням партнерство! Дабуншу он собирался объяснить, что соперниц-кладоискательниц лучше держать на глазах, присматривать за ними…

— Мы тоже идем в лес! — грозно прищурился игрок. — Мы им этот Барсучий Хоровод живо расхороводим!

* * *

Рука еще побаливала. Но все было бы куда хуже, если бы проклятый Подранок вчера ее действительно сломал. К счастью, рука была просто вывихнута в кисти, и Хмурый вправил ее, шипя от боли и злости.

Ночь он провел в какой-то расселине, забился в нее, как крыса в нору, а для защиты от ночных зверюг развел костерок. Но никто не попытался сожрать разбойника, изгнанного из шайки, и к утру Хмурый воспрянул духом.

Конечно, теперь ему лучше не попадаться своим бывшим дружкам, чтоб им всем передохнуть… Никто не простит ему удара в спину товарищу по ватаге. И плевать им, сволочам, что Хмурый с ними больше года, а Подранка недавно демоны принесли.

Ну и в болото, в тину такую ватагу! Вместе с бледной поганью, что у них верховодит! Надо скорее раздобыть лошадь и убраться из этих мест.

Остановить первого встречного путника? Ха! В этих краях путники и летом в одиночку не ходят. А уж зимой сбиваются в длинные обозы, ощетиниваются мечами наемников-охранников, держат наготове арбалеты…

Поэтому двое верховых, издали увиденные Хмурым с высокой сосны, были настоящим подарком судьбы. За что разбойник и возблагодарил Безликих.

Да, оба выглядят крепкими ребятами. Да, оба при оружии. Ну и что? Без меча в здешние края и дракон бы не сунулся. Но если убедить этих парней, что в кустах засела шайка с луками…

Хмурый растянулся на толстом суку, оценивая взглядом приближающуюся добычу.

Один — смуглый, горбоносый, с черными волосами из-под шапки. Наррабанец, это ясно. Молодой. Куртка меховая, теплые перчатки… Куртка Хмурому особенно понравилась, должна была прийтись впору.

Второй — крупный, плечистый, наверняка сильный, как лось. Куртка нараспашку, грудь в серой рубахе подставлена под лучи солнышка, и впрямь сегодня не по-зимнему доброго.

Разбойник услышал обрывок разговора:

— Как ты так можешь, хозяин? Нараспашку… Холодно ведь!

— Эх вы, южные неженки! Да у нас в Силуране мужики после бани в сугробах купаются!

— В сугробах? Это как?

Но молодому чужеземцу не суждено было узнать, как развлекаются известные своей выносливостью силуранцы.

Хмурый спрыгнул на дорогу перед путниками.

— А ну, добрые люди, придержите коней. Да за оружие не хватайтесь, не то мои дружки, что в кустах сидят, из вас ежиков сделают.

Путники попались сметливые, коней остановили с первых слов, к мечам не потянулись. Только переглянулись. А потом светловолосый, которого спутник называл «хозяином», спокойно ответил:

— Стоим, не дергаемся, с луками не спорим.

И улыбнулся. От этой улыбки сломался, искривился глубокий шрам, бегущий через левую щеку, губу и подбородок.

Разумные путники — двойная удача. С мечом наготове Хмурый подошел ближе. Кинжал доставать не стал: левой рукой он примет кошельки у этих учтивых всадников… кстати, почему они до сих пор в седлах? Непорядок!

— А не спешиться ли вам, почтенные?

Путники разом покинули седла. Опытный разбойник с неудовольствием отметил: спешились оба так, что лошади теперь прикрывали их от придорожных кустов. От стрел выдуманных сообщников Хмурого.

Это они случайно или нарочно?

И глядят слишком спокойно…

Пожалуй, лучше не рисковать. К демонам их кошельки! Взять только лошадей…

Хмурый приблизился еще на несколько шагов, готовый в любой миг отразить попытку сопротивления.

И тут произошло нечто неожиданное.

Молодой наррабанец дико оскалился, глаза его выкатились, лицо жутко исказилось — и из горла хлынули пронзительные, резкие звуки: то ли вой, то ли неразборчивое проклятие, то ли древнее темное заклинание.

От вопля Хмурый на мгновение опешил — и этого мгновения хватило светловолосому великану. Он крепко пнул Хмурого в голень. Разбойник от боли взвыл не хуже спятившего наррабанца, а светловолосый обеими руками ухватил его за кисть с мечом и вывернул так, что Хмурый согнулся вдвое. Онемевшие пальцы выронили меч.

Так и стоял он, словно отбивая поклон встревоженным лошадям, а сильная рука светловолосого удерживала его.

— Эй, — рявкнул силуранец, — там, в кустах! А ну, на дорогу — и оружие наземь! Не то вашему дружку кишки выпущу!

Ответом был тихий шум ветра в голых ветвях.

— Нигде даже не каркнуло, — ухмыльнулся наррабанец. — Или сын гиены нам наврал, или его дружки по стае уже сбежали.

— А вот я проверю, — озабоченно бросил силуранец. — Подержи этого красавца. Если что — убей его и помоги мне.

Наррабанец извлек из ножен пленника кинжал, взял его в левую руку, а правой перехватил вывернутую кисть Хмурого. Проделал он это с такой ловкостью и непринужденностью, с какою опытный дамский угодник обнимает талию очередной подруги.

Хмурый ощущал на горле сталь собственного кинжала, не видел ничего, кроме конских копыт, и шипел от боли.

— У меня рука вывихнута! — не выдержал он наконец.

— Правда? — промурлыкал сверху заморский негодяй. — Какой ужас! Это ляжет на меня пятном, которое не смоется даже в черном царстве Гхуруха! В сорока храмах не отмолю я своей вины.

Огрызнуться Хмурый не успел: вернулся, хрустя снегом под сапогами, второй негодяй — силуранский.

— Я глянул на следы, — бодро сообщил он. — Никого с этим шутником нет и не было.

Не успел Хмурый опомниться, как оказался связан — умело, надежно и быстро, да еще и вывихнутую руку ему попутно вправили.

Пока верзила-силуранец привязывал конец веревки к седлу, его заморский дружок подобрал меч, оброненный незадачливым грабителем.

— Да они с кинжалом парные! Ух, какие рукояти: рыбы стоят на хвостах! И баланс хороший!

— Бери себе, Кхасти. Дарю.

— Спасибо, хозяин! — просиял Кхасти и ловко вскочил в седло.

Разбойник буркнул что-то о щедрости за чужой счет, но на него никто не обратил внимания.

Путники неспешно двинулись дальше. Теперь между ними на веревке шел связанный разбойник и размышлял о людской подлости и лживости.

— А лошадки-то испугались, — сказал наррабанец Кхасти. — До сих пор фыркают, ушами дергают…

— Скажи спасибо, что не убежали. Это я к твоим фокусам привык, а им впервой…

Разбойник, кусая губы от бессильной злобы, понял, что попался на трюк, давно отработанный двумя коварными мерзавцами. Один отвлекает, а другой…

И дальнейшие слова это подтвердили.

— Да, Кхасти, я тебя все забываю спросить: ты по-своему что-то голосишь… Просто так, что в голову взбредет? Или оно что-то означает?

— Это песня, хозяин. Любовная песня племени джахак. В ней говорится о страсти, делающей мужчину безумцем.

Воцарилось молчание.

Наконец силуранец сказал потрясенно:

— А я-то сомневался, когда ты говорил, что все твои соплеменники, как один, не знают, что такое страх…

— Люди племени джахак бесстрашны, как львы пустыни! — последовал гордый ответ.

— Верю! Вот теперь — верю! Если у вас даже девушки…

— А что — девушки? — подозрительно переспросил Кхасти.

— Ну, такие песни слушают — и все равно замуж соглашаются идти… Львицы, как есть львицы!

* * *

Крепкая, сильная, очень высокая женщина сидела на прибрежном камне, опустив босые ноги на серый лед. Если б не была она среди зимы босая, можно было бы принять ее за местную крестьянку: овчинный полушубок, длинная темная юбка, серый платок на голове.

В руках женщина держала что-то вроде обрывка рыболовной сети. И глядела на него так пристально, что не заметила приближения Гульды и Дождика.

— Здравствуй, хозяюшка! — почтительно окликнула водяницу старая нищенка. — Отчего грустна, Тагизарна, госпожа речная?

Тагизарна повернула голову — и Дождик с удивлением увидел на суровом лице дорожки слез.

— Зачем ты этого бродягу сюда привела? — вопросом на вопрос ответила водяница. Голос ее, звучный и красивый, гневно гремел, как вода на перекатах.

— Да не серчай ты на него. Мальчик себе дом ищет.

— Здесь ему искать нечего. Здесь я живу.

— Он и не пробует тебя отсюда выжить, не такой дурень. Понимает, что среди водяного народа с тобою мало кто потягаться может.

Взгляд Тагизарны смягчился. А бабка Гульда толкнула парнишку:

— На колени, живо! Если сумеешь обжить Безымянку — станешь притоком Тагизарны!

Дождик рухнул на колени. Он не чувствовал себя униженным. Будь у водяного народа короли, сидящая перед ним женщина была бы одной из великих повелительниц.

— Безымянку? — удивилась Тагизарна. — Так разве там можно жить?

— А почему нельзя? — вскинул голову Дождик. — Госпожа, умоляю, расскажи, если что-то знаешь!

— Вода знает все на свете, а Безымянка — мой приток. Но с какой стати я должна тебе помогать? Какой мне в этом прок?

— Отдарить мне тебя нечем. А отработать — только прикажи.

— Да? — В голосе Тагизарны звенела насмешка, глубокая и холодная, как подводные ключи. — И что умеет такой великий мастер?

— А что тебе нужно?

И тут Дождик с изумлением и страхом увидел, как изменилось лицо водяницы. Обмякло, постарело, углы рта некрасиво опустились — не древняя воительница, а немолодая деревенская баба, одинокая и несчастная… Миг — и разревелась, горько, взахлеб…

Бабка Гульда кинулась к подруге — обнимать, утешать.

— Шлёпа, Шлёпочка моя! — сквозь рыдания выталкивала из себя Тагизарна. — Красавица, умница, радость! Ни у кого такой нет — ни в реках, ни в озерах, ни в море!

— А ну, умойся и успокойся! — прикрикнула Гульда.

Водяница послушалась. Поднялась с камня, растопила ладонями лед, умылась, всхлипывая и сморкаясь.

Бабка Гульда обернулась к Дождику:

— Я так понимаю, завелась у госпожи зверушка. Раз такой нигде нету — стало быть, из-за Грани заявилась. И очень речной хозяйке по сердцу пришлась.

— Верно, — отозвалась Тагизарна почти спокойно и вновь уселась на камень. Умывание явно пошло ей на пользу.

— Погоди, — встревожилась Гульда, — не по той ли твари ты убиваешься, что я на берегу нашла? Ну, которая в лед вмерзла?

— Вот еще! — махнула рукой водяница. — Туша бестолковая, все бы ей жрать да жрать. Сдохла — туда ей и дорога, чужая она. А Шлепочка уж такая была своя! И холода не боялась! А уж до чего веселая да игривая! Как лягушек лапочкой ловила — я налюбоваться не могла!

— Так. И эта Шлепа у тебя… сдохла или потерялась?

— Украли! Украли красавицу! Чтоб тем ворюгам до костей высохнуть! Не усмотрела я, дура старая, не устерегла…

— Не вздумай снова реветь! Рассказывай: кто украл, когда и для какой надобности?

Суровый окрик привел водяницу в чувство, и она довольно толково рассказала, что ее любимицу, на свою беду убежавшую далеко от берега, изловили какие-то бродяги, отволокли в Замок Трех Ручьев и продали тамошнему властителю. Это водяница знает точно: расспросила ветер, ручьи и подземные воды. А колодезник из замка разузнал даже, что бедняжку Шлепу держат в подвале, в бочке с водой, и собираются послать в Джангаш, в королевский зверинец.

— Если не переживет неволи, — трагически повествовала Тагизарна, — набьют из нее чучело и все равно в Джангаш отправят.

— А что за зверь? — вмешался в разговор Дождик. — Большой? Кусачий?

Он сам не заметил, как поднялся с колен. Бабка Гульда довольно усмехнулась, увидев, какой спокойной решимостью светятся глаза юноши.

— Выручишь? Вернешь? — подалась к нему Тагизарна. — Выручи мою красавицу! Все тайны Безымянки тебе открою, ничего не утаю!

— Рассказывай про зверя! — приказал Дождик.

Вдвоем с бабкой Гульдой, вовремя останавливая восхваления несравненной Шлепы, она вытащили из водяницы описание серо-серебристого, с короткой жесткой шерсткой, зверя размером с крупную собаку. Задние лапы похожи на лягушачьи — сильные, мускулистые, с перепонками на пальцах, годятся и для прыжков, и для плавания. На передних лапах, длинных и тонких, — ловкие пальчики с коготками. Головка небольшая, вытянутая, в пасти крепкие, острые зубы.

— Ядовитая? — с опаской поинтересовался Дождик.

Водяница заверила его, что яда нет, зато есть другое: Шлепа умеет длинной струей выпускать из пасти слюну. Слюна сразу застывает и превращается в веревку. Из этих веревок Шлепа плетет сети.

— Стоит столбиком на задних лапах и плетет! — вздыхала Тагизарна. — А потом ставит на рыбу, под водой… Вот такая умница! А уж как ловко прибрежную живность ловила — мышей, лягушек, птиц… один раз зайца загрызла… Да как же я такое чудо не устерегла!

— Не плачьте, госпожа Тагизарна, — твердо сказал Дождик. — Уж я расстараюсь, верну вашу любимицу!

* * *

Самонадеянность — коварная попутчица. Обнадежит тебя, за локоток потянет делать глупости: мол, ты такой-сякой, молодчина, все у тебя получится… Доверишься ей, споткнешься, физиономию расквасишь — а она только руками разведет: мол, я тут ни при чем! И затаится на время, выжидая другого случая, прикидывая: поумнеешь ты или нет?

Примерно об этом размышлял Челивис, досадливо оглядывая каменистый высокий берег Тагизарны. Возомнил, понимаете ли, что легко будет по свежевыпавшему снежку найти следы двух девушек, Литисая и кучера, которого барышни взяли с собой для охраны. Но на береговых валунах ветер размел снежок, и Челивис понял то, что должен был сообразить еще на постоялом дворе: шулерские навыки и искусство читать следы — это не одно и то же.

Тошно думать, что вояка Литисай гуляет по зимнему лесу в компании двух красавиц. Но еще паршивее ожидание того, что Дабунш, надзиратель проклятый, сейчас начнет обвинять Челивиса в бестолковости. Опять лапы распустит… Сам-то чего сплоховал, скотина тупая? А еще разбойником был…

Когда резкий толчок сбил Челивиса с ног, он решил, что началась кулачная расправа. Охнул… но тут же громила рухнул рядом, распластался на камнях.

— Ты чего? — спросил игрок шепотом.

В ответ Дабунш бросил одно слово:

— Тролли.

Преодолевая страх, Челивис осторожно приподнялся на руках.

И верно — вот они, внизу. Четыре чудища. Если глядеть сверху, кажутся не такими огромными — но Челивис уже встречался с этими тварями три года назад и помнит, с какой силой они швыряли гигантские валуны в плывший по Тагизарне корабль.

Ишь, расселись на камнях… и не холодно им в набедренных повязках? Грубо слепленные фигуры в узлах мышц, кожа заросла бурым волосом, рожи — ввек бы не видеть… Один скинул с плеча сумку из шкуры, достал оттуда кусок мяса. Порвал на части, раздал дружкам. Жрать устроились. Да еще веселятся, пихают друг дружку в спину и плечи…

Ветер доносит запах — тяжелый, звериный. Хорошо, что тролли с наветренной стороны. А вообще-то пора отсюда уползать. Эта компания не зовет Челивиса к своей трапезе — вот и славно, вот и хорошо…

— Баба, — сказал Дабунш странным, осипшим голосом.

— Где? — в ужасе выдохнул Челивис. Завертел головой: неужели Маринга, храни Безликие? Или ее сестра?

— Да вот! — Дабунш взглядом указал на пирующую ватагу.

Ужас отхлынул. Челивис сдержал желание стукнуть дурня Дабунша и с неожиданным для себя острым любопытством впился взглядом в четверку троллей.

А ведь верно — баба! Вон, слева — определенно самка! Не мельче своих спутников, такая же мускулистая — а вот волос на теле почти нет. А главное… вот, сейчас повернулась… ну да, груди у нее. Большие такие, отвисшие…

Один из приятелей дамы дал ей тычка. Дама тут же вернула тычок с такими процентами, что шутник слетел с камня, на котором сидел, и растянулся на прибрежном льду. Это привело его дружков в восторг, они даже лопать перестали — размахивают лапами, гогочут…

— Какая баба! — все тем же сиплым, не своим голосом произнес Дабунш.

* * *

Никогда еще Дабуншу не доводилось видеть троллей. А вот слышал про них часто. И не упомнить, сколько раз летело в спину злое словцо: «Тролль!»

Это еще ничего, в спину — не в лицо. Все шло к худшей беде — с давнего зимнего дня, когда жена кузнеца Ваасбунша исчезла невесть куда. Спустя несколько дней вернулась — в изодранной одежде, с тяжелым, застывшим взглядом — и наотрез отказалась говорить, где была и что с нею стряслось. А на следующую зиму, едва не уйдя в Бездну, в тяжких муках родила сына. И болтала повитуха по деревне: мол, сколько годочков она роды принимает, а не доводилось видеть такого большого и уродливого младенца.

Не потерпела бы деревня женщину с ее отродьем, выжила бы… если бы не Ваасбунш Широкая Наковальня. Когда стало ясно, что носит его жена под сердцем дитя, сказал кузнец веско, словно кувалдой ударил: «Мой ребенок!» На том пересуды почти утихли. Кому охота сердить того, кто гвоздь кулаком в доску вогнать может?

Как положено, дал кузнец мальчишке имя — и зажила семья мирно да дружно. А коли говорили люди, что Дабунш туп, как колодезная бадья, кузнец отвечал: «Много умников расплодится — добра не будет. Зато сынок у меня богатырь — с одиннадцати лет в кузне молотобойцем работает!»

И все было хорошо, пока не подхватил Ваасбунш лихорадку. Крепок был, а с болезнью не сладил. И сам в Бездну ушел, и любимую жену за руку увел: она за ним ухаживала, тоже слегла и не встала.

Зажег Дабунш костер, проводил родителей честь по чести. А тут третья беда нагрянула: сосед расшумелся про какие-то долги. Вроде не слыхал парень от отца, чтоб тот деньги в долг брал… но поди докажи, если сосед свидетелей привел, да все такие бойкие, языкастые — вконец парнишку запутали. Сам не понял, как остался без родного дома, без клочка земли, без кузницы.

Побрел по чужим деревням работу искать. Как глянут на него хозяева, так бегут собаку с привязи спускать. Единственными, кто приветил бездомного паренька и взял к себе, были разбойники из шайки Клешни…

Дабунш досадливо покрутил головой: с чего это нагрянули недобрые воспоминания? Мешают любоваться!

И вновь зачарованно уставился с обрыва на веселую богатырку.

Не ладилось у Дабунша с бабами. Тянуть-то к ним тянуло, дело молодое… А только что за удовольствие: обнимаешь красотку — а думаешь, как бы ее не помять! Забудешься, стиснешь от души — а она уже орет в голос, ребра у нее поломаны. А Дабунш не злодей какой, чтоб для своей радости баб калечить. Всем они хороши, бабы, только уж больно хрупкие.

А вон та, внизу, — ну как из камня вытесана! Небось, сама обнимет — кости затрещат! Да бойкая какая! Бурого нахала одной затрещиной на лед отправила. И такая вся… такая… ну, много ее! Очень много! Дабунш и сам не из мелких, но рядом с нею встанет — лицом ей по грудь окажется…

Как подумал это парень — словно в горячую воду нырнул. Так ему и представилось, что обнимает он великаншу, лицом уткнулся в ее большие груди. А та не визжит, не трепыхается, не кричит: «Пусти, урод, задушишь!» Смеется от радости, как сейчас смеялась…

А тролли тем временем дожевали мясо, поднялись на ноги и побрели прочь берегом реки. Когда последняя могучая спина исчезла за скалами, Дабунш уселся на камнях, восхищенно покрутил головой — надо же, какая встреча выпала! — и огляделся.

Что-то вокруг было не так, но что?

А то было не так, что Челивис исчез! Сбежал, мерзавец! Решил в одиночку клад найти! Что тогда он, Дабунш, Клешне скажет?

Парень яростно сплюнул. Собрал в колчан болты, рассыпавшиеся, когда пришлось растянуться на камнях. Поправил за плечом арбалет. И отправился искать недобитого гада Челивиса.

* * *

— Не каждый день в «Посох чародея» связанных путников приводят, — покрутил головой Кринаш.

— Мы споткнулись об это добро на проезжей дороге, — сверкнул белыми зубами молодой смуглый наррабанец.

— Да, обычно мы за добычей бегаем, а тут добыча сама прибежала, — добродушно пробасил великан-силуранец, передавая поводья своей лошади Хиторшу и учтиво кланяясь хозяину. — Будем знакомы. Как тебя зовут — наслышан. Я — Хашарнес Бычий Загон из Семейства Ульпрат. А это напарник мой, Кхасти, Оба мы — ловчие, самые настырные из всех настырных. Если у тебя, хозяин, кто-нибудь деньги украл или другое какое зло сделал — ты нам его только назови.

— Уж со следа не собьемся, — солидно подтвердил Кхасти.

— Запомню, — вежливо кивнул хозяин. — А за этим красавцем вас тоже кто-то послал? — указал он взглядом на разбойника, который опустил голову, сгорая от стыда и унижения.

— Нет, — объяснил Хашарнес, — этот добрый человек решил нам подарок сделать. Скажи, хозяин, сколько платят властители ближних замков за пойманного разбойника?

— В здешних краях один замок, властитель его — высокородный Унтоус Платиновый Обруч из Клана Спрута. Разбойников по осени замковые стражники ловили, было дело. А чтоб награду за пойманных лиходеев платить — такого не водится. Господин вообще неохотно развязывает кошелек.

— Нет, ты слышал?! — гневно обернулся Хашарнес к напарнику. — Не смею оскорбить худым словом Сына Клана, но могу же я попросить богов обрушить небеса на головы всем скупердяям и сквалыгам!.. А ты, — сурово обратился он к Хмурому, — тебе-то как совесть позволила прохожих на дороге останавливать, если знаешь, что они за тебя и медяка не выручат? Мошенник ты бесстыжий!

На крыльце захихикали Бирита, Недотепка и Айки. Служанки развлекались неожиданным представлением.

А ловчий загорелся новой мыслью:

— Хозяин, раз поблизости только один замок, значит, и королевские земли тут имеются?

— Почитай, все побережье королевское и есть.

— Может, кто из людей короля выдаст награду за поимку?

— Из королевских людей здесь главный — Литисай Звонкая Стрела из рода Хасчар, дарнигар крепости Шевистур. Он как раз у меня гостит, за трапезой увидитесь. А только и тут нету тебе, ловчий, прибыли. Он мне рассказывал: мол, в столице ему велели всячески содействовать искоренению разбоя в окрестностях Шевистура. Но денег, чтоб награды платить за поимку, из казны не выдали.

Возмущенный Хашарнес взрычал так, что служанки на крыльце восторженно завизжали. Затем ловчий схватил пленника за шиворот и молча потащил к воротам. Хмурый, попрощавшись с жизнью, покорно шагал за силуранцем.

За воротами Хашарнес ловко, одним рывком распутал казавшийся сложным узел на руках разбойника и дал пленнику такого пинка, что тот растянулся в снегу.

— Проваливай, раз ты бесплатный.

Разбойник затих в сугробе, не веря словам ловчего и боясь пошевелиться.

— Хозяин, — встал рядом с Хашарнесом наррабанец, — может, все-таки отдать сына гиены дарнигару? Как бы этот придорожный мерзавец не вздумал поиграть в месть.

— Кхасти, я обучаю тебя благородному искусству охоты за преступниками. Запомни: никогда не унижай наше ремесло работой без оплаты… Эй, а ты чего тут разлегся? Может, я еще о твоем ночлеге позаботиться должен? А ну, встал — и ножками отсюда, ножками…

* * *

Что Челивису удалось удрать от Дабунша — это хорошо и даже замечательно. Но вот что сам он при этом ухитрился заблудиться…

Казалось бы, все просто: идти берегом Тагизарны вверх по течению до того места, где в нее впадает Барсучья речка. А там разыскать то, что называется Барсучьим Хороводом. Должно быть, хитрюга дарнигар со своими спутницами уже там…

Угу, идти берегом… Пока дорога шла вдоль Тагизарны, все было неплохо. Но дорога вильнула — и изволь, Челивис, ковылять по валунам, заметенным снегом, петлять меж кустов, спотыкаться о коряги и невольно удаляться от Тагизарны…

Чужим, пустым и недобрым был лес для Челивиса. Молодой человек не замечал ни изящного рисунка черных обнаженных ветвей на фоне неба, ни голубых теней на сугробах. Не веселили его ни деловитый стук дятла, ни вспорхнувший из-под снега разоспавшийся тетерев, ни цокот удивленной его появлением белки. Горожанин Челивис не понимал и не любил лес. Да и видел-то его лишь по обочинам дорог и в окна придорожных трактиров.

И некого винить, сам полез в эту глухомань. Погнала тяга к приключениям и… ревность, неужели ревность? Плохо, если так. Не хватало бездомному игроку влюбиться в дочку одного из самых богатых людей Джангаша!

Ладно, это опасность дальняя, есть и поближе. Не провалиться бы в медвежью берлогу! Медведь обрадуется незваному гостю примерно так же, как богач из Рода Винниграй — вести о том, что за его дочерью ухаживает бродяга-шулер…

Нет, во имя Многоликой и всех ее демонов, может Челивис думать хоть о чем-то другом?!

Тут же выяснилось, что может, и еще как, потому что потревоженная еловая лапа очень удачно стряхнула с себя снег человеку за шиворот. В длинной тираде, которую игрок выдал вслух, ни разу не было упомянуто имя прелестной Маринги.

Заткнулся игрок лишь тогда, когда увидел тропинку. Настоящую тропинку! Узенькую, но протоптанную недавно… ну, насколько мог судить Челивис. Не зверолов он, не лесничий, следы читать не умеет!

Где тропинка — там люди. Может, даже те самые, кого Челивис разыскивает…

И не так уж далеко успел игрок пройти по этой тропинке, как услышал впереди голоса. Неразборчивые, но явно мужские. Должно быть, Литисай с кучером о чем-то беседует. По своим следам возвращаются.

Молодой человек ухмыльнулся. А вот он сейчас с ними шутку сшутит! Жаль, нет кустов, чтобы спрятаться. Зато неподалеку скала, а перед нею — разлапистая, густая ель.

Челивис по-мальчишески хохотнул, подпрыгнул, уцепился за нависший над тропкой сук и ловко, перебирая руками от ветки к ветке, перебрался к облюбованному укрытию, не оставив следов на снегу.

Только спрятавшись и притихнув, понял Челивис, что голоса — чужие, незнакомые.

Тут бы выйти, окликнуть путников, объяснить, что заплутал, спросить, как выбраться на дорогу. Но заставило сдержаться чутье матерого игрока.

И когда мимо ели гуськом прошли по тропинке трое, Челивис даже перестал дышать: ой, не похожи были эти люди на крестьян! У всех мечи, у одного еще и лук…

Челивис услыхал:

— А вроде Уанаи не переживает, что Хмурый сбежал. А ну как он со зла наведет на нас замковых шавок?

— Она такая. Злость и страх никому не покажет. А про Хмурого не думай. Она вроде как чары на нас наложила. Кто вздумает уйти из ватаги — забудет путь в лагерь.

Тот, что шел последним, остановился, тревожно завертел головой. Челивис прикрыл глаза, боясь, что незнакомец почувствует его взгляд.

— Эй, ты чего? — окликнул отставшего незнакомца один из приятелей.

— Здесь кто-то был недавно. Снег с веток упал.

— Птицы стряхнули. Или белка. Шагу-то прибавь, Уанаи ждать не любит.

Заскрипел снег под ногами. Челивис решил глянуть в спину уходящим разбойникам — да-да, разбойникам! В «Посохе чародея» кто-то рассказывал ему про атаманшу Уанаи.

Выждав, чтобы лесные молодцы отошли подальше, Челивис выбрался из укрытия.

— Ну, спасибо вам обеим, — полушутя, полувсерьез сказал он скале и ели. — Выручили!..

Может, еще бы что сказал, чтобы шуткою прогнать остатки страха. Но фраза замерла на губах: луч света упал на серую скалу — и высветил врезанный глубоко в камень рисунок. Явно очень старый, выщербленный ветрами.

Круглая морда, кисточки на ушах, пасть растянута в оскале…

Рысь улыбалась.

* * *

— Надо было сразу отправиться в деревню, порасспросить в «Жареном петухе». Раз сын гиены сюда не заезжал, значит, ночевал или в Топорах, или в крепости. Больше негде.

— Ты, Кхасти, парень смышленый, а вот опыта ловчего у тебя нет. Заночевать можно и на охотничьей заимке. А то и в лесу у костра. Если чуешь погоню, тут уж не до тварей.

— Так он, должно быть, думает, что далеко от нас ушел!

— Не считай его дурнем, приятель. Он два года таскает меня за собой, как лиса — репейник на хвосте. Тебя со мной еще не было, когда мне дал заказ почтенный Явишер Фиолетовое Крыло!

— Хозяин, я давно спросить хочу… За два года ты столько потратил денег, гоняясь за этим прохвостом, что и задаток ушел, и остальное, что от Явишера получишь, расходов не покроет. Выходит, ты работаешь себе в убыток?

— На этот раз — так. Но погоню не брошу. Кроме денег, есть еще честь ловчего и доброе имя… Эй, хозяюшка, еще плесни винца — и мы уже собираемся! Но до чего у тебя лепешки с козьим сыром хороши!

— Оставайтесь ночевать — на ужин еще напеку! — польщенно отозвалась хозяйка.

— Ужинать и ночевать будем в крепости, — развел руками Хашарнес, — хотя вряд ли нас там так вкусно накормят.

И вдруг скривился, закусил губу, вскинул руку к левому боку.

— У господина что-то болит? — преисполнилась сочувствием Дагерта.

— Да, хозяюшка, старая рана покоя не дает. И сам ведь виноват, дурак. Забыл взять в дорогу горшочек с растиранием.

Кхасти отвернулся, пряча ухмылку. Этот разговор повторялся везде, где они останавливались поесть или переночевать. Люди отвечали ловчему охотнее, если расспрашивать их не прямо.

Хозяйка всплеснула руками:

— Досада-то какая! У нас на днях как раз гостил бродячий торговец всякими снадобьями. Вдруг бы у него нашлось растирание…

Кхасти не повернул головы к хозяйке, но ухмылка исчезла с его лица.

А Хашарнес хмыкнул:

— Торговец снадобьями, да? Уж не такой ли неопрятный старикашка с берестяным коробом?.. Кхасти, как звали мошенника, у которого я купил соленую воду вместо растирания?

— Шустрый из Отребья, — поддержал Кхасти хозяйскую выдумку.

Хозяйка возмутилась так, словно это ее обвинили в жульничестве:

— И вовсе не старик, ему и тридцати нет, наверное. И не из Отребья, Барикай Сиреневый Куст… вот Семейство не помню… Ой, да вы же его в крепости увидите, его туда лекарем взяли, на жалованье!

* * *

Лекарь, о котором рассказывала Дагерта, в этот самый миг стоял грудь в грудь перед дюжим наемником Вьягиром и бесстрашно смотрел в его побагровевшее от гнева лицо.

— Уйди, Вьягир, по-хорошему! Не пришлось бы мне твои сломанные кости лечить!

— А ну, посторонись, припарка ходячая! Не то сперва тебя покалечу, а потом уже этому гаду его змеиный язык вырву.

— Пусти его, Барикай, пусти, — послышался из-за спины лекаря слабый, но полный злости голос Ланата. — Пускай потешится! Я же с одной рукой. Да еще ребра поломаны!

Вьягир задохнулся от ярости, но заставил себя сдержаться.

— И то верно. Но ты, змеиное отродье, за своим убожеством не спрячешься! Весь барак в свидетели беру: подожду, пока заживут твои ребра, а потом привяжу свою левую руку к поясу, чтоб на равных с тобой быть, и одной правой сызнова тебе бока намну. Дарнигар эту тварь на себе из-под обрыва выволок, а тварь будет про дарнигара пакости тявкать?!

Наемники, обступившие Вьягира и Барикая, согласно заворчали.

— А хуже не будет! — бесстрашно и дерзко отозвался Ланат. — Хоть до смерти забей! Я сдохну, а он тут будет дарнигаром! Я милостыню по дорогам просил, а его сюда родственнички пристроили! Я в руднике задыхался под обвалом, а он в Джангаше веселился, выкупили его! А ведь мы вместе сражались под Найлигримом! Я…

Он не договорил, потому что лекарь, подхватив стоявший на нарах кувшин, выплеснул его содержимое своему пациенту в физиономию.

Ланат ошеломленно отер лицо пятерней.

— И так приходится лечить бедолаг, которые башкой стукнулись! — под одобрительный хохот наемников сообщил Барикай.

— Стукнулся башкой он еще в детстве, — остывая, буркнул Вьягир.

— Ну, тут уж врачебное искусство бессильно! — развел руками Барикай. — Хотя… одно средство есть. Если ты, Ланат, еще будешь на дарнигара тявкать — наточу нож поострее да ампутирую тебе язык. Для твоей же пользы.

— А мы его подержим, чтоб не вырвался, — посулил кто-то из наемников.

— Слышь, лекарь, ты забрал бы поганца в Дом Исцеления, — попросил Вьягир, совсем успокоившись.

— А я что? — с простодушным видом ответил Барикай. — Госпожу Румру спрашивай.

Вьягир безнадежно махнул рукой. Он не собирался соваться к грозной Румре со всякой ерундой.

А лекарь глянул в кувшин:

— Ну вот, извел на дурака почти весь настой чабреца. Ну ничего, хватит Арнеру глаза промыть… где Арнер?

— Я тут, — отозвался один из наемников.

— Иди сюда, покажи глаза.

В голове лекаря зазвучал неслышный для других голос Астионарри: «Воспаление небольшое, скоро пойдет на убыль. Промой настоем. И вели ему не тереть глаза грязными руками».

Барикай привычно повторил вслух слова насчет воспаления, которое пойдет на убыль, и, ловко промывая наемнику глаза, пообещал лично обломать ему лапы, если он этими лапами будет тереть зенки… Ах, чешется? А знает ли Арнер, что делает черепаха, когда у нее под панцирем спина чешется?

Арнер призадумался. Потом недоуменно спросил:

— И что она делает?

— Терпит. И ты терпи, чем ты хуже черепахи?

Барикай был счастлив. В крепости ему нравилось решительно всё. Он уже помнил многих наемников в лицо и по имени. К нему относились приятельски и с уважением.

Единственное, что в этот миг его слегка огорчило, — подсказка Астионарри. Что, Барикай ни разу не промывал воспаленных глаз? Сам не справится, да?

Не доверяет ему дух целителя, скончавшегося двести лет назад. Ох, не доверяет…

* * *

Да чтоб его Многоликая смахнула в свой подол, этот лес! Со всеми корягами, пнями, непролазно сцепившимися еловыми ветвями! С сугробами, по которым брести — та еще пытка!

Челивис пытался выбраться из чащобы по собственным следам, но вскоре с ужасом понял, что бродит по кругу.

Игрок не был трусом и не терялся в сложных ситуациях. Но так непривычно, так тягостно столпились вокруг ели — словно заманили глупца в чащу, откуда нет выхода, и сейчас навалятся со всех сторон, стиснут, задушат колючими ветвями…

Челивис сидел на стволе поваленного дерева и последними словами бранил себя за то, что не окликнул прошедших мимо разбойников. Что бы они ему сделали? Убили? С какой стати? Отобрали бы кошелек и плащ, зато, может, указали бы, как выйти к дороге…

Даже Улыбка Рыси казалась уже не счастливой находкой, а издевательской ухмылкой судьбы.

Накатила тоскливая апатия — непривычное состояние для предприимчивого и дерзкого игрока. Показалось, что на свете нет ничего, кроме леса, и что идти ему уже некуда. Здесь он и сдохнет, на этом бревне. Замерзнет. Или сожрут хищники.

— Карр! — насмешливо послышалось сзади.

Челивис покосился через плечо — и тут же отвернулся, чтобы не глядеть на мерзкого ворона со встопорщенными перьями.

«Приглядываешься к человечине, мразь крылатая? И запустить-то в тебя нечем!»

Ворон каркнул еще раз…

И тут позади захрустели ветки, в снег шлепнулось что-то тяжелое. Ворон испустил короткий панический вопль.

Челивис вскочил, обернулся, выхватив меч, и успел увидеть, как черный комок перьев исчезает в клыкастой пасти.

Мгновение яркого страха — и готовность защищаться…

И тут же страх схлынул. Потому что из клыкастой пасти прозвучало:

— Ссъел птиссу. Хорошшо.

От облегчения Челивис шумно вздохнул и отправил меч в ножны.

— Удачной тебе охоты! — от души пожелал он чешуйчатому постояльцу «Посоха чародея». — А я вот заблудился.

— Заблудилсса? — донеслось слева. — Шшто это — заблудилсса?

Второй ящер подобрался незаметно, но это не встревожило игрока. Никто не станет вести учтивую беседу с тем, кого собирается съесть. А эти славные клыкастики так хорошо играли с хозяйским сынишкой…

Челивис постарался доходчиво разъяснить ящерам смысл слова «заблудиться». Когда чешуйчатые «ученики» поняли, в чем дело, их поведение удивило и встревожило «учителя».

Один из ящеров перевернулся на спину и, лежа пузом вверх, принялся лупить хвостом направо и налево, подняв тучи снежной пыли. А второй, набросившись на старую ель, принялся драть ее когтями — только хвоя и кора полетели во все стороны.

Не сразу до Челивиса дошло, что он видит веселящихся ящеров. И что он сейчас крепко уронил в глазах клыкастых соседей и себя, и все человечество.

Впрочем, огорчаться по этому поводу Челивис не стал, потому что ящер, только что по-щенячьи валявшийся на спине, вновь повернулся на живот и старательно проговорил:

— Ххолодно — плоххо. Кринашш — хорошшо. Пошшли гретсса!

И заскользил по снегу. Второй ящер оставил в покое ни в чем не повинное дерево и догнал своего приятеля, а счастливый Челивис поспешил следом, на ходу приговаривая, что холод — это еще как плохо, Кринаш — безусловно, хорошо, а уж греться — это и вовсе предел мечтаний…

* * *

Как же уютно стало в комнате, когда присланные госпожой Румрой плотники починили ставни, чтоб закрывались плотнее, и законопатили щели!

Барикай гордо осмотрел свои владения. Он только что спустился с чердака, на котором разместил запасы сушеных трав и готовых снадобий. Выглядели запасы, сложенные в углу просторного чердака, попросту убого. Как представишь, что это — на целый гарнизон… Ну ничего, до весны Барикай продержится, а весной примется собирать в лесу целебные травы и заготавливать впрок.

А внизу — три комнаты! С ума сойти, три! Это ж дров не напасешься — протопить такую хоромину! (Впрочем, как тут же с удовольствием вспомнил Барикай, это уже не его забота. Солдаты запасут дровишек.)

Одна комната — для больных. Там пока никого нет. Во второй — очаг с котлом и полка с двумя небольшими глиняными горшками, которые Барикай со скандалом отобрал сегодня у повара. Повар кричал, что вез посуду из самого Джангаша и своими руками кутал каждый горшочек и каждую мисочку в солому. А Барикай рисовал ему жуткие картины повального мора в лесной крепости, причиной которого будет жадность повара. И ушел из кухни с добычей! Будет в чем новые снадобья готовить!

Лекарь коснулся талисмана на груди.

— Астионарри, что мне еще потребуется из утвари?

Он ждал сварливого: «Вечно ты беспокоишь меня из-за ерунды!» Но дух великого целителя был настроен мирно.

«Пыточный стол», — прозвучал в мозгу Барикая хриплый голос.

— Что?!

«Ну, плотнику это так не называй. Скажи: нужен длинный стол, по углам — железные кольца для веревок или ремней. Чтобы зафиксировать пациента во время операции. А то начнешь ему ногу ампутировать, а он тебе — кулаком в ухо…»

— А, понял. И пилу надо у Румры выпросить. И сундук для всякого врачебного добра.

Барикай располагался в крепости надолго и устраивался с размахом…

Он прошествовал в третью комнату — свои личные апартаменты. Ну и что с того, что каморка размером с чулан? Барикаю здесь не танцы устраивать. Зато есть топчан, застеленный одеялом. И маленький стол. А на столе — горящий светильник… ставни закрыты, зима на дворе, как же без светильника? И ладно, масло тоже казенное.

А главное — на столе уже раскрыта книга…

Барикай глубоко вздохнул, предвкушая удовольствие.

«Зачем ты таскаешь с собой мой труд и при каждом удобном случае его штудируешь? — зазвучал в его голове голос Астионарри. — Ведь я сам с тобою! Все мои знания!»

Барикай вздрогнул, как пойманный воришка. Правда, для чего он зубрит рецепты? Стоит коснуться талисмана — и дух покойного целителя подскажет, что делать. А если надо оперировать — возьмет его руки в свои. Тут только расслабиться и не мешать…

Не хотелось объяснять великому целителю, что подсказанные знания кажутся украденными. Чувствуешь себя не лекарем, а мошенником.

Целителю он сказал другое, тоже правду:

— Явишер на талисман слишком полагался — вот теперь от злости стены лбом бодает.

«Явишер — ничтожество и дрянь! — Голос Астионарри налился злобой. — Мой четвертый владелец — и худший из всех!»

— А я, значит, пятый? За двести лет?

«Чародей, который создал талисман, погиб при пожаре, который сам, дурак, и вызвал магическими опытами. Талисман долго лежал в подвале, в тайнике».

— Скучно было? — посочувствовал Барикай.

«Сам попробуй! Но лучше бы я там остался, в подвале, чем попасть в руки Явишеру. Он рассказывал, что его в ученики к лекарю отдал отец и пообещал шкуру спустить, если будет трепыхаться. Потому что надо же болвана к толковому ремеслу пристроить… да-да, сам мне отцовы слова пересказывал. И хвастал, как тянул деньги из одиноких вдовушек, а из тех денег учителю платил, чтоб отцу не рассказывал про лень и шалопайство ученика».

— А как ты к нему попал, Астионарри?

«Прежний хозяин умер, а наследник проиграл безделушку… Явишер хоть и дурак, а хитрый. Разобрался, какой подарок ему судьба сделала… Видел бы ты, какая физиономия была у его учителя, когда тупица и лоботряс принялся блистать познаниями!»

Барикай засмеялся, представив себе эту картину.

«И все же мне противно было иметь дело с Явишером. И я рад, что ты… что талисман достался тебе».

— Ты очень добр, учитель.

* * *

Астионарри действительно был добр: он не назвал кражу кражей.

А ведь это именно кража и была. И был тогда Барикай вором, даже в рудник угодил. Там бы и сгнил, да подвернулся случай: силуранцы своих из плена выкупали, так по ошибке вместо погибшего наемника вытащили Барикая.

От спасителей-силуранцев воришка удрал, подался в столицу, в Тайверан. Там бывать не доводилось, можно было пристроиться к кому-нибудь в слуги и зажить тихо-мирно. Не дергаться при виде стражи и не видеть во сне рудник…

И повезло же! Приткнулся на службу к знаменитому столичному лекарю по имени Явишер Фиолетовое Крыло из Семейства Навитар. Без жалованья, понятно, за еду и кров — кто ж незнакомого бродягу на жалованье возьмет?

И жил бы парень, не тужил, если б не один случай.

Послал его хозяин с поручением на другой конец города. Вернулся Барикай — а в доме все вверх дном, служанки заплаканные, слуги мрачные. Только мальчишка, подручный конюха, сияет, как ясное золотце.

Барикай расспросил парнишку: что, мол, тут без меня было? Оказалось, потерял хозяин синий камешек, что на груди носит. И уж такой крик поднял! Велел обыскать всю прислугу. Орал, что прикажет пороть мерзавцев, пока не признаются, кто камень взял. За стражей хотел послать. Но тут подручный конюха нашел камешек возле коновязи: шнурок оборвался, когда хозяин с лошади слезал. Явишер обрадовался, дал мальчишке за находку серебряную монету — вот уж повезло так повезло!

Барикай сперва-то облегчение почувствовал: хвала Безликим, пронесло беду стороной! Набежала бы стража, начали бы обыскивать… ах, спина кнутом исполосована? Чем докажешь, что не беглый раб? Где раньше жил, чем занимался, кто за тебя поручиться сможет?

Ну, нашелся камешек — и славно…

А потом нахлынул знакомый подлый азарт. Что же это за сокровище такое, если Явишер его у сердца носит и весь дом из-за его пропажи переворачивает? Наверное, камень — ценности неимоверной! Добыть бы такой — а потом махнуть в Гурлиан или Силуран, жить себе в покое и довольстве… а воровать больше — ни-ни! Всё, закаялся!

Зло язвила совесть: ты же закаялся, когда из рудника сбежал! Мол, пожалели меня Безымянные, вывели на свет из-под земли, теперь буду честную работу искать!

Барикай отвечал настырной совести, что работу он вот именно нашел. И что Безликие наверняка решили вознаградить его за верность слову.

Чтоб не тратить времени на борьбу с дурой-совестью, Барикай отрезал себе путь назад: сходил в храм, заплатил жрецам, чтоб молились за его удачу, а сам, стоя на коленях у жертвенника, тихо поклялся последним костром, что, если боги позволят ему взять последнюю в жизни добычу, он никогда уже не осквернит рук воровством.

В тот же день Безымянные доказали ему, что молитва услышана и сделка принята. Хозяин, собираясь в баню, спрятал камень в своей комнате — а слуга через окно увидел, куда Явишер положил сокровище. А уж замок сундука открыть смог бы и не такой опытный вор, как Барикай.

Со своим трофеем Барикай отправился к подружке — золотая девчонка, мечта любого вора. Парень еще и не собирался возвращаться к брошенному ремеслу, а нужную девицу уже нашел — так, на всякий случай, чутье у него было на нужных девиц.

Вот и эта, умница, не удивилась просьбе свести Барикая со скупщиком драгоценностей — да чтоб это был человек, через которого идут большие деньги. Не стала вопросов задавать — кивнула и сделала.

А вот дальше все пошло наперекос, непонятно и нелепо.

Скупщик швырнул камешек Барикаю — именно швырнул, через стол. И сказал, что нечего издеваться над серьезными людьми. Он и в руки не хочет брать эту скверно обработанную, плохого качества бирюзу в железной безвкусной оправе. Такие дешевенькие камешки-обереги суеверные люди надевают на шею детишкам. На счастье.

Барикай был просто убит. Значит, сварливый и придирчивый Явишер трогательно таскал на шее мамину памятку? А ловкий и удачливый вор выпросил у богов такую ценную добычу?

С горя парень напился. А утром подруга поднесла капустного рассола и велела убираться из ее дома, а лучше и вовсе из Тайверана. Нащебетала ей одна птичка, что его бывший хозяин нанял ловчего. Да не кого попало, а самого Хашарнеса-силуранца. Известен Хашарнес своей настырностью. За дичью пойдет хоть в Бездну. Явишер заплатил ему большие деньги, чтоб нашел и вора, и вещицу украденную.

В бега Барикай ударился сразу, не раздумывая. Но уже в пути поразмыслил: с какой стати Явишер раскошелился, чтоб дешевый камешек вернуть? Может, это не детский оберег, а сильный талисман? Скажем, удачу приманивает… или деньги…

Воришка рискнул надеть добычу на шею. И — никакой удачи! Наоборот, в первой же придорожной таверне случайно влез в чужую драку, намяли ему бока ни за что.

Денег талисман тоже не приносил, а воровать Барикай не осмеливался: ведь клялся последним костром! К счастью, уходил он осенью, по деревням можно было найти работу за еду.

Никогда не забудет парень, как пришел на небольшое крестьянское подворье на окраине села. Домик на берегу прозрачной речушки, небольшой сад…

Место, где нашла бродягу его судьба.

Тянуло дымом: хозяева жгли в саду сухую листву. Их сынишка крутился у костра, тыкал в огонь прутики. А мать с отцом в стороне обмазывали стволы яблонь глиной с известью, чтобы зайцы зимой не грызли. К ним-то Барикай и направился: спросить, не надо ли помочь по хозяйству за кусок хлеба да за ночлег в сарае.

Но не успел заговорить: рядом пронзительно завопил мальчишка. Озорник расшалился, споткнулся — и упал в костер!

Родители метнулись на крик, но Барикай оказался ближе. Он подхватил мальчика на руки и, на ходу срывая с него горящую рубашку, кинулся к реке.

Он не раздумывал, не принимал решений. Чья-то властная воля заставила его упасть на колени, намочить в холодной воде лохмотья обгоревшей рубахи, приложить к ожогам ребенка. Мальчик извивался в руках, кричал от боли и страха, а Барикай держал его бережно и крепко.

— Ничего, малыш, ничего, — бормотал бродяга, — все пройдет…

Подбежал белый, с перекошенным лицом отец мальчика. Но сказать ничего не успел: Барикай, обернувшись, проорал ему:

— Яйца есть?

— Какие яйца? — переспросил потрясенный хозяин.

— Не твои, болван! Куриные! — гаркнул Барикай тоном вояки-десятника. — А ну, варить вкрутую! Да побольше! Сына твоего лечить будем!

И так он убедительно рявкнул, что родители помчались в курятник. А Барикай и не собирался объяснять им то, что понял только сейчас: про яйца и лечение ему сказал незнакомый хриплый голос. Прямо в голове прозвучал.

Почему-то сам Барикай не испугался — ни в тот миг, ни потом, когда плачущий мальчишка лежал на лавке, на одеяле, а Барикай смазывал красные сухие пятна на коже медом. Руки двигались не по своей воле, осторожно и бережно, а Барикай вслух повторял то, что было слышно лишь ему:

— Ничего-ничего, могло быть и хуже… Пока лекарство приготовится, смажем медком, он боль снимет.

— Мой господин — лекарь? — с уважением спросил хозяин.

Барикай чуть не ляпнул: «Кто, я?!» Но тут же смекнул, что это удобный случай сбить со следа погоню.

— А я что, похож на кузнеца или придворного вельможу? — спросил он дерзко. — Лекарь я и есть!

И лишь потом, пережаривая на сковороде вареные желтки, чтобы получилась черная тягучая мазь, Барикай понял, что помогает ему краденый талисман…

Наутро он покинул дом благодарных хозяев. В котомке лежали свежие лепешки и большой кусок окорока. В кошельке, еще вчера пустом, позвякивала горстка медяков. А хозяйка еще и расцеловала его на глазах у мужа, благодушно на это взиравшего.

В тот же день Барикай разговорился с талисманом — и понял, как все-таки щедры к нему боги!

Зачем красть, если в любом селе найдутся бедолаги с прострелом в спине (приложить натертую черную редьку на тряпке), или с воспаленными глазами (промывать отваром чабреца или цветов василька), или с больным ухом (закапать теплый сок луковицы, испеченной с льняным маслом)!

А за это тебя и встретят, и приветят, и накормят, и спать уложат. Не вопят: «Ворюга!», не гонятся следом и не бьют, если встретят еще раз.

Новая жизнь нравилась парню все больше и больше. Так приятно было видеть уважение и благодарность в глазах тех, кому помогли снадобья!

Дух лекаря Астионарри, если было надо, брал неловкие руки Барикая в свои незримые пальцы. Когда на просеке лесорубу раздробило ногу упавшим стволом, Барикай, вовремя оказавшийся рядом, лихо и уверенно произвел ампутацию прокаленной над костром пилой. (Да-да, бывший вор знал уже и слово «ампутация», и много других умных слов!)

После операции Астионарри сказал ему: «Молодец, что не хлопнулся в обморок!»

А Барикай удивился: с какой стати? Что страшного или мерзкого в человеческом теле, даже больном, даже изувеченном?

Новая работа с каждым днем оказывалась все интереснее. Она захватила душу, как любовь. И если раньше, слыша от мертвого наставника слова: «Здесь врачебное искусство бессильно!» — он с сожалением отступался, то в последнее время стал приставать к Астионарри: «А почему бессильно? А что мешает? А кто пробовал это лечить?»

А когда впервые в каком-то городе увидел книги по лекарскому ремеслу… всё, вконец погиб!

С той памятной ночи прошло чуть более двух лет — и какие же славные это были годы! Жаль только, не мог Барикай остаться в каком-нибудь городке и лечить людей: городские власти потребовали бы рекомендации от наставника, у которого Барикай проходил испытания на звание лекаря. Да и погоня висела за плечами, не отставала. Проклятый Хашарнес раза четыре чуть не поймал свою добычу. Барикай уже знал врага в лицо — и ненавидел. Из-за ловчего пришлось перебраться за Лунные горы, в Силуран.

В одном лесном замке Барикай удачно принял сложные роды у супруги властителя, в результате обзавелся кобылой и тележкой, и жизнь стала совсем хороша!

Но лучше всего был недавний подарок судьбы: место лекаря в крепости. Без рекомендаций! Ну, Барикай расстарается, будет держаться за эту должность руками и зубами!

А Хашарнес, похоже, сбился со следа и ищет его в Грайане…

* * *

«Знаешь, когда я в тебя поверил? — перебил Астионарри размышления ученика. — Когда ты деньги, отложенные на ужин, отдал тому лекарю в Ваасмире, чтоб он позволил тебе присутствовать на вскрытии».

Барикай кивнул. Приятно было вспомнить тот удачный ваасмирский вечер, когда старик-лекарь не только позволил ему за жалкие медяки поглядеть на вскрытие, но даже рассказал, как действуют легкие в грудной клетке, раскрывшейся под ножом. Тогда Барикай выучил замечательное слово «плевра» и узнал о болезни под названием «воздух в груди» — от нее тот бедняга и скончался. Воздух в груди, но не в легких — ну интересно же! Легкое повреждено, воздух попадает в область плевры. И если выхода ему нет…

«Как лечат эту болезнь, господин мой?» — спросил он ваасмирского лекаря. И услышал высокомерный ответ: «Врачебное искусство бессильно!» С такой же интонацией произносил эту фразу и Астионарри.

Барикай тогда подумал: а почему не проколоть грудь, чтобы выпустить этот воздух, убивающий человека? Но у него хватило ума промолчать. Кто он такой, чтобы учить настоящего целителя, прошедшего испытания и имеющего право лечить людей?..

— Ладно, — весело сказал Барикай, снимая нагар с фитиля светильника. — До ужина есть еще время, и я намерен получить немного удовольствия.

«Что, опять вопросы? Надоел ты мне… — Голос Астионарри звучал неискренне. Духу великого целителя тоже хотелось поразвлечься. — Ну, разве что по травам немного… В каком месяце собирают зверобой?»

* * *

Каменные грибы дают троллям силу. Гух ест каменные грибы.

Каменные грибы отнимают ум. Гух глупее бревна.

Он набросился на Агш. Глупо. Агш подняла камень и разбила Гуху нос. А потом бросилась бежать. Агш не хочет детенышей от Гуха.

Гух гнался за Агш. Гух бегает быстро, но ему мешала дубина. Он ее не бросил. Глуп, как валун.

Агш бросила дубину и бежала налегке. Было весело. Хотелось кричать злые слова, но самка берегла дыхание.

Но когда самец отстал, она крикнула:

— У Агш не будет детеныша от глупого Гуха!

Скалы подхватили правильные слова и повторили их много раз. Хорошо. Пусть самец услышит!

Агш выбежала на лед и остановилась.

Она вернулась к реке. Это плохо. Охотники ушли далеко в лес.

Самка наклонила голову и тихо зарычала от досады. А потом решила не возвращаться к охотникам. Там Гух. Она пойдет в пещеру. А по пути найдет на льду полынью. У полыньи дышит рыба. Рыбу можно ловить руками. Агш ловкая.

Но полынья не попадалась. Возвращаться без добычи было стыдно. Агш решила подняться на берег и вернуться в лес.

Берег высокий, но на краю растет дерево. Корни вылезли из земли, свесились наружу. Дерево доброе. Оно подаст корень, Агш поднимется на обрыв.

Ловкие босые ноги переступали с камня на камень. Самка ухватилась за узловатый толстый корень, подтянулась…

И тут обрыв, только что казавшийся прочным, смерзшимся, вдруг просел и с грохотом обрушился на лед.

Злое дерево прыгнуло на Агш, ударило, сбило, прижало к груде камней. От боли Агш взвыла, но тут же замолчала. Сама хищница, самка тролля знала, кто приходит на крик беспомощной дичи.

А она была беспомощна! Дерево крепко вжало ее в валуны. Оно было тяжелым, очень тяжелым. Агш не могла его сбросить, не могла даже извиваться под ним. Даже Гух, который ест каменные грибы, не мог бы держать Агш с такой злобной силой.

Самка грызла кору, но дерево терпело и не выпускало добычу. Агш высвободила руку и отломила большую ветку. Дерево стерпело и это.

И тогда Агш заскулила, тихо, горько и безнадежно. Так она плакала, когда была маленькой. И не было рядом никого, кто с презрением сказал бы ей: «Детеныш!»

* * *

— Пожалуй, будет лучше, если в крепость первым отправишься ты. И поинтересуешься промеж прочих разговоров, нет ли у них лекаря. Зуб у тебя болит или что другое…

— Лучше что другое! — передернулся наррабанец Кхасти. — Не позволю этому вору лезть ко мне в рот!

— Дело твое… Главное, тебя он ни разу не видел. Ты его не спугнешь.

— Как прикажешь, хозяин.

— Прекрати называть меня хозяином. Мы напарники.

— Напарник, — поправился наррабанец.

Он может называть Хашарнеса как угодно, но тот все равно останется его хозяином.

Кхасти знал, что такое долг. Этот человек дал своему рабу свободу — но принял ли ее тот, кто сам назвал себя собачьей кличкой? Силуранец позволил вольноотпущеннику вернуться на родину — но примет ли Наррабан того, кто презрел благодарность?

«Выйдя из-за чужого стола, расплатись», — гласит старая мудрость. А платить предстояло немало.

Этим летом наррабанец, которого тогда еще не называли Кхасти, глядел в глаза смерти. И теперь бог смерти видится ему не черной тушей с длинными щупальцами, как уверяют жрецы. Нет, он представляет себе смерть в виде гигантской — размером с корову — жабы. У смерти выпученные глаза, гладкая серо-зеленая кожа и кривые клыки по углам пасти, растянутой, словно в жуткой ухмылке.

* * *

Тварь глядела снизу из ямы. Не яма — целый котлован. Должно быть, отсюда брали песок.

Безымянный раб, лежавший на краю ямы, глядел не на тварь. Наглядится еще. В упор. До последних мгновений жизни любоваться будет.

Он смотрел на темную полосу неподалеку от Клыкастой Жабы. На лежащий на песке меч. На свою последнюю надежду умереть человеком.

Вокруг шумели голоса. Толпа делала ставки: сколько наррабанец продержится, пока Жаба его не сожрет? Приготовили песочные часы… Поганые гиены, истекающие слюной от злобного любопытства, как же он презирал их мерзкую стаю! Раздери их демоны, когда же с него снимут веревки? Неужели не понимают: к пальцам должна вернуться кровь, иначе он и меча не поднимет! Да, он все равно не сможет выстоять против чудовища. Но для него важно погибнуть с мечом в руках, как подобает воину…

Голоса притихли, зло зашелестели: «Стража, стража…» В душе невольника, скрученного веревками, зашевелилась надежда.

Возле лица остановились сапоги.

— Этого, что ли, зверюге скормить решили?

Раб не поднял взгляда. Зачем? Он по голосу представил себе толстого, одышливого, краснолицего человека. В голосе этом было столько скуки и равнодушия, что надежда, едва родившись, умерла.

— Этого, господин, — дробным голоском рассыпался ответ ростовщика Тарих-дэра. — И раб мой, и зверушка моя. Законов не нарушаем.

— Почтеннейший Хранитель города, — веско сообщил стражник, — не любит таких зрелищ.

— Вот поэтому почтеннейший Хранитель города, да ниспошлют ему боги всяческих благ, и не пришел взглянуть на нашу простую забаву. — Тарих-дэр почти не прятал насмешку в голосе.

— Ты… это… — обиделся стражник. — Разболтался, обезьяна наррабанская!.. Э, да и раб тоже — наррабанец? Сородича тварям скармливаешь?

— Кто сородич? Он сородич? — возмутился ростовщик. — Это грязный дикарь из племени джахак. Мы не считаем их наррабанцами. Пустынные шакалы, все как есть разбойники, а бабы их — колдуньи!

«Прав, старый скорпион! — задохнулся от ненависти раб. — Попался бы ты мне на пустынной тропе!»

— Эй! — углядел стражник повод для придирки. — Закон не нарушаешь, да? А кто рабу в руки оружие дает?

— Оружие? — изумился Тарих-дэр. — Какое, где?! Да я бы этому бунтарю и метлу дать не рискнул!

— А вот там что, на дне ямы?

— Ах, это… кто-то в Жабу запустил, да промахнулся. А рабу я могу при тебе повелеть… Эй ты, отродье помоечного пса! Когда спрыгнешь в яму — не смей прикасаться к мечу, это тебе твой хозяин велит!

Толпа ответила на хитрость ростовщика дружным хохотом.

А стражнику уже надоело препираться.

— Оно конечно… если б вы в городе такое непотребство учинили, я б вас… того… Но раз за чертой города… поставлю и я кой-какую мелочишку.

— Развяжите раба, — распорядился ростовщик.

Кто-то развязал веревки на руках и ногах жертвы. Раб остался лежать: он тянул время, чтобы руки стали хоть чуть-чуть послушнее.

И тут сверху громыхнул веселый басок:

— Вы, грайанцы, совсем в зверье превратились, скоро по берлогам разбежитесь! Где ж такое видано — человека без последнего костра оставить?

Воцарилась тишина. Раб напрягся. Он уже знал, что значит в этой стране погребальный костер. Наррабанец повернулся на бок и, не вставая, глянул на нежданного заступника, Светловолосый молодой мужчина был могуч и высок, а при взгляде снизу вверх казался просто гигантом.

После долгого молчания раздался чей-то недовольный голос:

— Он же дикарь заморский. Они мертвецам костры не складывают.

— Он дикарь заморский, а ты здешняя скотина, — припечатал светловолосый незнакомец и обернулся к ростовщику: — Слышь, продай парня!

Раздался дружный вопль протеста. Люди не собирались лишаться занятного зрелища.

Ростовщик с показной досадой развел руками:

— Большие ставки сделаны, господин мой! Хватит людям удовольствие портить, лучше сам сыграй!

— Сыграть? — с веселым колебанием переспросил незнакомец. — Оно бы можно…

Толпа довольными возгласами приветствовала мирное разрешение спора. Раб с трудом удержался от стона — таким горьким было разочарование. Он-то думал, что перед смертью рядом окажется хоть один человек — так нет же, только гиены…

А незнакомец деловито поинтересовался:

— И каковы ставки на смерть Клыкастой Жабы?

— На смерть? — не понял ростовщик. — Зачем на смерть? Кто на такое поставит? Какой великий воин одолеет ее один на один?

— Если драка всерьез, то не одолеет. А ваша дохлятина только на то и годится, чтобы людей морочить.

— Зачем плохие слова говоришь? — возмутился ростовщик. — По говору — силуранец, а болтаешь, как грайанец.

Толпа — сплошь грайанцы — расхохоталась. Никто не обиделся. Жители Грайана славились хорошо подвешенными языками.

— А у меня мать была грайанка, — добродушно отозвался незнакомец, — в нее разговорчивым уродился. А в отца силушкой пошел. Ударом могу башку с плеч сбить. Показать?

Это дружеское предложение почему-то не нашло отклика у ростовщика. Он насупился и сказал:

— Или ставь деньги, или уходи.

Вместо ответа незнакомец подобрал два небольших камня и бросил в яму — но не в Клыкастую Жабу. Один камень лег левее твари, другой — правее. Незнакомец внимательно проследил за тем, как тварь озирается, дергаясь всем телом, а затем повернулся к ростовщику и рявкнул:

— Деньги тебе, мошеннику?.. Эй, люди, этот прохиндей нас морочит! Устроил бой с полудохлой тварью! Его раб — парень молодой, крепкий… может, раньше воином был, почем нам знать? Убьет он полудохлого клыкастика — кто из вас на это ставил, а?.. Молчите? То-то! Не будет выигравших, все ваши денежки загребет этот финик сушеный!

«Финик сушеный» от подобного поклепа потерял дар речи.

Раб недоумевал: о чем говорит силуранец? Клыкастую Жабу не убьешь один на один! Хищник выглядит полным сил, а сам он, хоть и был когда-то бойцом не из последних, но от побоев и голода стал слабым, как слепой щенок!

Тем временем зрители начали волноваться: а вдруг их и в самом деле обобрать задумали? И Тарих-дэр сделал единственное, что ему оставалось: скорчил ехидную физиономию и щедро предложил:

— Раз тварь полудохлая, так поди и развлекись! Прыгай в яму и убей Жабу! А то чужое добро все хаять мастера.

Толпа одобрительно загудела: мол, верно, за длинный язык расплачивается задница.

К всеобщему удивлению, силуранец не смутился.

— Тварь убить? Народ потешить? А какая мне с того добыча? Хвост Жабы на память отрублю, да? Нашли дурака! — Он взглянул вниз, на приподнявшегося на руках раба. — Если запинаю твою зверушку, отдашь мне этого парня.

Толпа поддержала силуранца: требование выглядело справедливым и не задевало ничьих кошельков, кроме мошны ростовщика, а ее зрителям не было жалко.

Тарих-дэр понял, что если он откажется, его побьют за мошенничество. Или, чего доброго, самого в яму спихнут.

— Что ж, — притворился ростовщик довольным, — так или иначе, я избавлюсь от бездельника из мерзкого племени джахак… Прыгай, почтенный!

— Угу. Прямо сейчас. Как прикажешь: с разбега или с места?.. Никуда не прыгну, пока не увижу, чем и как меня будут после драки оттуда вытаскивать.

У запасливого ростовщика оказался при себе моток веревки.

— Кстати, — попросил он, — добрые люди, помогите мне пока привязать моего плута к телеге. А то как бы не сбежал под шумок.

Тарих-дэр спохватился вовремя. Раб вот именно собирался удрать, пока толпа будет любоваться пиром Клыкастой Жабы. Наррабанцу жаль было сумасшедшего, который оттянул его смерть. Но незнакомец — свободный человек и сам выбрал свою судьбу.

— Оружие оставь, — потребовал ростовщик. — Уговор был, чтоб в яме подобрать меч.

Силуранец кивнул, расстегнул перевязь с мечом, снял и положил возле телеги.

— Пригляди за мечом, — сказал он рабу. — Я скоро вернусь.

Этак просто сказал, без хвастливых ноток. И, не дожидаясь ответа, пошел по краю ямы, выбирая место для спуска.

Нашел. Подобрал большой камень, кинул его в яму. Тварь обернулась к упавшему камню — и тут же силуранец покатился вниз по склону.

Толпа заорала в десятки глоток. Шум привел Жабу в бешенство, она запрыгала на сильных задних лапах, запрокинула голову и взревела, перекрывая человеческие голоса. Почему-то она не замечала того, кто уже очутился на дне ямы и ловко вскочил на ноги.

Но и человек повел себя не менее странно. Вместо того чтобы кинуться к мечу, он, безоружный, помчался к чудовищу и очутился у его левого бока. Пригнулся, почти прижимаясь к серо-зеленой шкуре, и замер.

Тварь завертела плоской башкой на длинной шее, снова взревела и принялась медленно поворачиваться, держа передние лапы перед грудью и колотя хвостом по песку. Человек, словно прилипнув к боку хищника, шаг в шаг двигался за ним.

Зрители притихли, пытаясь понять, что означают эти танцы. А силуранец, следуя за движениями врага, оказался почти возле меча. Осторожно нагнулся, подобрал оружие…

И тут его движения стали стремительными. Он вскочил на хвост Жабы, подтянулся левой рукой на пластине спинного гребня и, дотянувшись до клыкастой башки, вонзил в правую глазницу клинок.

Рев чудовища перешел в хриплый вой. Передние лапы вскинулись, потянулись назад… одна нашла врага, вскользь ударила когтями по человеческому лицу. Силуранец сорвался со спины Жабы, упал на песок, прижал обе ладони к лицу. Рядом осела груда плоти, обтянутая серо-зеленой шкурой. Хвост еще несколько раз дернулся — и замер.

Привязанный к телеге раб не видел, как всей толпой вытаскивали из ямы победителя-силуранца. Он пребывал в странном состоянии: ему слышался некий голос, и он знал, что это глас одного из богов. Бог говорил что-то невероятно важное, надо было бережно принять каждое слово — но слова были неуловимы. Они звучали — и тут же исчезали, испарялись, словно капли воды на раскаленном песке пустыни.

Наваждение сгинуло, когда подошел Тарих-дэр, отвязал раба и дал ему тумака:

— Ступай, помоги новому хозяину!

У кого-то нашлась фляга с водой. Раб осторожно промывал распаханное когтями лицо силуранца. А тот от возбуждения не мог молчать и, морщась от боли, объяснял обступившим его зевакам:

— Да она же почти слепая была, эта Клыкастая Жаба, я это сразу приметил. Пока вы ставки делали, я камешки в яму бросал… Правый глаз немного видел, а левый — совсем никак… Она на звук дергалась…

И сплевывал на землю кровавую слюну…

А потом, на постоялом дворе, наррабанец всю ночь менял на лице своего нового господина тряпки, намоченные целебным травяным отваром.

Наутро хозяин, пугая прохожих своей располосованной физиономией, пошел вместе с наррабанцем в храм и, с трудом шевеля безобразно распухшими губами, потребовал, чтобы жрецы заверили вольную, которую он, Хашарнес Бычий Загон из Семейства Ульпрат, дает вот этому своему рабу.

Потрясенному наррабанцу он объяснил свой поступок коротко и ясно:

— Дурь на меня накатила. Вали к себе домой.

А на вольноотпущенника снизошло озарение: он понял, что говорил ему бог там, на краю ямы.

Из Наррабана его увезли за море предательски, связанного. И он упорно, раз за разом, пытался бежать. Дома его ждали друзья и дело, за которое не жаль отдать жизнь. И месть, конечно же, месть тем, кто продал его в неволю.

Сейчас он свободен и может вернуться. Но за его свободу заплачено не деньгами — что деньги! — а чужой кровью. Это большой долг. Нельзя уезжать, пока сам, обязательно сам, не решишь, что долг уплачен. Даже если на это уйдут годы, придется остаться, иначе не будешь достоин ни друзей, ни дела всей жизни. Да и месть обесценится, как стертый до дырки медяк.

Твердо и с достоинством наррабанец сказал:

— Господин, не гони меня. Позволь отслужить за то, что ты для меня сделал.

И было в его голосе нечто, заставившее Хашарнеса промолчать и кивнуть…

Позже, когда губы силуранца зажили и он мог разговаривать без боли, Хашарнес спросил вольноотпущенника:

— Как тебя называть-то?

— Кхасти.

Хашарнес переворошил в памяти запасы наррабанских слов и неуверенно спросил:

— Это же… вроде собачья порода?

И в ответ услышал спокойное, ровное:

— Я — сторожевой пес моего господина…

* * *

— Осторожнее, хозяин, здесь недавно был обвал. Вот, землю даже снегом еще не замело.

— Вижу. Но каков отсюда вид, а? Какая она все-таки красавица, моя Тагизарна!

Кхасти промолчал. Он не разделял восторгов хозяина. Да, река поражала воображение своей шириной. Ничего подобного у себя в Наррабане он не видел. (Доводилось слышать про могучую реку Тхрек, но побывать на ее берегах не случилось.) Возможно, летом ему, пустынному кочевнику, почитавшему великим благом каждый родник, Тагизарна и показалась бы высшим даром богов людям. Но сейчас он не видел реки — только снег, лед и скалы. Он знал, что подо льдом течение, но не мог представить себе такую массу воды.

И вообще Силуран ему не понравился, хотя Кхасти и относился с уважением к стране, которая рожала богатырей.

Один из этих богатырей сейчас беспечно подъехал почти к самому обрыву… а если берег опять осыплется? И куртка нараспашку! Не бережет себя хозяин!

Хашарнес тем временем спрыгнул с седла, подошел еще ближе к краю кручи:

— Эй, Кхасти, глянь: тролля деревом придавило!

Наррабанец заинтересовался, тоже спешился, подошел ближе.

Действительно, на откосе распростерлась старая сосна с вывороченными корнями. Из-под мощных ветвей торчали плечо и рука, сквозь разметавшуюся по земле крону видна была голова.

Хашарнес задумчиво прищурился:

— А интересно, за троллей в крепости награду дают?

— Собираешься волочить тушу в Шевистур? — не понял Кхасти.

— Еще чего! Отрублю башку, привяжу к седлу… На, подержи!

Он сунул наррабанцу повод своей лошади и принялся ловко спускаться по камням.

— Осторожнее! — сказал вслед ему напарник. — Вдруг оно живое!

Хашарнес уже склонился над своей находкой.

— А знаешь, оно и впрямь живое! Даже рычит… Добить надо, чего твари зря мучиться!

Но тварь была на этот счет другого мнения. Торчащая из-под дерева рука резко дернулась — и в грудь Хашарнесу ударила сосновая ветка.

Троллю было неудобно бить, удар даже не заставил Хашарнеса пошатнуться. Только разозлил.

— Ты смотри, эта дрянь еще и дерется!

Ловчий выхватил меч.

Но взмахнуть им не успел. Над берегом прогремело яростное:

— А ну, отошел от бабы!

Из-за скалы вышел… тролль не тролль, человек не человек… великан, которому Хашарнес был по плечо. Одежда на великане была вполне человеческая, но главное — он держал в лапищах арбалет на взводе. И стрела глядела в лоб ловчему.

— Ты чего? — не понял Хашарнес.

— Я сказал: отошел от бабы! — так же грозно рыкнул незнакомец.

Ловчий перевел взгляд с арбалета на сосну. В глазах его плеснулось изумленное понимание.

— Баба? Это?.. Да ради всех богов, оставь себе, я за нее в драку не полезу.

— Вели дружку не дурить! — Незнакомец взглядом указал наверх, на край обрыва. Арбалет при этом не дрогнул.

— Кхасти, не надо танцев! — повысил голос ловчий. — Нам за эту рослую барышню не платили!

— Вон! — выдохнул защитник тролля… троллихи… Хашарнес не знал, как называется лежащая под сосной особа. — Вон оба!

— Да все в порядке! — сказал Хашарнес со спокойной, дружелюбной убедительностью, на которую его вдохновила глядящая в голову стрела. — Видишь, я убрал меч в ножны. Пальцем не трону эту почтенную даму. Вот, поворачиваюсь… ухожу… Обещаю не возвращаться, не ухаживать и не свататься…

Может, незнакомец и был сумасшедшим, но в спину стрелять не стал. Хашарнес поднялся по склону туда, где ждал встревоженный Кхасти. Оба вскочили в седла и тронули лошадей каблуками.

И тут Хашарнес расхохотался:

— Ой, не могу! Баба! Вот я бы ее три дня разглядывал — не догадался бы, что баба!

Кхасти не разделял его веселья.

— Господин, у тебя кровь на рубахе.

— Где? — Хашарнес глянул вниз. На серой ткани действительно было небольшое пятнышко. — А… заноза.

Он подцепил ногтями кончик острой веточки, глубоко ушедшей в тело, выдернул ее и отбросил прочь.

— Нет, но кто бы мог подумать, что пещерные красотки могут внушить своим поклонникам такие бурные чувства!

* * *

Будь здесь старый Хырр, он понял бы, что за деревянная штуковина в руках у человека, который смотрел вслед удаляющимся всадникам. Но Агш, молодая охотница, не знала, что такое арбалет. Она поняла одно: пришел человек — и двое испугались, убежали.

Наверное, страшный. Наверное, свирепый.

Ее, Агш, убьет не трус, а могучий и грозный человек.

Это не утешало.

А человек не торопился убивать. Положил на камни свою деревянную штуковину. Нагнулся, уперся руками в колени, заглянул охотнице в лицо. И начал что-то говорить по-своему. Ничего в этом бульканье Агш не поняла, но угрозы вроде не почувствовала.

Человек пригляделся к дереву, которое держало охотницу. Выпрямился, потянул за сук. Дерево не пошевелилось. Какой глупый человек! Хочет поднять то, что не под силу троллю!

Человек подобрал длинный сук, отлетевший от дерева. Подкатил ближе валун, положил на него сук, конец сука завел под ствол…

Даже мудрый Хырр не рассказал бы Агш, что такое рычаг. Он этого тоже не знал.

Самка была потрясена, когда жадное дерево шевельнулось на ней, приподнялось. Она ящеркой выползла из-под ствола. Человек выпустил сук, дерево снова рухнуло на валуны — но добыча уже ушла, ушла!

— Плохо охотишься! — прорычала Агш и пнула ствол. А затем взглянула на своего спасителя.

Для человека он был высоким. Обычно люди ростом Агш по пояс, а этот — по грудь. Глядит на Агш снизу вверх, но твердо и бесстрашно.

А чего ему бояться?

Наморщив узкий лоб под копной нечесаных волос, самка тролля вела в уме сложное рассуждение. Дерево сильнее, чем Агш. Незнакомец сильнее, чем дерево. Значит, незнакомец сильнее, чем Агш.

Придя в своих раздумьях к такому результату, самка с новым интересом глянула на спасителя. От него убежали двое. Он смелый, сильный и опасный.

— Агш! — ударила охотница себя кулаком в грудь. И повторила еще раз: — Агш!

Для человека незнакомец оказался на редкость умным. Тоже ударил себя кулаком в грудь:

— Дабунш!

Какое трудное имя! Как же его запомнить?

Агш и сама не знала, зачем ей запоминать имя незнакомца, но сомнений на этот счет у нее не было. Надо, и всё!

По виску и щеке Дабунша тянулась красная полоска: злое дерево, падая, хлестнуло ее спасителя по лицу. Правду говорил мудрый Хырр: у людей шкура тонкая и непрочная!

Охотнице захотелось выразить свою благодарность и симпатию. Она нагнулась, потянулась лицом к его лицу. Дабунш от неожиданности дернулся было назад, но сдержался и стоял смирно, пока самка тролля бережно зализывала его царапину.

А когда Агш выпрямилась, она поняла, что изменилось в лице человека. Поняла, каким огнем сверкнули его глаза. Так же глядел на нее Гух. И другие самцы глядели.

Этот человек хотел ее, Агш.

Охотница почувствовала себя так, словно сидела в пещере и глядела на поджаривающееся на костре мясо. Голодное томление, нетерпение…

Она всегда хотела родить детеныша от самца, который сильнее ее самой!

Агш улыбнулась, сверкнув клыками. Дабунш в ответной улыбке показал свои клычишки… какой он все-таки некрасивый!

Эта мысль не уняла голода, грызущего Агш изнутри.

Самка повернулась и неспешно побежала краем берега. Отбежав немного, она кокетливо обернулась — и чуть не взвыла от досады.

Он стоял на месте, этот человеческий дурак!

Агш не знала, что в эти мгновения Дабунша, словно цепи, опутали прожитые среди людей годы. Навалились властно и зло — вся жизнь! Разве не он лупил без всякой жалости любого, кто смел намекнуть на кровь троллей в его жилах?

Он человек, разорви его все демоны Многоликой! Ему надо искать поганца Челивиса, иначе Клешня такое устроит…

И тут Агш обернулась.

Этого хватило, чтобы парень забыл, кто такие Челивис и Клешня. Цепи воспитания, воспоминаний, привычек рассыпались в ржавый прах.

Исчез Дабунш Говорящая Наковальня из Семейства Бербал. Остался самец, от которого убегает самка.

Охотница увидела, что ее спаситель ринулся следом, на бегу размахивая руками и что-то по-своему крича.

Агш возликовала и в отместку припустила быстрее.

* * *

Ящеры вывели Челивиса на дорогу и, справедливо рассудив, что здесь уже не потеряется даже самый безнадежный представитель бестолкового человеческого рода, вернулись в лес.

Челивис проводил своих чешуйчатых друзей столькими пожеланиями удачной охоты, что, сбудься они все, в округе не уцелело бы ни зверя, ни птицы.

А когда остался один — вспомнил о своей бесценной находке.

Улыбка Рыси!

Челивис оторвал длинную кисточку с пояса и привязал к нижней лапе большой ели, из-за которой только что вышел на дорогу. И в уме прикинул приметы пути: русло замерзшего ручья… или это был овраг? Ну, неважно. Ствол могучей обгоревшей ели — должно быть, летом в нее ударила молния. А потом… потом…

Мысли игрока спутал женский смех. Челивис вскинулся, напрягся, зная уже, кто сейчас покажется из-за поворота, из-за вон тех кустов, засыпанных снегом так, что они стали похожи на белого уртхавенского медведя.

Да, верно, все четверо. У кучера вид усталый и скучающий, он явно мыслями уже в «Посохе чародея», за столом, с кружкой горячего вина в руке… впрочем, про кучера Челивис тут же забыл, что ему за дело до кучера?

А вот сотник Литисай Челивиса прямо-таки разозлил. Идет вояка, улыбается от уха до уха. Да и как не улыбаться, если слева и справа от него — красавицы в меховых курточках, в волчьих шапочках, в мягких высоких сапожках… Раскраснелись, смеются…

Будь рядом с Челивисом Дабунш, игрок просто-напросто поздоровался бы с веселой компанией и пошел бы с ними к постоялому двору, в душе исходя завистью и ревностью. Но подручный Клешни сейчас не пялился на «хозяина» тяжелым взором. Некому было остановить молодого человека, когда он, поздоровавшись, сказал:

— Гуляете, да? Как я вас понимаю! После бурана лес такой красивый! Дятлы стучат, белки прыгают… барсуки хороводы водят!

Литисай перестал улыбаться. Сестры переглянулись. Затем одна из них (кажется, Маринга) сказала настороженно:

— А мой господин, я вижу, тоже большой любитель охоты без лука и арбалета?

Челивис уже не мог остановиться, как несущаяся под гору повозка. К демонам сокровища, к Болотной Хозяйке старые карты — он не позволит вояке из захолустной крепостишки у него на глазах кружить головы двум самым красивым в мире девушкам!

— Арбалет был у моего слуги, мы с ним потеряли друг друга, — ответил он красавице. — И я об этом пожалел, когда встретил рысь.

Литисай спросил простодушно:

— Она напала на господина?

— Нет, — с наслаждением произнес Челивис. — Она мне улыбалась.

И залюбовался одинаково приоткрывшимися ротиками сестер.

Наконец та же девушка (Маринга, определенно Маринга!) сказала, осторожно подбирая слова:

— Мы любим зверушек. А улыбающаяся рысь — наверное, занятное зрелище. Мы с сестрой охотно бы на это поглядели — верно, дорогая?

— Конечно, — подтвердила Аймара.

— Для меня было бы удовольствием, — ответил Челивис, — поделиться занятным зрелищем с двумя очаровательными девушками. — Он голосом выделил последние слова.

Литисай сделал равнодушное лицо: мол, ему наплевать на чужие секреты, ему бы со своими разобраться…

А Маринга расцвела, как роза. Не оглянувшись на сестру и Литисая, шагнула к игроку. Коснулась его плеча маленькой красной варежкой.

— Мы с сестрой были бы так благодарны господину…

— Правда? — дерзко переспросил Челивис. — Мне всегда было интересно узнать, как выражают свою благодарность красивые девушки!

Взгляд Маринги на мгновение стал жестким, брови сдвинулись. «О чем ты посмел подумать, наглец? Что ты себе вообразил?»

Но тут же девушка вновь заулыбалась и ответила медовым голоском:

— Разумеется, одно зрелище — за другое. Мы с сестрой видели сегодня кое-что интересное — и охотно покажем это господину.

«Ах, змея! — восхитился Челивис. — Ах, злодейка! Отшвырнула этого сотника, словно пустую скорлупу! Использовала — и бросила, когда в нем пропала надобность! Даже взглядом не попросила разрешения выдать тайну, которую он ей доверил!»

Все правильно, зачем ей этот простофиля? Она и его, Челивиса, отбросит, если сочтет никчемным… но он-то не простодушный вояка Литисай! Он все время будет начеку… ах, какая предстоит великолепная игра!

— Договорились! — улыбнулся игрок Маринге. — Сегодня уже поздно бродить по лесам, солнце садится. А вот завтра, с утра…

— Отлично! — кивнула барышня. — Верно, сестренка?

И обернулась, глянув на сестру и — без малейшего смущения — на Литисая.

А на вояку стоило посмотреть: бледный, с детской обидой в глазах! Тоже понял, что его использовали — и больше он не нужен. Другой бы на его месте… ну, в драку с Челивисом вряд ли полез бы, не дал Челивис повода для драки… а вот сорваться, наговорить злых слов…

Нет. Молчит. Гордый…

— Я не согласна, — сказала вдруг Аймара негромко.

— С чем? — не поняла ее сестра.

— Я считаю, что нам незачем беспокоить господина. Уверена, что мы и без его помощи отыщем в лесу… на что посмотреть.

— Но с его помощью это будет быстрее и вернее! — Маринга не добавила слово «дура», но всем показалось, что оно прозвучало вслух.

— Я уверена, что мы с господином Литисаем справимся и вдвоем! — Голос Аймары звучал все тверже. — А ты — как хочешь!

«Ах ты, простушечка!» — умилился Челивис, наблюдая за тем, какой веселый вызов засветился в глазах Аймары. И каким счастьем полыхнуло лицо дарнигара.

— Ты предлагаешь мне соперничество? — медленно протянула Маринга.

— Да!

— Что ж, — рассмеялась Маринга, — так даже интереснее!

Она вопросительно посмотрела на Челивиса, и тот уверенно кивнул ей: да, мы проучим эту парочку!

— Что ж, принято! — сказала Маринга. — Тогда остается вопрос: как быть с Джайчи? — И она кивнула на кучера, с любопытством прислушивавшегося к беседе господ.

— А и верно… Джайчи… — приуныла Аймара. — Нас двое, а он один…

Челивис не сразу сообразил, о чем они. А когда понял — с трудом сдержал смешок.

Конечно, для барышни вполне допустимо остаться один на один с молодым человеком, это не запятнает ее репутацию. Но, видимо, отец этих красавиц пытается быть заботливым и строгим. И твердо приказал: «Без прислуги — никуда!»

— Кучера, — мрачно сказала Аймара, — придется поделить.

— Вдоль или поперек? — не без опаски поинтересовался Джайчи. От этих девиц он ожидал чего угодно.

— Мы с господином Литисаем гуляем по лесу, — пояснила мысль Аймара, — и Джайчи с нами. Вечером возвращаемся — а на следующий день ты, сестренка, идешь на прогулку с господином Челивисом и кучером.

— Это мне целыми днями по лесу шляться, раздери меня кракен? — возмутился бывший боцман.

— Внакладе не останешься, — посулила Маринга. — У нас с сестрой есть пилюли от усталости. Звонкие такие, полновесные…

* * *

Хашарнес уронил поводья и зашелся в кашле.

Кхасти про себя помянул всех пустынных демонов. Хозяин все-таки простудился! Разве можно по такому холоду — нараспашку?

Но силуранец думал иначе.

— Грудь болит, — пожаловался он. — Эта сука мне ребро сломала… баба под сосной…

Кхасти выругался уже вслух. Ничего, крепость должна быть близко. Там хозяину позволят отлежаться. А если это все-таки простуда… В Шевистуре обязательно есть баня, что за крепость без бани! Хозяин говорил, что с силуранца баня любую хворь смоет…

И только подумал о Шевистуре, как увидел впереди, среди деревьев верх бревенчатого частокола.

— Крепость! — радостно воскликнул наррабанец. — Крепость, хозяин!

Он подхватил поводья лошади Хашарнеса и ударил каблуками свою кобылу.

Лошади бежали рядом. Силуранец, чтоб не упасть, ухватился за луку седла.

— Сердце… — выдохнул он вместе с кашлем. — Больно…

Кхасти стиснул зубы. Свое бы сердце из груди вынуть и ему отдать… Потому что люди, способные биться с чудовищем ради спасения незнакомца, должны жить!

Кони вынесли всадников на холм. Одна створка ворот была приоткрыта, возле нее скучал часовой. При виде подъезжающих незнакомцев он подтянулся, спросил сурово:

— Кто такие?

— Помогите! — вместо ответа крикнул наррабанец. — Моему спутнику плохо. Есть в крепости лекарь?

Он оглянулся на Хашарнеса — и ужаснулся: лицо хозяина приобрело жуткий синюшный оттенок.

Кхасти спрыгнул с седла и протянул руки к хозяину, чтобы помочь ему спешиться. Силуранец обрушился на напарника всем весом, едва не повалил на утоптанный снег. Но на окрик часового уже сбежались солдаты. Хашарнеса подхватили с двух сторон, не дали упасть.

А Кхасти начисто забыл, что приехал в эту крепость в поисках мошенника, выдающего себя за целителя. Он понимал только одно: его хозяин, его друг умирает. Но вокруг люди, они помогут, они должны помочь…

— Лекаря! Умоляю, скорее лекаря!

* * *

Крик долетел до Дома Исцеления — и буквально вышвырнул Барикая на крыльцо.

Кого-то ведут от ворот… нет, несут, сам идти не может…

Барикай кинулся назад. Подтащил к очагу широкую скамью (прав Астионарри, прав, надо плотнику стол заказать!), подбросил дров в огонь.

Тронул талисман на груди:

— Просыпайся, старый лентяй, у нас больной!

«А почтительнее нельзя, паршивец?»

Ответить Барикай не успел: на крыльце уже топали сапоги наемников.

— Сюда! — скомандовал Барикай. — На скамью кладите! Я…

И не договорил. Отнялся язык от потрясения.

Да, синюшное, страшное, предсмертное лицо. Да незнакомый шрам через щеку, губы и подбородок. И все равно это Хашарнес, проклятый Хашарнес, самый настырный из ловчих!

Будь Барикай один, он бы застыл столбом. Но умница Астионарри не растерялся и взял дело в свои незримые руки. Это он голосом Барикая крикнул:

— Эй, нож мне!

Это он взрезал на груди Хашарнеса рубаху ножом, поспешно подсунутым кем-то из солдат. Это он быстро и умело простучал пальцами Барикая грудную клетку больного — справа и слева.

Тут только Барикай очнулся. Да, звук от простукивания слева и справа был очень разным. И Барикай понял, в чем дело, понял за миг до того, как в голове его зазвучал голос, неслышимый для прочих:

«Воздух в груди. Врачебное искусство бессильно. Он обречен, а для тебя оно и лучше…»

Еще миг бесценного времени украла трусливая мысль: да, так оно лучше, некому будет идти по следу…

Подлая мысль мелькнула и исчезла. Ее вытеснило воспоминание: распластанная ножом грудная клетка мертвеца и голос ваасмирского лекаря: «Воздух попадает в плевральную полость. И если выхода ему нет — врачебное искусство бессильно».

А он, Барикай, тогда подумал: а если проколоть грудь?..

Взгляд на посиневшее лицо ловчего, почти уже мертвеца…

Если человеку так и так пропадать — почему не попытаться?

— Держите его! — крикнул лекарь столпившимся вокруг наемникам. — Прижмите, чтоб не дернулся!

Заканчивал он фразу уже спиной к больному, роясь в схваченном с полки кожаном мешочке. Ага, вот игла — длинная, широкая… в огонь ее! Астионарри учил держать нож над огнем, прежде чем резать человеческое тело. Иглу, наверное, тоже надо…

«Сдурел? — возмутился Астионарри. — Дай ему умереть спокойно, зачем мучить?»

Левой рукой Барикай сорвал с шеи шнурок с талисманом, швырнул в угол. Даже не глянув, куда упала его драгоценность, он обернулся к больному.

Тут смуглый незнакомец, вошедший вместе с наемниками, прокричал что-то на своем гортанном языке и ринулся к лекарю — явно с целью помешать. Но дюжий десятник одним могучим ударом вышиб чужака на крыльцо. Солдаты доверяли своему лекарю: он в крепости недавно, но умение ни разу его не подвело.

А Барикай склонился над больным. Проколоть, но где?.. Перед глазами — труп со вскрытой грудной клеткой… второе межреберье?

Игла твердо и точно ушла в плоть, вынырнула наружу — и следом за нею из прокола со свистом вырвался воздух.

Барикай выхватил из мешочка заостренную стальную трубочку и вставил ее в прокол. У него опять было чувство, словно кто-то ведет его руки — но на этот раз не призрак целителя, а собственное озарение. Сколько он размышлял над увиденным в Ваасмире — и вот она, яркая, ослепительная разгадка!

Стоя возле лавки на коленях и придерживая конец трубочки, торчащей из груди Хашарнеса, лекарь вглядывался в лицо ловчего.

— Дыши, родной, — еле слышно бормотал он, — дыши, сволочь, не смей мне тут сдохнуть…

Со стороны казалось, что лекарь читает заклинание.

Губы ловчего хватали воздух, лицо слегка порозовело… ведь не обманывает же Барикая свет от очага?!

Нет. Оживает, мерзавец. И взгляд осмысленный, без смертного ужаса…

— Держите дурака, а то еще дернется! — строго приказал Барикай наемникам и снова простучал грудь больного.

Поднялся на ноги, ища талисман… Ага, вот он!

Набросил шнурок на шею — и был оглушен раскатом брани. Он и не знал, что целителю известны такие слова…

— Я ж его спас… — негромко перебил наставника Барикай.

Наемники решили, что эти слова обращены к ним, и закивали: мол, и впрямь оклемался бедолага.

«Вижу, что спас… но, во имя Безымянных, как ты это сделал?! Умоляю, расскажи!»

Возбужденный Астионарри не желал ждать, пока они останутся одни. Да Барикаю и самому хотелось похвастаться победой.

А тут очень кстати в Дом Исцеления прорвался, сломив сопротивление десятника, тот чернявый чужеземец. Грохнулся на колени у скамьи, на которой лежал его друг, вгляделся в лицо — уже без синюшного оттенка, живое лицо человека, чье дыхание хоть и было еще тяжелым, но на глазах выравнивалось. Перевел взгляд на торчащую из груди стальную трубку, затем на лицо лекаря. Спросил требовательно:

— Что с ним?

Барикай с удовольствием объяснил и незнакомцу, и Астионарри, и наемникам — и даже Хашарнесу, который явно уже понимал, что происходит вокруг:

— Твой приятель, вижу, получил в грудь чем-то острым? Вот след… — Пальцы лекаря коснулись груди ловчего.

— Веткой, — подтвердил чернявый. — Он еще острую веточку из груди выдернул и сказал: заноза…

— Эта заноза повредила ему легкое. При каждом вдохе ранка расширялась, воздух из легкого попадал в грудь… — Барикай счастливо прижмурился и повторил красивое слово, услышанное от ваасмирского лекаря. — В плевра-альную полость… А при выдохе края раны смыкались, воздух оставался в груди. Его становилось все больше, он мешал легкому разворачиваться, твой друг задыхался. А я проколол грудь ниже легкого, выпустил воздух, легкое расправилось…

«Изумительно…» — простонал Астионарри.

Наемники выслушали объяснение в почтительном молчании. Они поняли не все, но уверились в том, что крепости повезло с лекарем.

— И что теперь будет с моим господином? — недоверчиво и резко спросил смуглый незнакомец.

— Ну, ему уже лучше. Ночь он проведет в Доме Исцеления, под моим присмотром. А утром поглядим, как он себя будет чувствовать, и решим, что будет дальше.

— Я ночую рядом с ним! — Твердый голос чужака не оставлял сомнений в том, что из Дома Исцеления его можно будет вытащить только силой и по кускам.

* * *

Дабунш был счастлив.

Свою красавицу он догнал за первой же скалой. А потом догонял еще дважды.

Какое, оказывается, счастье — обнимать настоящую бабу, по-медвежьи сильную, которая, располыхавшись, сама тебе чуть кости не ломает… а только и Дабунш не дохляк какой-нибудь, его так просто не раздавишь…

И теперь он шел за нею, полный счастья, ни о чем не раздумывая. Пока не увидел впереди скалу, украшенную пятнами пещер на разной высоте.

Про пещерный город Дабунш уже знал от батрака Хиторша. Тот рассказывал: мол, в давние-предавние времена жил на Тагизарне чудной народ. Наделали в скалах пещеры, там и жили… а куда потом ушли — неведомо. Теперь зимой в пещерном городе тролли живут.

И чего ради он пойдет туда, как телок на убой? Чтоб его слопали?

Дабунш решительно остановился.

Агш растерялась. Затопталась вокруг своего самца. Дала ему пару дружеских тумаков — мол, что же ты?

Не сразу поняла, что он не хочет с нею идти.

Губы печально обвисли, плечи поникли. Самка тролля медленно пошла прочь, оставив Дабунша на тропе. Отойдя немного, обернулась, совсем по-человечьи вздохнула и провела ладонью дугу над своим животом.

Вот это Дабунш понял сразу. Понял так, словно Агш человеческим языком ему сказала: «Хочу ребенка от тебя!»

Простой этот жест встряхнул Дабунша.

Были женщины, которые ложились с ним в постель — за деньги или из любопытства. А потом визжали от боли, выдирались из его объятий: «Пусти, чудище, ребра переломал!» А эта радостно приняла его силу… сроду Дабуншу так здорово не было!

И теперь она уйдет навсегда? Единственная, кто хочет родить ребенка от Дабунша?

Да пусть все летит в Бездну — он не отпустит ее одну! Он пойдет с Агш не то что в пещерный город — хоть на дно болота, во дворец Серой Старухи!

Тролли его сожрут, да? Подавятся!

* * *

Когда Маринга и Аймара со своими спутниками появились на постоялом дворе, уже начало темнеть.

Челивис небрежно спросил у Дагерты, давно ли вернулся его слуга. И услышал в ответ, что Дабунша нет на постоялом дворе.

Игрок сам удивился тревоге и чувству вины, всколыхнувшихся в нем после слов хозяина. Радоваться бы надо, что приставленный Клешней надсмотрщик не торчит над душой и не размахивает кулачищами, а вот поди ж ты…

Как ни крути, а ведь бросил Челивис спутника на берегу Тагизарны, в местах очень и очень нехороших. И не имеет значения, что Дабунш куда сильнее его, что у Дабунша меч и арбалет, что Челивис и сам остался один в лесу… он-то вернулся, а Дабунш — нет!

Челивис заявил, что надо немедленно отправиться на поиски. Но Кринаш возразил: какие поиски по темноте? В какую сторону господин со слугой по берегу шли?.. Ах, вниз по течению? Так в той стороне крепость, авось догадается Дабунш туда добрести и на ночлег попроситься. Но если искать, так только с утра.

Нехотя Челивис признал, что хозяин прав.

* * *

Племя собралось у костра, на котором жарился кабан. Второй кабан, поменьше, лежал в снегу у входа в пещеру.

Хороший день. Охотники принесли мясо. Хватит всем, не только охотникам. Прошлый раз самки и дети ели рыбу. Но не остались голодными. Хорошая зима.

Самые проворные и дерзкие детеныши подбирались к костру, совали ладошки чуть ли не в пламя, под капающий из туши жир, и, увернувшись от подзатыльника старого Хырра, улепетывали от огня, чтобы без помех облизать пальцы.

Хырр не сердился на детенышей. Будущие охотники должны быть смелыми и шустрыми. А тумаки раздавал, чтоб помнили: первыми едят те, кто приносит мясо.

Старик уже приготовился рвать полусырое мясо на куски и оделять им троллей, как у входа загалдели подростки, поставленные для охраны. И к костру через всю пещеру прошла Агш. Напряженная, готовая к драке. Глаза злющие, края губ обнажили клыки — и не в улыбке, совсем не в улыбке!

А следом за нею — старый Хырр глазам не поверил — шел человек! Настоящий человек!

Агш села у костра — плечи подняты, пальцы сжаты в кулаки, глаз не отводит от Хырра. Человек сел рядом с нею. Положил на камни деревянную штуковину, которую притащил с собою.

Стая молчала. Она давно не переживала такого потрясения. Не рычали охотники, не гомонили самки, не галдели малыши.

Старый Хырр понял, что все ждут его умного слова.

— Еда? — строго спросил он у Агш, указав на незваного гостя.

— Не еда! — твердо ответила Агш. — Мой самец. Дабунш.

Вот тут старый Хырр обронил все слова.

Зато обрел дар речи молчаливый Гух. Грозный Гух, самый сильный самец в племени. Гух, который ест каменные грибы.

Он вскочил на ноги. Грохнул себя в грудь тяжелым кулаком так, что отдалось эхо. В темноте, куда не достигал свет костра, послышалась возня: самки хватали детенышей, своих и чужих, и оттаскивали к стенам, чтоб их ненароком не смяли дерущиеся самцы.

— Убью! — гаркнул Гух. — Вырву кишки!

И ринулся на сидящего на камнях человека.

А тот, не пытаясь встать, метнулся Гуху под ноги.

На глазах у всего племени Гух споткнулся о человека, перелетел через него и с маху врезался здоровенной башкой в стену пещеры.

Поднялся. Покрутил головой. Свирепо засопел.

Человек уже стоял на ногах и держал в руках блестящую острую полосу — люди носят такие вместо дубин. И этой полосой ударил по протянувшейся к нему лапе Гуха.

Полоса скользнула по шкуре тролля, не причинив вреда. Гух сгреб добычу за шкуру, которую люди надевают поверх своей, и поднял к распахнутой пасти.

— За-агры-ы…

Гух не закончил слово. Человек ударил его своим оружием прямо в раскрытую пасть, сквозь нёбо, снизу вверх! Сильно ударил. Полоса глубоко ушла в голову Гуха.

Тролль замер. Разжал пальцы, выронив добычу. Покачнулся. Грохнулся на камни.

И больше не двинулся. Умер. Большой Гух. Грозный Гух. Совсем умер.

Человек встал, нагнулся, выдернул свое оружие из пасти тролля.

Подлетела Агш, упала на четвереньки, неверяще обнюхала мертвую голову. Вскочила, счастливо провыла:

— А-оу-у! Мой самец!

В руке острый обломок камня, клыки оскалены. Готова растерзать любого, кто подойдет к человеку.

Племя медленно осознавало происшедшее.

— Дабунш! — крикнула Агш требовательно.

Мудрый Хырр понял, что придется подчиниться.

— Дабунш, — строго и важно произнес он.

— Дабунш… Дабунш… Дабунш… — зашелестело по пещере. Племя зубрило длинное и трудное имя нового самца.

Не еда. Охотник. Дабунш. Свой.

Старый Хырр руками оторвал большой кус кабанятины и протянул Дабуншу. Первому из всех охотников.

Самец принял мясо и своей острой полосой разрубил его на две неравные части. Кусок поменьше взял себе, кусок побольше протянул Агш. Та гордо вгрызлась в мясо.

В темноте послышалось бормотание: самки оценили щедрость охотника и вслух завидовали чужому счастью.

Хырр рявкнул на потрясенных подростков и указал на тушу Гуха. Подростки понятливо потащили мертвого тролля к выходу. Завтра племя завалит его камнями.

Хранитель мудрости племени почувствовал, что надо сказать что-нибудь умное, под стать большому событию.

— Нельзя есть каменные грибы, — произнес он назидательно. — Умрешь.

Некоторое время тролли обдумывали сказанное. А затем степенно закивали. Гух ел каменные грибы? Ел. Умер? Умер. Со старым Хырром не поспоришь.

* * *

Мясо было малость недожаренное, с кровью, как Дабунш и любил. И драка с тем ревнивым дурнем была хороша… ясное дело, что ревнивым, из-за бабы он так взвился…

Парень с удовольствием взглянул на Агш, уплетающую кабанятину. Из-за такой стоит подраться. Как она встала рядом с ним — волосы растрепались, в руке острый камень…

И тут Дабуншу явилась мысль. Великолепная, яркая мысль, такие в его голову забредали нечасто.

Он подарит Агш нож, вот что! Настоящий, железный. И большой, чтоб был ей по руке. Где возьмет? А сам сделает. Учил его отец кузнечному делу или не учил? Наковальню и молот попробует сделать сам, а не получится — нагрянет вместе с Агш в какую-нибудь деревеньку и отберет все, что надо, у тамошнего кузнеца. И железо там же отберет. Нож сделает. Может, и еще что нужное… Да, верно, они же с отцом сами делали себе охотничьи луки. Надо сделать для Агш лук, большой-большой… и большие стрелы…

Пламя костра превратилось в усталых глазах в огонь в кузнечном горне. Дабунш откинул голову на колени Агш и заснул.

Он спал, будущий преемник старого Хырра, будущий хранитель мудрости племени. Он спал — тот, кто вскоре принесет троллям новое оружие и выведет их из времени камня во время железа. Великий учитель, хозяин раскаленного металла…

Ничего этого он не знал — просто спал, припав щекой к коленям любимой женщины. А та боялась пошевелиться, чтобы не потревожить его сон.

* * *

— Зачем ты снял талисман? — негромко сказал Хашарнес, лежа на соломенном матрасе и придерживая торчащую из груди стальную трубку.

— Не разговаривай! — всполошился наррабанец, сидящий рядом на полу. — Тебе лекарь велел молчать, а ты болтаешь, как женщина.

— Лекарь… — с усмешкой выдохнул ловчий и перевел вопросительный взгляд на Барикая, сидящего на широкой скамье. — Зачем?

Барикай отозвался неохотно:

— Боялся, что помешает. Он же сказал: «Врачебное искусство бессильно, не мучь больного, дай ему умереть!» Мог из жалости сковать мне руки…

Наррабанец с любопытством поглядывал на шнурок, видневшийся в распахнутом вороте рубахи Барикая.

Заказчик, придворный целитель Явишер, ничего не объяснил Хашарнесу, просто описал, как выглядит талисман, который нужно вернуть — по возможности вместе с похитителем. И Хашарнес — а теперь вместе с ним и Кхасти — шли по следу вора. Но везде слышали о лекаре. Там вылечил больные глаза, там не дал раненому истечь кровью, там принял тяжелые, почти безнадежные роды.

Оказывается, лекарем вора сделал талисман… занятно!

А неугомонный Хашарнес спросил, указывая на трубку:

— Сколько мне с нею?..

Лекарь задумался. Ранка в легком, нанесенная острой веткой… кто ж ее знает, сколько ей заживать? Наконец ответил вопросом на вопрос:

— В детстве мать клала тебя в Горную Колыбель?

Хашарнес расплылся в улыбке и кивнул.

— Тогда я выну трубку завтра, — без колебаний решил Барикай.

Горная Колыбель была прежде главным сокровищем Силурана. Заросшая мхом каменная колода, на которую еще в Темные Времена были наложены невероятно сильные и добрые чары. Много веков матери Силурана клали детей в эту колоду — и ребенок после этого рос сильным, выносливым и здоровым. И раны на нем заживали очень быстро, хотя и оставались шрамы. Многие матери на руках несли своих малышей через всю страну в Джангаш. Силуранские короли позволяли свершать обряд любой женщине, от знатной дамы до нищенки. Наверное, поэтому силуранцы и прославились как народ богатырей.

Сколько пролилось слез, когда года три-четыре назад из политических соображений король Нуртор отдал Горную Колыбель Грайану…

— Заберу талисман, — сказал Хашарнес. — Тебя оставлю здесь.

Барикай побледнел, но кивнул. Он понял: его свобода была платой за исцеление ловчего.

— Ты… позволишь мне оставить его у себя до утра? — робко спросил он.

Хашарнес нахмурился, но кивнул.

Барикай вздохнул. Он все еще лекарь — до утра…

— Постарайся уснуть, — сказал он больному и перевел взгляд на наррабанца. — Раз ты все равно намерен тут сидеть до утра, пригляди за трубочкой. Вдруг он во сне перевалится на грудь и вгонит ее глубже… или завозит по ней рукой…

— Присмотрю, — заверил его Кхасти.

Барикай поднялся и пошел с свою комнату. Наррабанец проводил его до порога, убедился, что из комнаты нет другого выхода, и вернулся к хозяину.

Барикай сел за стол. Нет, он не собирался спать в самую грустную ночь своей жизни. В ночь, когда он перестанет быть лекарем.

Как же он прирос душой к этому чудесному ремеслу! Каким счастьем было отводить от людей болезни или даже смерть! Да-да, он мерился силами со смертью — и побеждал! Какой чародей может похвалиться такой властью?

К утру все это кончится. И что он будет делать дальше? Он поклялся в храме, что не будет воровать, а другим умением не владеет…

— Что, Астионарри, — спросил он грустно, — мы прощаемся с тобой?

«Я с тобой прощаюсь. — Голос великого целителя был непривычно добрым. — Но ты-то со мной — почему?»

— Но завтра…

«Завтра у тебя заберут ненужную побрякушку. Ту, которую ты сегодня забросил в угол. Захочешь со мной поговорить — открой книгу. Я буду там. Мой опыт, мои знания, моя душа…»

— Книга? — горько вздохнул Барикай. — Зачем мне книга? Тебя заберут — и я перестану быть лекарем.

«Перестанешь? С какой стати? Помнишь наемника, которого ранили разбойники? Я твоими руками остановил ему кровь и перевязал рану. А потом ты меня спросил: почему, мол, я прижал руку выше раны — а кровь перестала идти? И я рассказал тебе о кровяных жилах в человеческом теле. А ну быстро: какая из них самая широкая?»

— Большая сердечная, — ответил Барикай не задумываясь.

«А где у тебя Жила Жизни?»

Рука Барикая скользнула к шее.

«Ну, кто сейчас дал ответ — я или ты?.. Явишер ни о чем меня не спросил. Ни разу! Я ничего ему не дал, потому что ему было скучно слушать о болячках и переломах. Куда приятнее для слуха благодарные речи исцеленных людей и звон монет. Когда он лишился талисмана, он стал никем. Пустым местом. Потому и бросил в погоню ловчих. Но тебе-то зачем кусок бирюзы в железной оправе?»

— Так ты… ты думаешь, я — лекарь?

«Болван, а как, по-твоему, можно стать лекарем? Находишь себе учителя, лечишь вместе с ним людей и стараешься запомнить как можно больше… Разве эти годы ты делал что-то другое? И разве тебе достался плохой учитель?»

— Астионарри… я…

«И разве ты не превзошел своего учителя, глупец, не верящий в себя? Ты сегодня велел мне заткнуться — и исцелил больного, которого я приговорил! Всё, твое учение закончено. Я могу дать тебе только два совета».

— Я слушаю, учитель.

«Сейчас ты никто. Бродячий торговец снадобьями. Тебя взяли лекарем в захолустную крепостцу, но вышвырнут на проезжую дорогу, как только им подвернется целитель, размахивающий пергаментом с ручательством учителя. Я, как понимаешь, ручательства тебе не напишу. Мой совет: найди любого лекаря и скажи ему, что у тебя был учитель, но его смерть помешала тебе пройти испытание… вот видишь, тебе даже врать не придется, только не уточняй, что эта смерть произошла две сотни лет назад. Предложи лекарю денег за то, чтобы он позволил тебе пройти испытания. Я знаю, так делается, Явишер брал деньги. А если тот лекарь вздумает воротить от тебя нос или заломит дурную цену, скажи ему, что знаешь способ излечения от „воздуха в груди“ — и уже спас одного пациента. Если тот лекарь — настоящий целитель, он не только даст тебе пройти испытания, но еще и приплатит, лишь бы ты поделился с ним знаниями. А если дурак вроде Явишера — оставь его и найди другого».

— А второй совет, учитель?

«Где хочешь, там и достань деньги, но купи ту книгу о строении человеческого тела, которую листал на прилавке в Тайверане. Ее писал достойный уважения целитель. Я могу разделить с ним честь быть твоим наставником».

* * *

Хиторш и кучер Джайчи устроились на конюшне, они там пили и болтали. Поэтому Дождик в одиночестве сидел на деревянном топчане в пустой пристройке для прислуги.

Надо было обдумать все, что он узнал за сегодняшний день. Лучше бы поговорить об этом, но бабка Гульда пораньше убрела спать на сеновал, а больше ведь не с кем…

Оказалось — есть с кем…

Дверь приоткрылась, в щелочку заглянул блестящий глаз.

— Заходи, заходи! — приветливо окликнул Дождик малышку Айки. — Хиторша нет!

И с сожалением подумал: «Вот ей бы все рассказать, она славная!»

Тут же выяснилось, что рассказывать пришлось бы не так уж много. Айки, от смущения багровая, как осенняя вишня, покаялась, что вчера подслушивала через кухонное окно. Дождик охотно простил девчушку.

Айки охотно успокоилась, повеселела и начала расспрашивать: как, мол, Дождик с бабкой Гульдой ходили на Безымянку и что там нашли? Она, Айки, со вчерашнего дня извелась. И пусть Дождик не боится: она никому-никому!..

Парнишка начал рассказ про Безымянку, про воду без отражения, про чью-то боль, стынущую в реке. Про деревню, утонувшую в прибрежных камнях…

— А! — воскликнула Айки. — Я знаю, это Старые Топоры! То есть раньше они были просто Топоры. Когда деревня погибла, наши деды и бабки перебрались на берег озера Кряква. И новую деревню назвали тоже Топоры. Меня тогда на свете не было.

— А старшие не рассказывали, почему такое приключилось?

— Я как-то у отца спросила, так он мне дал по затылку и велел не теребить пряжу Серой Старухи.

Дождик разочарованно кивнул — и принялся рассказывать про встречу с Тагизарной.

Айки распахнула глазища на пол-лица. Сказка, живая сказка… а Дождика так жалко, хоть плачь, и уж так помочь ему хочется…

— Что же ты будешь делать? — выдохнула она, прижав к груди маленькие кулачки.

— Пойду в замок Спрута. Попробую добыть эту самую Шлепу.

— Спрута злить опасно, — предупредила девушка. — У меня там тетушка повару помогает, так говорит, что высокородного господина Унтоуса слуги ой как боятся!

— Плохо. Но что поделаешь…

— До весны есть время. Может, ты успеешь найти другую речку, без черных тайн?

Дождик уже думал об этом, поэтому ответил сразу:

— А могу и не найти. И умру. Но дело не только в этом. Тагизарну жалко. Видела бы ты, как она плакала! И еще кое-что… не знаю, поймешь ли… Когда я на берегу Безымянки спускался к воде, я ухватился за ветку ивы и почувствовал… можешь не верить, но она боится. Да-да, ива. Ей тут страшно. Я-то могу уйти, а дерево не может. И если я уйду… даже если найду другую речку… я никогда не забуду берег и иву, которую бросил…

Запутавшись, он махнул рукой и умолк.

Да, Айки не поняла его. Она помнила рассказанные тетушкой истории о том, как Спрут жесток к рабам, да и к свободным слугам тоже. Стоит ли гневить такого человека ради неведомой зверушки? И уж тем более ради какой-то ивы, чтоб ее на дрова спилили!

Но это же Дождик. Он добрый…

— Как ты думаешь попасть в замок?

— Просто. Приду под вечер к воротам и попрошусь переночевать в замке. Не выгонят же на ночь глядя!

— Там деревня неподалеку, так и называется — Замковая. Принадлежит господину Унтоусу. Тебя могут туда послать. Но если и пустят бродягу в замок, так за ним вся прислуга следить будет, чтоб не спер чего! Потому что за пропажу хозяин спросит не с бродяги, который ушел — и ищи-свищи!

— Ох, и верно, — огорчился Дождик. — Что же делать?

— Со мной пойти, вот что! Могу я навестить любимую тетушку? Меня в замке все знают, я с каждым могу поболтать. Вызнаю, где спрятана Шлепа. Может, даже добуду ключи от того подвала…

— А как зверушку из замка выведете? — грянуло вдруг с небес.

Нет, конечно, не с небес, это в первое мгновение показалось юным заговорщикам. Из-под потолка грянуло, с нар, приколоченных над топчаном. С этих нар свесилась голова. Золотисто-каштановые растрепанные волосы обрамляли длинное молодое лицо, зеленовато-серые глаза смотрели весело и задорно.

Певец Арби!

— Ну, чего притихли? — продолжил он напористо. — Сами же говорите — зверушка с крупную собаку. Под полой не вынесешь, а у ворот хоть один стражник да торчит!.. Ладно, детвора, вам повезло. Я с вами пойду, на месте что-нибудь придумаем. Да учтите: мы не знакомы, так подозрений меньше. Дождик просится на ночлег, Айки тетушку навещает, я решил малость подзаработать своими песнями. Есть, правда, там для меня одна опасность, но я уже знаю, как от нее отоврусь.

— А зачем тебе это надо? — прорезался у Айки голос. Подозрительный такой прорезался, недружелюбный.

— То есть как это — зачем? — изумился певец. — Я сложил уйму баллад, еще больше спел чужих. А тут затевается волшебное приключение, которое годится хоть в сказку, хоть в песню… да чтоб я туда не влез?!

Ни Айки, ни Дождик не успели ответить. Противно заскрипела дверь, на пороге встал пьяный Хиторш. Он угрюмо перевел злобный взгляд с Дождика на Айки. Певца он не заметил.

— Воркуете, голубки? Лижетесь тут тайком?

— Дверь закрой! — прикрикнул на него сверху Арби. — Холоду напустишь. И не мешай, я сказку рассказываю… Итак, благородному юноше исполнилось восемнадцать, и отец отправил его в столицу, дабы служил он королю доблестно и верно, как и подобало то мужчине из его Клана…

* * *

Утром Кринаш позвал Дождика, Хиторша и Арби и вместе с Челивисом отправился на поиски пропавшего Дабунша. Молодой дарнигар, конечно, вызвался им помочь. Сестры-близнецы тоже пытались напроситься, но Кринаш отказал им наотрез. Чтобы не выдать обиды, девушки послали в помощь Челивису своего кучера. Чем больше народу, тем безопаснее.

Поисковая команда вышла за ворота — и обнаружила, что с первых же шагов ей крупно повезло. По дороге к постоялому двору бодро шел немолодой крестьянин с двумя тетеревами, нанизанными на гибкий прут, словно рыбы на кукан. Это был Вашкуд Туманный Подлесок из деревни Топоры, зверолов, читающий следы искуснее старой лисы. Он нес тетеревов Кринашу в счет долга.

Узнав, в чем дело, Вашкуд охотно согласился помочь, отдал дичь выбежавшей за ворота хозяйке и вместе со всеми пошел берегом Тагизарны к тому месту, где вчера расстались Челивис и Дабунш.

По пути расспросили Челивиса: как получилось, что они со слугой разошлись разным путем? Игрока не смутили расспросы: за ночь он успел сочинить правдоподобную историю, которую и поведал спутникам.

Постоялый двор уже остался далеко позади, когда поисковой команде повстречались два всадника, в которых Кринаш признал вчерашних гостей.

— Эй, господа ловчие! Быстро возвращаетесь! Вы же, кажется, в Джангаш собирались?

— Передумали! — белозубо улыбнулся смуглый наррабанец. — По ложному следу шли!

Его напарник кивнул, тщательно запахнув на груди меховую куртку. У него был вполне довольный вид, странный для человека, упустившего добычу.

— А не встречался ли вам, господа, человек, которого мы ищем?.. — начал было Кринаш.

— Вы нанимаете нас? — встрепенулся Хашарнес.

— Мы не преступника ловим, — усмехнулся Челивис. — Всего-навсего мой слуга ночевать не пришел. Не будь здешние места опасными, я бы и волноваться не стал.

Хашарнес разочарованно хмыкнул и дальше слушал только из учтивости. Но когда ему описали Дабунша — снова заинтересовался, переглянулся с приятелем.

— Видели! — твердо сказал Кхасти. — Вчера. Так это твой слуга угрожал нам арбалетом? Не слишком ли он буйный у тебя, господин мой? Ты бы еще барса в слуги нанял!

И в ответ на удивленные и недоверчивые возгласы рассказал о тролле, придавленном упавшей сосной, и о гиганте-незнакомце, который, заступившись за тролля, назвал его «бабой».

Челивис хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ну конечно! Мы же с ним видели идущих вдали троллей! Дабунш про одного сказал: «Какая баба!» Оценил, стало быть. А я даже не понял, оно самка или самец.

— Вот что, — вмешался зверолов Вашкуд, — покажите мне, где эта сосна, что тролля придавила. Чтоб мне до внуков не дожить, ежели я вам от нее следы не размотаю. В ночь снег не шел, но хоть бы и шел — я бы разобрался!

Все признали эту мысль разумной. Ловчие согласились ради чужой заботы немного задержаться в пути, повернули коней и поехали показывать дорогу.

Все двинулись следом. Идти пришлось недалеко: вот осыпавшийся край высокого берега, вот сосна, вот… нет, как раз тролля нигде не видно.

Вашкуд велел всем оставаться наверху: он не ручается, что прочтет следы, если по ним пройдет целое стадо. Никто не обиделся. Зверолов, осторожно ступая по смерзшимся валунам, спустился к реке один.

Огляделся и крикнул наверх, что ловчие сказали истинную правду. Был тролль под деревом! А вот здесь в валуна лед сколот, рядом треснувший от тяжести толстый сук, на снегу — следы сапог. Дабунш сладил рычаг, сосну поднял, тролля выпустил.

Наверху эту новость приняли неодобрительно. Троллей в округе крепко не любили, и Челивис поежился, предвкушая упреки за поведение своего «слуги».

Но пока упреки откладывались: всем интересно было поглазеть на зверолова, идущего по цепочке следов.

Прошел немного — и громко удивился:

— Тут они бежали, это ясно… и человек гнался за троллем! Чтоб мне в жизни и воробья не словить, ежели вру! Да что у вас, господин, за слуга такой лихой?

Зверолов скрылся за высокой скалой. Заинтересованные спутники направились в ту же сторону по верху обрыва, но быстро потеряли Вашкуда из виду: отсюда не видна была кромка берега — лишь лед на реке.

И вдруг снизу донесся хохот. Прерывистый, задыхающийся — словно у Вашкуда живот заболел от смеха.

Наконец хохот стал булькающим и умолк. Снизу донесся изменившийся, словно помолодевший голос зверолова:

— Эй, вы, там, я вас слышу… не возвращайтесь к сосне, я тут вылезу!

Послышался стук мелких камешков… и вот уже над краем обрыва показалось побагровевшее, веселое лицо Вашкуда. Кринаш и кучер Джайчи нагнулись и помогли зверолову взобраться на утес.

Оказавшись на дороге, Вашкуд вновь согнулся пополам от приступа хохота. Все терпеливо ждали, когда он просмеется.

— Ну, господин! — сказал он наконец Челивису. — Ай да слуга у тебя! Где ты такого взял? Я-то сначала решил, что он за скалой догнал тролля — и вышла у них драка. Уж так боролись, так по снегу валялись — валуны разлетались! С берега на лед скатились — не заметили! Но потом-то, потом двойной след дальше пошел. Медленно шли, рядышком… чтоб я ослеп, если не в обнимку! Ой, не врал он, что тролль — баба!

И снова зашелся хохотом, перешедшим в кашель.

Все ошеломленно молчали.

— Ну Дабунш… — протянул наконец хозяин постоялого двора. — Ну, силен мужик…

— Он сам наполовину тролль, — хмуро напомнил Челивис. — Что ж, господа мои, выходит, я зря оторвал вас от дел, за что прошу прощения. Искать Дабунша нет смысла. Или вернется сам — или уж не вернется совсем.

— Ну, мы-то с напарником и вовсе уже не нужны, верно? — улыбнулся ловчий Хашарнес и, вскинув руку в жесте прощания, тронул коня. Кхасти последовал за ним.

Некоторое время эти двое перебрасывались короткими фразами, обсуждая странности Дабунша и прикидывая, съедят ли его тролли. Но вскоре ласковое, не по-зимнему теплое солнышко, такое редкое для силуранского Лютого месяца, потрогало их губы — и расхотелось болтать. Дальше ехали молча, подставляя лица солнцу. Мысли стали тягучими, ленивыми и приятными.

Кхасти благодушно размышлял: «Хорошо, что лекарь исцелил хозяина. Дышать может, а ранка от иглы скоро заживет. Я смогу заплатить свой долг — а то как бы я его отдал мертвецу?»

Хашарнес благодушно размышлял: «Я чуть ли не три года шел по следу. Другой бы плюнул, бросил дело, вернул задаток. А я возвращаюсь с добычей. Я настоящий ловчий!»

В седельной суме лежал талисман. Дух лекаря Астионарри благодушно размышлял: «На мне лежало заклятие — тысяча исцелений. И уже есть девятьсот девяносто восемь… нет, вчерашнее не считается, это Барикай без меня… хорошего ученика я после себя оставляю! Ладно, пусть девятьсот девяносто семь. Еще три исцеления — и на отдых, в Бездну…»

А лошади бежали неспешной рысью и благодушно размышляли об отдыхе в конюшне и о яслях, полных душистого сена…

## 4. ЗМЕЯ, КУСАЮЩАЯ СОБСТВЕННЫЙ ХВОСТ

И почему ходят такие жуткие слухи о побережье Тагизарны? Тролли, дикие звери, разбойники, Подгорные Твари… Должно быть, эти байки распускают наемники, чтоб ломить дурные цены за охрану! Вот как этот плечистый негодяй, который едет на шаг впереди. И язык у него в узел не завязался, когда он потребовал за пустяковую работенку такие деньги, будто ему предстоит очистить здешние края от троллей! И держится так дерзко — прямо герой Керутан Разбитый Щит, а не паршивый бродяга из Отребья!

Просто невыносима мысль, что он, Восфио Летящий Соловей из Рода Ауртин, сын Хранителя города Шаугоса, юноша утонченный и незаурядный, вынужден хотя бы временно зависеть от грубого мужлана по кличке Сыч!

Но что поделаешь, если захолустный Шаугос тесен для Восфио! Его дух устремлен к высшему: к столице, ко двору короля Тореола, к придворным дамам, к Поединкам Чести! Столица сумеет оценить Восфио! А отец, скучный и закоснелый в невежестве человек, не мог вырваться мыслями из пошлого круга ежедневных забот. Что за дела могут быть в жалком Шаугосе? Делишки, фу!

Отец отказывался отпустить сына в свободный полет к его сияющей судьбе… но разве это остановит яркую, недюжинную личность? Восфио сам взял у отца деньги… о нет, не украл, что за гнусное слово! Просто взял. Когда-нибудь отец сам поймет, что сын был прав.

Этот Сыч говорит, что к вечеру они приедут на постоялый двор «Посох чародея». А наутро — вперед, в Джангаш! Только бы отец не пустил по следу погоню…

Сыч обернулся. Его круглое, с рябинами оспы лицо выглядело озабоченным.

— Кони чего-то боятся. Не зверя ли чуют? — сипло спросил он.

Только сейчас Восфио заметил, что его Незабудка вскидывает голову и тревожно всхрапывает.

Звери?!

Холод пробежал по позвоночнику Восфио.

Незабудка — словно к ее страху прибавился хозяйский страх — остановилась посреди дороги как вкопанная.

— Сыч! — жалобно и возмущенно воскликнул юноша. — Сыч, что с ней? Да помоги же!

Наемник не ответил: он пытался сладить со своей вороной кобылой. Та не просто встала — она пятилась, гневно мотая головой, словно стараясь сбросить узду.

Сыч спрыгнул наземь. Его молодой господин тоже спешился.

— Не понимаю, что с ними стряслось, — озабоченно пробормотал наемник. — Попробуем под уздцы…

Лошади дружно воспротивились замыслу хозяев: храпели, дико вращали глазами и отказывались сделать хоть шаг вперед.

— Да они же в мыле… стой, Красотка! — сквозь стиснутые зубы прошипел Сыч.

С той стороны, откуда они ехали, раздался протяжный вой.

— Волки! — взвизгнул Восфио.

— Волки, — ровным напряженным голосом отозвался Сыч. — Похоже, со всех сторон обходят. Спокойно, хозяин. У нас мечи, а они днем трусоваты. Сожри их Многоликая, первый раз слышу, чтоб они днем выли.

— Это какое-то злое колдовство! — крикнул Восфио.

— Оно самое, — согласился с ним зимний лес.

Восфио и Сыч разом обернулись на голос.

Оба не сразу поняли, откуда взялся на дороге этот невысокий остролицый мужчина с двумя мечами за спиной. Понадобилось несколько мгновений, чтобы они сообразили: он попросту шагнул из придорожных кустов. Только очень уж тихо.

— Ты кто таков, забери тебя болото? — резко поинтересовался Сыч.

— Колдун, — твердо ответил незнакомец. Глянул в лицо полумертвому от ужаса Восфио, хмыкнул: — Молодому господину не нравится? Тогда иначе скажу: зверолов здешний. Охочусь с собачками… уже поняли с какими? Или ваши лошади догадливее вас?

— Вот и ступай на зайцев охотиться, — мрачно ответил Сыч. — Об наши шкуры твои собачки обломают клыки.

— Да шкуры-то мы вам можем и оставить, — дружелюбно ответил «зверолов», — если вы их выкупите.

— С этого бы и начинал, — зло ухмыльнулся наемник. — Слушай, ты, волчья морда, я подрядился охранять до самого Джангаша вот этого чижика и его деньги. И задаток взял. Так что придется мне оборвать хвосты твоим шавкам и тебе.

— Вот это по-мужски, — одобрил «зверолов». — Мы с тобой неплохо попляшем, а тем временем мои зверюги потреплют этого молокососа, никому не будет скучно.

— Не-ет! — завопил Восфио. — Я сейчас!..

И бросился к шарахнувшейся от хозяина Незабудке, к седельной суме.

Пряжка поддалась не сразу. Восфио рванул ее, ломая ногти.

— Сыч, не трогай этого человека! Я запрещаю, я хозяин!

— Ну, так тому и быть — по хозяйской воле! — презрительно сплюнул наемник. Меч в ножны не убрал, но и не пытался напасть. Выжидал.

Чуть не плача, юноша бросил грабителю кошель. Тот его поймал (только сейчас Восфио заметил, что разбойник даже не вынул мечи из ножен) и взвесил на ладони. Удовлетворенно кивнул:

— Вот и славно. Собачек я отгоню, но кони сразу не успокоятся. Подождите малость — и продолжайте путь. В добрый час, легкой вам дороги!

Шагнул в кусты и исчез. Только ель уронила с темно-зеленой лапы снежную шапку.

Сыч с черной бранью вбросил меч в ножны. Шагнул к молодому господину. Спросил тихо и страшно:

— Ты хоть догадался часть денег припрятать? В сапог или еще куда…

Восфио, сжавшись, молчал.

— Всё отдал?

Юнец подавленно кивнул. Он ждал удара, но Сыч, немного помолчав, сказал:

— Ты говорил, поганец, что в Джангаше у тебя ни родни, ни знакомых. Стало быть, расплатиться со мной по уговору не сможешь. Тащиться в столицу просто так мне резону нету, я лучше в Фатимир подамся, у меня там дружки. Но раз уж я задаток получил, могу за эти деньги проводить тебя обратно до Шаугоса, все равно по пути. А не хочешь — валяй один в столицу. Как сказал этот разбойник — в добрый час, легкой дороги!

Наемник успокоительно потрепал по шее Красотку, вскочил в седло и повернул лошадь в ту сторону, откуда приехал. Красотка еще не успокоилась, но подчинилась. Сыч даже не оглянулся, чтобы посмотреть, какое решение принял его бывший хозяин.

А Восфио, вернувшись в седло, погнал Незабудку следом за Красоткой. По щекам юнца текли слезы. Он плакал от бессильного гнева, унижения и предчувствия неминуемой трепки от отца.

* * *

— Отлично! — произнес переливчатый женский голос за спиной Подранка.

Разбойник оглянулся, без особого удивления встретил взгляд смеющихся голубых глаз и спокойно продолжил собирать в моток длинную веревку.

Уанаи подошла ближе:

— Ты чем-то намазал эту веревку?

— Волчьим жиром. Потом протянул ее поперек дороги и припорошил снежком.

— Понятно, что лошади испугались! — Смех ксуури звоном льдинок разнесся по лесу. — Занятная уловка, я о ней не слыхала.

Тонкие ноздри дрогнули: ксуури принюхалась, запоминая запах волчьего жира.

Разбойник усмехнулся, снял с пояса только что добытый кошелек и с поклоном подал атаманше. Та привязала добычу на свой пояс и предложила:

— Мы забрались далеко, парни слопают обед без нас. Я тут подшибла тетерку. Давай разведем костер и зажарим ее? А заодно побеседуем. Есть для тебя поручение…

* * *

Серебряная монета взлетела в воздух. Это была та самая монета, которою не так давно юный Намиэл решал непосильный для себя вопрос: на какой из сестер-близнецов ему жениться? На этот раз монета ни в какую щель не закатывалась и на ребро не становилась. Аккуратно упала на пол к сапогам кучера Джайчи — именно ему, как человеку незаинтересованному, доверено было бросить жребий (после того как Маринга и Аймара выразили друг другу взаимное недоверие).

— Персона! — возгласил кучер, вглядевшись в отчеканенный на серебре королевский лик. — Стало быть, я госпожу Аймару по лесу сопровождаю. И господина дарнигара. А госпоже Маринге до завтра придется в «Посохе чародея» поскучать.

Аймара издала победный клич и в танце прошлась по комнате. Маринга едва удержалась, чтоб не подставить сестре ножку.

— До вечера, милая! — пропела Аймара. — К завтрашнему дню мы с господином Литисаем все-все найдем!

Она повернулась к улыбающемуся Литисаю:

— В нашем отряде десятником буду я!

— Повинуюсь, командир! — склонил голову Литисай.

— Не будем терять времени. Сейчас я надену шубку, а ты, Джайчи, возьми у хозяина снегоступы для нас троих. И еще надо захватить что-нибудь из еды…

Последние распоряжения она отдавала, уже выбежав из комнаты. «Отряд» последовал за ней, и вскоре голоса всех троих уже не слышны были за дверью.

Маринга кусала губы.

— И найдут! — яростно прошептала она. — Обязательно найдут сокровище, пока я тут буду сидеть, как наседка в лукошке с яйцами!

— А зачем, — мягко спросил Челивис, — зачем моей госпоже тут сидеть, как наседке в лукошке с яйцами?

Игрок не верил, что Аймара и ее вояка за один день разыщут сокровище, скрытое пять веков назад. Но говорить об этом Маринге не собирался: она так очаровательно волнуется!

— Я дала слово отцу! — прошипела барышня. — Я и Аймара! Что мы никуда не будем уходить без кого-нибудь из слуг для сопровождения! Летом эта рыжая дура, моя сестрица, убежала из дому, чтобы поглазеть на представление бродячего цирка. Вернулась мокрая и со щенком-дворняжкой на руках. Она спрыгнула в реку, чтобы спасти этого лопоухого недокормыша… Вот с нее бы и брали обещание, что за ней всегда будет присмотр, а меня-то за что?.. О-о, что же мне делать?

— Что делать? — хладнокровно переспросил Челивис. — Подождать, пока эта компания уйдет подальше. Сказать служанке, что ты ляжешь спать. Потом надеть шубку и выйти за ворота так, чтобы этого никто не заметил. А я уйду вроде как сам по себе — ну, захотелось погулять… Жизнь — это игра, и выигрывает в ней тот, кто плюет на правила!

— О! — подняла Маринга тонкую бровку. — Это сказал какой-то древний философ?

— Пожалуй, что и философ. Только не такой уж древний, всего-то двадцать семь лет назад на свет родился… Так что барышня изволит решить?

— Мне нравится такая философия! — улыбнулась Маринга. Но тут же стала серьезной. — Увы, на этот раз ничего не получится. Мои поступки не всегда… ну, безупречны. Но если я что-то обещаю тому, кого люблю, то слова не нарушу. А отца я люблю.

— А зачем нарушать-то, зачем нарушать? — убедительно заговорил Челивис. — Если легонько обойти обещание…

— Как? Взять с собой Бириту? Мой господин не знает, какая это трусиха. Она будет шарахаться от каждого куста и визжать так, что здешние тролли сбегут за Лунные горы.

Челивису и в голову не приходило тащить в лес горничную. Он придумал кое-что поизящнее.

Игрок повертел в пальцах монету, которая только что дала выигрыш Аймаре и Литисаю.

— Не угодно ли моей госпоже взять эту монету… спасибо, а теперь прошу положить ее мне на ладонь…

Заинтригованная Маринга молча глядела, как рука мужчины сжалась в кулак, пряча монету. Челивис дунул на кулак, разжал пальцы — ладонь была пуста.

— Вот! Эта монетка — мое жалованье, выплаченное тобою, ясная госпожа. Ты только что наняла меня в слуги на то время, что живешь в «Посохе чародея». И если тебе угодно отправиться на поиски сокровища — умоляю, хозяйка, не ходи одна! Возьми с собой своего верного слугу Челивиса.

Маринга восхищенно захлопала в ладоши:

— Возьму! Конечно, возьму! Ах, как это славно придумано!

* * *

Подранок хлопотал над углями костра сноровисто и ловко. Каждый кусок тетерки он насадил не на один тонкий прутик, а на два (на одном прутике, объяснил он Уанаи, мясо скользит, проворачивается и обугливается с одной стороны). И расстояние над углями он выбрал правильное, чтоб жаркое не пересохло.

Уанаи, сидевшая рядом на старом пне, одобрительно сказала:

— Я заметила, что у тебя хорошо получается все, за что ни возьмешься.

— А я заметил, что ты меня проверяешь на каждом шагу, — беззлобно отозвался Подранок, не прекращая хлопотать над дичью. — Ты ж не за каждым из наших парней по следам ходишь, верно?

— Что ж новичка в деле не проверить? — спокойно ответила ксуури.

— Ладно, а что за поручение мне дать хочешь? — Подранок снял с огня два куска тетерки, протянул один атаманше. — Чуток не дожарилось, но я люблю с сырцой.

Ксуури ровными белыми зубками сняла мясо с прутика, прожевала.

— Вкусно!.. А поручение такое: надо кое-что разузнать. Я тут с прошлого лета, но парни говорят, что прежде каждую зиму в здешних краях не было приезжих. В «Посохе чародея» зимой пусто, в «Жареном петухе» никого. Обозы с товарами ходят другой дорогой — той, что на Фатимир. Бывает, конечно, случайный путник остановится на ночлег у Кринаша или в Топорах, а утром дальше в путь отправится. Так почему же в эту зиму «Жареный петух» битком набит, приезжие у крестьян по домам живут? Заметь, приезжие, а не проезжие! Не на одну ночку здесь застряли! И у Кринаша гостей полно.

— Интересно, — согласился Подранок, сняв с костра следующие порции дичи.

Некоторое время они молча жевали и размышляли. Наконец Уанаи сказала:

— Нет, прожаренное мясо мне все-таки нравится больше… В Топоры я послала Бурьяна. Он парень ушлый, сумеет разговорить даже огородное чучело. Но в «Посохе чародея» ему показаться нельзя, Кринаш его знает. Да он почти всех моих людей знает — кроме тебя.

— Хочешь, чтобы я отправился на постоялый двор и разузнал, что там творится?

Уанаи кивнула, зачерпнула пригоршню снега и стала аккуратно оттирать пальцы, слегка испачканные жиром.

— Сделаю, — кивнул Подранок. — Но почему-то мне кажется, что это еще одна проверка.

— Мне действительно нужно знать, что творится в округе. Но ты прав — это проверка. Я хотела поговорить с тобой, когда вернешься, но можно и сейчас. Я ищу кого-то на замену себе.

— На замену?

— Нового атамана шайки. Меня тянет уйти из этих краев — не сейчас, со временем. Но я приняла на себя заботу о разбойничьей ватаге, и я не могу бросить парней на произвол судьбы.

Подранок и не пытался скрыть ухмылку. Атаманша говорила о шайке разбойников, словно о несчастных, беспомощных сиротках, которые пропадут без ее заботы.

— И ты меня в атаманы сватаешь?

— А кого еще? Не Тумбу же?

Подранок хмыкнул:

— Я уж молчу о лесном законе: атаманом становишься через труп прежнего главаря…

— Все законы рано или поздно переписываются, — быстро ответила ксуури.

— А что, у тебя это может получиться… Но сама посуди: оно мне надо? Хлопот много, толку мало. Придется возиться со всякими бугаями, которые научатся мечом махать и захотят прорубиться в атаманы. Опять-таки, если страже достанешься, то простого разбойника могут в каменоломню отправить, а вот атаману — точно удавка.

— Удавки бояться — на разбой не ходить, — резонно возразила ксуури.

— Это верно, но все-таки… И вот еще какое дело: была шайка Хвата, стала шайка Уанаи, будет шайка Подранка… Атаман — он на виду. Он и есть шайка. Ловят не просто разбойников — ловят Хвата, Уанаи…

— А в тот день, когда ты троих отделал, ты же мне чуть не бросил вызов, — срезала его атаманша. — Захотелось, чтоб ловили Подранка, а не Уанаи?

Подранок расхохотался и развел руками: мол, сдаюсь, права ты!

— Это я сгоряча, после хорошей драки, — объяснил он. — А потом поразмыслил… Если захочет разбойник бросить придорожную работу и податься, скажем, в наемники — уехал себе подальше, да и живи спокойно. А атамановы приметы разосланы Хранителям соседних городов…

— А ты подумывал бросить разбой? — серьезно спросила Уанаи.

— Нет. Мне незачем. Никто не ждет и некуда идти. Я, хозяюшка, разбой не выбирал, он сам меня выбрал.

Уанаи глядела с таким спокойным сочувствием, что Подранок продолжил:

— Есть у нас в Чернолесье такая дурацкая старинная игра, называется «кровная месть». По всему Силурану это развлеченье из моды вышло, за такие дела можно удавку на шею заполучить — и правильно. Но Чернолесье — это глухомань замшелая, там до сих пор кое-где поклоняются Богине-Матери. А уж кровная месть — штука такая же привычная, как покос и жатва…

Мелькнула мысль: а чего это он разболтался? Не пробует ли на нем иноземная ведьма свои чары? Но то ли колдовство ксуури было таким неодолимым, то ли Подранку просто хотелось выплеснуть застоявшееся в душе горе… И он негромко, неспешно, не выдавая волнения, принялся рассказывать о временах, когда его еще не называли Подранком. Носил он тогда достойное имя — Ниджанги Зоркий Меч из Рода Тагирунн.

* * *

— Я тогда знать не знал, что Род Тагирунн и Род Вейор изничтожают друг друга, как огородник выпалывает сорняки на грядке… Нет, вру, знал, слышал краем уха, но внимания не обратил, потому что дед сказал: мол, это глупость. А дед тогда был для меня главным человеком на земле.

Я родился в Чернолесье, но вырос в Деймире. За это спасибо матери. Она была наемницей, отличной мечницей — ее отец обучал, мой дед, а он был великий мастер карраджу… Завела ее судьба в Чернолесье, а там в нее влюбился Нигир Зоркий Ручей из Рода Тагирунн.

Пока муж был жив, мать честно стояла за Род Тагирунн в этой лесной войне. Но когда его убили, его отец, второй мой дед, встал у моей колыбели и сказал: «Род не оборвался, подрастают новые воины». Тут мать не выдержала. Сказала: «Да идите вы все в болото с вашей древней потехой! Мой сын не будет еще одним поленом в этой печке!» Сгребла меня, четырехмесячного, в охапку и подалась из Чернолесья…

Что? Почему родня ее не остановила? Атаманша, ты мою мать не знала! А они знали — и не сунулись под горячую руку.

Мать привезла меня к своему отцу, они с дедом меня вырастили — и ввек бы мне не знать никаких других родственников! Я обучился карраджу, стал наемником, повоевал с Грайаном… а потом встретил синеглазую певунью Несту и понял, что хватит с меня войны.

Женился я, вернулся в Деймир, нанялся в портовую охрану. Жизнь пошла складная да ладная… до того дня, когда встретил я старого приятеля, с которым в одном десятке воевали. Пригласил его в дом, Неста угощение собрала. А дружок мой как раз из Чернолесья вернулся. Решил, что мне интересно будет о родне узнать. Принялся рассказывать: мол, дошел в эту глушь закон короля! Тех, кто убьет кровника, признают не благородным мстителем, а обыкновенным убийцей. Приехал в город королевский посланник…

Ну да, есть в тамошних краях городишко, называется Кимир — Деревянный Город. Дыра дырой, но там есть пара храмов и судья. Храмы тамошнему народу изредка все-таки нужны, а вот судья скучал и зря из казны жалованье получал. Не было у тамошнего люда привычки друг дружку в суд тянуть.

Так вот, оказывается, прибыл в Кимир посланник короля Нуртора, сын Клана Медведя. Высокородному господину поручено было извести в Чернолесье кровную месть и поклонение Богине-Матери. Насчет поклонения не знаю, но после того как были казнены убийца из Рода Тагирунн и убийца из Рода Вейор, оба Рода поняли, что с ними никто не шутит, и прекратили открытые набеги друг на друга. Ну, порой кто-то пропадал в чаще, так поди докажи, зверье заело или кто двуногий помог пропасть. А так — тишина и покой…

Ушел мой дружок — а Неста призадумалась, петь перестала. А через пару дней меня спрашивает: что ж, мол, не рассказывал про родню в Чернолесье? И почему, мол, меня не свозил им показать? Или ты, муженек дорогой, меня стыдишься?

Ну что ей на это сказать? Да, я взял жену не из Рода, а из Семейства — но никогда этого не стыдился. А вот в другом она была права. Не по обычаю вышло, что не показал я Несту старшему из родичей, то есть деду моему из Чернолесья, и благословения не получил. Да и попросту забыл, что живет на другом конце страны старый человек, который одного из внуков не видел взрослым…

Словом, дал я Несте себя уговорить. Собрались мы с нею — да и двинулись через весь Силуран.

Ехали в гости, а приехали к погребальному костру. И лежал на этом большом костре весь Род Тагирунн, от мала до велика. Мужчины, женщины, детишки — одиннадцать человек.

Я только спешился, а мне жрец навстречу. Мол, хоть есть кому костер зажечь, а то нехорошо, когда только чужие люди прощаются с покойниками…

Ну, проводил я, как положено, мою незнакомую родню. Неста наплакалась, девочка моя добрая. А потом один из помощников судьи, что из Кимира прибыл, объяснил, что расследовал он этот ужасный случай. И доложит своему господину: было это нападение лесных разбойников. Хоть и шушукаются по округе, что Род Вейор одним махом всех врагов прикончил, но это — пустая болтовня. Времена сейчас не Огненные, а Железные, так что нечего мне на Род Вейор зло держать и месть умышлять.

А я и не умышлял. Мне в голову не могло прийти, что кровниками могут быть женщины и дети. Да и доказательства этот судейский привел убедительные. Я его заверил, что не побегу изничтожать Род Вейор и вообще собираюсь завтра назад, в Деймир.

Судейский удивился и спросил: а как же быть с наследством?

Тут я узнал, что мне, последнему из Рода, достались крепость и земля. Правда, крепость — это громко сказано. Несколько домишек за бревенчатым забором. И земли не так уж много. Но у меня и этого сроду не было. Домик в Деймире мы с Нестой в аренду у одного купца взяли.

И полезли в голову странные мысли: а ведь в этой крепостце мой отец, которого я и в лицо не помню, с матерью моей свадьбу справил. А потом в одном из этих домишек я на свет родился. Деды-прадеды мои от самых Огненных Времен здесь на свой последний костер ложились…

До того дня я не понимал людей, которые говорили про свои корни. Какие еще корни, человек — не елка! А тогда, стоя посреди своих владений, я и призадумался: а может, это и не глупости?

А тут еще жена мне шепнула, что ребенка ждет. Знала, мол, еще в Деймире, да мне не сказала: боялась, что ее в Чернолесье не возьму…

И решил я: судьба!

Деньги у меня были. Нанял пару воинов для охраны. Купил новых рабов, привел в порядок крепость, спас то из урожая, что можно было спасти. Зиму продержались, охота выручала. А весной мне жена сына родила.

Сына, да… не успел я его в храм отвезти и имя дать. Через день после родов ко мне в крепость попросился на ночлег купеческий обоз. Хозяин у меня зимой пару раз проездом ночевал, так что пустил я его без опаски. Еще и порадовался: мол, завтра с попутчиками доеду в Кимир, в городском храме сынок получит имя…

Откуда мне было знать, что, кроме этого мерзавца-купца, все в обозе — из Рода Вейор?

Они напали ночью… Как же горел мой дом, атаманша! Помирать буду — не забуду пламя на черном небе, крик моего ребенка — там, в колыбели, под пылающей крышей… и Несту с перерезанным горлом на пороге.

Как рубился — помню плохо. Только в памяти и осталось, как пробивался к горящему дому, на плач ребенка. А у крыльца враги расступились. Поняли, что рвусь в огонь, и не стали мешать.

Я над Нестой даже не наклонился: вижу, ей уже не помочь. Кинулся в дым, побежал на плач, споткнулся обо что-то мягкое, полетел вниз… а дальше ничего не помню.

Сейчас-то думаю, что я споткнулся о тело рабыни-няньки. Она хотела, наверное, спрятаться в подвале. Откинула крышку, а спуститься не смогла. Может, дыму наглоталась, а может, ранена была…

А наутро в опустевшую крепость пришли разбойники — в развалинах порыться. И один решил спуститься в подвал…

Уж и не знаю, почему они меня взялись выхаживать. Добрыми людьми их назвать было трудно, а еле живой доходяга в отряде — та еще обуза. А вот вытащили из Бездны! Я долго метался в горячке, раны скверно заживали, так эти лесные головорезы вокруг меня хлопотали, как братья родные.

Пришел я в себя — и хоть слаб был, как слепой бельчонок, все ж собрался идти в Кимир, искать в суде управу на убийц. Но атаман меня отговорил. Он, мол, уже посылал пройдошистых парней разузнать, как там мои дела. Они и разузнали…

Есть, оказывается, среди моих кровников мерзавец по имени Гилазар Стрекозиный Берег. Его свои презирают за то, что оружие терпеть не может и не умеет им владеть. Зато грамотный такой, что в Чернолесье оно даже неприлично. Юнцом ушел из дому в Кимир, пристроился в суде, там сумел всем угодить и дослужился от писца до одного из помощников судьи.

Когда власти принялись разбираться с моей сгоревшей крепостью, этот Гилазар то ли за родню горой встал, то ли испугался за свое тепленькое местечко в суде, а только все доказательства он перевернул, как шулер в броске переворачивает костяшки.

Оказалось, главный злодей — это я и есть. Ко мне на ночлег попросился мирный купеческий обоз. Я узнал среди купцов мужчин из Рода Вейор и решил подло расправиться с кровниками, а заодно и ограбить обоз. Ночью я со своими людьми коварно напал на спящих гостей. Но вырезать их втихомолку не удалось: мои несчастные жертвы проснулись и оказали мне сопротивление. В драке кто-то уронил горящий факел, из-за чего случился пожар…

Видать, доказательства этот прохвост Гилазар состряпал толково. Королевский посланник огласил в суде решение: в происшедших в крепости событиях виноват Ниджанги Зоркий Меч из Рода Тагирунн. Поскольку Безликие покарали преступника и всю его семью, дело объявляется закрытым, а земли, принадлежавшие Роду Тагирунн, отходят королю.

Ну, сама понимаешь, атаманша, что было дальше. Лес меня спас — в лесу я и остался.

* * *

— Ты мстил Роду Вейор? — мягко спросила Уанаи.

— А толку-то?.. Ну подкараулил одного… Ну убил… Я даже не знал, был ли он в ту ночь в крепости. Тех, кого я тогда разглядел в лицо, я там же и зарубил… Он, кровник-то мой, лежал себе спокойно и не страдал. Несту его смерть не вернула, крепость мою из пепла не подняла. Только на душе было мерзко. Не утешила меня месть. Махнул я рукой: прекращаю охоту! И верь не верь, атаманша, как я это решил — в ту же ночь спал спокойно, не приходили больше в мой сон огонь над крышей дома и плач ребенка в горящей комнате.

— Почему не верить? Верю. Ты сделал серьезный выбор. Труднее, чем кажется. Ты поступил не так, как этого от тебя ожидали, а так, как действительно нужно было твоей душе… Что же было дальше?

— Мою месть взяли на себя Безликие. Через год прошла по нашим краям черная лихорадка. Не щадила ни знать, ни простолюдинов, ни рабов. Много тогда костров горело по всему Чернолесью. И Род Вейор в Бездну ушел.

— Что, ни одного человека не осталось?

— Ну, человек не человек, но один остался. Тот негодяй, что меня оклеветал, Гилазар. Когда королевский посланник возвращался в Джангаш, он взял с собой Гилазара — видно, тот сумел к нему в доверие втереться… Два года назад встретил я знакомого наемника, который служил в столице, но почему-то оттуда убрался. Он меня сперва не признал. А как поверил, что я и впрямь жив, тут же начал рассказывать про моего последнего кровника. Мол, живет — не тужит, дослужился до главного смотрителя королевской библиотеки… Тот мой бывший дружок — ну, наемник — ожидал, что я тут же кинусь в столицу. Вершить дело святой мести… Тьфу! Да не нужен мне тот Гилазар, чтоб его крысы в библиотеке съели!

— Ты сильный человек, — уважительно сказала ксуури. — Почти все люди поступают так, как того ждут от них другие. А ты — хозяин своей судьбы.

— Я?! — изумился Подранок. — Брожу по лесам, как росомаха, а кончу удавкой палача… и это я, хозяин, себе устроил, да?

— Да, — твердо ответила ксуури. — Ты не плывешь по течению, а сам управляешь своей судьбой. Хотя не всегда это понимаешь.

Подранок честно попытался вдуматься в эту фразу. Так и не вник в смысл, восхищенно покрутил головой — во высказалась атаманша! — и потянулся за последним, чуть не обуглившимся уже куском дичины.

* * *

— Давно к нам не забегала, егоза! — Стражник у ворот доброжелательно глядел на Айки. — Только не вовремя ты заявилась, тетке сейчас не до тебя. Хлопочет тетушка, с ног сбивается: гость в замке… А кто это с тобой?

И стражник перевел взгляд с симпатичной девчушки на подозрительного юнца. Круглая физиономия наемника на глазах налилась грозной важностью, даже усы распушились и приняли вид солидный и неодобрительный.

— Это Дождик, он в «Посохе чародея» батрачит, — заступилась за спутника Айки. — Раз уж мы пришли, дядюшка Круслат, уж вы нас пустите. Я не помешаю, я тетке еще и помогу… а что за гость?

— Высокий гость! — солидно сообщил стражник. — Собственной персоной Мудрейший Клана Спрута. От ворот я тебя, козочка, не прогоню, но сидеть без дела тебе не придется.

— Да когда же я от дела пряталась, дядюшка Круслат? — рассмеялась Айки.

— А этот… — начал стражник, вновь с неприязнью переведя взгляд на Дождика. Но не высказал свое мнение о всяких молодых прохвостах — вскинул голову, резко обернулся.

От подножья холма к замку шел еще один путник. О том, кто он таков, гадать не стоило: весело бренчащая в руках незнакомца лютня громко и звонко говорила о том, кого дорога завела в Замок Трех Ручьев.

Айки молча дернула своего спутника за рукав: мол, пойдем, пока Круслат отвлекся…

А лютнист был уже возле подъемного моста — и в мелодию вплелся голос, уверенный, сильный и веселый:

Эй, хозяин, отворяй-ка!
Слышишь лютни перезвон?
Эй, налей винца, хозяйка,
Не гони ты гостя вон!
Заплелись пути-дороги
Без начала и конца,
И уже не держат ноги
Приунывшего певца…

— Это что еще за чудо штурмует замок? — строго вопросил Круслат.

Лютнист прервал песню.

— Штурмую? О да! Я великий полководец рифм! Мои отчаянные строки готовы ворваться в замок верхом на веселых мотивах! Ну, не гневайся, господин мой. Разве тебе самому не скучно будет, сменившись с караула, набить пузо пивом и лепешками да завалиться спать? Разве не лучше под мою лютню поплясать с самой хорошенькой из служанок?

Круслат невольно представил себе эту картину — и перестал хмуриться. А певец покосился на сбегающихся слуг, приосанился и продолжил во весь голос:

Будут вечером на кухне
Посиделки у огня.
Потолок от смеха рухнет —
Не пеняйте на меня.
Ради песен, ради пляски,
Ради острого словца
Не жалейте, люди, ласки
Для бродячего певца.

— В другое время вышвырнул бы я тебя, бродяга, вместе с твоей бренчалкой, — сказал стражник. — А сегодня и в замок впустим, и вина поднесем. Гость у нас! Знатный! Со свитой!

— Гость?! — радостно вскинулся певец.

Для веселья, для услады
Всех пирующих господ
Я балладу за балладой
Над столом пущу в полет.
И вино рекой польется,
Оживится разговор,
Дама нежно улыбнется,
Обратив к соседу взор…

— Да пойдем же, пока его слушают! — сердито шепнула Айки Дождику. — А то прицепятся…

— Ему же больно… — невпопад ответил юноша. — По такому холоду — пальцами по струнам…

Айки прикусила губку. Что за добрая душа этот Дождик! Всех готов пожалеть — а его-то в жизни много жалели?

Зато теперь Айки его не даст в обиду. Никому!

* * *

— Вообще-то, приятель, в наших краях работы не сыщешь, особенно зимой. Тут и летом в основном корабли причаливают, а уж зимой-то, ясно-понятно… — вздохнул Кринаш, разливая вино по двум кружкам.

Почему бы хозяину постоялого двора не выпить с зашедшим к нему в дом наемником, не расспросить бродягу-вояку про жизнь, не вспомнить собственную молодость, не рассказать, как дослужился до десятника?

— Да я в этих краях по случаю очутился, — степенно отозвался Подранок. — Наняли меня двое: мол, брат и сестра, едут в Джангаш к родне. Я, дурак, поверил. А здесь, на берегу, нас погоня настигла. Оказывается, подручный из лавки сманил на побег хозяйскую дочку, да еще кошелек с выручкой прихватил. Ну, купец, не будь дурак, рванул следом. Девчонку его люди из седла в повозку пересадили, женишку руки скрутили, а мне бока намяли и велели на глаза больше не показываться, если не хочу к ворюге в сообщники угодить. Ну, они в одну сторону уехали, а мне осталось — в другую…

— Крепко били? — посочувствовал хозяин невезучему охраннику.

— Не так чтоб очень. Но денек-другой у тебя погощу. А потом в столицу двину, если здесь работы не сыщется… Да ты, хозяин, не сомневайся, я не с пустым кошельком к тебе нагрянул. Я с того прохвоста задаток взял. Не богатство, но за вино и мясо заплачу.

— Я и не сомневаюсь, — усмехнулся хозяин, который за годы, прожитые на постоялом дворе, научился распознавать проходимцев, вознамерившихся бесплатно поесть да переночевать. — А работа тебе, глядишь, и сыщется. Этот год для меня выдался наособицу. Постояльцы косяками идут, как рыба на нерест.

— Надо же! — изобразил Подранок удивление. — Не иначе, хозяин, в тебя ведьма влюбилась, вот и ворожит на твою удачу.

— Ведьма в наших краях одна, — засмеялся хозяин, — да и та свои годочки лет сто назад устала считать. Так что влюбилась, не влюбилась — мне до этого дело, как до наррабанских кактусов… А с чего постояльцы армией нагрянули — и сам не знаю. Говорят, охотиться приехали, А только до сих пор ни птицы, ни зайца с охоты не принесли.

— Может, им просто не везет?

— Может, и не везет, — хмыкнул Кринаш. — А что до дичи, так у меня в сарае ящеры живут, тоже ходят на охоту — и возвращаются сытые и довольные. На мороз, ясно-понятно, жалуются, а дичины им хватает. Правда, они и жрать горазды что попало. Волка поймают — волка слопают. Недавно росомаху разорвали и съели.

Кулинарные пристрастия ящеров не особенно занимали Подранка, и он перевел разговор на постояльцев:

— Так и бегают целыми днями по лесу?

— Один так и вовсе там жить остался, — хмыкнул Кринаш. И в ответ на удивленный взгляд гостя поведал о Дабунше, ушедшем к троллям.

Подранок искренне удивился, но тут же вспомнил про свою роль:

— Если господин без охранника остался — может, меня возьмет?

— Может, и возьмет, — прикинул хозяин. — А еще можешь поговорить с новым постояльцем, почти перед твоим приходом к нам завернул. Правда, у него охранник есть, но может и тебя нанять.

— Тоже охотиться приехал?

— Нет, этот хотел только переночевать. Но, похоже, задержится на два-три дня: спина у него разболелась, не привык долго ездить верхом… Навещал родню на юге, теперь возвращается в Джангаш. С сынишкой лет шести-семи.

— Еще и ребенка по здешним дорогам таскает…

— Ясно-понятно, — согласился Кринаш, — либо не с большого ума, либо по крайней надобности.

— Погоди, хозяин, ты ж говоришь — у него уже охранник есть…

— А как же, есть. Сейчас на конюшне — приглядывает, чтоб лошадей устроили как следует. Да только, — понизил голос Кринаш, — хозяин своего охранника малость побаивается. Говорит, у него совершенно разбойничья рожа.

— Да, — очень серьезно кивнул Подранок, — опасное это дело — брать в охранники разбойничью рожу… А другим постояльцам наемник не нужен?

Кринаш рассмеялся:

— Другие постояльцы бегают по лесам почти без охраны — это в наших-то краях! Но за них я не особо беспокоюсь. Говорят, боги оберегают пьяных, дураков и влюбленных…

* * *

Рысь глядела на людей с наглой ухмылкой, словно хотела сказать: «Знаю, человечишки, что у вас на уме! Ждете, что вам растолкую, как добраться до сокровища! Тогда выроете кучу драгоценностей и рядом с этой кучей на радостях кинетесь друг другу в объятия!»

Игрок щелкнул по каменному клыку вырезанную на скале злодейку, которая посмела читать его, Челивиса, мысли.

— Нет, все-таки покойные маги просто негодяи, — вздохнул игрок. — Что им мешало спрятать сокровище прямо здесь, возле этой зубастой красотки?

— Здесь сокровище можно только зарыть, — огляделась Маринга. — И долбили бы мы промерзшую землю. А так — оно, наверное, укрыто в скалах. В какой-нибудь уютной пещере. Бежим туда!

Челивис скривился. Слово «бежим» не подходило для движения через засыпанные снегом поваленные стволы, сцепившиеся ветвями кусты, таящиеся в сугробах пни и корни… Нет, если гулять с девушкой, то по городской улице. Или по прелестному садику. Там думаешь о своей спутнице, а не о том, как бы не переломать себе ноги… Хорошо еще, не заплутали они в чаще. Наверное, лесовики пощадили его прекрасную спутницу.

Игрок вздохнул:

— Ладно, сейчас определимся точнее. Встанем спиной к этой рыси — и будем надеяться, что она сзади на нас не прыгнет.

Маринга сделала большие глаза и изобразила на личике испуг. Но повернулась спиной к каменной хищнице. Челивис встал рядом, чуть сзади.

— Значит, идти нам вон туда. А чтоб не заблудиться, запомним: солнце вон в той стороне…

Указал на солнце — и руки его словно сами собой оказались на плечах девушки.

Тут же Маринга рыбкой вывернулась из его объятий, отбежала на пару шагов.

— Э, нет, — засмеялась она, — об этом уговору не было!

— Так я ж на радостях… — шагнул к ней Челивис.

— На каких еще радостях? Что мы посмотрели на эту рысью морду? Так любой ребенок лучше нарисует. К тому же тебе не по чину руки распускать. В слуги нанялся? Нанялся! Жалованье получил? Серебряную монету! Вот теперь и знай свое место.

Звонкий смех спугнул с ветки пеструю сойку.

Отогнав досаду, мужчина тоже рассмеялся. Ах, рыжая колдунья! Конечно, она в безопасности. Он, Челивис, сроду ни к чему не принуждал женщин. Но даже окажись он мерзавцем, ему бы все равно не радоваться. Девочка вооружена — и встретит насильника отнюдь не слезными мольбами о пощаде…

И все-таки славно, что они тут вдвоем. Даже зимний лес глядит на горожанина Челивиса как-то приветливее. А лучше всего то, что благодаря выдумке с монетой не нужно соображать, как избавиться от кучера, приглядывающего за юной госпожой. Об этом пусть у вояки Литисая голоса болит.

* * *

Литисай готов был отдать свое годовое жалованье, лишь бы отделаться от кучера. Нет, ну что бы ему отправиться в Топоры, посидеть в «Жареном петухе» до вечера… Так нет же! Ему, видите ли, «капитан, хозяин то есть, не велел барышень без пригляду оставлять»!

Да будь у Литисая в крепости все солдаты такими исполнительными, как этот кучер, дарнигар с шайвигаром горя бы не знали!

И что его, такого исполнительного, акулы в свое время не съели? Литисай хотел столько рассказать Аймаре, столько расспросить… а этот продубленный всеми ветрами негодяй мало того что влезает в хозяйский разговор, так еще и начинает чуть не каждую фразу словами: «Как любит говаривать капитан Джалибур…»

Ну к чему все время напоминать об этом господине? К чему рассказывать, как лихо он командовал «Седой волной»? У Литисая уже поперек горла стояли байки о том, как Джалибур Алмазный Якорь за непочтительное словцо приказывал протаскивать матросов на веревке под килем корабля, а в бою разваливал противников своим абордажным клинком пополам.

Ну, разваливал и разваливал, Литисай под Найлигримом и не такое видел. Нашел кого пугать, селедка морская…

Аймара, похоже, кучера и не замечает. Увы, не замечает и Литисая: углубилась в чтение той дурацкой надписи на пергаменте.

— Господин мой, я кое-что придумала…

— Что? — Литисай любовался рыжими прядями волос, выбившимися на серый песцовый воротник.

— Господин Челивис и Маринга знают, где находится Улыбка Рыси. Завтра начнут разматывать дорогу, как по ниточке. У нас день форы, пока они скучают на постоялом дворе. Бегать по лесу и искать, где там рысь улыбается, глупо. Нам надо начать с середины пути.

— И как мы это сделаем? — мягко спросил Литисай.

Не очень-то он верил в спрятанное сокровище. Но даже если карта поддельная — храни Безликие мошенника, который ее состряпал. Благодаря этому куску пергамента красавица Аймара стоит рядом, оживленно блестят ее удивительные сине-зеленые глаза, голос звенит от волнения…

— Клад был спрятан пятьсот лет назад, верно? Значит, приметами не может быть что-то преходящее. Деревья, кажется, пятьсот лет не растут… или растут? Я не знаю.

— И я не знаю, — развел руками Литисай.

— Так или иначе, надо искать то, что не изменилось за полтысячи лет. Скалы, река… Вот здесь: Вечные Струны… Что может петь пятьсот лет? Вода! Может, это место, где река журчит как-то иначе?

— Так поищем на берегу, — бодро согласился Литисай.

Аймара так очаровательно радовалась своей догадке, что у сотника не хватило жестокости указать на слабое место в ее рассуждениях.

Ведь маги из Кровавой Крепости не собирались хранить сокровище пятьсот лет. Они его прятали на короткий срок, пока тягались силами с чародеем Шадридагом. И ориентиром могло быть что угодно, даже приметный кустик.

* * *

То, чего опасался певец Арби, настигло его возле кухонных дверей. На плечо певцу легла тяжелая рука.

— А ну, обернись, бродяга! Узнаешь меня?

Певец обернулся и засиял улыбкой прямо в гневную физиономию со сломанной переносицей.

— Как же не узнать, дружище Тагиджар!

Пожилой стражник с бляхой десятника растерялся от такой приветливости. Не ожидал он слова «дружище» от человека, которому намеревался сначала дать в морду, а потом скрутить руки и отволочь в замковую темницу Людожорку.

А певчий мерзавец, воспользовавшись тем, что десятник опешил, напористо продолжил:

— Песни песнями, а я же сюда явился еще и по делу! Помнишь, по осени твой отряд искал разбойничье логово? Конечно, помнишь! Я тогда к вам проводником нанялся, ну?.. Так я денег-то своих не получил!

— Деньги?! — прорезался голос у десятника. — Это за то, что нас в болото завел, а сам сбежал?

— Я завел?! — оскорбленно ахнул певец.

Быстро огляделся. Следом за десятником подошли еще четверо стражников, встали кругом — не удрать. И все четверо, как и десятник, из отряда, который осенью так неудачно охотился за разбойниками.

Не пришибли бы сразу, дали бы отбренчаться…

— Парни, вот хоть вы будьте свидетелями! Я ж вас в болото за шиворот не волок. Сами потребовали, утопить меня грозились…

— И зря не утопили! — от души сказал один из стражников. — Что ты нам квакал, будто на острове разбойники награбленное хранят?

— Я говорил про сундуки, — уточнил Арби. — И про шалаш.

— Были мы на том островке! — рявкнул десятник. — Не было там никаких сундуков.

— Стало быть, убрать успели, — развел руками Арби.

— А чего ты тогда наутек пустился? — Тагиджар не верил бродяге-певцу ни на медяк.

— На моем месте сам герой Керутан бы наутек пустился! Если бы ему в глаза поглядел болотный демон!

Стражники заржали.

Певец обвел их взглядом, полным печального укора.

— Вам ха-ха, а мне это по ночам снится, — сказал он негромко и так горько, что смех оборвался. — Лицо… вроде женское, опухшее, зеленоватое… глаза закрыты, а губы шевелятся, словно сказать что-то из-под воды хотят… И так мне стало жутко, что кинулся я прочь с тропы на глубину и поплыл… все равно куда…

Стражники примолкли. Бродячий певец лгал с такой убедительностью, что сам в эти мгновения верил себе.

— А вы, скареды, — добавил он тоскливо, — за такие страсти платы мне жалеете, да еще из хозяйских денег!

Это было ошибкой. Только что стражникам казалось, что осенью они и впрямь попали в страшную сказку. Но упоминание о деньгах разрушило чары.

— А свяжем-ка мы его, парни, — веско сказал Тагиджар, — и посадим под замок. А потом господин этого болотного селезня повыспросит, какие у него дела с разбойниками. Да на честное слово не поверит. Кто-кто, а Спрут умеет расспрашивать… этот прохвост запоет так, что его дружки в лесу услышат!

— На, вяжи! — протянул Арби десятнику обе руки. — Вяжи, ну! Я на допросе молчать не стану, без пытки все выложу: как твой десяток послан был ловить разбойников, а вместо того принялся искать, где разбойники награбленное прячут. Вот тут Спруту и станет интересно: а вдруг бравые стражники нашли полный шалаш разбойничьего добра, а с господином делиться не хотят? Поверит он вам на честное слово — или все-таки пытать велит, а?

Стражники переглянулись. Мерзавец был прав, со всех сторон прав!

— И придавить меня втихомолку не получится, — поспешил добавить Арби, пока его кто-нибудь не опередил. — Я сюда с шумом явился, с пением. Спруту уже доложили, что у него за трапезой развлечение будет…

Тут дверь кухни приоткрылась. Малышка Айки позвала через порог:

— Господин мой, идем, там повар пирог режет. Как хозяйская трапеза начнется, тебе и поесть будет некогда…

— Иду, — откликнулся певец. Дождался, пока дверь закрылась, и негромко сказал Тагиджару: — Так что лучше тебе, десятник, похлопотать о плате мне за то, что осенью у вас проводником был.

— Ну, знаешь, — вырвалось у Тагиджара, — я такой наглости сроду не видел!

— Так посмотри… — пожал плечами Арби.

* * *

Суматоха, царившая в Замке Трех Ручьев из-за приезда знатного гостя, не докатилась до покоев властителя замка, где этот гость вел чинную беседу с хозяином.

Ульрауш Серебряный Огонь, которого силуранские Спруты признали Главой Клана, не спешил переходить к делу, ради которого прибыл в эту глухомань по опасной зимней дороге. Поглаживая пышные седеющие усы, он рассказывал хозяину столичные новости.

Унтоус Платиновый Обруч, румяный круглолицый бодрячок, делал вид, что увлеченно слушает, а сам прикидывал: чем грозит ему это нежданное счастье? Неужели гость собирается тянуть из бедняги Унтоуса деньги на постройку королевского флота?

Ну да, король действительно воззвал в щедрости Морских Кланов — а после нескольких раскрытых заговоров на любой королевский призыв лучше отзываться быстро, дружно и со светлыми улыбками. Но при чем тут Унтоус? Он какое отношение имеет к морю? Да, он Спрут, конечно же, Спрут… но двести восемьдесят лет назад, когда Гайгир Изгнанник стал силуранским королем и принялся раздавать сподвижникам земли и замки, предку Унтоуса досталась эта куча камней посреди леса. И теперь Унтоус должен строить морской флот?

К тому же властитель Замка Трех Ручьев не забыл, как полтора года назад король Тореол конфисковал солидную часть его имущества… ограбил, как есть ограбил!

Поэтому Унтоус был полон решимости держаться за свои деньги хоть зубами. Приезжал уже к нему придворный хлыщ с поручением от короля, всю осень намекал на благородную щедрость, клановую гордость и любовь к отчизне, а по первому морозцу отбыл ни с чем. Нищий он, Унтоус! Понятно? Нищий!

Ульрауш погрел ладони о горячий серебряный кубок, глотнул вина с корицей и спросил напрямик:

— Почтеннейший Унтоус, в окрестностях здешнего замка есть болото, которое крестьяне называют Смрадным. И еще, если не ошибаюсь, Козья Погибель… кому оно принадлежит, тебе или королю?

Унтоус в этот миг подносил свой кубок к губам. Но даже не пригубил, поставил на стол. Глянул на гостя наивно округлившимися глазами:

— Козья Погибель? Да, Мудрейший, я слышал о нем. Гнусное место.

Ульрауш сдержал раздраженное восклицание. Ну, к чему этот лесной хищник строит из себя простачка? Главе Клана Спрута известно, что Унтоус покровительствовал шайке, которая ловила одиноких путников и продавала в каменоломни. Это приносило властителю замка хороший доход, судя по тому, сколько у негодяя в конце концов конфисковала казна. Еще легко отделался…

Ульрауш твердо взглянул в глаза собеседнику:

— Козья Погибель. То самое болото, которое намерены взять в аренду ящеры. Место, где пойдет торговля с Подгорным Миром.

— Да разве эти твари понимают, что такое торговля? — уныло возразил Унтоус, который сам мечтал, как будет наживаться на бесхитростных ящерах, и не собирался делить это развлечение со всем Кланом. Налетели, родственнички, почуяли…

Ульрауш продолжил:

— Я хотел бы взглянуть на жалованную грамоту от короля Гайгира. Полагаю, существуют и карты владений — меня интересует, насколько они стары и насколько точны. Если есть вероятность, что болото — не королевская, а замковая земля, то я как Мудрейший обязан исправить несправедливость, допущенную по отношению к Клану Спрута.

Унтоус подобрался. Сказанное сильно меняло его планы. Он собирался всего-навсего обирать ящеров, покупая у них за бесценок разные редкости из-за Грани. Но подмять под себя аренду, не подпускать к болоту никого…

Сам он не рискнул бы тягаться с королем, кричать о своих правах, трясти состряпанными доказательствами… А вот весь Клан во главе с Мудрейшим может заставить короля считаться с собой. Причем даже если король и отобьется от наглых и хищных Спрутов, поднимется грязная, мутная волна сумятицы и неразберихи. Угадайте, кто в этой волне порыбачит удачливее всех?

— Я к услугам Мудрейшего! Сегодня же займусь разборкой старых пергаментов… Кстати, три ящера живут на постоялом дворе «Посох Чародея». За них заплатил король.

— Я знаю.

— А занятные зверушки, по слухам, эти ящеры, — заулыбался Унтоус. — Надо бы узнать о них побольше. Может, я и сам бы на них потом взглянул…

— Хорошая мысль, — признал Глава Клана.

В этот миг в комнату вошла служанка с подносом, на котором красовался кувшин с вином. Красивая, осанистая женщина средних лет поставила кувшин на стол и хотела удалиться, но хозяин ее остановил:

— Погоди, Жайсина. Припомни: не знаешь ли кого-нибудь из замковых слуг или из крестьян, кто часто бывает на постоялом дворе у Кринаша?

Жайсина Сладкая Ветка сделала вид, что послушно припоминает. А чего там припоминать? Ее родная племянница Айки батрачит у Кринаша. Но говорить об этом любящая тетушка не собиралась. Чем дальше держаться от здешнего властителя, тем лучше, и относится это не только к молоденьким девушкам. Еще у Кринаша работает этот паренек, которого Айки привела с собой. Но и про него Жайсина не собиралась сообщать Спруту. Не стряслось бы чего худого с тихим, учтивым парнишкой…

А вот за певца Арби Жайсина не боялась. Парень тертый, из любой передряги выберется. Да и не нравились ей такие смазливые наглецы…

— У нас, господин мой, на кухне сидит бродячий певец. К нам случайно зашел — так, по дорогам шляется. А живет с самой осени у Кринаша в «Посохе чародея».

* * *

Мальчуган был на редкость славный. Крепенький, ясноглазый, шустрый карапуз лет шести. Только что на пару с хозяйским сынишкой бесстрашно тормошил во дворе большого пса — и вот уже стоит рядом с Подранком, глазеет на точильный камень, который ходит по лезвию одного из мечей.

— Ух ты… — наконец произнес он тихо. И такой восторг, такая чистая мальчишеская зависть была в этом восклицании, что Подранок не выдержал — поднял глаза, улыбнулся.

Ободренный этой улыбкой, мальчуган рискнул:

— А подержать можно?

— Нельзя, — твердо отозвался Подранок. Увидел обиду в глазах ребенка и продолжил спокойно и доброжелательно: — Вот когда у молодого господина будет свой меч, он поймет, почему его ни в чьи руки давать нельзя.

Учтивое обращение, а главное — высказанная уверенность, что со временем у мальчика будет такой же замечательный меч, разом изгнали огорчение из детских глаз. Мальчик молча стоял, глядя, как незнакомец точит меч, и явно мечтал о том времени, когда будет так же водить точильным камнем по собственному клинку. И никому-никому не даст его в руки!

Наконец мальчик сообщил:

— А меня зовут Гилани.

— Рад знакомству, — приветливо откликнулся Подранок. Но в ответ не назвался. Просто сработала старая привычка разбойника — не называть ни имени, ни прозвища, пока этого можно избежать.

— А мой господин — наемник? — спросил мальчуган.

— Верно.

— И знает карраджу?

— Знаю. — Разговор не раздражал Подранка.

— Ух ты… Я тоже обучусь карраджу. Когда вырасту… А троллей мой господин видел? Ну, близко?..

— И близко приходилось.

— А они страшные? Мой господин их боялся?

— А чего их бояться? — слегка прихвастнул под детским взглядом Подранок. И для очистки совести уточнил про себя: «Чего их бояться — я же бегаю быстрее!»

Мальчик вдруг насупился, надул губы, словно обиделся на кого-то.

— А вот мой папа… — Гилани запнулся — и продолжил запальчиво, словно споря с кем-то: — Мой папа тоже не боится троллей!

— Конечно, — согласился Подранок. — Раз зимой по здешним местам в путь отправился, стало быть, не боится.

— Нам очень надо было ехать, — объяснил мальчик. — Бабушка прислала письмо… ну, она не моя бабушка, а папина. Написала: не доживу до весны, не увижу правнука. Вот мы и поехали. А она совсем-совсем старая, у нее есть трость с лисьей головой, с ушками, как настоящая. Папа ее давно к нам зовет, а она говорит: где родилась, там и помереть хочу…

— Воля старого человека — дело важное, — солидно признал Подранок.

— Вот! — просиял мальчик. — Мы и поехали…

Тут он оборвал фразу и с криком: «Папа!» — бросился навстречу мужчине, спускающемуся по галерее.

Отец притянул сынишку к себе и обратился к Подранку:

— Мой неслух не замучил господина?

Этот щуплый, тонколицый человек был схож с сыном только улыбкой — открытой, приветливой.

Подранок учтиво улыбнулся в ответ: нет, мол, все в порядке.

— Папа, а чего ты надел куртку? Озяб?

— Немножко, малыш. Здесь сквозит… Не люблю я дорогу, особенно зимой. По-настоящему согреться можно только дома, а на постоялых дворах всегда холодно.

Подранок опустил взгляд на точильный камень. С тех пор как он вдохнул жар огня, пожирающего его дом, ему было холодно везде и всегда. Он уже и привык к этому, перестал замечать — да вот вспомнилось при виде чужого счастья…

Отец мальчугана уселся у стола, и Гилани тут же полез к нему на колени с бесцеремонностью любимого и балованного ребенка.

— Папа, я тоже хочу меч! Я хочу научиться карраджу!

— Мальчик мой, ты же знаешь, я против. Меч — плохая игрушка для ребенка… да и для взрослого тоже.

— Я вырасту и буду наемником!

— Зачем, дорогой мой? Убивать людей и получать за это деньги… да и самого убить могут… Лучше учись как следует — и вырастешь уважаемым человеком. Станешь, как папа, главным смотрителем дворцовой библиотеки…

Отец еще что-то говорил, мальчишка щебетал в ответ, но потрясенный Подранок ничего не слышал. Рука привычно водила точильным камнем по мечу, но устремленный на клинок взгляд видел на светлой полосе стали кровь и огонь.

Главный смотритель дворцовой библиотеки.

Гилазар Стрекозиный Берег.

Последний из Рода Вейор.

Кровный враг. Негодяй, оклеветавший Ниджанги, сломавший ему жизнь, сделавший его разбойником.

* * *

— И что, эти ящеры разговаривают по-человечески?

— Не так бойко, как бродячий сказитель в кабаке, а все-таки понять можно, — с готовностью отозвался Арби.

Высокородные господа были довольны тем, как он пел за ужином. Подозвали, дали серебряную монету, завели разговор.

Вот только разговор почти сразу съехал на ящеров, что проживают у Кринаша. Конечно, ящеры — твари занятные, а только очень уж господа ими интересуются. С чего бы это?

Но своего недоумения певец не выдал ни словом, ни взглядом.

— А сам ты с ними часто болтаешь?

— Случается. Соседи же, на одном постоялом дворе живем.

— А на их языке хоть самую малость не научился разговаривать?

Вместо ответа Арби издал протяжное шипение.

— Это ты что сказал? — заинтересованно подался вперед властитель замка.

— Доброго здоровья господам пожелал, — бессовестно «перевел» Арби. Кто в этом пиршественном зале мог поймать его на вранье?

— Так ты знаешь их язык? — с явным недоверием уточнил гость из столицы.

Арби тут же унял свое бренчание:

— Где уж мне! Выучил словечко-другое…

— Любознательный… — неопределенно протянул Глава Клана Спрутов. — А не жаль тебе бесплатно-то любопытствовать?

— Да кто ж мне за это заплатит? — ухмыльнулся Арби.

Унтоус решил, что с жалким бродячим певцом незачем разводить долгие церемонии, и бухнул напрямик:

— Я не пожалел бы… небольшого подарка тому, кто взялся бы приглядывать за ящерами. С кем из людей они встречаются, о чем беседы ведут. Я — властитель здешних земель, и мне не все равно, что за племя вскоре поселится у меня под боком и какими делами займется.

Арби не стал объяснять Унтоусу, что ящеры если не спят в сарае, то охотятся в лесу — а там за ними приглядывать так же невозможно, как следить за каждым шагом волчьей стаи. Возражать Спруту было опасно. К тому же парень смекнул, как помочь Дождику.

— А что же это за… небольшой подарок? — Певец в точности скопировал запинку, прозвучавшую в словах властителя.

Унтоус хотел посулить еще одну серебряную монету, но вмешался Глава Клана:

— А чего бы ты хотел, бродяга?

— Я зимую в «Посохе чародея», — с простодушным видом ответил певец. — Кринаш скуповат, а хозяйка его каждую крошку в хозяйстве пересчитывает. Плеснет мне вина на донышко кружки — и пой за это весь вечер. А это ж такое удовольствие — посидеть у очага, потягивая всласть винцо и слушая бурю за окном. Вот если бы господа пожаловали мне бочечку вина, мне бы ее до весны хватило.

— Ах, шельмец! — расхохотался Ульрауш и обернулся к хозяину замка. — Вроде не так уж дорого он просит?

«Тебе уж точно не дорого, — подумал зло Унтоус. — Не ты вино у заезжих купцов покупал!»

Но вслух сказал:

— Ладно, пройдоха, договорились. Но ты ведь не надеешься, что вино будет с астахарских виноградников?

* * *

Со стороны казалось, что нового постояльца ничего не тревожит. Наточил человек свои мечи, потом по первому слову хозяина, без спора отнес их в сарай. А теперь сидит в углу, прислонился спиной к стене, глаза прикрыл — задремал в ожидании ужина…

Но Кринаш, проходя через трапезную, бросил на неподвижную фигуру гостя тревожный взгляд. Хозяин и сам не знал, что его обеспокоило. Просто чутье человека, не первый год держащего постоялый двор…

Чутье не подвело бывалого хозяина.

Нет, его постоялец не задыхался от ненависти. Не чувствовал на коже жар огня, уничтожавшего его дом. Не слышал криков гибнущей жены, плача младенца в горящей люльке.

Ниджанги мучительно искал ответ на вопрос: почему Безликие допустили такую несправедливость? Почему он лишился любимой жены, новорожденного сына, дома, честного имени — всего! — а негодяй, который причинил ему столько зла, теперь счастлив? А он счастлив! Даже смотреть на мерзавца не надо — достаточно послушать: «Гилани, где ты был, я уже начал беспокоиться… Какой чердак? Какая птица?.. Ах, у хозяйского малыша там птица?.. Ты осторожнее, дорогой! А если бы она тебя клювом — в глаз?..»

Сын Ниджанги погиб в огне, когда ему не было и трех дней. А этот мерзавец из Рода Вейор любуется на своего сынишку — крепкого, здорового, смышленого…

Подранок не лгал, когда говорил Уанаи, что не хочет больше мести. Он не рвался в Джангаш на поиски своего последнего кровника. Но столкнуться с ним лицом к лицу… глядеть на счастье врага…

Мысль о том, чтобы прикончить Гилазара, Подранок отбросил почти сразу. Мертвые не страдают. Мертвый ложится на погребальный костер, как в постель. Кончен день, можно отдохнуть — а наутро проснуться для новой жизни.

Страдают живые, потерявшие то, что им дороже всего.

«Ты лишил меня семьи, Гилазар из Рода Вейор. И пусть меня судят хоть люди, хоть боги, но я заставлю тебя прочувствовать мое горе до последней капли. Ты узнаешь, что это такое — смерть любимого ребенка…»

* * *

— Что это? — Голос Маринги дрогнул.

Челивис невольно вскинул перед собой руки в жесте, отвращающем беду. Но тут же бросил взгляд на спутницу — не сочтет ли она этот порыв трусостью?

Нет. Сама взволнована. Уж очень внушительно, даже жутковато выглядит встретившая их меж расступившихся деревьев гигантская каменная чаша.

Могучие древние стволы прикрывают полянку от ветра, поэтому чаша не заметена — лишь наполнена снегом, словно зима приготовила для себя пиршество.

— Это жертвенник, — негромко объяснил игрок. — Жертвенник Богини-Матери. Ей поклонялись в Темные Времена.

Маринга осторожно подошла к чаше. Протянула руку, но не рискнула дотронуться до выщербленного камня. И вдруг вскрикнула:

— Ой, кровь!

Челивис подошел ближе. Вгляделся в замерзшие на кромке чаши темные брызги.

— Птица… не бойся, светлая госпожа, какой-то хищник сожрал птицу. Вот, перышко торчит из снега…

— О-о, верно! Как он ее поймал… прямо на жертвеннике…

— Не думаю, что поймал. Наверное, кто-то из крестьян, поохотившись, поделился дичью с Богиней-Матерью. Мужики стараются не ссориться ни со старыми, ни с новыми богами. А приношением пообедала куница. Или хорек.

— Что нам до богов Темных Времен? — напряженно, звонко сказала Маринга. — Эта каменная… посудина — веха на пути. Вряд ли поблизости найдется вторая такая.

— И верно, — откликнулся Челивис. — «Вехой тебе будет Чаша Забытой Матери…» Значит, верно идем.

И побрел в прежнем направлении, протаптывая в неглубоком снегу тропку для своей спутницы и про себя восхищаясь смелостью девушки и ее твердостью в вере. Сам-то Челивис был порядком суеверен, знал за собой такой грех…

А за его спиной Маринга поспешно выдернула из рыжей косы темно-синюю ленту. Поднесла ее к губам, что-то прошептала. Сунула ленту в снег на жертвеннике.

И побежала догонять Челивиса.

* * *

Чтобы отогнать злобные мысли, Подранок ушел во двор, уселся на скамью, устремил взгляд в темнеющее небо над бревенчатым частоколом. Но сердце четко и холодно стучало: «Убей. Убей. Убей…»

Пусть подонок из Рода Вейор расплатится за свою подлость. Пусть в голос завоет над мертвым сыном.

Да, Подранок ни разу в жизни не поднял руку на ребенка. Но к нему сквозь годы летит плач сына, сгоревшего в люльке. Кричит сын, надрывается: не спас, отец, так хоть отомсти!..

Единственная достойная месть Гилазару — убить его отродье…

А отродье и здесь разыскало Подранка!

Мальчуган спрыгнул с крыши бани, лукаво и с гордостью глянул на своего нового взрослого знакомца: мол, смотри, как я умею! И Подранок невольно подумал, что этот паршивец и впрямь не трус: банька высокая, не всякий карапуз решится оттуда сигануть.

— Ноги не переломаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не звучал враждебно.

Кажется, получилось: паршивец понял эти слова как разрешение начать разговор. И с готовностью уселся рядом на скамью.

— Не переломаю! У нас дома на заднем дворе растет яблоня, так я с третьей ветки спрыгиваю!

Подранок подумал с горечью: зря люди говорят, будто дети чутьем отличают злых людей от добрых. Так, дескать, их боги от зла берегут… Ну и какое чутье бережет вот этого огольца — раскрасневшегося, растрепанного, в перемазанной шубке? Сидит, глядит с доверчивым восхищением на отважного наемника, который носит два меча и видел вблизи живых троллей…

Но если он, Подранок, решится убить этого мальчишку из Рода Вейор, то ведь не на постоялом дворе он это сделает! Паршивца надо куда-нибудь увести, а для этого придется его приручить…

И разбойник спросил дружелюбно:

— А что молодой господин делал там, на крыше?

— Троллей высматривал, — сообщил молодой господин. — Нурнаш их сто раз видел, а я ни разу.

— Нурнаш — это хозяйский сынишка?

— Ну да. Он и с ящерами дружит, и троллей видел… а ведь ему четыре года! — в голосе Гилани звенела горькая зависть. — А у троллей есть мечи?

— Нету. У них из оружия только дубинки да камни.

— Тогда они не страшные?

— У них прочная шкура, меч не берет. И они очень сильные. Я видел, как двое троллей подняли обломок скалы величиной вот с эту баню.

Глаза мальчишки сверкнули. Он плотнее уселся на скамье, всем своим видом показывая, что никуда не уйдет, пока не услышит эту чудесную историю.

А Подранок с отчаянием понял, что не сможет убить мальчугана. Рука не поднимется.

Но от мести он не отказался. В конце концов, ему нужна не жизнь ребенка, а кровавые слезы его отца. Мальчика можно увести отсюда… продать, скажем, в рабство. Куда-нибудь в чужие земли. И крови на руках нет, и сволочь Гилазар узнает, что такое одиночество и смертная тоска…

Подранок усмехнулся и начал:

— Когда я служил в королевском войске во время войны с Грайаном, послали нашу сотню на берега Хейозарны, Бешеной реки. Какой только нечисти в тех краях не водилось! Пришлось встречать и Подгорных Людоедов, и Бродячие Кусты. А тролли как-то к нам среди ночи пожаловали. Целой стаей. У них, видать, с ужином не заладилось, вот они и решили в нашем лагере закусить. Но у нас часовые на посту не спали, а сотник был толковый: с вечера мы столько валежника запасли, что хоть всю зиму грейся… Как запалили мы эту груду валежника, да как ударили по тварям зажигательными стрелами — в глаза метили!.. Да еще для пущего вражьего страху мы вопили так, что река чуть вспять не пошла, вверх по течению. Тролли удирали — скалы от топота гудели.

Гилани вскочил со скамьи. На вдохновенной, счастливой физиономии ясно читалось, что мальчишка сейчас на берегу Хейозарны, метит зажигательной стрелой в глаз чудовищу. Он испустил такой победный, гневный вопль, что шедшая мимо в погреб Дагерта шарахнулась в сторону, а потом укоризненно покачала головой.

Успокоившись, мальчик глянул рассказчику в лицо и от всей души сказал:

— Хочу увидеть троллей. Хоть одного. Очень хочу.

Разбойник отвел глаза и сказал мягко:

— Кабы я знал, что ты не из болтливых, я б тебе их завтра показал. Знаю, где они часто ходят. Здесь недалеко.

* * *

Жайсина поправила на локте корзинку с мелкой рыбешкой.

— Свежая, из пруда, — пожаловалась она племяннице. — Ушицу бы из нее сварить, а велено переводить на эту тварь. Все равно ведь сдохнет…

— Ой, тетечка, почему сдохнет?

— А не лопает совсем. Хозяин ей и рыбу совал, и мясо, и цыплят живых… не жрет! Шипит, плюется и тоскует. По всему видать, в Джангаш она поедет чучелом.

Айки жалобно вздохнула. Тетка на нее неодобрительно покосилась. Нет худого в том, что девочка попросила показать ей и ее друзьям невиданную зверушку, но кукситься зачем?

Певец Айки обошел небольшую бочку:

— Камень на крышке — чтоб зверюга не выскочила?

— Ну да.

— А не задохнется?

— Не должна бы. В крышке щели.

Дождик уже снимал камень с крышки.

Арби склонился над приоткрывшейся бочкой… и тут же с испуганным возгласом дернулся прочь. Из-под съехавшей в сторону крышки к его лицу метнулась белесая струя.

Певец увернулся, Айки захихикала, а Дождик спросил, разглядывая светлую «веревку», повисшую на краю бочки:

— А если на кожу попадет — не больно?

— Нет, — ответила Жайсина. — Тварь у нас в первые дни всю прислугу заплевала. И ничего, даже пятен не остается. Только противно эту пакость от кожи отклеивать.

Тут из-под крышки появилась темно-серая головка, покрытая мокрой короткой шерсткой. Завертела вытянутым носом, огляделась маленькими темными глазками, оскалилась, зашипела на людей.

— У, злыдня… — выразительно сказала Жайсина. Достала из корзинки маленькую снулую рыбешку, кинула, стараясь попасть между крышкой и краем бочки. Ей это удалось: рыбешка плюхнулась в воду.

Шлепа не обратила внимания на брошенный ей корм. Зашипела на женщину и снова плюнула. На этот раз струя слюны была слабее и короче. Жайсина без труда увернулась.

— Вот паршивка! — вознегодовала женщина. — Ну и дохни с голоду на доброе здоровьице! Закрывайте крышку, парни!

— Нет-нет! — встрепенулся Дождик. — Я сейчас, я быстро!..

Он склонился над бочкой.

— Укусит! — вскрикнула Жайсина.

Дождик не обратил внимания на эти слова. Он заговорил быстро, негромко и ласково:

— Все будет хорошо, ты не бойся, тебе плохо, тебя обидели, тебе страшно, но все будет хорошо, вот увидишь, ты покушай и не бойся, все будет хорошо…

Услышала бы парнишку мать — сказала бы: «Ой, Дождик, не журчи!»

Но и на дикую тварь «журчание» подействовало. Зверушка замерла, вслушиваясь в тихие, текучие звуки. А когда Дождик протянул руку и коснулся шерстки, Шлепа не огрызнулась и не скрылась в бочке.

Дождик шагнул к Жайсине, взял из корзинки рыбу, на ладони протянул ее зверушке. Та, помедлив, взяла зубами подношение — и вдруг, резко мотнув головой, подбросила рыбу вверх. Тут же ловко поймала добычу так, что рыбка головой вперед скользнула в горло.

И тут же Шлепа нырнула в бочку. Спряталась.

— Надо же! — ахнула Жайсина. — Как она, оказывается, умеет-то!.. А ты, парень, не колдун?

— Просто животные чувствуют добрых людей, — сообщила Айки с такой гордостью, как будто это ей подчинилась дикая тварь.

Дождик грустно улыбнулся. Он-то знал, что Шлепа поняла: рядом с ней не человек.

Арби уже прилаживал крышку на место.

— Госпожа Жайсина, раз уж мы все равно в погребе, не покажешь ли, где стоит та бочечка, которую я завтра с собою заберу? Который мне высокородные господа за песню пожаловали…

— Ты, горлопан, всей дворне уши прожужжал про свою бочку! — добродушно усмехнулась Жайсина.

— Так ведь лишний раз не напомнишь — забудут люди! А завтра скажут: выдумал ты все, бродяга! Неужто господ тогда беспокоить?

— Вот из этих возьмешь, — повела Жасмина рукой вдоль ряда бочек — таких же, как та, в которой держали кусачую пленницу. — Здесь кунтарское, для слуг. Дорогие-то вина дальше стоят, ты на них не облизывайся.

— Кунтарское так кунтарское, хоть оно и кислятина, — кротко согласился певец и переглянулся с Дождиком.

Затея могла завершиться успехом! Если завтра Айки отвлечет разговорами тетушку, вдвоем можно будет вытащить из подвала вместо бочки с вином — бочку со Шлепой!

* * *

Голубовато-белые ломкие нити протянулись от верхушки скалы с сизой кромке льда. Казалось, легкий ветер позванивает в них.

— Красота какая! — ахнула Аймара. — Как их здешние бури не переломали?

— Ломали уже! — Литисай указал вниз, на полузаметенную снегом груду битого льда.

Заинтересованный кучер улегся на живот и, скинув рукавицы, ощупал обледенелый карниз по краю скалы.

— Ну, верно! — поднимаясь и вновь надевая рукавицы, ухмыльнулся он. — Тут подземный родничок на поверхность вышел. А скала выщербленная, так он струйками вниз падает. Вот они и замерзли. А ежели буря эту ледяную красоту сломает, так она и с карниза лед сдерет. Вода опять начнет сочиться, новые сосульки нарастут…

— А летом, наверное, они журчат, словно поют, — с намеком сказал Литисай.

— Да, Вечные Струны! — победно улыбнулась девушка, — они и пятьсот лет назад точно так же…

Аймара не договорила: заметила взгляд кучера, устремленный за ее плечо, и обернулась.

— Да сожри меня акула вместе с сапогами, если это не госпожа Маринга! — вознегодовал бывший боцман.

— Она и есть, — сердито бросила Аймара. И бегом кинулась навстречу сестре и ее спутнику, чтобы перехватить их подальше от берега, не дать увидеть ледяные струи.

Но Маринга не попалась на уловку.

— Что это вы здесь рекой любуетесь? — подозрительно глянула она на берег и перевела взгляд на Челивиса.

Игрок понимающе кивнул и зашагал к обрыву.

Аймара не сделала попытки задержать сестру, которая пошла следом за Челивисом. Кусая губки, девушка глядела, как ее соперница, бесстрашно стоя на краю обрыва, смотрит на замерзшие потоки воды.

— Вечные Струны, да?

— Да, — зло отозвалась Аймара. — Те самые, что мы с господином Литисаем нашли первыми. И без чужих подсказок.

— А мне придется рассказать капитану, как барышня его запрет нарушила, — строго добавил кучер. — Велено же было: никуда без слуг!

— О-о! — распахнула глаза Маринга. — Что ты говоришь, Джайчи? Чтобы я нарушила папин запрет?!

И оскорбленным голосом поведала, как Челивис стал ее слугой.

Такое коварство ошеломило Аймару. Возмущенная девушка застыла с открытым ртом. Ясно было, что сейчас она разразится таким воплем протеста, что ледяные струны разобьются и рухнут с обрыва.

Мужчины поспешили встать между сестрами и наперебой принялись уговаривать их вернуться на постоялый двор. Темнеет уже, скоро будет опасно идти… завтра, завтра можно будет решить все споры…

Сестры смирились и, не глядя друг на друга, направились в сторону дороги, оставленной немного западнее берега.

Литисай негромко попытался утешить Аймару:

— Зато завтра не придется торчать на постоялом дворе и ждать своей очереди.

Аймара повела взглядом на кучера, которого и завтра предстояло таскать за собой, и ответила с укором:

— А уж как ловко господин Челивис придумал — в слуги наняться! Сообразительный, не то что некоторые…

— Мне так нельзя, — уныло отозвался дарнигар. — Я ж на королевской службе…

* * *

Шеджитуш Дождливый Год, хозяин «Жареного петуха», с лица смахивал на мышь. И острая физиономия, и длинный, словно всегда к чему-то принюхивающийся нос, и выступающие вперед передние зубы, и маленькие темные глазки — все это порядком потешало посетителей трактира и служило пищей для баек. Кто говорил, что мамашу трактирщика, когда она в тягости была, испугала крыса, потому и сынок таков уродился. Кто уверял, что Шеджитуш в кошмарных снах видит мышеловку. Кто утверждал, что кота в «Жареном петухе» не держат из опаски: перепутает хозяина с добычей — и быть беде.

Но Хмурый, который не рискнул провести еще одну ночь в лесу и притащился в «Жареный петух», знал, что лучше иметь дело со стаей голодных крыс, чем со здешним хозяином. Такой с тебя две кожи спустит, да еще будет величать себя твоим благодетелем.

Вот и сейчас — пришлось Хмурому вытащить спрятанную в поясе на самый крайний случай серебряную цепочку. Это за приют и кормежку! И ведь взял Шеджитуш, взял, крыса двуногая, да еще речи вел такие, что беглому разбойнику хотелось воткнуть трактирщику кинжал в пузо (эх, кинжал вместе с мечом у ловчих остался!).

Говорил поганец-трактирщик, что в здешней глухомани идти супротив разбойничьей шайки — смертный приговор себе и близким. Если, мол, атаманша проведает, что Шеджитуш у себя Хмурого приютил, останутся от трактира пепел да зола. Но он, Шеджитуш, по доброте и душевному благородству спрячет беглеца, накормит, винца поднесет — и все это за тоненькую цепочку, то ли серебряную, то ли поддельную…

Хмурый скрипнул зубами, промолчал — и оказался в пристройке, где обычно батрак живет. Батрака Шеджитуш на чердак отправил, а Хмурому поставил прямо на дощатый топчан кувшин вина и глиняное блюдо с лепешками и ломтями окорока.

— В трапезной тебе лучше не появляться, еще прицепится кто… Как поешь — сунь кувшин и блюдо под топчан и ложись спать. Светильник не забудь задуть, чтоб масло зря не выгорало.

И теперь Хмурый молча пил вино и жевал мясо, не чувствуя вкуса, хоть и голоден был, как стая волков в неудачную для охоты зиму. И прикидывал: как же дальше быть? Раздобыть оружие, повторить попытку ограбления на дороге, разжиться лошадью да махнуть в Джангаш? Самое разумное дело… но до чего обидно бросить здесь большие деньги, к которым только руку протянуть — и взять!..

У больших денег были рыжие косы и синие глаза…

Когда за спиной скрипнула дверь, разбойник решил, что это хозяин притащился проверить, погашен ли светильник.

— Вина еще приволоки, — сказал он, не оборачиваясь. — За мое серебро ты мне столько вина должен, что меня в нем хоть утопить…

— Насчет утопить — это мысль! — отозвался от двери нехорошо знакомый голос.

Хмурый резко обернулся — и понял, что слишком хорошо думал о трактирщике.

Вот они, в дверях стоят — Бурьян и Тумба. Оба при мечах. И взгляды этакие скверно-веселые.

От потрясения Хмурый брякнул совсем не то, что надо бы сказать:

— Ты же вроде лежать должен… тебе же конь копытом сломал…

— Заботливый ты наш! — умилился Бурьян. — Цела ключица, просто плечо было зашиблено. А ушибы наша ксуури парой слов лечит.

Хмурый покосился на светильник. Сбить его на пол и в темноте пробиться к двери мимо бывших дружков?

Угу, мимо Тумбы пробьешься…

— Дорого вы за меня Шеджитушу заплатили? — задал пленник еще один глупый вопрос. На этот раз нарочно задал: время тянул, соображал.

— Стали б мы на тебя деньги переводить, — любезно объяснил Бурьян. — Тумба трактирщика тряхнул пару раз — он нам тебя и выложил тепленьким.

— Вы, парни, не поверите, — осторожно начал Хмурый, — но я как раз вас вспоминал. Жаль, думаю, нету сегодня со мною хитрюги Бурьяна. И кого-нибудь из парней покрепче, чтоб сила в жилах играла…

— И как же ты догадался, что не поверим?! — восхитился Бурьян.

Хмурый сделал вид, что не заметил насмешки.

— Есть выгодное дело. По-настоящему выгодное, не бродячих торговцев шерстить. На всю жизнь можно себя обеспечить — если, конечно, не делить добычу на всю ватагу. Зато потом можно зажить богатым господином и забыть, как по лесу шлялся…

— А вот я тебя об стенку шмякну, — солидно пробасил Тумба, — так враз забудешь, как честных разбойников на дурное подбивать!

— Погоди, — остановил его Бурьян. — Шмякнуть успеешь, куда он денется… Давай сперва послушаем, про что он бренчать будет. Интересно же!

Хмурый почувствовал, как отчаяние и страх выпускают его из когтей.

Вроде Бурьян и неглупый малый, но ежели в его душе хитрость и жадность на кулачки схватятся, то можно ставить последний медяк на победу жадности.

А Тумбу они вдвоем с Бурьяном как-нибудь уломают…

* * *

Поутру певец Арби вывалился на двор и, проломив кулаком тонкий ледок, бесстрашно сунул голову в стоящую у кухонных дверей бочку с водой — чтобы прогнать остатки сна и унять похмелье. Окончательно поправиться после вчерашнего он собирался за завтраком на кухне. У него теперь весь замок в друзьях — поднесут чарку, не дадут пропасть певцу.

Кто-то подошел, встал рядом. Арби обернулся — и встретился взглядом с десятником Тагиджаром.

Ух, какой это был взгляд! Арби даже забыл о струйках холодной воды, которые стекали с волос под рубаху.

Зря Арби вообразил, что у него в друзьях весь замок. На физиономии стражника было написано сожаление, что ему нельзя утопить бродягу вот в этой самой бочке.

— Ты, гусь певчий, — вытолкнул из себя стражник. — Мы с парнями решили не беспокоить господина по пустякам. Промеж себя скинулись на твою мзду. И попробуй только начать торговаться: рожу тебе набок сверну.

Ошеломленный певец принял из рук десятника потертый кошелек. Развязать его и заглянуть внутрь он не решился.

Арби не собирался так далеко заходить в своей наглости. Про деньги он сказал только для того, чтобы отвязаться от парней, которые жаждали мести за его осеннюю шутку на болоте. А теперь, коли выпадет случай, они с него шкуру сдерут.

«Уходить надо из здешних краев, — тоскливо подумал Арби. — Чуть потеплеет — и уносить ноги… Вот только куда же я уйду, если мое сердце здесь останется? Так и будет оно лежать на земле возле разбойничьего костра, у ног прекрасной ксуури…»

* * *

Зато похищение Шлепы прошло так гладко, словно шустрая троица только тем и кормилась, что воровала всякое зверье.

Айки ловко отвлекла тетушку рассказами о житье-бытье в деревне Топоры. Арби и Дождик тем временем выволокли бочку со Шлепой из подвала в коридор.

Юный водяной еще в подвале попросил Шлепу сидеть тихо. То ли тварюшка поняла его, то ли просто испугалась — но притаилась, не плескалась и помалкивала. А Жайсина, увлеченная рассказом о бесстыжей жене кузнеца, что чуть ли не на глазах у мужа вешается на шею леснику, не заметила, что пахнет от пронесенной мимо нее бочки не вином, а стоячей водой. И что крышка не приколочена (Дождик ее локтем прижимал, чтоб не упала).

У дверей уже стояли старые санки, которые Арби за несколько медяков купил у здешнего шайвигара. Оба парня взгромоздили бочку на сани, впряглись в них и под шуточки часового выкатили свою ношу за ворота.

Айки, как было условлено, осталась еще ненадолго в замке. Вроде как пришла сама по себе и ушла сама по себе.

* * *

Трое разбойников, скрытые в тени густого ельника, смотрели на идущих по дороге пятерых путников.

— Ты что ж, падаль, — тихо пробасил Тумба, положив тяжелую руку Хмурому на плечо, — не предупредил, что при девках трое мужиков будут? Все дюжие, при оружии…

— А ты ждал, что девицы одни по здешнему лесу разгуливать будут? — так же тихо огрызнулся Хмурый.

— Да это же тот вояка, чей жеребец меня копытом по плечу приласкал! — узнал одного из мужчин Бурьян. — А вон тот, с сединой, разве не кучер, который так лихо топором работал? Стало быть, девки — добыча из кареты?

— Они самые и есть, — неохотно признался Хмурый. — Вояка — дарнигар крепости, я узнал. И что? Побежишь к своей ксуури — мол, так и так, мы добычу нашли… и ни спать, ни есть не будем, пока со всей шайкой не поделимся?

Тумба проводил взглядом удаляющихся путников.

— Луки бы достать. Приласкать мужиков издали.

— Дурень, — покачал головой Бурьян. — Дарнигара убьешь — весь гарнизон крепости на себя натравишь. Девок надо аккуратно добывать, без шума и трупов…

— А чего мы тогда на него… на дороге? — не отставал тупой, но дотошный Тумба.

— Да мы ж не знали, что это дарнигар! Опять-таки, тогда за нами шайка была, а сейчас нашу задницу прикрыть от беды некому.

— Ладно, — сказал Хмурый после короткого молчания. — Пойдем пока следом. Поглядим, как дело сложится.

* * *

Дождик и Арби завидели погоню, когда почти перевалили невысокий, плоский горный кряж.

Старые сани кряхтели и грозили развалиться под бочкой, полозья наотрез отказывались ползти по голым камням, с которых ветер размел снег. Парни тянули и толкали сани, не жалея рук и плеч, но продвигалась краденая бочка медленно. Да еще Шлепа, как нарочно, развоевалась, сердито толкала изнутри в крышку и грозно шипела: требовала свободы.

Так что мелькающие далеко на пологом склоне фигурки стражников вызвали у парней не страх, а усталый, дружный выдох: «Вас только не хватало!»

— С бочкой нам от них не уйти, — прикинул Арби. — Бери зверюгу на руки, она тебя слушается. Сани бросаем.

— Я не знаю, сколько она может без воды.

— Свернем к Безымянке, будет ей вода.

— К Безымянке? Нельзя ее туда!

Арби не стал выспрашивать, что да почему. Поверил не словам — ужасу в голосе Дождика.

— Может, бочку бросим, а сами деру дадим? Все равно не утащить добычу, так хоть сами не попадемся.

— Ты беги, спасибо тебе, — со слезами в голосе ответил Дождик, — а я еще потолкаю… попробую… Я госпоже Тагизарне обещал…

— Что ты обещал госпоже Тагизарне? — раздался рядом мягкий голос.

И хром был пасечник Авипреш, а легок на ногу. Так тихо подошел, что измотанные парни и не заметили… Ходит, как лесовик!

И тут в памяти Дождика всплыла фраза пасечника: «А тебе еще не рассказали, что со мной лесовики дружат?» Может, он и здесь оказался не случайно?

Сбивчиво и горячо Дождик рассказал, что люди властителя Унтоуса похитили любимую зверушку водяницы Тагизарны, она плачет, тоскует… Пришлось тварюшку выручать.

— Покажите зверя! — попросил пасечник так неспешно, словно не висела у парней на плечах погоня.

Дождик поспешно сдернул крышку. Авипреш склонился над бочкой — и тут же получил плевок в плечо.

Аккуратно сняв с тулупа повисшую на нем веревку, старик сказал сочувственно:

— Долго вы, парни, в запряжке шли, замок-то далеко остался… Ну да ничего, сейчас путь под гору пойдет, вам полегче будет. Только бочку не опрокиньте. А внизу сворачивайте ко мне на пасеку. Бочку в сенях оставьте, сами за стол садитесь. Я следом за вами буду. Каша в печи упрела, в самый раз гостей угостить.

— А погоня? — не понял Арби.

— А что — погоня? Побродят по лесу да вернутся домой. Вы, парни, главное, не оборачивайтесь. Глядите вперед, незачем вам головами вертеть.

Беглецы дружно сдвинули сани с места. За спиной снова раздался голос Авипреша. Нет, старик не творил грозное заклинание — говорил так же мягко, с нотками просьбы:

— Река и лес — добрые соседи. А если у соседей горе — как не помочь? Разве годится, чтоб Тагизарна-водяница тосковала да плакала?

В ответ поднялся шорох, шелест, затрещали сучья, словно от сильного ветра. Певец хотел оглянуться, но бдительный Дождик дал ему тычка в бок. Не велено — так не пялься!

* * *

— Та самая монета, — повертел Челивис в пальцах серебряный кружок. — Третий раз ею бросают жребий. А я за нее нанялся в слуги. Сохраню ее как талисман, на удачу.

Кучер встал к Челивису спиной:

— Не гляжу, кидай.

Монетка звякнула о камень. Над нею молча склонились все, кроме кучера.

— Ежели персона, то госпожа Аймара идет вверх по течению, а госпожа Маринга — вниз, — не оборачиваясь, провозгласил кучер. — А ежели герб, то наоборот.

— Персона, — кивнул Челивис, подняв монету. — Все честно. Расходимся.

* * *

— Разошлись, — сказал Бурьян, спрыгивая с ветки. — Я слов не слыхал, но вроде как жребий кинули, кому куда идти.

— Дурачье, — буркнул Хмурый. — В здешних краях — и разделяться…

— Осмелели, — поддакнул Тумба. — За кем идем?

— За теми, которых двое. Один отвлекает парня, двое уволакивают девку.

* * *

Пасечник Авипреш, храни его Безликие, одолжил Дождику мохноногую, низкорослую лошадку. И запряг ее в сани, большие и крепкие, не чета тем, что едва не рассыпались под тяжестью бочки.

А потом взял в руки поводья, подмигнул парням:

— Эх, помогать так помогать! Покажу короткую дорогу. Идите за санями, сынки, да приглядите, чтобы бочка не опрокинулась.

И ведь не обошлось без лесовиков! Иначе не смогли бы они так быстро очутиться на берегу Тагизарны, будь даже в сани запряжена шестерка лошадей. И нигде им не преградили дорогу ни бурелом, ни бок о бок вставшие стволы!

Парни сгрузили бочку на снег. Прощаясь, Авипреш негромко сказал Дождику:

— А ты подумай, сынок, о чем я тебе говорил.

Сел в сани — и лошадка неспешно затрусила прочь.

Дождик грустно улыбнулся.

Когда они в доме пасечника ели кашу и пили травяной отвар с медом, старик еще раз предложил парнишке остаться на пасеке. «Лесовиков да водяницу ты, сынок, не боишься. И добрый ты, а пчелы добрых любят. Может, хватит тебе бродяжить?»

И остался бы Дождик у этого славного человека, с радостью бы остался… да вода не позволит. Та, что вместе в кровью по жилам бежит…

Юноша отогнал грустные мысли и обернулся к певцу Арби:

— Я тебе до последнего костра за помощь благодарен, но дальше я сам. Уж ты прости… водяные людям показываться не любят.

Арби попытался скрыть разочарование: очень уж хотелось ему увидеть водяницу. Буркнул неловко:

— А как ты дальше один — с бочкой?

— А никак! — улыбнулся Дождик. — До воды недалеко, тут уж я ее на руках… Иди ко мне, Шлепа, иди, умница…

* * *

Холод — плохо! Почему вода, такая мягкая и ласковая, становится жесткой и колючей? Почему в нее нельзя нырнуть и согреться, почему она царапает изнутри жабры и забивает глотку, стоит открыть пасть?

Но Первый Ученик не боится зимы. Он не хуже своего друга Нурнаша умеет валяться в сугробах. А когда весной в потеплевшее болото придут другие ящеры, Первый будет рассказывать им, что такое «снехх», «порошша», «вьюхха».

Он уже не маленький! Он охотник! Он сегодня учуял в сугробе спящую птицу… ну, хорошо, учуял учитель, но поймал-то птицу Первый! И он знает, как называется эта птица: тетерев! Этот тетерев проснулся и хотел улететь, но разве улетишь от большого, сильного, почти взрослого охотника?.. Хорошо, вкусно об этом вспоминать!

Скоро Первый начнет охотиться совсем-совсем один. И первую свою дичь принесет учителю: угощайся!..

А ноздри поймали запах. Человеческий. Не Кринаш, не Нурнаш, не Дагерта. Чужой человек.

Человек — это не опасность. И не дичь. Человека нельзя обижать.

Додумывал Первый эту мысль уже над глубоким оврагом, свесив вниз голову и разглядывая человека. Человек забился под свисающие до самого дна древесные корни.

— Здрасс, — наконец учтиво нарушил тишину юный ящер.

Человек вскинул голову, странно булькнул и попытался вытащить из ножен меч (ящерок уже знал, как эта штука называется). У него это не получилось: под корнями не хватало места, а встать человек почему-то не захотел.

Поведение незнакомца озадачило чешуйчатого юнца, но затем он догадался: охотник выслеживает добычу. А он, Первый, ему мешает.

Ящерок огорчился. Так хотелось поболтать!

— Зассада? — на всякий случай уточнил он.

Охотник-человек снова издал невнятный звук, но на этот раз не булькнул, а хрюкнул. Наверное, дал понять, что поджидает здесь кабана. Второй рукой, свободной от рукояти меча, он зачем-то потянул корень, словно хотел обрушить на себя мерзлую стену оврага.

— Ссиди, — с сожалением попрощался Первый и заскользил прочь от оврага. Позади осталось тяжелое дыхание, сопение и хруст снега.

Все-таки незнакомец — плохой охотник. Запаху от него на пол-леса. И шумит, как бронекрыс во время брачного сезона!

* * *

— А я говорю — он нарочно! — огрызался Бурьян на своих дружков, возмущенных его дезертирством из оврага. — Он издевался! Навис надо мною своей клыкастой пастью и спрашивает этак ехидно: «Засада? Ну, сиди, сиди! Много ты, брат, высидишь?..»

— Так и спросил? — насмешливо прогудел Тумба.

— Да чтоб мне каждый день такая встреча выпадала, если вру! Вот как тебя его видел: черный, страшный, морда драконья… Ох, не будет нам сегодня удачи, парни! Видать, оттого эти девицы и смелые, что их ящеры охраняют! Вы оба как хотите, а я возвращаюсь в «Жареный петух». И тебе, Тумба, советую!

Хмурый с досадой понял, что поимка богатой наследницы на сегодня отменяется. Хотелось врезать Бурьяну, трусу и паникеру, но ведь Тумба за дружка заступится.

Придется весь вечер заговаривать им зубы, чтоб хоть завтра не передумали идти на дело. А девицы до завтра никуда не денутся.

* * *

Подранок, сам себе в том не признаваясь, тянул время. Утром он прикинул, что сразу уводить мальчишку с постоялого двора опасно. Пусть разбредутся по берлогам и норам ночные твари. Ему-то, Подранку, оно не так уж страшно, а вот если с ним будет ребенок…

Потом рассудил, что до обеда лучше не уходить: Гилазар хватится своего наследника, когда все сядут за стол. Пусть лучше в запасе будет побольше времени, чтобы оторваться от погони. С карапузом быстро не пойдешь.

А после обеда Подранок вышел во двор и увидел, что оба мальчугана — приезжий и хозяйский — дружно тормошат развалившегося у будки черного пса.

«Вот они, дети! Подвернулась новая забава — про старую враз позабыл. Какие уж ему тролли…»

Подранок даже удивился облегчению, которое вызвала у него эта мысль. Но тут же облегчение сменилось тягучей тоской, потому что Гилани обернулся, просиял и, оставив собаку, бегом бросился ему навстречу.

— Мы пойдем смотреть на троллей, да? — спросил он с жаркой надеждой и с явным страхом, что этот взрослый человек сейчас рассмеется и ответит: «А ты и впрямь поверил, малыш?»

Подранок помедлил с ответом. Он чувствовал, что убивает что-то в себе… но поступить иначе не мог, просто не мог.

— Пойдем, — ответил он наконец. — Только мне надо взять мои мечи. И выйти за ворота нам нужно порознь. Ты сможешь незаметно уйти со двора?

— Конечно! — просиял мальчуган.

* * *

Шлепа сидела на краю полыньи и, как кошка с пойманным мышонком, играла с бьющимся на льду окуньком. Поддавала лапой так, что рыба взлетала в воздух и падала все дальше от воды.

Тагизарна и Дождик с берега в дружном умилении любовались игрой охотницы. Существо, выглядевшее в бочке жалко и нелепо, сейчас переливалось грацией и красотой.

Шлепа обернулась, словно только что заметила наблюдающих за нею водяных. Недовольно зашипела. Подхватила окуня, который уже заледенел и перестал биться, подбросила в воздух, на лету поймала поперек пасти и гордо, неспешно прошествовала со своей добычей к берегу, где и спряталась среди камней.

— Струйка моя! Красавица! — проворковала Тагизарна. — Оголодала в замке…

— Ничего там не ела, — поддакнул Дождик.

Водяница словно только сейчас заметила своего спутника.

— Что ж, слово ты сдержал, Шлепу мою выручил. Придется и мне сделать, что обещала. Расскажу тебе про беду речки Безымянки.

— Госпожа Тагизарна, — уточнил честный Дождик, — Шлепу я выручал не один. Мне помогли Арби, бродячий певец, и Айки, девушка из деревни Топоры. Прошу и для них милости.

Водяница величественно кивнула. Сейчас она не была похожа на несчастную деревенскую бабу, какой юноша видел ее в прошлый раз.

— Запомню. Выпадет случай — отплачу им добром за добро… А ты спустись к полынье и опусти руки в воду. И думай про Безымянку. Только сразу говорю: не поможет тебе то, что узнаешь.

Дождик уже спускался к воде. Он даже не обернулся на предостережение водяницы. Упал на колени возле проруби, погрузил руки в стылую мглу, ощутил пальцами могучее течение. Старательно припомнил Безымянку: обрыв, голые ветви старой ивы, торчащие из-под снега камни…

И вдруг в глаза ударило яркой зеленью. Черные валуны почти скрылись среди горечавки и девясила, ветви ивы оделись длинной серебристой листвой и по-молодому запели под ветерком. По воде расстелились широкие листья кубышки. А сама вода радостно отражала и ветви ивы, и больших синих стрекоз, и лицо склонившегося над рекой Дождика.

Нет. Не Дождика. Другого парнишку.

Деревенского козопаса.

* * *

Пасти коз — не самое уважаемое занятие в деревне. А если ты сирота, да еще и хромой с раннего детства, то и вовсе доброго слова не услышишь. Деревенские парни тебя дразнят, а то и поддать норовят. Просто так, для забавы: догони, мол, хромой, и дай сдачи! И хуже всех — Сарторш, который у парней верховодит. Этот не упустит случая ударить или словом обидеть…

Нет, с козами куда лучше. Это зря про них люди говорят: мол, упрям, как коза. Ну не любят козочки, когда их на веревке водят. И бить себя не дозволяют — а кому б такое понравилось? Свистнет прут возле козьего бока, не задев скотинки, — она все и поняла. Бежит, куда пастух велит.

А на молодых да вредных у козопаса помощница имеется. Не собака, нет — старая коза по кличке Коряга. Ух, и нрав у старухи — хоть ставь командовать наемниками! Все стадо и на пастбище отведет, и домой приведет, и за попытку удрать рогами в бок наподдаст.

Ну, и пастух не хуже Коряги дело знает. По росе животинку не выгонит, в сырых низинах пастись не оставит, через лесную осоку к пастбищу не погонит, чтоб живот да вымя травой не изрезало.

Когда рогатые умницы уже вовсю объедают орешник на высоком, прогретом солнышком речном берегу, у козопаса есть время побездельничать. Вытаскивает он из узелка лепешку и сыр, снимает с пояса глиняную фляжку с молоком — хорошо!

А потом приходит черед главного сокровища — любимой свирели. Сам смастерил! Взял липовую палку, ровную, без сучков. Аккуратно выдавил, выдолбил середину — осталась трубка из коры. Вставил внутрь деревянный клинышек, раскаленным гвоздем выжег дырочки.

И до того славная свирель получилась! Звук негромкий, но нежный. На людях пастух не решился бы играть, но козы — они не привередливые, насмешничать не будут…

Но однажды в песню свирели вплелся голос — такой же нежный, тихий и тонкий.

Почудилось. Конечно же, почудилось. Подойди чужой человек, старая Коряга учуяла бы его не хуже сторожевого пса и подняла бы шум.

А тут — тишина, звон стрекоз, стрекот кузнечиков, легкий всплеск: лягушка в воду спрыгнула…

— Кто здесь? — спросил на всякий случай козопас.

Тишина. Он снова поднес свирель к губам.

И вновь легкое журчание голоска влилось в мелодию. А когда пастух отнял свирель от губ и ошарашенно завертел головой, он услышал… нет, не смех. Громче зашелестел орешник, звонче запели струи, россыпью, словно к дождю, зазвучало кваканье лягушек. Словно речка рассмеялась.

И парнишка разом понял и поверил: это не проказы деревенских девчонок. Сама водяница, хозяйка речная, пришла послушать его свирель!

С того дня и повелось: зазвучит на высоком берегу свирель — а ей без слов подпевает река девичьим голосом.

Уж так хотелось козопасу увидеть водяницу! Нарочно сидел не шевелясь, только пальцы бегали по дырочкам свирели. И подмечал краем глаза, как падает на траву рядом с ним легкая, опасливая тень, как мелькает что-то быстрое, живое…

Потом уже так осмелела, что пастух успевал повернуть голову — и увидеть тонкую, гибкую фигурку в облаке длинных волос. Правда, водяница тут же исчезала в орешнике, сливалась с ветвями.

И тихое счастье наполняло парнишку при мысли, что есть у него тайна, о какой никто в деревне и не мечтал…

А потом подлетела та летняя ночь, самая короткая ночь в году. Старики говорят, что в эту ночь лесовики да водяные силу свою теряют, людям вредить не могут.

С раннего вечера собираются люди за столами, благодарят богов за то, что хранят год за годом их пашню, пастбище, двор и дом. Даже самая бедная хозяйка исхитрится в этот вечер состряпать что-нибудь повкуснее. А ее муж заранее гонит крепчайшую «водичку из-под кочки». Никогда деревня не пьет столько, сколько в этот вечер.

Молодежь гуляет врозь. Парни в одной избе, девицы — в другой. В ту ночь парни собрались у Сарторша — его отец на заработки уехал, без родительского глаза вольготнее.

В праздник люди добреют. Затащили парни и козопаса с собою — ешь, хромой, пей да радуйся, сегодня ты не хуже прочих!

И пил паренек, и ел от пуза, и размяк среди веселой болтовни и дружеских похлопываний по плечу.

А парни разошлись — хвастаются, кто из деревенских девок к кому на сеновал бегает.

Пастух и сам не заметил, как в общем гаме брякнул: мол, когда я над рекой играю на свирели, сама водяница слушает да подпевает.

И шумно было, а Сарторш расслышал. Обернулся к козопасу:

— Речная хозяйка? И красиво поет?

— Краше любой птицы!

— А я сроду не слыхал… Коль не бренчишь, своди нас к реке, дай послушать!

Парни притихли: поняли, что их вожак не шутит. Кто-то вякнул:

— Может, не стоит, а? Чего сердить водяницу?

Сарторш хватил кулаком по столу:

— Это наша ночь! Для людей, а не для тварей всяких! Да я и в любую-то ночь эту братию не боюсь. Кто со мной не пойдет, тот не парень, а горшок с киселем!

И обвел всех взглядом. А когда Сарторш так тебе в глаза смотрит — хочешь не хочешь, а послушаешься.

Вывалилась разгоряченная ватага за околицу. Никого не остудили, не привели в себя легкие, тонкие, синие сумерки. Только галдеть перестали. Да и то лишь потому, что Сарторш на всех цыкнул.

К реке подошли молча — и разом исчезли, пропали. Кто затаился в орешнике, кто залег меж валунов. Козопас не удивился: все они с детства развлекались ловлей птиц и прочими забавами, при которых надо быть невидимыми и неслышимыми.

Непослушными пальцами пастух вытащил свирель.

Вот сейчас он заиграет, она подхватит песню… и заслушаются парни, и поймут, что зря считали козопаса ничтожеством. И Сарторш назовет его по имени… а то все «хромой» да «хромой», как будто он из Отребья.

Тряхнул головой, чтоб разошелся хмельной туман перед глазами. И заиграл.

Успел подумать: не придет, наверное. Он ни разу не звал ее вечером…

И в тот же самый миг увидел ее прямо перед собой. Она улыбалась и шла к нему от воды — невысокая, тоненькая, в простом платьишке, с распущенными волосами. Первый раз увидел он ее лицо — но показалось ему, что он всегда знал эти доверчивые глаза.

Отнял свирель от губ, хотел сказать что-то ласковое… и увидел поднявшуюся меж водяницей и рекой темную фигуру.

Вскрикнул — и тут же полутьма вразнобой откликнулась:

— Хватай ее!

— От воды заходи!

— Держу! Держу!.. A-а, кусаться, сука?!

Сумрак бился сумятицей тел, сумятицей голосов.

Козопас дернулся на помощь, споткнулся, упал, рывком поднялся на ноги. Тяжело захромал к копошащейся людской груде, рванул за плечо первого попавшегося парня. Тот развернулся, ударом отшвырнул пастуха прочь. Юноша снова встал и, не обращая внимания на боль, потянулся туда, где под навалившимися телами билась пойманная рыбка. Растащить, спасти…

Второй удар отшвырнул козопаса на край обрыва. Парнишка не удержался, покатился по крутому откосу к воде. Упрямо полез по глинистому склону вверх, с тоской и отчаянием слыша:

— Да подвинься, зараза…

— Ноги ей прижми… ноги…

— У, дрянь водяная!..

И вдруг все кончилось. Пастух неуклюже поднялся на край обрыва. В двух шагах от него поднимались на ноги парни — безликие, неузнаваемые в сгустившемся сумраке. Расходились молча, воровато, не глядя друг на друга.

А там, откуда они трусливо разбегались, осталось лежать изломанное, неподвижное тело женщины. Несмотря на темноту, было видно, как оно на глазах стекленело, делалось прозрачным… и исчезло в тот самый миг, когда пастух протянул к нему руку.

Пальцы коснулись затоптанной травы.

И в этот миг парня оглушила обрушившаяся со всех сторон боль. Страдала осиротевшая река, мучился берег, стоном стонали заросли орешника.

«За что?.. За что?..»

* * *

— Несколько дней река не могла поверить, что водяница не вернется, — глухо сказала Тагизарна. — А когда поверила…

— Да, — зябко вздрогнул Дождик, приходя в себя. Он помнил мертвую деревню на берегу… дома, до половины утонувшие в земле…

— Вот видишь, сынок, — с жалостью глянула на него Тагизарна, — не помогла я тебе. Водяницу не воскресишь, реку не утешишь. Ступай себе другой дом искать, пока время есть. Зря ты мне помогал, без пользы.

Дождик заставил себя улыбнуться.

— Как же без пользы? Шлепа не будет мучиться в клетке. А ты мне все равно помогла, госпожа. Без тебя бы я зря время терял. В деревне мне бы ничего не рассказали.

— Деревенские и сами ничего не знают. Из тех, кто был тогда на берегу, в Топорах остался только Сарторш, годов-то сколько прошло! А этот… этот ушел куда глаза глядят, всю жизнь по чужим землям шлялся. Только на старости лет вернулся в родные края.

Дождик не стал спрашивать, о ком говорит Тагизарна. Он хорошо разглядел отражавшееся в воде лицо юного козопаса. И теперь представил себе то же лицо, только постаревшее.

Лицо пасечника Авипреша.

* * *

Подранок возвращался на постоялый двор. Один.

Не утерпел: до боли захотелось в глаза сказать Гилазару, где теперь его сын. Разбойник не знал еще, как сделать это без шума и не навлечь на себя погоню, но был уверен, что все получится. Сегодня у него все получалось.

Царапало лишь беспокойство за мальчишку, который остался без присмотра. Правда, в надежном убежище. Разбойник приметил его дня три назад и даже удивился: до чего же удобно тут прятаться! Пещерка не пещерка — узкий и длинный лаз. Может, постаралось то древнее племя, что когда-то долбило пещеры в здешних утесах?

Впрочем, ему-то, Подранку, что за дело? Главное, восхищенный мальчишка спрятался в этой «норе». Подранок укрыл вход ветками — в двух шагах пройдешь и не заметишь. А тролли если и заметят, не сумеют достать мальчугана.

Подранок взял с Гилани клятву: ни под каким видом из логова не вылезать, смотреть из-за веток, ждать, когда пройдут тролли. Оставил счастливого и гордого карапуза и пошел сводить счеты с его отцом.

Но опасения точили душу, уговаривали вернуться. А если мальчишка все-таки выберется из «норы»? Удерет… заблудится… попадется троллям… Или…

Подранок даже остановился от страшной мысли: а волки?! Как же он не подумал о волках? Эти бестии пролезут куда угодно, зимой они голодные…

Разбойник едва не кинулся обратно — спасать парнишку, пока не поздно!

Но в этот самый миг увидел идущего навстречу по берегу человека. Увидел — и сразу узнал. Ненависть — она зоркая, как любовь.

Двое сошлись над замерзшей Тагизарной, над серыми валунами, по которым ветер гнал колючий снег.

Гилазар улыбнулся смущенно и приветливо:

— Не видал ли господин моего пострела?

Принял молчание Подранка за отрицательный ответ, добавил извиняющимся тоном:

— Может, конечно, он в доме спрятался, но разве ж тут усидишь… Я попросил своего охранника пройтись вверх по течению, поглядеть на берегу, а сам…

Он не договорил: Подранок ударил его кулаком в лицо. В этот лживый рот, оклеветавший его когда-то.

Гилазар оказался шустрым: хоть и не ждал удара, а успел шарахнуться в сторону. Удар пришелся вскользь, разбил губы в кровь, но зубы не вышиб.

Попятившись, Гилазар рухнул на камни. Подранок склонился над врагом и глухо, тяжело заговорил прямо в окровавленную физиономию:

— Сына ищешь — ты, мразь?.. А я своего только в Бездне сыщу… Что уставился? Да, я Ниджанги из Рода Тагирунн.

Потрясенный Гилазар даже не поднял руки, чтобы утереть кровь. Глядя застывшими от ужаса глазами на врага, возникшего из прошлого, он смог произнести только:

— Мальчик… где Гилани, что с ним?

— Своего щенка ты больше не увидишь. Я забираю его с собой. Вздумаешь наладить за мною погоню — убью мальчишку, даже не сомневайся.

Повернулся и пошел прочь.

Гилазар дернулся ему вслед, не смог подняться — не держали ноги. Стоя на четвереньках, закричал в спину уходящему Ниджанги:

— Умоляю, не сделай чего-нибудь плохого мальчику! Это не мой сын, а твой!

* * *

Гилани наревелся так, что мог только всхлипывать. На круглой мордашке сохли полоски слез.

А все начиналось так хорошо! Он пошел с настоящим воином-наемником смотреть на троллей! Он лежал в засаде и из-за ветвей высматривал чудовищ!

Но вместо троллей пришел папа. Он, оказывается, искал Гилани и в лесу, и на берегу! Даже упал и разбил до крови лицо, вот!.. Поэтому так рассердился, прямо был весь белый и руки тряслись. Притащил Гилани на постоялый двор, запер в комнате, как маленького…

Свернувшись в калачик на кровати и уткнувшись носом в подушку, ребенок обиженно сопел носом, пока не уснул. Ему снились тролли — неразличимой чередой уходят в туман, а он бежит следом и не может догнать, не может рассмотреть…

* * *

Утешить и приласкать мальчугана было некому: Гилазар и Ниджанги ушли со двора, чтобы никто не мешал их разговору.

Отправились к закованной в лед пристани. Подранок сел на причальную тумбу и задумался. А Гилазар ходил вокруг, размахивал руками и говорил, говорил…

А что языком-то молоть? Главное рассказал, еще когда шли за мальчиком. И как отец и братья чуть ли не силой повели его разбираться с кровником — пора, мол, стать мужчиной. И как услышал в горящем доме детский плач — и не выдержал, вытащил ребенка из огня. И как, сбежав от братьев, бродил по ночному лесу с ревущим теплым комком на руках и понимал, что ребенок обречен: где ни спрячь, братья найдут и убьют. Как вышел к спящей деревне — и понял, что есть только один способ спасти кроху. Как вытащил из постели жреца, вытряхнул перед ним свой кошелек и сказал, что хочет здесь, сейчас дать ребенку имя…

Все понятно. Кто дал имя — тот и отец, по закону и по обычаю. Ни у кого из рода Вейор после этого не поднялась бы рука на мальчика: уже свой.

Вот это главное и есть. А все прочее — просто сопли-вопли. И мольбы: «Лучше убей меня, но мальчику не рассказывай… мне проще в Бездну уйти, чем…» И истерические крики: «Это все равно мой сын! Мой, а не твой! Я дал ему имя, я его вырастил!..» И в ногах у Подранка валяться ни к чему — это только мешает думать.

А подумать было над чем.

Сначала Ниджанги хотел рассказать все сыну — пусть знает правду, пусть выбирает… Но вспомнил круглое, щекастое личико с ясными, доверчивыми глазами — и понял, что ничего не скажет. Ребенок живет в ласковом мире, где есть добрый, заботливый папа… Выплеснуть на кроху всю кровь и грязь застарелой вражды — жестоко и подло.

Нельзя, чтобы проклятая распря изувечила жизнь мальчугану, как самому Ниджанги. Правильно говорят умные люди: «Месть — это змея, кусающая собственный хвост».

Так что же теперь — уйти и никогда больше не видеть сына?

А вот этого Ниджанги сделать не сможет. Разумно это или нет — просто не получится! Ему мало знать, что сын жив. Ему надо быть рядом. Надо защищать ребенка от любой опасности, радоваться его удачам, видеть, как мальчик превращается в юношу, а юноша — в мужчину.

Он не сумеет отказаться от Гилани…

Гилани?!

— Ты нарочно дал ему такое имя? — перебил Подранок очередной поток оправданий.

Гилазар сразу понял, о чем его спрашивают.

— Конечно. Гилазар и Ниджанги.

У Подранка неожиданно потеплело на сердце. Как ни странно, он был растроган.

По обычаю, в имени сына — половинка отцовского имени. А здесь — имя из двух половинок. Дитя двух отцов.

Это помогло ему принять решение.

Улыбка невольно тронула жесткие губы Ниджанги — и показалась Гилазару страшнее любой свирепой гримасы. Чему улыбается этот ужасный человек? Что он задумал?

Подранок подался вперед, оперся руками о колени:

— Так ты хочешь, чтоб я не рассказывал мальчику про твою подлость? Это можно. Только у моего молчания будет цена.

От избытка чувств Гилазар ударил себя обеими ладонями в грудь — мол, только назови цену!

— Едешь в столицу? Отлично, наймешь меня в охранники. В Джангаше поможешь устроиться в городскую стражу. Или найдешь другую работу, да такую, чтоб перед людьми стыдно не было.

— Не просто стражником, а десятником! — прорезался голос у Гилазара. — У меня знакомства… дворцовые связи…

— Десятником — оно лучше, — кивнул Подранок. — Я из-за твоей подлости долго разбойничал, но то было в Чернолесье. До столицы моя лихая слава вряд ли докатилась.

— А если и докатится — всегда и все уладить можно, — окончательно придя в себя, усмехнулся Гилазар, бывший помощник судьи.

— Вот и славно. А теперь слушай самое главное, ради чего я все и затеял. Мальчик хочет учиться карраджу… еще бы, это же мой сын! Обучать его буду я. А всем известно: учитель — второй отец!

## 5. СЕВЕР-МЕДВЕДЬ

Ветер, летящий по силуранским лесам от затянутого в ледяной панцирь Северного моря, мог бы спеть здешним соснам об ужасе, объявшем Уртхавен.

О том, как во тьме полярной ночи низкорослые, плосколицые люди, боясь покинуть свои жилища из шкур, бросают в огонь кусочки тюленьего жира, смиренно просят пламя принять еду и уберечь своих хозяев, заступиться перед разгневанной силой, которая бродит снаружи, во мраке.

О том, как лежали у полыньи опрокинувшиеся набок длинные сани, вывалив на лед груду великолепных мехов — целое состояние где-нибудь вдали, на юге. И как молча грызли кожаные постромки ездовые псы, предавшие и бросившие хозяина, превратившиеся из упряжки в дикую стаю.

О том, как измученный человек, глодавший последние куски сушеной рыбы из мешка и ловивший, подобно белой лисе, мышей под снегом, выбрел туда, где встали хилым строем искривленные деревца, грозящие льду и снегу своими чахлыми ветвями, — и заплакал, упал на колени…

О том, как в хижине звероловов — не из шкур, а из бревен! — едва живого гостя приняли, накормили, уложили спать. Но в полночь он очнулся от сна и услышал где-то вдали отзвук тяжелых шагов. Хозяева мирно спали, не лаяли их собаки, свернувшись калачиком у порога. Но понял беглец, что в оставленной им снежной круговерти продолжается погоня, неспешная и неотвратимая, а потому надо спешить прочь, на юг, не останавливаясь, не задерживаясь нигде…

Все это северный ветер мог бы рассказать силуранским соснам. Но зачем столетним гордячкам слушать рассказы крылатого бродяги о людских преступлениях, бедах, страхах? Этого хватает везде, куда забредает человек.

А если чужеземные чудеса хотят поразить собою побережье Тагизарны — пусть сами сюда придут!

* * *

— Рад бы остаться, да не могу, — печально сказал Дождик. — Спасибо тебе, что в беде не бросила. Но сама видишь: не здесь моя судьба.

Айки молча кивнула. Горе ее было так велико, что не могло излиться в слезах.

— Пойду дальше берегом, — продолжил Дождик. — Хоть до самого моря. Обязательно попадется хоть озерцо лесное… хоть пруд…

Парнишка кривил душой, успокаивая подругу. Будь где-нибудь поблизости ему приют, Тагизарна сказала бы об этом. Чего уж себе врать: путь предстоит дальний. Дождик и сам не знал, куда побредет. Ему еще долго жить и шагать. До самой весны.

Глаза Айки были широко раскрыты. Дождику больно было в них смотреть, но и взгляда оторвать он не мог.

— Заверну к Безымянке… проститься, — сказал он неловко. — Посижу под той ивой… ну, я тебе рассказывал.

Айки коротко всхлипнула.

Горько было Дождику расставаться со славной девчушкой, но Безымянку оставить было вдвое горше. Боль речки стала его болью, и парень знал, что даже в последние мгновения жизни, когда растечется он по весенней земле, вспомнит и сизые льдины, и старую иву, и глухую тоску, что нависла над берегом.

— Ну, прощай, — сказал он резко, почти грубо. И пошел прочь от постоялого двора, ни разу не обернувшись.

Айки, стоя в воротах, неотрывно глядела ему вслед. Слезы не застилали ей взора, она смотрела, как удалялась тонкая, невысокая фигурка.

Когда Дождик скрылся за деревьями, девушка поплелась на кухню. Она понимала, что лучшее в ее жизни пришло и ушло.

На кухне она огляделась… котелок надо помыть, вон те два блюда…

И тут взгляд зацепился за лежащую на сундуке лисью шапку. Забыл! Он шапку свою забыл!

Девушка окаменела, поняв, что это означает. Дождик не вспомнил про шапку, потому что ему не было холодно. Все меньше и меньше оставалось в нем человеческого.

Но она-то, дуреха, она-то!.. В спину пялилась — а не остановила, не окликнула! Он бы вернулся, еще хоть чуть-чуть побыл рядом!

Айки взяла шапку в руки, зарылась лицом в мягкий, ласковый мех.

Тут-то и пришли слезы…

* * *

— А чего я, чего сразу я-то?! Я сам, между прочим, испугался! Хотел хлебнуть честно заработанного винца, крышку поднял — а оттуда мерзость мокрая ка-ак плюнет!

— Не бренчи, снегирь певчий. Я сам ходил один раз эту тварь кормить. От бочки так несло рыбой… и не говори, что ты не почуял!

— Так простужен я! — Певец Арби неубедительно засопел.

Трое стражников заржали.

— Ваш хозяин с вас шкуры спустит! — попытался Арби перейти в атаку. — Мне Спрут важное дело поручил! Я из-за вас подведу высокородного господина!

— А нам как раз господин и велел тебя в замок за хвост притащить, — успокоил его один из стражников.

— И злой был, как с похмелья, — уточнил второй.

Стражники не могли знать, что Спрута мучило оскорбленное самолюбие. Бродячий певец, которого Унтоус счел подходящим для своих дел человеком, оказался прохвостом и вором. Спрут ему доверился, даже пожаловал бочку вина за еще не сделанную работу. А бродячий мерзавец, вместо того чтобы исправно и благодарно служить высокородному господину, предпочел украсть то, что ценнее бочки с вином. В столице за такую диковину заплатят золотом!

Этого стражники не знали, но в хозяйском настроении ошибиться не могли никак. А потому без всякой жалости скрутили Арби, хоть тот и клялся, что сам пойдет, без всяких веревок, тихий и послушный…

Про себя певец клял собственную дурость. Остался бы на пасеке! Предлагал же ему Авипреш хоть несколько деньков пересидеть, пока все уляжется. Так нет же! Решил переждать опасное время в разбойничьем лагере. Наверняка помнит лесная братия, как осенью Арби их выручил, завел в болото замковую стражу!

И видел бы певец все эти дни свою снежную красавицу, свою безнадежную любовь.

Да за один взгляд ее светло-голубых холодных глаз, за звук ее переливчатого, птичьего голоска не жаль угодить в любую передрягу…

Но Арби не знал, где этот самый лагерь. А потому пришел сюда: хозяин «Жареного петуха», как поговаривали, вел дела с «двуногими волками».

Эх, чего о том сожалеть? От сожалений веревка на руках не развяжется. Надо мирно топать рядом со стражниками, заискивающе улыбаться, разыгрывать безобидного простачка.

— Побереги мою лютню, Шеджитуш, — учтиво сказал певец трактирщику. — Я за нею еще вернусь.

— А чего беречь-то? — не понял один из стражников. — Мы твою звенелку с собой можем прихватить.

— Тащите, коли не лень, — не стал спорить Арби. — А только можно и оставить. Я бы Шеджитушу не то что лютню — жизнь бы доверил. Шеджитуш — человек честный.

Трактирщик в этот миг как раз подносил к губам кружку с вином. Услышанное так его поразило, что он поперхнулся кислятиной, которая в «Жареном петухе» продавалась под гордым названием «выдержанное ашшурдагское».

Стражники заржали. Как только люди ни называли Шеджитуша — но чтобы честным человеком?!

Все еще хохоча, они набросили на плечи Арби его куртку и вытолкали пленника за порог. Лютня осталась на скамье.

Трактирщик уставился в закрывшуюся дверь тяжелым, недоумевающим взглядом.

Что там брякнул этот бродяга? Он бы Шеджитушу и жизнь доверил?..

А может, и впрямь доверил? Надеется, что в «Жареном петухе» ему чем-то помогут?

Трактирщик припомнил слухи, которые с осени ходили по округе о певце. Потерял, мол, парень голову из-за белобрысой атаманши…

А если не только он? Если эта ледяная кукла завела с красивым бродягой пляски без музыки? Тогда надо ей дать знать, что красавчика зацапали замковые шавки. Да не тянуть, сразу известить. И лютню ей передать.

Живешь среди леса — уж изволь ладить с разбойниками…

* * *

— Пока ты тетку навещала, — хмуро сказал Хиторш, высыпая охапку дров на пол возле очага, — тут на постоялый двор забрел кое-кто…

— Поленья толком сложи, рассыпал по всей кухне, — отозвалась Айки, продолжая чистить репу и не проявляя никакого интереса к сообщению парня.

Обиженный Хиторш погромыхал поленьями и, не дождавшись вопроса, продолжил:

— Папаша мой заходил. Он за рыбой к реке прошелся. У проруби ее столько, рыбы-то, что чуть на лед не выпрыгивает. На обратном пути и Кринашу окуньков занес.

Айки не отрывала глаз от большой репки в своих руках. Ждала, когда Хиторш уйдет.

Не дождалась. Парень настроился на беседу.

— Про тебя он спрашивал, папаша-то. Как, мол, поживаешь да где тебя носит…

— А ему-то что за печаль? — впервые проявила девушка интерес к словам Хиторша.

— Они с твоим папашей нас сговорили, — будничным тоном объяснил парень. — Поженить, стало быть.

Айки аккуратно положила репу на стол.

— Ты, Хиторш, если врешь, так ври толково. Чтоб тебе хоть куры во дворе поверили. Может, твой отец меня за тебя сватать и думает, так мой-то не отдаст.

Впервые Айки порадовалась известной всей округе скупости своего родителя. Невесту в разбитых башмаках да в бабкином платке на смотрины не выведешь, надо справить ей все новое, нарядное. Но главное — приданое…

— А приданого мой отец не просит, — словно угадал ее мысли Хиторш. — Они с дедом потолковали и решили, что без разумной жены я совсем задурю и пропаду… нашли разумную! Видел бы он, как ты перед случайным бродяжкой хвостом вертела!

— Уйди, — ровным, мертвым голосом произнесла Айки.

Парень глянул в ее побелевшее лицо — и решил раньше времени свару не затевать. Вот после свадьбы…

— Да я ничего, — сказал он по возможности мирно. — Когда ж девке с парнями похороводиться, как не до сговора?

— Уйди, Хиторш, — так же ровно повторила Айки.

Взгляд парня опустился на девичью руку, все еще сжимающую нож.

А и впрямь уйти, что ли? Пусть посидит, подумает. Может, малость и поплачет, ее дело девичье…

Но Айки не стала плакать. Едва за Хиторшем закрылась дверь, как она метнулась к стоящему в углу сундуку и вытащила из-за него спрятанную лисью шапку.

Дура! Трусиха! Почему она сразу не кинулась за Дождиком? Почему не нагнала, не отдала шапку? Может быть, тогда набралась бы храбрости и сказала, что он забыл на постоялом дворе кое-что еще…

Но и сейчас не поздно. Да, он ушел далеко, но Айки знает — куда! С Безымянкой своей прощаться! Кто знает, сколько он там просидит, на берегу? Может, Айки его догнать успеет?

А не успеет — пойдет Дождика искать! Да, по всему белу свету! Да, с его шапкой за пазухой!

* * *

— Само поместье — ну, пахотные земли, — лежит в стороне от моря, скалы деревню берегут от штормов. А господский дом еще в старину был поставлен на побережье. Не самое удобное место. Когда накатывает шторм — не погуляешь. Но мне в детстве нравилось лежать в постели и слушать, как ветер бьется о ставни. Я знал, что он не ворвется в комнату, и не боялся. Даже нарочно его дразнил: давай, мол, сильнее… Дом хоть и старый, но прочный. Прадед строил на века.

Челивис грустно улыбнулся. Сейчас он сам верил в то, о чем рассказывал.

Маринга слушала дружески и сочувственно, но не забывала окидывать цепким взглядом берег и редкие сосны.

А для Челивиса разговор с девушкой был важнее поисков клада. Нет, не потому, что он потерял веру в сокровище. Наоборот, теперь-то он в него всерьез поверил. Но игрок привык истолковывать все вокруг как знаки милости или немилости лисы-удачи. Сейчас, что называется, поперло: исчезновение Дабунша, дружба Маринги, находка рысьей морды на скале… Конечно, он отыщет сокровище! Предчувствие у него!

— Вокруг дома — веранда. С нее берега не видно, скал не видно — только море. Я мальчишкой там любил играть, будто это капитанский мостик, а я командую кораблем.

— А мы с Аймарой играли на настоящем капитанском мостике, — тихонько засмеялась девушка. — И дрались: кому быть капитаном?.. А мой господин не скучает по дому?

— Есть немного, — грустно усмехнулся Челивис. — Уходил — не горевал. Хотелось повидать чужие земли. А теперь — да, вспоминаю…

Челивис сглотнул слюну.

Не было у него никакого дома. Ни сейчас, ни в детстве. Но приходится же отвечать дорожным знакомым и партнерам по игре на вопросы о родных местах и прошлом. Вот игрок, чтоб не запутаться, и придумал поместье у моря. А потом уже для себя сочинял подробности: стены из камня, обшитые сосновыми досками, гобелены в трапезной, вырезанные на всех дверях лица воинов в шлемах — чтоб отгоняли злых духов…

Порой бродяге и самому казалось, что дом ждет его где-то. Стоит на морском побережье, отражает атаки ветра. А внутри, за массивной входной дверью, ждет усталого странника свет, тепло, добрые глаза оленей на гобеленах…

Врать о доме было привычно… но почему-то сейчас слова чуть горчили в горле.

* * *

«Ушла! Мерзавка! Сучка! Убежала следом за своим бродягой!»

Лицо Хиторша сделалось таким жутким, что Недотепка взвизгнула, прервав свой простодушный рассказ про уход Айки.

Вроде бы Хиторшу радоваться надо. Может, из-за девкиных выкрутасов свадьба сорвется? Он парень молодой, ему рано в хомут лезть. На воле погулять охота.

Но если невеста от жениха удирает — это не свобода, это позорище. Над таким женихом не то что вся деревня — белки на ветках хохотать будут. А отец еще и вожжами поучит дурня за то, что недоглядел за просватанной девчонкой.

А почему — недоглядел? Как раз доглядел! Вовремя спохватился! Вот сейчас и догонит, пока недалеко ушла.

Думал это Хиторш уже на ходу. Никого не предупредил, не спросился у Кринаша — ринулся в погоню. Твердо ступал по цепочке следов Айки, сминая, затаптывая оттиски ее ножек.

Свадьбы не будет, это и козе понятно. А только расстроит свадьбу сам Хиторш. Притащит дорогую невесту за косу в Топоры: смотрите, мужики да бабы, кого мне в жены хотели подсунуть! А не вышло, в Семействе Аджунер дураков не рожают!

Тут физиономию Хиторша разорвала мерзкая ухмылка.

А пока он будет волочь девку в деревню, можно будет ей растолковать, какого удовольствия она себя лишила. Кто же ему, Хиторшу, сможет помешать? Кто за Айки заступится?

* * *

— Кричали?

— Вроде да, впереди…

Двое мужчин и девушка тревожно замолчали, вслушиваясь в шум ветра в сосновых ветвях.

Громче, отчетливее донеслось до них:

— Тону-у! Люди добрые!.. Спаси-ите! Тону-у!

Литисай, Аймара и Джайчи кинулись бежать по берегу, где еще недавно мирно осматривали подножье высившихся над рекой скал, ища неведомый Приют Филина.

Но они разом позабыли про клад, едва за маленькой каменной косой показалась сизая гладь реки, проломленный лед и человеческая фигура, повисшая на краю льдины.

— Эгей, держись! Мы сейчас! — крикнул Литисай, спускаясь на прибрежный лед.

Бедняга не отозвался. Он застыл на льдине спиной к подоспевшим спасителям. Видны были только плечи, обтянутые тулупом, и овчинная шапка. Не двигался, не кричал — видно, понял, что помощь близка, и берег силы.

Кучер Джайчи уже разматывал веревку, которую перед уходом в лес обмотал вокруг пояса — на всякий случай.

— Зачем он туда пополз? — удивилась Аймара, глядя на полосу, тянущуюся от берега до пролома.

Взволнованный Литисай только сейчас вспомнил о присутствии девушки. И рявкнул безо всяких «не угодно ли госпоже» и прочих учтивых оборотов:

— Быстро на берег! На камни! И ждать нас там!

Аймара еще не слышала от вежливого сотника командирского тона — и растерялась. Возможно, она бы нашла достойный ответ, но бывший боцман подхватил так же свирепо:

— И без споров! И на лед не слезать! Не то уши оборву, а капитан еще добавит!

Аймара поняла, что с этими грубиянами ей не сладить. Она пообещала себе потолковать с ними попозже и с достоинством поднялась по валунам наверх — туда, где сквозь широкую расселину на берег хлынула толпа невысоких елочек.

А кучер уже полз к пролому. Следом медленно, шаг за шагом пробуя прочность льда, шел Литисай: веревки могло не хватить, и сотник хотел подойти настолько близко, насколько позволяла осторожность.

Наконец Джайчи оказался у самой полыньи. Протянул руку к человеку в воде…

И тут произошло нечто странное. Литисаю показалось, что кучер с силой толкнул тонущего человека от себя — и тот ушел под лед, молча и беспомощно, а в руках у бывшего боцмана осталась шапка.

Над полыньей раскатилась крутая морская брань. Боцман, размахивая своей лохматой добычей, призывал всех демонов на голову того поганого отродья Серой Старухи, которое сыграло с ними такую пакостную шутку.

— Коряга! — орал боцман. — На корягу тулуп нацеплен! И шапка сверху! Якорь тому шутнику в зад и гарпун в глотку!

У Литисая сердце рвануло в бешеный галоп.

— Аймара! — крикнул он, оборачиваясь к берегу.

Девушки не было на камнях. Лишь скалы, дразнясь, подхватили крик и принялись насмешливо перебрасывать его друг другу: «Аймара!.. Аймара!.. Аймара!..»

Боцман разом замолчал, на четвереньках проворно отполз от полыньи, поднялся и, не замечая, что лед трещит и гнется под ногами, припустил к берегу.

Мужчины осмотрели снег возле расселины и с ужасом обнаружили отпечаток большой грубой подметки, перекрывающий след изящного женского сапожка.

— Даже не крикнула, — глухо сказал Литисай.

— Сразу рот зажали, — с ненавистью отозвался боцман.

Мужчины ринулись в погоню по следу, петляющему среди елей. Но там, где расселина стала узкой и тесной, с двух сторон по склонам посыпались валуны, загораживая преследователям путь. У похитителей все было приготовлено заранее.

Литисай и Джайчи принялись разбирать преграду, в отчаянии понимая, что не успевают, что у негодяев есть время скрыться с драгоценной добычей.

* * *

Метель свистела меж сосен — чужая, залетная, оставившая под белым крылом бескрайние просторы уртхавенской тундры. Тесно, неуютно ей было здесь, среди враждебно шумящих сосен…

Гигантский снежный язык взметнулся едва не до вершин, пал наземь огромным сугробом…

Нет, не сугроб, а зверь, какого не видывали в здешних краях, прочно встал в снегу на все четыре лапы.

Откуда он взялся? Соткался из вихрей? Пришел сюда в порывах бурана?

По-хозяйски озирал он земли, доселе не видевшие такого громадного хищника.

Сосны боязливо поскрипывали сучьями, гадая: что за чудовище нагрянуло в чащу?

Медведь? Но любой из здешних косолапых рядом с ним — что кошка рядом с рысью. Их медвежье счастье, что спят они в своих берлогах, не подвернутся пришельцу под лапу.

Не по-медвежьи длинное туловище, впереди узкое, а сзади тяжелое, массивное. И шея не по-медвежьи длинная и подвижная: вон как настороженно она покачивает из стороны в сторону плосколобую голову с вытянутой мордой…

И косматая шуба, густая, снежно-белая, с серебряным отливом…

Огляделся. Не узрел соперника, достойного себя. Но не рявкнул, оповещая лес о своем приходе. Спокойно, уверенно двинулся вперед, оставляя в снегу отпечатки очень широких, покрытых шерстью подошв.

«Владыка Уртхавена, ужас Уртхавена, — молила метель, — зачем ты пришел в эти леса? Вернись в безмолвие льдин под сиянием небесных сполохов! Вернись туда, где в жилищах из шкур люди поют долгие песни о твоей мощи и свирепости! Что за дичь заманила тебя в эту чащобу?»

Косматый повелитель северных краев даже не дрогнул коротким закругленным ухом, слушая льстивые речи метели.

Не за дичью — за врагом шел он, впервые за свою долгую жизнь узнав, что такое ненависть.

* * *

Весть об аресте бродячего певца очень быстро была доставлена (вместе с лютней) разбойничьей атаманше — и сначала ее весьма обрадовала.

Вот и конец всем тревогам! Особенно если Спрут под горячую руку прикажет удавить Арби.

Атаманша сидела на краю открытого сундука и перебирала барахло, награбленное ватагой еще до появления ксуури в этих краях. Звенящая добыча — с ней просто. Мужские вещи тоже давно поделены по справедливости. В сундуке лежит то, что надо будет сбыть в Джангаше. Например, изящная, расшитая лилиями дамская накидка. Или немыслимо пестрые, украшенные вьющимися по коже узорами сапоги столичного щеголя — никому из разбойников даже примерить не захотелось, не то что носить: свои же задразнят насмерть!

А вот этот коричневый плащ с капюшоном, очень широкий и длинный, надо будет подарить мудрой женщине Гульде. Он похож на балахон, который она носит, но добротнее и новее…

Мысли о пожилой подруге перескочили на постоялый двор, где сейчас проживала Гульда. И тут же, увы, снова вспомнился Арби, этот неизлечимо влюбленный бедняга.

Именно в «Посохе чародея» они впервые встретились.

Она тогда попросила объяснить ей, что такое любовь. Надо же встретить во всеоружии самую большую опасность, поджидающую в этом безумном мире неопытную пришелицу из Ксуранга!

Сколько баллад спел ей Арби! И все трагические, и все с печальными концами. Но у безумца сверкали глаза, и он клялся, что сам был бы счастлив стать героем такой баллады!

Хотя это ужасно — потерять рассудок, изойти в страданиях и умереть!

Правда, изредка в этих заунывных песнях говорилось и о разумных существах, всегда — женского пола. Эти достойные дамы, которых Арби упорно именовал «жестокосердными», стойко противились любовному наваждению. До тех пор пока… пока…

Уанаи аккуратно повесила на откинутую крышку сундука плащ, предназначенный в подарок Гульде. Ксуури не вскрикнула, не вскинула к щекам ладони, не побелела от ужаса (хотя куда и белеть-то при такой фарфоровой коже?). Ничем не выдала своего потрясения.

А потрясение было нешуточным.

Уанаи вспомнила две песни, героини которых жестоко отвергали пылко влюбленных в них юношей. Юноши умерли от горя, а героини — как сговорились! — начали тосковать и чахнуть, после чего тоже скончались.

А еще в осеннюю непогоду Бурьян рассказывал разбойникам сказку. В ней королевская дочь, девушка поначалу вполне здравомыслящая, узнав о гибели отцовского военачальника, потеряла рассудок, стала отказываться от еды и угасла под рыдания придворных.

Вряд ли кто-нибудь мог измыслить подобную глупость. Значит, это было на самом деле!

А если она, Уанаи, сама о том не подозревая, уже заражена этой жуткой болезнью — любовью? И смерть бродячего певца послужит толчком для развития душевного недуга?

Нет уж, рисковать Уанаи не хочет. У нее есть только два выхода. Либо немедленно, сразу уходить отсюда как можно дальше. Либо попытаться спасти это нелепое влюбленное существо…

* * *

Ну как Сизому не радоваться на своего ученика, как не гордиться? Самый умный, самый ловкий, самый добычливый!

Начал охотиться без старших — Сизый все чаще оставлял его без присмотра, хоть и изводился при этом. Успокаивал себя: Первый уже не детеныш, скоро дорастет до взрослого имени. Сейчас зима, самые страшные здешние хищники спят до весны в логовах, а всякие лисы да волки ученику не страшны. Замерзнет — посидит в реке: вода теплее воздуха. Людей Кринаш предупредил, они ящеров не трогают. Вот только капканы…

Короткий Хвост рассказывала, что хитрые звероловы окунают капкан в воду и выставляют на мороз, чтобы ледяная корка не пропускала запах железа. Ну, Сизый все равно учует, он великий следопыт… но малыш-то, малыш…

Ну и зря учитель переживал, зря бились вразнобой все три его сердца. Вот он — счастье, гордость, надежда! Лежит в снегу, лапы под пузо подобрал — почтительность выказывает. А кончик хвоста никак не хочет замереть неподвижно, так и прыгает от радости. И есть чему радоваться: рядом с мордой лежит задушенный зверь. Увесистый и жирный.

— Барссухх! — на чистом человеческом языке представил Первый учителю свою добычу.

Сизый от умиления принялся сжимать и разжимать когти. Мало того что зверя добыл, так еще и название на языке людей не забыл. (У самого-то Сизого это человеческое слово из памяти убежало.)

И первую свою добычу, в одиночку убитую, учителю принес. Угощает.

Хорошо Сизый детеныша воспитал. Правильно.

Разумеется, учитель не обидел молодого охотника отказом. Солидно, не спеша, прижал тушку лапой, впился зубами, оторвал кусок мяса со шкурой, проглотил…

Ни по ту, ни по эту сторону Грани не ел Сизый ничего вкуснее!

А потом он улегся, свернулся в клубок, морду от добычи отвернул — сыт до отвала, пусть доедает кто хочет…

Детеныш не заставил себя уговаривать. Сизый растроганно слушал хруст костей на клычишках ученика и вспоминал свою первую самостоятельную охоту.

Но восхитительные, вкусные воспоминания были нарушены криками и шумом.

Люди. Двое. Ломятся через лес, как стадо камнегрызов, да еще орут на два голоса. Может, охотятся стаей, загоняют дичь для других?

Нет! Когда эти двое вывалились на поляну, на ящера обрушился запах страха и тревоги. Но даже такой искаженный запах Сизый узнал. Это были свои. Соседи. Те, кому Кринаш, хозяин здешних мест, позволяет жить в своих охотничьих угодьях.

И они тоже узнали ящеров. Остановилась, что-то спрашивают наперебой… Сизый разобрал только: у людей пропало что-то…

А вот умница Первый понял больше — не зря подолгу играл с человеческим детенышем. Быстро зашипел:

— У них отобрали и унесли самку!

— Зверь? — встревожился Сизый.

— Говорят — люди…

Сизый был озадачен, даже язык высунул во всю длину.

Эти двое, должно быть, сошлись на зов самки. На брачный сезон. Пока все понятно. Затем на зов самки пришли еще какие-то люди. Тоже понятно: двух самцов для семьи мало. Но эти, пришедшие позже, почему-то не попросились, как положено, в семью, а схватили самку и унесли куда-то.

Им не нужен был брачный сезон? Очень странно. Но зачем тогда им самка?

Ответ нашелся сразу, чудовищный, но единственно возможный.

Чтобы ее съесть!

Потрясенный подобным кощунством ящер взвился в боевую стойку и рявкнул так, что люди замолчали и шарахнулись в сторону. И в наступившей тишине Сизый успел сделать предложение:

— Сслед ссышшу!

Люди переглянулись. Не поняли? А Сизый от потрясения забыл все человеческие слова, только шипел:

— Нашшало, нашшало…

Умненький ученик и тут не оплошал:

— Ссизый хошшет нашшало сследа. Ссизый сышшет след. Ссизый — хорошшо!

Замечательно сказал. Четко и вразумительно. Даже люди — и те поняли. Загалдели, руками машут. За собой зовут.

Вот и чудесно. Сейчас ящер покажет этим двуногим, что такое настоящая охота!

* * *

Маринга обматывала смолистую ветку мхом. Рядом Челивис старательно отламывал от лежащей в снегу сосны еще одну ветку, которой тоже предстояло стать факелом.

Но и за работой они то и дело поглядывали на свою бесценную находку, как будто та могла вот-вот исчезнуть. Хотя куда может исчезнуть глубоко врезанное в камень изображение, которое Челивис и Маринга только что дружно признали филином! («А кто же это? Филин и есть! Клюв же крючком… да-да, вот эта загогулина — клюв… ну, не лебедь же это, верно?..»)

Кладоискатели даже не удивились, найдя неподалеку от изображения узкий, тесный вход в пещеру. Раз есть филин, то и Приют Филина должен быть.

Челивис уже сунулся туда, отведя ветви ели, нагло выросшей у самого входа. Он бы обрубил ветви мечом, но умница Маринга ему это запретила: незачем указывать путь прочим охотникам за сокровищем! И в первую очередь ее глазастой, приметливой сестрице… Ну да, она пошла в другую сторону по течению — и что? Аймара — хитрюга. Где захочет, там и объявится…

Короткая разведка дала немного: пещера темная, от входа расширяется. Там определенно есть что поискать, а значит — нужны факелы…

— Я у входа одна не останусь! — заявила Маринга. — Я одна боюсь-боюсь-боюсь!

Она так очаровательно изобразила робкую скромницу, что Челивис только восхищенно покрутил головой.

Он не спорил: конечно, вместе веселее. Игрок не ждал опасности от пещеры. Поперла удача, волной покатила!

И когда оба протиснулись мимо стражницы-ели и в два факела осветили гранитные стены — темные, с блестками слюды, — Челивиса волновала одна мысль: если он сейчас поцелует Марингу — получит по физиономии или нет?.. Наверное, не получит.

Он поцелует Марингу. Обязательно поцелует. Но — на обратном пути… Надо же сначала посмотреть, что приготовила для них судьба?..

А то, что приготовила для них судьба, чуть пошевелилось на каменном потолке. Случайный отблеск пламени отразился в выпуклых фасеточных глазах. В хищном нетерпении дрогнули хищные жвала.

Тварь, случайно забредшая в эти края через прореху в Грани, хотела переждать в пещере до ночи, а в темноте выйти на охоту. Но раз мясо само пришло в логово, то надо лишь немного выждать. Пусть добыча забредет подальше, чтоб не успела убежать…

* * *

— Что ворюга Арби пойман — это хорошо, — сказал сухо Унтоус. — Но я не хочу, чтобы весть об этой нелепой истории дошла до Мудрейшего. Последи, чтоб никто не распускал язык перед слугами приезжих Спрутов.

Унтоус был зол, хоть и скрывал это. И не хотел выглядеть дураком в глазах Главы Клана.

— Посадите его куда-нибудь до отъезда гостей… не в Людожорку, нет, там сейчас лютый холод, мерзавец околеет до начала допроса. Заприте в каком-нибудь чулане, да присматривайте за ним как следует.

И жестом отпустил десятника Тагиджара.

Десятник ответил на хозяйскую речь поклоном, но в душе кипел от злости еще круче господина.

Те негодяи, что арестовали певца, были не из десятка Тагиджара. Им плевать, что певчий красавчик набренчит хозяину про неудачную охоту на разбойников.

А вот Тагиджару и его людям на это было не плевать!

Арби не должен дожить до допроса.

Вот только как это сделать, чтоб не подставиться под хозяйский гнев?

* * *

Старый лось был затравлен и убит. Небольшая волчья стая, предвкушая пиршество, ждала, когда приступят к еде вожак и его могучая темно-серая подруга.

Но свирепая пара не успела еще разорвать брюхо лося, чтобы добраться до самого лакомого — внутренностей.

Подруга вожака первой навострила уши, тревожно вскинулась… и вот уже вся стая насторожилась, готовая отразить приближающуюся опасность.

А опасность двигалась по лесу уверенно, по-хозяйски, не скрываясь, источая незнакомый запах — от одного этого запаха у волков встала на загривках встала шерсть и в глотках родилось беззвучное рычание.

И он возник среди медных стволов — белый на белом снегу, оживший гигантский сугроб, чужак, пришелец, смерть… Он был огромен, маленькие глазки глядели бесстрашно и спокойно — даже гневом не удостоил он стаю.

Приблизился к туше лося. Остановился в нескольких шагах. Шея вытянута, голова опущена — волки сразу поняли, что эта поза означает угрозу.

Стая замерла. Волки почувствовали, что противник им не по клыкам.

Белый зверь шагнул вперед, оскалился, сделал выпад. И не рявкнул, нет, — зашипел. Как рысь, только громче.

Вожак без колебаний отступил, исчез в кустах. За ним последовала стая. Они еще потягались бы со здешним бурым богатырем. Но в громадном пришельце угадывалась сила, перед которой волки были просто слепыми детенышами.

Стая не ушла далеко. Затаилась, выжидая, не соизволит ли неведомый зверь оставить хоть что-нибудь от туши.

Чужак чувствовал запах волков, но не обращал внимания на залегшую поблизости стаю. Он приступил к царственной трапезе.

Но даже в сладостный миг насыщения владыка ледяных просторов не забыл о том, что ждет его впереди. Другое трепещущее под лапой тело, другая горячая кровь, другая плоть в пасти… череп, который он раздавит, как привык давить черепа тюленей…

Не добыча.

Враг.

* * *

Хорошо, что профессиональный игрок умеет быстро соображать.

Когда от свода пещеры отделилась и рухнула вниз угловатая черная тень, Челивис успел оттолкнуть Марингу левой рукой к стене, а правой вскинул факел между собой и неведомым врагом.

В пламени блеснули громадные выпуклые глаза и угрожающе нависли над человеком кривые, похожие на ножи, жвала.

Огонь остановил, но не отпугнул тварь. Она угрожающе вскинула сухие шипастые лапы и выжидала удобный миг для нападения.

От неожиданного толчка Маринга выронила факел, и он погас.

— Беги, — не оборачиваясь, приказал Челивис.

Он знал, что умница-девушка убежит. А сам он погибнет, как только догорит ветка. Вон как встопорщилась шипами невесть откуда взявшаяся смерть!

Почему-то эта мысль не пугала. Страшнее было думать, что в пещере прячется вторая тварь — и нападет на Марингу.

Размышления не мешали действовать. Челивис быстро переложил факел в левую руку, а правой вынул меч из ножен.

Резкое движение заставило чудовище встрепенуться. И тут же тварь кинулась в атаку.

Меч скользнул по твердой, словно закованной в панцирь лапе. Круглая голова с жуткими жвалами дернулась прочь от огня, но длинные лапы вцепились в плечи Челивиса, глубоко проколов шипами полушубок и сковав движения человека.

Челивис собрал все силы, чтобы не уронить факел, пылавший между ним и смертью.

Оба противника, застыв, безмолвно мерились силой.

И тут между ними возникла сосновая ветка с обгоревшей корой. Приникла к горящему факелу, приняла на себя часть его пламени. Двинулась к морде чудовища, к выпуклому глазу. Не дотянулась, отступила — и взяла в огненный язык сочленение шипастой лапы, держащей Челивиса.

Впервые за всю схватку чудовище издало резкий, скрежещущий звук.

— О-о, больно? — злорадно пропел из-за плеча Челивиса девичий голос.

Мужчина испытал не радость, а отчаяние: она не ушла, она погибнет!..

Но за отчаянием нахлынула ярость. Так он и позволит какой-то саранче сожрать Марингу!

Силы удвоились, Челивис рванулся из жестких объятий, оставляя на шипах клочья полушубка, высвободил правую руку и рубанул по сочленению лапы, которое держала на огне Маринга.

То ли там броня прогорела, то ли это было слабое место в панцире, но меч перерубил лапу в «локте».

Тварь дернулась прочь, но Маринга с пронзительным воплем вцепилась в обрубок лапы и повисла на нем всем весом.

Хищник обернулся к новому противнику. При этом повороте Челивису открылась короткая, тонкая шея твари — и мужчина одним ударом снес врагу голову.

Маринга выпустила обрубок, отпрыгнула в сторону. Союзники-люди глядели, как, спотыкаясь, ковыляет по пещере обезглавленный хищник. Вот лапы разъехались… вот туша рухнула на пол… навсегда замерла…

— Надо проверить пещеру! — хрипло сказал Челивис. — Вдруг еще кто…

Маринга послушно подняла свой факел, который вновь погас, и снова зажгла его от факела Челивиса.

Вдвоем они оглядели пещеру, не нашли никакой опасности, зато отыскали второй выход — небольшое «оконце». Из-за каменного низкого «козырька» свет почти не проникал в пещеру, но выбраться через «оконце» было вполне можно.

— «Ищи Приют Филина и будь там гостем, — процитировал он по памяти. — Когда нагостишься — обрящешь Лисий Ошейник». Может, имелось в виду, что нужно пройти через сквозную пещеру?

— Пожалуй. Вот только я еще не нагостилась. Отдохнуть бы немножко.

Маринга спокойно, как на валун, уселась на тушу павшего хищника и устало вытянула стройные ноги в мягких сапожках.

Челивис неожиданно для самого себя выпалил зло:

— Почему ты не убежала? Глупо же!..

Маринга повела плечиком и сказала смущенно, словно признаваясь в чем-то недостойном:

— Нас с Аймарой отец так воспитал, что мы своих в беде не бросаем.

— А… а я — свой? — Голос подвел Челивиса, дрогнул.

— Свой, — спокойно ответила девушка, разглядывая разорванный рукав.

В пещере воцарилось молчание. Смолистые ветки догорали, почти не разгоняя тьму.

Наконец из полумрака донесся голос Челивиса:

— Я рассказывал о доме… о поместье… Так вот, я лгал. Нет никакого поместья. Я всего-навсего игрок. Мотаюсь из города в город, обираю дураков в «радугу». И отец мой таким был. Мать за ним от родителей убежала, так с тех пор и не знала, что такое свой дом. Меня родила в задней комнате какого-то трактира… А поместье на берегу моря я придумал. Не сейчас, давно уже. До мелочей придумал — и веранду, и ставни, в которые бьет ветер, и гобелены с оленями…

Бродяга замолчал, придавленный стыдом.

Маринга встала. Подошла к нему. Положила обе ладони ему на грудь.

— Ну и что? — спросила она участливо. — Значит, ты сам построишь этот дом на побережье. Обязательно построишь, ты сумеешь. И твои дети не будут бояться шума ветра, потому что будут точно знать: это надежный, прочный дом.

Ну как тут было не поцеловать эту чудесную девушку?

Челивис и поцеловал.

* * *

Эту темную, невысокую, скорбно ссутулившуюся фигуру среди развалившихся домов мертвой деревни Дождик увидел издали. На миг сердце кольнул суеверный страх, но тут человек обернулся на шаги — и юноша узнал Авипреша.

Если бы пасечник не обернулся, Дождик ушел бы потихоньку, чтобы не нарушать печальное одиночество старого человека. Но уходить было поздно. Дождик подошел ближе, глянул в раздраженные, замкнувшиеся глаза — и вместо приветственных слов бухнул со всей прямотой доброго сердца:

— Не изводи себя, господин мой! Ты же не хотел дурного!

— Ты о чем? — сухо поинтересовался пасечник.

— О речке. Мне госпожа Тагизарна рассказала…

— Вот как…

Оба помолчали. Затем пасечник негромко промолвил:

— Как же «не виноват»? Мой длинный язык… мое предательство…

Дождик не находил слов, чтобы утешить старика. Ведь он сам, слушая рассказ реки, пережил то, что творилось в душе молодого козопаса. И готов был поклясться, что не было в этой душе ни предательства, ни зла.

— Я ушел тогда из родных краев, — глухо сказал старик. — Думал — забуду… как бы не так! Под старость обратно притащился. Для меня теперь важнее всего на свете — что могу изредка сидеть здесь, на берегу, разделять боль Безымянки. Водяницу не вернуть. Но река… я бы что угодно отдал, лишь бы ей помочь.

— И я!.. — вырвалось у Дождика.

— Тебе-то что до ее боли? — не понял Авипреш.

И Дождик с облегчением понял, что может открыть свое сердце. Может рассказать о своей недоброй судьбе так же искренне, как рассказывал славной девчушке Айки.

История Дождика еще не была закончена, когда рука старика легла на плечо юноши. Было в этом жесте желание защитить, помочь… но как? Много повидавший в жизни Авипреш этого не знал.

* * *

— Чтоб Серая Старуха в тине утопила всех скряг, которым для нищей братии жаль корочки хлебца да уголка для ночлега! Чтоб у таких поганцев зубы повываливались, волосы повыпадали, кости скрючились, мясо слезло… чтоб от них козлом воняло! Чтоб их наизнанку да в узел, чтоб им ни дня, ни ночи!.. Неужто и в этом замке старую женщину на мороз вышвырнут, как везде вышвыривают?..

Часовой, стоящий у замковых ворот, усмехнулся. Не мог он себе представить, чтоб бабку Гульду откуда-то вышвырнули на мороз!

Вон, ковыляет, бочка старая! Согнулась вдвое, на посох опирается… сдает с годами, ведьма, сдает, даже с нею время не шутит! Капюшон опущен на лицо, но и не нужно лица видеть, чтобы признать эту двуногую чуму. Хватит и голоса…

Старая нищенка протопала по опущенному подъемному мосту. Уверенно, не задержавшись возле часового, прошла во двор замка.

Вообще-то властитель нищих не привечал. Велел гнать их в Замковую деревню. Но загородить дорогу бабке Гульде — таких дураков в здешних краях не водилось. Говорят, хозяйка на нее как-то псов натравила, так даже псы старуху укусить не посмели. А хозяйка — где она теперь? Исчезла! То-то!

Навстречу незваной гостье уже две служаночки бегут:

— Пойдем, бабушка, пойдем. Мы тебе поесть дадим, не сердись…

— Пошли вам Безликие женихов хороших, — чуть подобрел голос нищенки. — Поем я, внученьки, потом, а сейчас бы мне какой закуток найти, чтоб выспаться малость.

* * *

— Погода портится, — сказал Кринаш, с тревогой глядя на сгустившиеся над постоялым двором тучи, на снежные столбы, что завиваются вдоль дороги. — Аккурат на нас снегопад обрушится, как будто Хозяйка Зла его из подола вытряхнет.

— А постояльцы наши по лесу бродят, — вздохнула Дагерта.

— А там кто-то бредет! — радостно пискнула Недотепка. И тут же огорчилась: — Ой, не они…

Кринаш поспешно сошел с крыльца и подошел к распахнутой калитке. Но не сделал ни шагу навстречу спотыкающемуся на ходу, явно измученному усталостью человеку. Не окликнул, не пригласил войти во двор. Молча ждал — сможет ли гость перешагнуть тонкую золотистую черту, по кругу обегающую постоялый двор.

Места здесь недобрые, нежить может и человечий облик принять…

Незнакомец перешагнул колдовскую охранную черту, даже не заметив ее.

— Это «Посох чародея»? — выдохнул он.

Кринаш помедлил, глядя в осунувшееся, землистое, обросшее бородой лицо.

— Да, «Посох», — сказал он наконец.

— Я сюда и шел. Правду ли говорят, хозяин, что твой двор заговорен от злого колдовства? Которое… — Гость зашелся в кашле, но совладал с приступом и закончил фразу: — Которое человеку на пагубу?

— Может, и не от всякого, но заговорен, — подтвердил Кринаш.

— Хвала Безликим, дошел я… Не смотри так, хозяин, я не лиходей. Скупщик пушнины я, из Уртхавена бреду. Остался без мехов, но ты не думай, хозяин, деньги есть, задаром на постой не прошусь!

Он сорвал с пояса кожаный кошель и протянул Кринашу: мол, все бери!

Кринаш взял кошель, но не развязал и не заглянул внутрь. Не понравился ему жест, которым гость сунул ему все свое дорожное достояние. То ли деньги ему легко достались (не с мертвеца ли снял?), то ли попал незнакомец в большую беду, рад и не таким богатством откупиться.

Пожалуй, вернее второе: страх залег в покрасневших от усталости глазах путника!

Но ведь не выгонишь человека в лес, в надвигающийся буран только за то, что он устал с дороги и готов платить не скупясь…

— Заходи, добрый человек, будь моим гостем. Сейчас моя жена соберет тебе поесть. За деньги не беспокойся, лишку не возьмем.

— Поесть, да? — оживился гость. — Хорошо бы похлебки горячей, я уж и забыл, когда ел по-людски. И отвару ромашки… или смородины… тоже горячего, чтоб до нутра прогреться… Только сперва поспать бы, а то меня над миской сморит. Я сплю недолго, привык так в пути.

* * *

— Лиса! — вскинула Маринга ладони к груди. — Настоящая лиса! Даже мордочка остренькая!

— И в ошейнике! — осипнув от волнения, вторил ей Челивис.

Когда искатели сокровища выбрались из сквозной пещеры через «оконце», то обнаружили, что высившаяся впереди скала, которая с дороги (и, наверное, с реки, со льда) выглядела бесформенной грудой камня, отсюда смотрелась настоящей лисой, лежащей над обрывом. А шею этой лисы пересекала широкая полоса темного гранита.

— Ошейник! — торжествовала Маринга. — Теперь надо туда забраться. От этой полосы — сорок шагов к воде!

— И там искать сокровище, — согласился игрок.

— Не так! — поправила его девушка. — Сказано: «Не будет там награды для тебя». Там будет какой-то Пьяный Карась и самое-самое последнее указание, где искать…

Челивис кивком признал свою ошибку и озабоченно глянул на низкие, грузные тучи.

— Будет снегопад. Надо поскорее вернуться на постоялый двор. Эта лисичка никуда не убежит до завтра.

— Завтра?! А если нас кто-нибудь опередит? Она же рядом, тайна — только пройти немножко… Ну пожалуйста! Иначе меня до постоялого двора придется тащить на руках, а я буду отбиваться, визжать и кусаться!

— На руках — это хорошая идея, — усмехнулся Челивис, — а вот кусаться ни к чему.

И снова взглянул на тучи.

Игроку приходилось в жизни делать глупости ради случайных красоток. Ради девиц, которых потом больше не встречал и не грустил о них. Так неужели он не рискнет ради лучшей на свете девушки, с которой целовался над тушей убитого чудовища?

— Моя королева, — улыбнулся игрок, — с тобой — хоть в Бездну. Пойдем узнаем, что там за карась и кто его напоил.

* * *

— Вот, бабушка! В этой каморке мы с Ласточкой спим… смотри, какой топчан широкий! А сейчас день, каморка пустует, — щебетала служанка. — Никто тебе не помешает отдохнуть — верно, Ласточка?

Вторая служанка, прижавшись к дверному косяку, со страхом глядела в спину старухе, которая уже по-хозяйски зашла в каморку. Стоптанные мужские сапоги оставляли на каменном полу большие мокрые следы.

Но на вопрос подруги Ласточка закивала так усердно, словно ужасная нищенка могла ее видеть. А может, и впрямь могла. Кто ее, ведьму, знает…

— А и посплю, красавицы, и посплю. — Рука в большой кожаной рукавице прислонила к стене посох. — Набродилась, намаялась… хоть в кустах ложись да спи, на радость голодному зверью… А вы бегите, умницы, бегите, у вас дел полно, пчелки вы работящие…

Работящие пчелки упорхнули молча и стремительно.

А старая нищенка прикрыла за ними дверь и откинула капюшон.

Некому было удивиться, когда в тонких лучах света, падавшего сквозь щели рассохшейся двери, засеребрились короткие волосы разбойничьей атаманши.

Уанаи сбросила прямо на пол плащ и с облегчением стянула через голову сооружение из двух подушек, скрепленным по углам веревочками. Одна из подушек до этого мгновения лежала у ксуури на спине — и создавалось впечатление, что крупная женщина устало сутулится. А вторая подушка изображала солидное пузо.

Подушки были тяжелыми и неудобными, но не они были самой раздражающей частью маскарада.

Уанаи села на топчан и с удовольствием сбросила с ног огромные сапоги, набитые соломой. Сапоги не только скрывали маленькие ножки ксуури, но и прибавляли ей роста… но как же они ей надоели!

Нет, сапоги она оставит в каморке, как и подушки. Пройдется босиком. Заморочить голову случайно встреченному слуге она сумеет. Один человек — это не толпа слуг и стражников. Тут можно пустить в ход то, что в здешних краях называют «колдовством ксуури»…

Хрупкая фигурка в не по росту длинном плаще двинулась по коридору. Босые ножки ступали по холодному камню бесшумно и уверенно. Кожаные рукавицы были заткнуты за пояс, чтоб не мешали.

Ксуури обратилась в слух. Нет, не просто вслушивалась в окружающие звуки, как это сделал бы обычный человек. Она приказала своему слуху стать острее — и теперь улавливала легкий стук крысиных когтей далеко впереди, шелест крыльев воробья, завозившегося на карнизе маленького оконца…

Дошла до лестницы. Спустилась на несколько ступенек. Доносящиеся снизу, из кухни разговоры повара и служанок разбойница слышала так отчетливо, словно стояла у большого очага, среди кухонного жара, суеты и аппетитных запахов.

Кухонная челядь обсуждала приезд знатного гостя. Также звучало имя Арби. Увы, как быстро поняла разбойница, кухня бурно обсуждала вчерашние похождения хитрого певца и гадала, за сколько золотых этот ловкач продаст в Джангаше украденную редкую зверушку. До кухонного царства не докатилась весть о том, что Арби пойман…

Разбойница двинулась вверх по винтовой лестнице. Голоса с кухни удалялись, приближалось бормотание со второго этажа. Разговор доносился из-за дубовой двери, слышно было плохо, но суть Уанаи уловила: Спрут расспрашивал кого-то (как предположила ксуури, стражника) про разговоры, которые ведутся в округе о ящерах и их возможном появлении на болоте. В разговор время от времени вмешивался третий собеседник, говорящий мягко и так тихо, что Уанаи не могла понять ни слова. Но отвечали ему — даже Спрут! — с почтительностью, из чего ксуури сделала вывод, что это и есть знатный гость из столицы.

Ближе бы подойти, но нельзя даже покинуть лестницу: на неясный разговор из-за двери накладывается четкое сопение, перекрывающее слова. А значит, возле двери столбом стоит стражник. Обычай силуранской знати, знак уважения к почетному гостю.

Уанаи не могла понять: в чем же тут уважение? Разве гостю грозит опасность? Или за ним надо присматривать, чтоб не стащил чего?

Впрочем, Уанаи многого не понимала в этой безумной стране…

Наконец скрипнула дверь. Уанаи поспешно отступила на несколько шагов: на второй ярус ведут две лестницы, и тот, кто покинул комнату, мог спуститься по любой из них. Надо было уступить ему дорогу.

Но тут же ксуури застыла на месте. Потому что словно рядом, словно у самых ушей плеснулся горячий, быстрый шепот.

— Плохи наши дела, Ваглити. Гость сегодня рано ляжет спать. Вот чтоб меня пьяного свиньи в хлеву сожрали, если хозяин не позовет того певчего змея на допрос!

— Что же делать, десятник?

— Мне пришибить бродягу нельзя, меня Спрут в любой миг может кликнуть. А вот ты сейчас сменишься, так ступай к чулану, где та зараза сидит. Там должен был Репа сменить караульного, но я Репу с поручением услал. Вместо него на смену пойдешь ты, Ваглити.

— Из караула — в караул?

— А ты, дурак, хочешь, чтоб их караула — на пытку? Молчи и слушай. Когда останешься возле чулана один — отодвинешь засов, выпустишь бродягу. Скажешь, что хочешь его спасти. Пусть, мол, идет вниз, там его выпустят втихаря. Как мимо тебя пройдет — бей под лопатку. Ножом. Ну, ты умеешь.

— Умею, Тагиджар.

— Потом сломаешь засов на двери чулана — ну, будто он выломал дверь и хотел удрать, а ты его остановил. И сразу ко мне. Уж я-то знаю, что и как хозяину доложить…

* * *

— Кринаш, я боюсь, — сказала Дагерта.

Стоя рядом с женой у ворот и глядя на вьющиеся на опушке снежные столбы, Кринаш повел плечом. Если его бесстрашная Дагерта говорит «я боюсь», то это никак не бабья дурь. Да и у самого Кринаша неспокойно на душе.

— Этот… где?

— Похлебку ест, — сразу ответила жена, не уточняя, о ком хочет узнать супруг. — Уж так на нее навалился! Оголодал.

Кринаш глянул в небо. Тучи словно лежали на вершинах елей, грозя в любой миг вывалить на постоялый двор свою колкую, холодную ношу…

Почему он, Кринаш, так подумал?

Не на лес, не на побережье, а на постоялый двор?

Почему в голове у бывалого наемника крутится слово «осада»? Кому и зачем надо осаждать «Посох чародея»?

— Ясно-понятно, поговорю, — решился Кринаш. И сразу — чего тянуть? — повернулся и зашагал к дому. Жена поспешила следом.

Они задержались лишь затем, чтобы отряхнуть у крыльца снег с одежды и сапог. А затем вошли в трапезную и остановились у стола, за которым новый гость доедал похлебку. И Кринаш без колебаний нарушил неписаное правило всех хозяев постоялых дворов: спросил в упор:

— А скажи-ка, гость дорогой, как тебя зовут, откуда ты родом и по какой надобности пешком странствуешь?

Такая бесцеремонная речь не осталась незамеченной постояльцами, собравшимися в трапезной.

Почтенный Гилазар отложил в сторону навощенную дощечку и острую палочку (он учил сынишку писать), снял малыша с колен и повернулся так, чтобы видеть происходящее рядом.

Оба наемника, охраняющие Гилазара (Подранок и угрюмый, неразговорчивый Гранит) оставили игру в «радугу» и тоже с интересом обернулись на разговор.

А новый постоялец поставил миску на стол, положил рядом деревянную ложку и ответил неохотно:

— Имя мое — Янчиал Заячье Поле из Семейства Жамикриш. Сам я грайанец, живу в Ваасмире, ходил в Уртхавен скупать меха, да дело не заладилось. Возвращаюсь пешим, потому как заплутал и если к людям и выходил, так только к звероловам на заимках. У них лошадей не купишь.

Гость мог бы послать хозяина с его вопросами в болото под корягу: с какой стати человек, честно заплативший за еду и ночлег, обязан откровенничать про свои дела? Но не огрызнулся. Ответил учтиво и обстоятельно. Должно быть, и честно: врать про себя в дороге — плохая примета.

Так почему же Кринаш не может успокоиться?

Мешают глаза путника. Уклончивые глаза, ускользающий взгляд…

— За моим господином погоня? — бухнул Кринаш наугад.

И сразу же понял, что его стрела, пущенная наугад и в темноте, ударила точно в цель. Янчиал даже дернулся.

Хозяин поспешил закрепить свою победу:

— Почему бы господину не рассказать все как есть? Если не разбойник и не беглый раб, так и нечего честных людей опасаться.

Янчиал помедлил несколько мгновений — и вдруг заговорил быстро, с отчаянной мольбой:

— Я все расскажу, все, только не прогоняй, помоги… не могу больше брести и оглядываться, не могу, сил не осталось…

* * *

Хорошее это дело — скупка пушнины в Уртхавене! Прибыльное. Везешь туда ножи, рыболовные крючки, наконечники для стрел и копий, жестяные светильники, крюки для гарпунов, котелки — всякую недорогую мелочь. И там железо превращается в золото.

Уртхавенская пушнина — это вам не волчьи да лисьи шкуры, что добывают звероловы Грайана. Здесь лисы белые, голубые, серебристо-черные. И даже волк здесь — загляденье! Грайанский лесной зверь по сравнению с ним — тьфу, собака! А уж если удастся купить у косоглазых охотников шкуру белого медведя… ну, ты удаче родным сыном приходишься.

Но удача удачей, а купцу нужны еще голова и верный глаз. Янчиалу не всучишь шкуру, добытую летом. Янчиал враз углядит, спелая шкура или нет. Янчиалу такую шкуру подавай, чтоб подшерсток густой да мягкий, ость длинная, блестящая, а мездра белая, чистая да гибкая. И пусть неумелый охотник не пытается подсунуть шкуру продырявленную или надрезанную!

А торговаться здешние людишки не умеют и, хвала Безликим, сроду не научатся. А если какой скуластый и раскосый дурень что-то лопочет по-своему, вроде как недовольство показывает, так дать ему по шее, на том дело и кончится. Но такое редко бывает: народишко тут мирный.

Иные торговцы далеко на север забираться опасаются, на самом краешке леса оленьи шкуры скупают — оленеводы для того специально на юг откочевывают. Янчиал не из таких. Он хоть на оленях, хоть на собачьих упряжках — туда, на север, к самой кромке льдов, где бьют уртхавенцы оленей и китов, где сияют над головой длинные полосы сполохов, где бродят такие метели, какие и не снились чинным ваасмирским торговцам!

Тогда Янчиал еще не боялся метелей…

В этот раз торговля пошла так славно, что скупщик решил брать только пушнину, а моржовый клык и китовый зуб оставить другим купцам — пушнина легче и дороже!

У него в санях уже лежала медвежья шкура, большая, с густым и длинным мехом — правда, почти желтая, старый был самец, но в Ваасмире и такую из рук выхватят и до земли поклонятся.

Груду белой лисы навезли из соседних стойбищ — знай выбирай, заезжий человек! Хватало и голубой лисы, причем попадались шкурки с «вуалью» — подпушка очень светлая, а кончики остевых волосков темные.

В куче привезенных мехов Янчиал заметил серебристо-черную лисицу. Повертел в руках, подул на шерсть — и даже умилился. Это вам не помесь серебристо-черной и белой лис, у тех ублюдков волос двухцветный. А тут кровь чистая, остевой волос трех цветов: у основания — серый, середина — белая, конец — черный. Подобрел Янчиал и решил за эту шкурку жестко не торговаться.

Но сразу купить ее не удалось. Оказалось, что добыл красавицу-лису здешний зверолов. Но торговаться сейчас не может. Поет он.

Янчиал тогда не понял, о чем идет речь. Прислушался. Из-за кожаных крыш хижин донеслись крики, удары бубна и многоголосое пение. Оказалось, там баба рожает. Дочка этого самого старика-зверолова. И отец вместе с прочей родней поет возле хижины, отгоняет демонов.

Вообще-то да, такими песнями только демонов отгонять…

Ну и ладно, пусть поет, пока не охрипнет. Янчиал решил пока что дать себе передышку. Поел, спать завалился, велел косоглазым ждать… а куда они со своей пушниной денутся?

Выспался, неспешно вернулся к торговле — и обнаружил, что не видит той красавицы-шкурки, которая больше прочих ему понравилась. Потребовал объяснений — бормочут что-то непонятное, другие меха под нос тычут.

Янчиал ухватил за грудки самого языкастого, который у него толмачил, и потребовал, чтобы ему объяснили, куда исчезла шкурка серебристо-черной лисицы. Толмач тоже не дал вразумительного ответа, пришлось его тряхнуть пару раз. Только тогда рассказал: мол, старый зверолов забрал шкурку и унес. Не будет ее менять.

Скупщик не понял: как унес, куда? Здесь же нет других торговцев, кроме него!

Толмач молчал, как вросший в лед валун.

Пришлось пригрозить, что Янчиал и сам навсегда отсюда уедет, и другим купцам запретит привозить сюда железные вещи.

Поверил толмач. Испугался. Рассказал, что у старого зверолова дочь не может разродиться. Вот старик и понес лучшую шкурку Ему. Чтобы Он не бродил вокруг стойбища, не насылал беду.

Если б не было жаль шкурку, Янчиал рассмеялся бы до слез. Он в прошлый приезд из любопытства выспрашивал косоглазых про загадочное божество. Что по имени его не называют — оно понятно, откуда у богов взяться именам? А вот что обмолвками поминают тяжелую лапу и грозную пасть… что просят какое-то чудовище не разрушать их дома из шкур… вот тут Янчиал забеспокоился. Кого это раскосые боятся до немоты и дрожи?

Пообещал одному подростку нож в ножнах с железными заклепками. Против такого искушения паренек не устоял. Описал, как выглядит здешний страх, бродящий во тьме.

Сбивчивое было описание, скомканное, да и не все понял Янчиал в словах щуплого недокормыша. Но уяснил главное — и от облегчения даже не пожалел потерянного зря ножа.

Белый медведь? Всего-навсего?!

Спору нет, зверь серьезный. Но ведь уртхавенцы таких убивают копьями, а потом едят мясо. А шкуры он сам покупал. Что же это за бог, если его можно убить, ободрать, съесть?..

А сейчас, значит, лучшую шкурку унесли в капище, чтобы умилостивить хищника? Чтоб там ее изгрызли и растрепали вечно голодные лисы?

И тут Янчиал сделал то, чего и сам от себя не ожидал. Никому и ничего не объясняя, принялся запрягать собак в свои вторые, еще пустые сани. Крикнул на псов, на ходу прыгнул в сани, взмахнул над головой длинным бичом.

Даже в тот миг, захлестнутый до самых глаз жадностью и азартом, грайанец заметил, как глядели на него жители стойбища. Молча стояли, не пробовали остановить.

С жалостью глядели…

Но мысль эта мелькнула и пропала. Потому что свежий санный след впереди нельзя было потерять: старик не только покинул стойбище, но и вернуться успел тем же путем.

Впрочем, вглядываться в режущую глаза белизну в поисках санного следа торговец и не собирался. Ему хватило направления. И он гнал упряжку на все увеличивающееся черное пятно на горизонте.

Они словно выдирались из ледяного плена, эти скалы. То ли каменный мыс, далеко ушедший во льды, то ли островок, который зима припаяла к берегу…

Ну, где этим дикарям устроить капище, как не в скалах? Не в сугробе же выкапывать яму для святилища?

Скалы уже близко… но что с проклятыми псами? Бегут все медленнее, огрызаются на бич, путаются в постромках… Вот разом, словно по хозяйской команде, остановились… вжались в снег, заскулили…

Неужели чуют зверя? Не хотелось бы нарваться на шляющегося вокруг медведя…

Но азарт пел в крови, обещал богатство. Янчиал решился. Воткнул в снег у передка саней опиленный олений рог, чтоб упряжка не убежала, и пошел к нагромождению камней, глубоко проваливаясь в снег и жалея, что не взял лыжи.

Не жалел ни о чем, ни о чем не раскаивался, когда стоял посреди найденной в скалах пещеры и оглядывал богатство, лежащее у ног.

Ну, моржовые клыки, украшенные тонкой резьбой, — это он не возьмет, в санях мало места. Куски оленьей кожи, старательно выделанные и любовно покрытые узорами, — тоже к Серой Старухе! Кому их продашь?

Но почему здесь не побывали лисы? Почему вездесущие твари, от голода жрущие что попало, даже олений навоз, не попробовали эти кожи на зубок?

Ладно, не нашли пещеру — и хорошо. Главное — вот они, меха. Их меньше, чем он представлял себе, когда гнал сюда упряжку. Но какие великолепные, отборные шкурки, каждая — чудо, за каждую в Ваасмире будет проникновенный, обстоятельный торг!

Не от страха — от жадности тряслись руки, когда сгребал он добычу. И не вздрогнул, когда взгляд упал на медвежью морду.

Здесь, где не знают хорошей стали, кто ухитрился вытесать из камня эту вытянутую башку, эти маленькие уши, эту грозно приоткрытую пасть? Конечно, работа была грубая, дикарская, но медведь узнавался с первого взгляда, а больше здешнему народцу и не нужно.

— Да чтоб тебе в море утонуть! — от души пожелал Янчиал медвежьей морде. И не сдержался, плюнул на дурацкий камень.

А потом набил сани доверху мягким сокровищем, плюхнулся сверху — и собаки помчались так, словно по пятам гналась голодная волчья стая.

У стойбища Янчиал с трудом остановил собак. И только тут злое торжество сменилось тревогой.

Они все были тут… нет, не все, не было детей, ни одного ребенка, хотя обычно любопытные и шустрые детеныши всегда крутились под ногами.

Мужчины держали копья, женщины — ножи… это уртхавенцы, мирный народец, они же на затрещину не ответят… и вдруг — с оружием…

Не кричат, не машут копьями. Молча глядят.

И еще увидел Янчиал свои вторые сани. В них набросана была увязанная пушнина, а сверху лежал мешок с товарами.

Чего уж тут не понять? Выставляют гостя…

Вперед шагнул толмач.

— Уходи. Не возвращайся. Не входи в наши дома.

Грайанец зло вспомнил: так стойбище изгоняет заразных больных.

Понятно. Торговли не будет. Что ж, ладно. Зато первосортный товар даром достался.

Янчиал молча, чтобы не злить косоглазое дурачье, прицепил вторые сани к первым. Проверил, лежат ли в санях корм для собак и еда для него самого.

Он еще возился с санями, когда уртхавенцы запели.

И тут случилось что-то вроде чуда. Обычно Янчиал с трудом разбирал их хрюканье, и то когда они говорили медленно и раздельно. А здесь понял песню так, словно звучала она на его родном языке.

«Уходи, Тяжелая Лапа, айя, эйя! Пощади нас, Ненасытная Пасть, айя, эйя! Мы не хотели тебе худого, мы не твоя добыча! Не разоряй наши жилища, айя, эйя!»

И сквозь эту песню впервые услышал Янчиал, как там, вдали, у черных скал, захрустел снег, сминаясь под широкими, тяжелыми, покрытыми шерстью ступнями…

Купец стиснул зубы и погнал собак.

Так началось его возвращение домой. Так началась погоня.

Это был страшный путь. Путь, когда нельзя было отдохнуть в стойбищах: мрачные звероловы с копьями выходили к нему, бросали мешок сушеной рыбы для собак (знали, ждали!) и приказывали ехать мимо.

Путь, когда сквозь насмешливый посвист ветра слышался позади — далеко-далеко, за горизонтом! — звук неспешных тяжелых шагов по снегу.

Путь, когда на привалах в короткий сон входил Он. Вытянув шею и пригнув голову, он глядел на двуногого врага, и взгляд говорил яснее слов: «Хочу, чтобы тебя убил страх еще до того, как тебя убью я».

Как-то, пережидая метель в большом сугробе, Янчиал поймал себя на том, что напевает тихо и протяжно: «Уходи, Тяжелая Лапа, айя, эйя!..»

Вторые сани пришлось бросить, чтобы облегчить бег усталым собакам. Вместе с санями брошен был мешок с железным товаром. Купец подумал вскользь: «Вот повезет кому-то…» И тут же забыл о потере. Значение имели только шаги позади. Янчиал уже понял, что его преследователь движется медленнее упряжки, но не устает и не сбивается с пути.

Однажды беглец видел во сне, как он насыщается на берегу: сдирает с тюленя шкуру и сало и пожирает их, почему-то не трогая саму тушу. А в отдалении крутятся белые лисы, готовые заняться объедками.

Янчиал проснулся с криком и, уняв сердцебиение, поклялся себе и Безликим, что даже если умрет, то и мертвым будет брести прочь из этой проклятой ледяной пустыни. Лишь бы не лежать на снегу, чтобы черная окровавленная пасть сдирала с тебя кожу.

Нельзя человеку остаться без погребального костра!..

Когда в пути стали попадаться одинокие карликовые березы, согнутые, искалеченные ветрами, почти стелющиеся по земле, загнанный человек обрадовался им, как весточке о спасении.

Но вскоре случилась беда: собак охватило непонятное безумие, они умчались прочь, утащив за собой сани.

Человек, едва помнящий уже собственное имя, поднял выпавший из саней почти пустой мешок с остатками собачьего корма — сушеной рыбы. Забросил мешок через плечо, равнодушно подумал о пропавшей вместе с санями драгоценной пушнине. И двинулся на юг. Он брел устало, наклоняясь вперед и в мыслях повторяя, словно заклинание, в такт шагам: «Я… ему… не… тюлень… Я… ему… не… тюлень…»

* * *

— Ясно-понятно, — сказал задумчиво Кринаш, — мой господин — самый распоследний дурень из всех дурней по эту сторону Грани. В чужой стране — хаять тамошних богов!.. Опять-таки жадность до добра не доводит…

Янчиал коротко вздохнул, словно всхлипнул, и посмотрел на миску с похлебкой, словно прикидывая: дадут ему доесть или сразу выгонят?

— Значит, уртхавенский зверобог идет сюда? — вмешался в разговор Гилазар. И бросил тревожный взгляд на сынишку. (А у того глазенки засверкали — ну интересно же!)

Янчиал, не поднимая глаз, кивнул.

— Ясно-понятно, идет, — растолковал Кринаш его ответ специально для Сына Рода. — И я, конечно же, постояльца за ворота в его лапы не вышвырну. У хозяев постоялых дворов тоже, знаете ли, гордость есть. Нам платят не только за крышу над головой, но и за безопасность под этой крышей.

Наемник по прозвищу Гранит степенно кивнул. Он понимал, что это такое — честно отработать полученные деньги.

А Подранок бросил тревожный взгляд на господского сынишку и спросил:

— Как думаешь, хозяин, удержат твои охранные чары этого косолапого бога?

— Думаю, выдержат, — ответил Кринаш. — Но если дело все-таки дойдет до драки — я могу рассчитывать на помощь моих господ?

Все кивнули, даже Гилазар. А куда денешься? Не ехать же в надвигающуюся метель, навстречу неведомой опасности! А если беда придет на порог — и не хочешь, а дерись.

— Может, хоть ворота запрешь? — спросил Гилазар опасливо.

— Нельзя, — развел руками хозяин. — В самую непогоду могут вернуться постояльцы, которые по лесу бродят. Они до нас не докричатся сквозь метель, так у ворот и замерзнут. Так что если там колдовская тварь — понадеемся на чары защиты. А если просто зверь, то добро пожаловать, пусть на двор заходит. В хозяйстве столько мяса пригодится.

Тут наемник по кличке Гранит улыбнулся по-детски и впервые за весь разговор подал голос:

— Медвежий окорок, да ежели в кашу покрошить… вкусно!

Все с облегчением рассмеялись.

— А мне можно будет посмотреть на белого медведя? — спросил неустрашимый маленький Гилани.

— Нет! — в один голос ответили Гилазар и Подранок.

— Жена, — спохватился Кринаш, — а наш-то неслух где?

— За баней что-то из снега лепит.

— Пошли, разыщем его. Пусть на кухне побудет, так оно спокойнее…

Муж и жена вышли на крыльцо. Снег уже шел — крупный, колкий.

— И ветер поднимается, — вздохнул Кринаш. — Хоть бы наши загулявшиеся гости догадались переждать непогоду в деревне или еще где…

— И еще Айки, глупая девочка… не попала бы в самую круговерть…

— Самая круговерть будет здесь, — без тени сомнения сказал хозяин постоялого двора.

* * *

Сизый и в самом деле был великим следопытом. Он двигался по лесу так уверенно, словно давным-давно выучил дорогу и проходил ее каждый день.

Ветер замел следы, и люди потеряли бы надежду и перестали бы доверять своему проводнику, если бы не Первый ученик. Малыш не отставал от учителя и, желая показать людям, что и он неплохой следопыт, время от времени бросал пояснения вроде «ветка ссломана» или «мохх ссодран».

Так что Литисай и Джайчи не свернули с полпути — и были вознаграждены за это видом избушки, стоящей на старой вырубке.

Сизый отчаянно и предупреждающе шипел на людей. Увы, от волнения он перешел на родной язык. Литисай и Джайчи не поняли предостережения и вылетели из-за деревьев как раз в тот миг, когда в избушке приоткрылась дверь и на крыльцо вышел долговязый парень в тулупе. Неизвестно, зачем ему понадобилось выйти, но едва он завидел Джайчи и Литисая, как планы его поменялись. Тут же юркнул назад и закрыл дверь.

Почти сразу из маленького оконца рявкнул зычный бас:

— А ну, вон отсюда! Как пришли, так и уматывайте!

— Что ж так неласково, хозяева? — отозвался кучер. — Не закроете же вы перед путниками дверь? Буран поднимается! Уж мы бы заплатили…

— Нам твой хозяин заплатит, — сообщили из окна. — А ты со своим дружком-воякой нам ни к чему. Не хочешь, чтоб твоей барышне горло ножом перехватили, — ковыляй отсюда!

— Это те, с дороги, — тихо сказал Литисай кучеру — и повысил голос: — Эй, вы! Мне недолго послать в Шевистур — скоро тут будет весь гарнизон!

— За это время мы вашу барышню не то что зарезать успеем — еще и побалуемся с нею напоследок! Нет уж! Хотите, чтоб девка живой да целой к папаше вернулась? Убирайтесь прочь. Один из наших по следам пройдется, проверит, ушли вы или шибко хитрых из себя корчите. А если дружок наш не вернется, девчонка пожалеет, что папа с мамой ее на свет родили.

И тут взволнованные, близкие к отчаянию Литисай и Джайчи услышали дружное шипение союзников-ящеров. Не сразу поняли они, что предлагают Сизый и его ученик.

— Они хотят, чтобы мы продолжали говорить, — кое-как разобрал кучер. — А они как-то подберутся к избушке.

— Про крышу что-то шипят, — дернул Литисай уголком рта. — Но это же не сарай, это охотничья заимка. Крышу и медведь не разберет.

— А я бы им поверил, — решился бывший боцман. — Они ребята толковые. Я бы таких к себе в экипаж взял.

Литисай колебался. Если бы речь шла о его собственной жизни, он бы рискнул. Но Аймара…

— Попробуем, — кивнул наконец. — Потянем время.

Обернулся в сторону избушки, сложил ладони у рта «раковиной», чтоб голос лучше долетал до окна, и крикнул:

— Вам же не девушка нужна, а деньги, верно? Давайте прикинем, сколько вы за нее взять хотите.

— А ты что за покупатель? — поинтересовались из-за окна. — У девки отец есть, он побогаче тебя.

— Побогаче, зато и подальше, — возразил Литисай. — Пока к нему пошлете, пока ответ придет — легко ли вам будет прятать барышню? А у меня казна в крепости, для такого дела могу потратить, отец девушки потом возместит…

Краем глаза Литисай заметил, что Сизого нет рядом. Когда только успел исчезнуть?

Тем временем в избушке шел спор — увы, короткий. Похитители весьма грубо указали, куда Литисаю следует идти с посредническими услугами. Они, мол, напрямую договорятся с заботливым отцом девушки.

Джайчи, который за стволом старой сосны деловито заряжал арбалет, помог дарнигару тянуть время.

— Люди добрые, — взмолился он, — вы б хоть меня пожалели! Это ж мне хозяин дочерей доверил, а я не уберег барышню. Дозвольте хотя бы, чтоб переговоры через меня шли! За недосмотр с меня господин шкуру сдерет. А если переговоры через меня идти будут — увидит хозяин мое усердие в спасении дочки… глядишь, и пощадит…

«Люди добрые» четко (и очень недорого) оценили кучерскую шкуру, а также поведали, что они сами проделали бы с этой шкурой, будь на то их воля.

А Литисай чуть не охнул, увидев, как по длинной ветке, вытянувшейся к избушке, скользит гибкое черное тело. Первый двигался с кошачьей грацией. Он переливался над веткой в кружащихся снежинках. Дарнигар не уловил момент, когда ящерок оттолкнулся от ветки и… нет, не перепрыгнул — перетек черной струей на крышу. Это было так легко и тихо, что мерзавцы ничего не заметили — продолжали угрожать и требовать…

Малыш уже обнюхивал трубу, когда по той же ветке пополз Сизый. Он был куда тяжелее и массивнее, ветка могла в любой миг подломиться под ним, это понял даже наблюдающий снизу Литисай. А когда ящер прыгнул на крышу, пусть и очень ловко, в избе, должно быть, посыпалась труха с потолка. Похитители разом замолчали.

Дарнигар и кучер наперебой понесли какой-то бред — лишь бы отвлечь внимание разбойников от своих союзников на крыше.

А ящеры разочарованно исследовали трубу, на которую издалека возлагали большие надежды. Она была слишком узкой для Сизого, к тому же из нее шел горячий, с дымным запахом воздух, живо напомнивший ящерам яму с углями у них в сарае.

Возможно, они огорченно отступили бы. Но снизу донесся вопль:

— Эй, кто там по крыше бродит? Кончай дурить, сейчас девчонку в клочья порвем!

Первый Ученик понял одно: украденную самку убьют. Прямо сейчас. Значит, нет времени что-то придумывать!

Юный ящерок вытянулся почти в струнку и, не сказав ни слова Сизому, скользнул вниз головой по трубе. Вслед неслось шипение ужаснувшегося учителя.

Очаг в охотничьей заимке был примитивным, труба — прямая, без единого колена. Так что юный герой появился во вражеском стане внезапно, в ореоле огненных брызг — плюхнулся мордой и животом на догорающие угли — и издал вопль боли, который отлично сошел за боевой клич и поверг разбойников в панику.

Наверху Сизый тоже услышал крик ученика.

Эти грабители кладок, эти гнилозубые выродки убивают его малыша?!

Ящер взревел и мощно хлестнул хвостом по крыше. Но тот, кто строил заимку, знал, что ему, возможно, придется укрываться там от голодного медведя, и ладил крышу на совесть.

Услышав рев ящера, боцман и Литисай поняли, что настал миг атаки, и ринулись вперед через вырубку. Джайчи успел пустить стрелу в окно, где мелькнула чья-то башка. Не попал ни в кого, но увеличил сумятицу в избе.

Литисай первым взлетел на крыльцо, грянул плечом в дверь. Дверь отказалась подчиниться командиру королевского гарнизона.

— А ну-ка, я… — бесцеремонно отпихнул дарнигара боцман и саданул в дверь абордажным топором.

В избе тем временем события развивались тоже стремительно и лихо.

Когда из очага вывалилось черное чудовище, Бурьян схватил первое, что попалось под руку — связку шкур, висевшую на крюке, — и швырнул в морду врагу. Ящерок принял связку за атакующего хищника, вцепился в нее зубами и когтями и принялся драть. И тут же Хмурый сбоку врезал его по хребту тяжелой скамьей. Изо всей силы.

Ящерок снова завопил от боли — и его крик толкнул учителя на отчаянный поступок.

Сизый сунул голову в трубу и усилием мышц заставил тело вытянуться. Ящеры делают так, чтобы выбраться из ловушки, и боль при этом — как у человека, которого вздергивают на дыбу. Зато Сизый пролез в трубу, обрушился в очаг — и ринулся на врагов.

Хлестнул хвостом того, что стоял над малышом (мерзавец покатился кубарем), взвился в боевую стойку, обрушился на стоящего рядом человека…

С таким же успехом он мог бы обрушиться на обломок скалы.

Огромный, массивный человек с неожиданной силой впечатал стоящего на задних лапах Сизого в стену, навалился всем телом, руками стиснул передние лапы.

Ящер оказался беспомощен. Укусить прижавшегося к нему врага он не мог: вытянутая морда торчала у человека над плечом. Когти в дело не пустишь: лапы неподвижны. Хвост прижат к стене и больно заломлен…

Разбойники не могли помочь Тумбе, который сцепился один на один с ящером: как раз в тот миг, как Сизый упал в очаг, дверь поддалась абордажному топору.

Боцман ворвался в избу первым — и ему под ноги покатился Хмурый, сбитый на пол хвостом ящера. Джайчи споткнулся, упал, ударился лбом об уроненную Хмурым скамью и потерял сознание. Бурьян тут же вскинул над ним меч — добить!

Но клинок лязгнул о клинок: в бой вступил Литисай и оттеснил разбойника к очагу.

Бурьян отстаивал свою жизнь в одиночку: Хмурый, предатель и трус, метнулся за порог, сбежал с крыльца и исчез в снежной круговерти. Будь в избе только люди, Хмурый помог бы своим, но явление ящеров вогнало разбойника в панику.

Бурьян увидел бегство сообщника — и понял, что один на один ему с королевским воином не справиться.

Тогда он резко присел, зачерпнул левой ладонью горячей золы из очага и, выпрямившись, швырнул ее в глаза противнику. Литисай шарахнулся в сторону, и Бурьян проскочил мимо него, крикнув на бегу:

— Тумба, ходу!

В драке Тумба соображал быстро, команду понял сразу. Взревев по-медвежьи, разбойник изо всех сил стиснул и вывернул обе лапы ящера, услышал треск ломающихся костей, бросил врага и помчался наутек. Ветер захлопнул дверь в избу.

Литисай не стал останавливать разбойника. От волнения не обратил внимания ни на боцмана, который сидел на полу, потирая рукой лоб, ни на ящера, свернувшегося в кольцо и прячущего лапы. Он искал взглядом девушку.

— Аймара!!

— Я здесь! — донеслось снизу.

Подвал! Ну конечно же!..

Литисай тут же нашел крышку и откинул ее.

— Госпожа, ты здесь? Ты в порядке?

— Я бы давно вылезла, — сообщила девушка, — и помогла бы вам драться. Но кто-то стоял на крышке.

По приставной лестнице Аймара поднялась наверх. Литисай подал барышне руку — и охнул, увидев на ее запястье красную полосу.

— Это я ободрала, когда от веревки избавлялась, — объяснила барышня. — Связать толком не могли, дурачье!.. Ой, Джайчи, что у тебя со лбом?

— Да пустяки, — пробасил боцман смущенно. — У меня башка — что борт «Седой волны»: никаким тараном не прошибешь!

Тут раздался негромкий свист. Все трое обернулись и увидели печальную и трогательную картину.

До сих пор Первый, скорчившись в углу над связкой шкур, рвал ее в клочья: он счел многохвостого зверя самым опасным из противников. Наконец ящерок убедился, что враг не подает признаков жизни, гордо огляделся — и увидел, что учитель ранен… кажется, даже искалечен…

От потрясения Первый засвистел, как свистят малыши под материнским боком, и кинулся к Сизому. Он сновал вокруг неподвижного учителя, трогал его языком, не знал, как ему помочь… но даже в эти трагические мгновения не мог не восхищаться его выдержкой. Как отважно он терпит боль!

(Ящерок не знал, что Сизому хотелось скулить и свистеть, но нельзя, нельзя, детеныш ведь смотрит!)

Аймара не стала умиляться на эту сцену. Она бесстрашно села на пол рядом с ящером:

— Что с тобой сделали, мой хороший? Ох, лапка вбок торчит — сломали, да? Вот негодяи! Ну-ка, покажи вторую, покажи… не бойся, я осторожно… Джайчи, возле печки поленья, а у тебя топор. Мне нужны длинные прямые лучинки, я лубок сделаю… Если мы уходим, то нужны носилки для ящера, а если остаемся, то пусть кто-нибудь починит дверь, а то дует в пролом.

Мужчины переглянулись: вот она какая, Аймара! Не бьется в истерике, не валяется в обмороке, а взяла дело в свои руки и толково командует.

— Чего оставаться в разбойничьем гнезде? — хмыкнул боцман. — А если эти барракуды сбегают за своими дружками и вернутся целой эскадрой?

— Это не разбойничье гнездо, — уточнила Аймара. — Один из негодяев сказал, что это заимка топоровского зверолова. Но старик заболел, отлеживается у родни в деревне.

— И не вернутся разбойники, — прикинул Литисай, старательно затаптывая рассыпавшиеся по полу угольки. — Они же не знают, сколько нас. Может, вообще отряд, и ящеры с нами. А главное — вот…

Он распахнул дверь — и сразу же ее захлопнул. Но увиденного хватило всем.

— Да, — твердо сказала Аймара, — я по такой круговерти ящера тащить не дам. И сама не пойду.

И девушка, взяв лучинки, которые успел нащепать кучер, принялась устраивать сломанную лапу ящера в лубке. Делала она это осторожно, ловко, явно не в первый раз.

Сизый не понимал, что делает с ним человеческая самка, но решил, что она вершит над ним какие-то целебные чары.

К тому же выводу пришел и ученик. Он устроился рядом с Аймарой, коснулся ее руки кончиком языка и с чувством прошипел:

— Не ссъели!

Этим он хотел выразить радость от ее спасения. Но девушка его неверно поняла:

— Есть хочешь, маленький? Я тоже. Джайчи, спустись в подвал. Я там видела окорок и мешочек сушеных яблок.

— Вот и славно, — кивнул кучер, поднимая котелок, во время драки откатившийся от очага. — Сейчас окорок напластаем, снежку натопим, яблочек в кипяток насыплем. Жаль, ничего покрепче нет…

Сотник усмехнулся, откинул плащ, выразительно хлопнул по плоской фляге на поясе.

— Вот это — настоящий командир! — восхитился Джайчи.

* * *

— Ух, что внизу творится! — Ручка в красной варежке указала на просвет между скалами.

Челивис оглянулся. Не так уж и высоко они поднялись, но меж скал видны были верхушки леса и кружащийся меж ними подол метели.

— По всему побережью расплясалась, — сказал Челивис. — Как спустимся — на постоялый двор не пойдем. Вернемся в Приют Филина, попросимся к птичке погостить.

— По пути веток наломаем, костер разведем, — согласилась Маринга. — О-о, а это не Ошейник ли?

И действительно, они достигли темной полосы, которая отсюда выглядела не ошейником, а стеной.

— «Обрящешь Лисий Ошейник, — взволнованно процитировала Маринга. — Пройди от него сорок шагов к воде…»

— Река там, — указал рукой Челивис в сторону спуска к Тагизарне.

— Скорее! — Маринга осторожно шагнула на скошенную каменную полосу.

Но Челивис ухватил ее за локоть.

Маринга удивленно оглянулась на своего «слугу». Потом вновь посмотрела на откос.

И поняла…

Какие там сорок шагов? И пятнадцати не наберется!

Спуск круто обрывался над рекой. Когда-то здесь был обвал. Давно ли? Век назад, два, три? Какая разница! Масса камня сползла в реку и навсегда укрыла в водах Тагизарны тайну Пьяного Карася.

Нить, ведущая к сокровищу троллей, оборвалась.

* * *

Полумгла пела — без музыки, но очень красиво. Полумгла протяжно выводила строки, полные печали и сердечного томления.

Песня казалась бы жалобой древнего божества, позабытого смертными, или мольбой духа, уставшего служить чернокнижнику… если не вникать в слова. Увы, невидимый певец всего-навсего сетовал на неверность какой-то «вертихвостки с черными бровями». Упомянутая вертихвостка обвинялась в том, что украла сердце певца и сбежала с добычей, оставив взамен неизгладимую память о своих черных бровях, которые теперь видятся певцу в пламени солнца и на зеркале луны…

Впрочем, замковый стражник, сидевший на собственной сложенной куртке и довольно жмурившийся, не находил в словах песни ничего смешного и нелепого. Слабенький свет жестяного светильника, стоящего на полу рядом со стражником, выхватывал из мрака лишь часть каменной стены да дверь чулана.

Из-за двери и неслась песня, заворожившая караульного.

Певец грустил и страдал, огонек над фитильком подрагивал и вытягивался, стражник молча, про себя, подпевал. А потому не заметил, как в дальнем конце коридора беззвучно сгустился мрак.

Чернота вытянулась, припала к полу, бесшумно поползла вдоль стены. И замерла, не достигнув освещенного круга.

Песня оборвалась на трагической ноте.

— Ну, силен ты петь! — шумно выдохнул стражник. — Слышь, Арби, а теперь чего-нибудь веселенькое, а то меня аж слеза прошибла.

— Сам веселенькое пой! — закапризничал из-за двери пленный певец. — Сижу тут, как лягушка под ведром, пыткой за что-то грозятся, покормить забыли… и я должен бодрые песенки распевать? Как же. Прямо сейчас. Еще и сплясал бы, да тесно тут.

— Да я, как сменюсь, тебе поесть притащу… — начал было уговаривать страж своего узника. Но оборвал фразу, прислушался — и проговорил быстро, негромко: — Смена идет!

И действительно, приближались шаги — и вот уже в круг света вошел мужчина с черно-синей перевязью замкового стражника.

— Ты, Ваглити? — удивился часовой. — Вроде Репа должен был меня сменить…

— Репу хозяин куда-то услал… В светильнике масла еще хватает?

— Да почти полный. Недавно Ласточка забегала, долила.

— Ласточка, да? — погано ухмыльнулся пришедший. — А ты ей чего долил?

— Чего ей, то наше дело, — посуровел голос часового, — а тебе сейчас в морду брызну!

— Да ладно тебе, — сразу прошел на попятный Ваглити. — Ступай поешь, а я этого залетного соловья постерегу.

— А может, того… я ему поесть принесу? — предложил часовой. — Вдруг хозяин про него до завтра и не вспомнит?

— А может, хозяин его нарочно хочет без жратвы подержать, чтоб на голодное брюхо был разговорчивее? — резонно возразил Ваглити.

Часовой досадливо покрутил головой, встал, подобрал свою куртку и ушел.

В коридоре воцарилась тишина. Узник и новый часовой молчали. Мгновения растягивались, липли друг к другу, сливались в бесконечность, озаренную слабым огоньком светильника.

Наконец часовой убедился, что второй стражник ушел достаточно далеко и вряд ли вернется. Тогда он подошел к двери чулана и отодвинул засов.

— Выходи, бестолочь. Хозяин велел тебя втихую удавить. А мне заплатили, чтоб я тебя отсюда вывел, так что шевели копытами.

Певец шагнул из чулана в коридор. Он не поблагодарил своего спасителя, не захотел узнать причины гнева Спрута. Спросил требовательно, жестко:

— Кто заплатил за мой побег?

— Оно тебе не все равно? — опешил стражник.

— Кто заплатил за мой побег? — упрямо переспросил Арби. Видно было, что он никуда не уйдет, пока не услышит ответа.

— До чего вас, смазливых прохвостов, бабы любят, — намекнул Ваглити.

Певец прикусил губу, медленно кивнул и пошел по коридору.

Ваглити с окаменевшим лицом двинулся следом. В руке его словно сам собой возник нож. Быстро и чисто, под лопатку. Стражник умел убивать почти без крови.

Он уже был за пределом светлого круга, когда тьма развалилась и, словно кокон бабочку, выпустила хрупкую, призрачно-белую девушку. Беззвучно взметнулась она за спиной убийцы, вскинула руки и ребрами обеих ладоней ударила мужчину с двух сторон по шее.

Ваглити молча рухнул к ногам ксуури.

Обернувшийся Арби потерял дар речи. Стоял столбом и глядел, как его любовь склонилась над растянувшимся на каменных плитах стражником, тронула белыми пальчиками Жилу Жизни на его шее.

— Почему ты босая? Простудишься! — наконец произнес он с волнением.

Ксуури сочувственно посмотрела на него, как на безнадежно больного, и сказала спокойно:

— Затащи этого злодея в чулан. Запрем его, пока не очнулся.

Пока певец выполнял повеление своей богини, женщина подняла свой темный плащ, под которым только что, укрывшись с головой, лежала у стены.

— Готово, — вернулся Арби. — Что будет дальше?

— Теперь я выведу тебя за ворота.

— Как?

— Я превращу тебя в бабку Гульду.

В опасливом взгляде певца не было даже тени недоверия.

— Делай что хочешь… Но… умоляю, не забудь потом вернуть мне прежний облик!

* * *

— Посмотри, — тревожно сказала Дагерта мужу, — как мало снега залетает в ворота…

Она была права. Странно, что собравшиеся во дворе мужчины сами этого не заметили. Вокруг постоялого двора вилась бешеная круговерть. Снег вздымался и бился, как волны в штормовом море. Вал за валом шли в атаку на постоялый двор, разбиваясь о частокол и оседая сугробами. Но ни в открытые с вызовом ворота, ни через верх частокола, ни с небес метель-завоевательница не могла прорваться в «Посох чародея». С неба падали снежные хлопья, но Кринаш и Дагерта видели снегопады и посильнее.

— Снег сам по себе идет, как Безликие велят, — определился Кринаш, — а еще какая-то сила нас завалить старается. Но спасибо магу из Грайана — охранные чары не подвели.

— Это он, — судорожно лязгнул зубами Янчиал. — Он пришел за мной.

— Как пришел, так и уйдет, — сурово сказала Дагерта. — Сроду мы постояльцев не выдавали никому на съедение.

Они стояли под неспешно падающими снежинками — чета хозяев постоялого двора, Гилазар, два охранника и трясущийся от ужаса Янчиал. Торговцу хотелось остаться в доме, забиться в угол возле горящего очага. Но он чувствовал, что кошмары, которые лезут в голову, убьют его вернее и мучительнее, чем любой ужас, который может явиться взору.

Дагерта время от времени поглядывала на крыльцо — не выскочили бы из дому мелкие паршивцы, оставленные под присмотром Недотепки!..

Поэтому она и упустила момент чуда, заставивший мужчин слитно охнуть.

Обернулась — и замерла.

Гигантский сугроб, наметенный вьюгой прямо напротив ворот, глядел на женщину маленькими темными глазами. У Дагерты ноги подкосились — да, на нее глядит!

То же чувство испытывал каждый из стоявших во дворе.

Вот обрисовались в снежной пелене морда, шея, могучие лапы.

Вот легла у этих лап метель, как покорная рабыня.

Вот уже не пляска снежинок — густой, длинный, королевский мех серебрится на глазах у потрясенных людей.

Мощь Севера. Беспощадность Севера. Холодный гнев Севера.

Зверобог смотрел на кучку людей — и во взгляде его было обещание смерти.

«Я не могу войти, — говорил этот взгляд, — но я не уйду. Я буду ждать своего врага, словно тюленя у проруби. Страх изведет его, он сам выйдет из логова и на коленях поползет под удар моей лапы».

Люди поняли это невысказанное обещание — и страх сковал их сердца.

И тут раздался твердый голос Подранка:

— А что, Гранит, из такого не очень-то накоптишь окороков? А жаль! Как ты говорил: ежели в кашу покрошить…

Не такой уж забавной была шутка — но разбила корку льда на людских душах.

Хихикнула, как девчонка, Дагерта. Хохотнул Кринаш. Заулыбался Гилазар. Одобрительно заржал Гранит.

Закругленные уши зверя чуть шевельнулись. Он угрожающе мотнул большой головой — и вновь закутался в метель.

Отступил, скрывая недоумение и тревогу.

Эти люди вели себя непонятно.

Они не падали ниц. Не молили: «Пощади нас, Тяжелая Лапа!..» Не пели… почему они не пели?

Ни разу за свою долгую жизнь владыка Уртхавена не слышал человеческого смеха…

* * *

Мужские сапоги тяжело ступали по тонкому снежку, устелившему двор замка. Капюшон тяжелого плаща был накинут на голову, скрывая лицо. Рука в большой кожаной рукавице стискивала посох. Пронзительный старческий голос был полон трагизма:

— Коли я не ко двору да не ко времени, так и уйду, и уйду! Ежели тут гости знатные, так разве ж найдется время нищенке доброе словцо сказать? Бегают все, суетятся, старую женщину уважить некогда! Уж такой мир распроклятый, что как стал человек старым, так и выкидывают его за порог, словно ветошку драную…

Если бы на воротах стоял прежний часовой, он бы отметил, что горластая бабка стала вроде как повыше ростом. Но стражник лишь поинтересовался:

— Что ж ты, бабушка, на ночь глядя из-под крова уходишь?

— В Замковой деревне заночую! — огрызнулась Гульда. — Там народ уважительный! Там такого не водится, чтоб старого человека толкнуть и дальше побежать, не извинившись!

«Вот госпожа капризная!» — восхитился часовой. Но вслух не сказал ничего…

Бабка Гульда проковыляла по подъемному мосту, добрела до опушки и скрылась за деревьями. Стражник уже не глядел ей вслед — было бы на что глаза пялить!

А даже если бы и глядел — не увидел бы, как в подлеске под серебристый смех расстегнулся и упал на снег темный плащ. А под ним оказался Арби с посохом в руках и восседающая у него на закорках Уанаи. Точь-в-точь как ребятишки, играющие в «лошадки».

— Дальше я сама пойду! — заявила Уанаи.

— У нас же на двоих одна пара сапог! — возразил Арби, который нес бы и нес свою волшебницу хоть на край земли. — Не босиком же тебе по снегу!

— Можно и босиком, — возразила Уанаи. — Это же мои ноги, не чужие! Прикажу — не будут мерзнуть. Но зачем приказывать без нужды? На тебе большие рукавицы. Надень их мне, как носки.

Она вытянула перед грудью Арби свою маленькую ножку.

— Твои ступни похожи на белые водяные лилии, — сказал Арби, натягивая рукавицы на ее ноги и чувствуя себя полностью вознагражденным за плен и тревогу.

Лес принял и укрыл их…

А вскоре их след перешел парень из Замковой деревни, которому Спрут дал позволение ставить в лесу капканы и который за эту милость носил в замок дичь.

Добравшись до замка и пройдя по подъемному мосту, он озабоченно спросил часового:

— Слышь, дядя, от вас никто не уходил… в сапогах, с посохом? И недавно, следы свежие…

— Ну, как же! Бабка Гульда убралась, ведьма старая.

— Одна?

— Да ты что? Нет, конечно, как же ей одной-то? Ей же король прислал десяток дворцовых гвардейцев для сопровождения!

— Я с тобой, дядя, не шуточки шучу! Куда она ушла — не сказала?

— Вроде к вам собиралась, в Замковую…

— Храни Безликие… — В голосе молодого зверолова звучал уже откровенный страх. — Да нет же, она в другую сторону шла…

— А чего бы ей в деревню не зайти? — удивился часовой.

— Она-то ладно, чтоб ей в болоте утонуть… А вот рядышком с нею бредет неведомая тварь. Вроде бы двуногая, но следы никак не человеческие, сроду я таких не видал!..

Вечером на кухне Замка Трех Ручьев слуги болтали не только о высокородном госте. А вскоре по всему побережью Тагизарны разошлась новая страшная сказка о бабке Гульде, нищенке-ведьме…

* * *

Метель осталась далеко позади, а здесь и снег-то почти не шел. Следы Айки были хорошо видны. К Безымянке бежит, дура. Одна бежит, тот бродяга рядом пока не наследил. Наверное, заранее договорились, где встретятся.

Вот курица безголовая! Такого жениха упустила… первый парень в Топорах! Впрочем, отец с дедом тоже глупее троллей. Да в деревне за Хиторша любая девица замуж не то что пойдет, а бегом побежит. И всю дорогу до жертвенника будет песни распевать от счастья. С приданым можно было бы взять невесту. А то и в Джангаше найти богатую. Так нет же, вздумалось им посватать хорошую, чтоб не пропал наследник.

Вот она, хорошая-то… крутанула подолом и ускакала за полюбовником! Ничего, ничего. Хиторш догонит паршивку и такого полюбовника ей покажет, что в Топорах ее вопли будет слышно…

Эй, а сейчас-то что слышно? Никак, поет кто-то? На два голоса…

Хиторш струсил. Неужели лесовики решили над ним зло подшутить? Или болотным духам не спится подо льдом?

Нет. Голоса знакомые. И пьяные.

Это же топоровские парни, Теруз и Ошнер. Подвыпившие, веселые. Сейчас примутся расспрашивать, каким ветром Хиторша сюда занесло.

Надо ли позориться, рассказывать этим дурням, что гонишься за удравшей невестой?

И тут же мысль — злобная, яркая и насквозь верная.

Не просто рассказать! Взять олухов с собою!

Если он догонит Айки, отлупит от всей своей горячей души и уложит ее прямо на берегу, отец и дед браниться не станут. Поучил невесту — на пользу ей пойдет.

Но если учить дуру будут втроем, постылой свадьбы не будет. Почему Хиторш должен брать в жены девку, которая уже побывала под Ошнером и Терузом? Про Дождика-бродягу и речи нет…

И даже папаша Айки за дочку не заступится. Просватанная девчонка от жениха удрала, жених рассердился — какой мужчина этого не поймет?

А парни уже рядом. Морды красные, довольные. Обрадовались встрече. Рассказывают наперебой, как в Замковой деревне загуляли: у сестры Ошнера родилась дочка. Гуляли! А как домой собрались, так и пошли их лесовики водить кругами. Вот не знают, успеют ли до дома засветло — или лучше к пасечнику на ночлег попроситься?

Хиторш почти не слушал пьяную болтовню. Под горло, под сердце, в низ живота подкатывало знакомое ощущение: вот сейчас Хиторш покажет, кто здесь хозяин! Он колдун, а прочие — мразь… рабы, его рабы! Что Хиторш велит, то и сделают. Уж до того это сладко — ну словно избить того, кто сдачи дать не может. Или девку силой взять.

Девку… Айки, да… скорее, пока не ушла далеко!

И Хиторш заговорил — тяжелыми, как валуны, короткими фразами. Про бесстыжую Айки. Про чужого бродягу, который в медяк не ценит топоровских парней… ага, застыл взгляд у этих слизней, теперь с ними что угодно можно делать. Снова про бесстыжую Айки: раз перед чужими парнями подол задирает, так свои-то и сами ей его задерут. Надо сучку наказать, чтоб от деревенских парней нос не воротила…

Голос Хиторша оборвался. Ему хотелось рычать, как вожаку волчьей стаи. Вот оно, слаще всего на свете… Что Айки? Айки — тьфу! А вот это подчинение… люди душу выворачивают грязной, поганой изнанкой наружу — бери мою душонку, Хиторш, делай с нею что хочешь!

Айки никуда не денется. Но эти два болвана даже не поняли, что Хиторш их самих только что поимел!

Вот Дождик — этот да-а… этот щенок не давал собой командовать. Поймать бы его да измолотить, чтоб мякина во все стороны летела… чтоб калекой на всю жизнь остался… чтоб пластом лежал и двинуться не мог, глядя, как его подружку растянут на берегу…

— Чур, парни, моя очередь первая! А теперь — вперед, пока эта тварь не сбежала!

* * *

Маринге и Челивису повезло во всем, кроме главного.

Они удачно спустились со скалы, похожей на лису. Удачно вернулись к Приюту Филина — метель только начала буянить. Удачей было и то, что буря не загнала в пещеру еще какого-нибудь хищника, готового отстаивать новообретенное логово.

Дружно вытащили из пещеры тушу твари. Дружно наломали сухих веток для костра — а это не так уж просто, когда снег бьет в лицо. Дружно развели костер у дальней стены, где не тянуло сквозняком от входа до «оконца». Положили на два валуна еловые лапы и удобно на них уселись.

Челивис поправил в костерке ветки и отстегнул с пояса фляжку с вином. Маринга, отвернувшись, достала спрятанную на груди лепешку в чистой тряпице. И оба приготовились с толком, с чувством, со вкусом переживать свое горькое разочарование.

Но почему-то не получилось всласть поогорчаться.

Так уютно было у маленького костерка… так приятно было вытянуть к огню усталые ноги… А когда ручка, вынырнувшая из красной рукавички, нашла руку, сбросившую кожаную перчатку, оба кладоискателя и вовсе почувствовали, что неудача не отправит их на погребальный костер.

— Когда ты собираешься вернуться в Джангаш? — спросила Маринга, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Увы, не вернусь. Поеду вверх по реке, до Шаугоса — и дальше, в Грайан.

— Но почему? — выдохнула девушка. Даже на Лисьем Ошейнике, когда она поняла, что тайна сокровища троллей навек утрачена, у нее не было таких несчастных глаз.

«Эх, — решился Челивис, — откровенничать так откровенничать!»

И поведал о том, как прогневал Клешню и был послан на поиски сокровища, чтобы выкупить свою жизнь. Рассказать про «слоеную» коробку язык не повернулся, но все же игрок упомянул вскользь, что с проигрышем Дабунша не все было чисто. Впрочем, Маринга пропустила этот намек мимо ушей, слушала сочувственно.

— То, что Дабунш ушел к троллям, — закончил игрок свой невеселый рассказ, — для меня — подарок Безымянных. Смогу уйти не крадучись и не боясь погони.

— Погоня все равно будет, — печально сказала Маринга. — Лучше бы раздобыть денег и откупиться от этих барракуд.

— Лиса-удача капризна и не очень-то щедра, — криво усмехнулся Челивис. — Я играю с тех пор, как вышел из мальчишеского возраста. И как-то не выиграл золотые горы. И не построил свой дом у моря.

Маринга нагнулась, подняла выпавшую из костра ветку и бросила обратно в пламя. Ее лица не было видно, когда она спросила очень ровным, равнодушным голосом:

— А почему бы не уладить свои неприятности из приданого жены? В любом городе найдется не одна богатая девица на выданье, а ты — не Отребье, не старик и не урод.

Челивис открыл рот. Закрыл. Несколько мгновений подумал над ответом. И сказал очень осторожно:

— На свете есть только одна девушка, на которой я бы с радостью женился. Но какой отец выдаст дочь за бездомного бродягу? Меня же спустят с лестницы!

— О-о, так уж и с лестницы, — с восхитительным детским простодушием утешила его Маринга. — Не такие уж они и звери, эти отцы. Вот мы с Аймарой из своего папы веревки вьем.

Она не убедила Челивиса. Как-то не верилось ему, что суровый капитан «Седой волны» — подходящий материал для витья веревок. Особенно если речь идет о судьбе дочери. Но опытный игрок умел душой, сердцем, шкурой чувствовать момент, когда надо не рассчитывать шансы, а швырять на кон все что есть.

Он спросил жарко:

— Маринга, если твой отец не даст благословения на брак — согласишься ли ты все равно выйти за меня? Может быть, я никогда не построю дом у моря. Может, как мой отец, буду всю жизнь скитаться по дорогам… пойдешь со мной?

Маринга подняла голову и бестрепетно встретила его взгляд, кипящий азартом и страстью. Сказала спокойно и уверенно, как о чем-то решенном раз и навсегда:

— Если понадобится — выпрыгну в окно. Конечно, лучше уговорить отца, но если…

Договорить ей не удалось: Челивис сгреб ее в охапку и закрыл ей рот крепким поцелуем.

* * *

А в избушке зверолова, заметенной по самые ставни, никто уже не радовался победе над разбойниками.

Кучер спал на своем тулупе, расстеленном на полу. Топор на всякий случай положил под рукой: метель метелью, а кто их знает, этих сухопутных грабителей…

Ящер Сизый лежал у очага, и отсветы догорающих углей дрожали на чешуе. Лапы его были зачем-то привязаны к тонким палочкам и очень болели. Ящер старался убедить себя, что человеческое целебное колдовство ему поможет, что сломанные кости срастутся.

Но даже если придется навсегда остаться калекой и получить общее для всех калек имя Колода… что ж, не страшно! Совсем не страшно! Пусть этой участи боятся одиночки. А у него есть ученик, который, как завещала Великая Мать, будет охотиться для своего учителя, и беречь его, и охранять от хищников. А когда учитель умрет, ученик исполнит еще один завет Великой Матери: любовно и почтительно растерзает и поглотит тело покойного. Значит, Сизый проживет хорошую, достойную жизнь: от яйца, разбитого заботливой матерью, чтобы помочь детенышу вылупиться, до панциря из чешуи, разорванного заботливым учеником, чтобы спасти плоть от гниения…

А Первый лежал рядом с Сизым, по-детски свернувшись в кольцо и привалившись к боку учителя. Он переживал так, словно это ему переломали не две, а все четыре лапы.

Возле пасти учителя лежала кость с остатками мяса — часть добычи людей. Неплохая кость, хоть и воняет дымом, как все человеческие припасы. Но учитель не стал есть… это какая же боль его мучает, если даже пропало желание есть?!

Ученик тоже притворился, будто не голоден. Ничего! Вот уляжется метель — он, Первый, добудет настоящую дичь, с горячей кровью, еще трепыхающуюся, в пасти притащит. От такого и больной не откажется! А потом люди отнесут учителя в логово Кринаша, они обещали. Короткий Хвост живет здесь давно, она должна знать, растут ли здесь травы, снимающие боль… ах да, везде снег, какие травы… Но Короткий Хвост что-нибудь придумает, она умница. И Сизый поправится, будет бегать лучше прежнего…

Погрузившись по самый гребень в утешительные мысли, Первый не слушал, о чем шептались, сидя рядом на лавке, Литисай и Аймара. А если бы и прислушался, ничего бы не понял.

— Ты лучше всех, ты единственная девушка на свете, я всю жизнь буду тосковать по тебе. Но мы ведь никогда не сможем быть вместе!

— Но почему же, почему?

— Потому что я тебе не пара! Потому что не кручусь среди столичной золотой молодежи, а служу в крепости на краю болота. Ящеров сторожу.

— И я там буду жить.

— Ты не сможешь.

— Еще как смогу!

— Это ты сейчас так думаешь. Ты сюда на несколько дней приехала, тебе тут интересно: ах, лес, река… А ты слышала, как воют голодные волки у самого частокола? Видела из окна шаутея следы троллей за оградой? Знаешь, как снег заносит за ночь двери — утром их не открыть? Крепость построена на скорую руку — только и делаем, что чиним да ладим. Сквозняки гуляют, как щели ни конопать… А уж как тебе скучно будет — ты себе этого представить не можешь. Я с раннего утра до поздней ночи кручусь в крепости, вечером падаю, сразу засыпаю… Быстро к отцу запросишься.

— Не запрошусь.

— А не запросишься, так я изведусь, что тебя сманил на такую убогую жизнь.

— Но это можно уладить. У папы при дворе связи, и если он попросит за тебя…

— Вот уж это никогда!..

— Тише, разбудишь Джайчи.

— Да, верно… извини. Но этого не будет. Род Хасчар при дворе имеет большой вес. Если бы я только захотел… Но пойми, любимая: я был чуть ли не мальчишкой, а любящие дядюшки уже тащили меня за уши к высоким чинам. Наемнику, чтобы получить бляху десятника, надо прослужить много лет, побывать в сражениях, научиться подчинять себе вояк… Я стал десятником в семнадцать лет. Понимаешь, в семнадцать! Ничего не знал, ничего не умел, а должен был командовать матерыми бойцами. Мне двадцать три, я сотник и дарнигар крепости. Воины умнее, отважнее, способнее меня отдают армии десятки лет, а о таком взлете даже не мечтают… Мне дядюшка сказал: «Потерпи годик на болоте, а потом мы тебя в столицу переведем. Будешь сотником гвардии, а там, глядишь, и военным советником, как я…» Ну уж нет! Хватит. Я им, дядюшкам моим дорогим, не кукла. У меня совесть есть. Я решил: получено много незаслуженных подарков, пора их отрабатывать. Останусь в Шевистуре. Постараюсь стать настоящим командиром, чтоб солдаты за моей спиной не ухмылялись. Надо будет прожить здесь до седины — проживу… Я люблю тебя, правда, люблю, но есть что-то важнее любви…

— Понимаю. Честь. Наверное, ты прав… А сейчас, извини, я посплю немного. Вот здесь, на скамье. И курткой укроюсь.

— Я… я тебя обидел? Ох, дурак! Прости меня, сердце мое…

— Нет, конечно. Не обидел. Но я действительно хочу отдохнуть.

— Но ты как-то… сразу… Нет, все-таки я обидел тебя! Аймара, я не хотел…

— Успокойся, любимый. Просто я считаю, что решать за нас двоих должен ты. И ты решил. Значит, так и будет… Подвинься немножко. Я и в самом деле устала…

Кучер Джайчи едва не выдал себя коротким смешком. Но сдержался и продолжал изображать сонное дыхание. И старался не упустить ни звука: за дочерью капитана нужен глаз да глаз!

А вояка и впрямь выглядит смешно. Растерянный такой, несчастный… Так тебе и надо, помучайся. Будешь знать, с кем связался.

Но для тебя, парень, все только начинается. Никуда тебе не деться. Не знаешь ты этих девчонок с «Седой волны», этих дочек пиратского капитана Джалибура. Если уж они чего захотели — добьются своего, хоть из катапульты по ним лупи.

Джайчи готов поставить свой верный абордажный топор против деревянной ложки, что рыжая змея уже что-то измыслила.

Решать за двоих он будет, этот сотник? Ха! Еще как он будет решать за двоих! Всю жизнь! И каждый раз на деле все обернется так, как захочет Аймара.

* * *

Пасечник Авипреш поднялся на ноги, только сейчас почувствовав, как он замерз и как болит спина.

Зачем он ходит на берег Безымянки? Каждый раз, уходя из мертвой деревни, задавал он себе этот вопрос. Мертвую водяницу ему не воскресить, боль отчаявшейся навсегда реки не разделить, свою вину не искупить.

И все же, все же…

Невеселые размышления прервал девичий крик. Где-то близко…

Пасечник поспешно пошел на голос. Обогнул сруб покосившегося дома — и увидел, как вдали по широкой опушке, по нетронутому белому снегу бежит к Безымянке девушка. А за нею со свистом, с глумливыми криками гонятся трое парней.

Авипреш задохнулся — так яростно всплеснулось вокруг прошлое. То страшное прошлое, которое заледенело здесь в каждом прибрежном валуне, в каждом стволе дерева, в каждой голой ветке.

Показалось, что первым, хохоча, бежит Сарторш, помолодевший, полный злобной силы негодяй Сарторш…

Оторопь нахлынула — и тут же исчезла. Девушку надо было спасать.

Пасечник закричал, но старческий, слабый, бескрылый оклик рухнул в снег за околицей мертвой деревни, не долетев до преследователей.

Авипреш позвал было лесовиков, но тут же сообразил: какие лесовики, они Безымянку за драконий скок обходят, худое это место…

И тут у тихого, доброго старика впервые за десятки лет из горла с хрипом вырвалась черная брань.

Авипреш рывком выдрал из покосившегося забора кол и заковылял вслед за парнями. Он не думал о том, что раззадоренные, разошедшиеся насильники попросту намнут бока непрошеному защитнику. Не думал о том, что трухлявая палка — ненадежное оружие, особенно в старческих руках.

В мыслях было одно: он не успевает, он опять не успевает, он не сможет помочь девушке…

* * *

Будь на Айки прежние разбитые башмаки, ей бы далеко не убежать. Но добрая госпожа Дагерта подарила девушке свои старые сапожки — и Айки легко, как олененок, летела по неглубокому снегу.

Но за олененком неслась волчья стая. Парни были сильнее и выносливее Айки. Вино ударило им в голову, а не в ноги. Девушка понимала: догонят!

Топор, без которого она с детства не выходила за ворота, остался на постоялом дворе. Лисью шапку Дождика она взяла с собой, а про топор даже не вспомнила.

Уже близка была старая ива. Айки неслась к ней, не жалея сил, словно дерево было вехой спасения.

И не удивилась, вылетев на обрыв и увидев внизу знакомую тонкую фигурку.

— До-о-ождик!

Стала спускаться, сорвалась, кубарем полетела по склону на лед. Дождик помог ей встать.

А с кромки обрыва уже кричал Хиторш:

— Поймали мы их, парни, догнали! Говорил я, что эта сучка к своему кобелю спешит! А вот мы покажем, что в эту игру лучше, чем он, играем! А из кобеля тесто замесим!

— Бежим! — дернула Айки своего друга за рукав. Она понимала, что он ей не защита.

А Дождик молча глянул на стоящего над обрывом парня. Затем обернулся к Айки.

Девушка ахнула. Рядом с ней стоял не Дождик.

То есть Дождик… кажется… но…

У ее друга никогда не было такого ледяного, такого страшного взгляда!

* * *

До этого мгновения Дождик не знал, что такое ненависть. Даже когда в Новых Выселках мальчишку-батрака отлупили за то, что целовался с местной красоткой — и тогда не было в душе ненависти. Лишь боль и тягостное недоумение: как же можно так? И когда сама красотка на прощанье презрительно расхохоталась ему в лицо… да, была обида, но ненависти в сердце не нашлось.

А сейчас снизу вверх глядел на раскрасневшуюся, злую, веселую рожу… как же он раньше не замечал, до чего Хиторш похож на своего деда в молодости?

Для Дождика два лица слились в одно. Насильник и убийца вернулся на берег речки, которую до самого дна залил горем и тоской.

Дождик судорожно, зло вздохнул — и ответили ему ива, обрыв, кусты на другом берегу, сизый лед, черная вода подо льдом.

Нет, не ответили — Дождик отразился в них… опять не так: он сам был ивой и берегом, льдом и водой. Он был рекой Безымянкой.

Гнев и радость сошлись в душе юного водяного, как холодное и теплое течение.

А те придурки на берегу — на его берегу! — еще ничего не поняли. Двое незнакомых парней полезли с обрыва вниз, цепляясь за сучья старой ивы.

Дождик презрительно усмехнулся — и старые, заскорузлые ветви ивы обрели гибкость, оплели, опутали непрошеных гостей. Те задергались, затрепыхались, пытаясь разглядеть, за что они зацепились одеждой.

— Эй, вы чего там? — не понял Хиторш.

Не обращая на него внимания (куда он денется!), Дождик обернулся к перепуганной девушке. Подмигнул ей:

— А ну-ка, в сторонку — и не мешай!

И оттолкнул Айки от себя.

Вроде бы и не сильно толкнул, но лед, который только что был шершавым и заснеженным, вдруг стал под ногами скользким, как политая в мороз водой дорожка, по которой катаются малыши. И, словно в детстве по такой дорожке, Айки полетела через Безымянку к другому берегу. Удержалась на ногах, развернулась в скольжении у валуна, плюхнулась на него. И тут же ее обнял ветвями прибрежный ракитник — то ли укрыл от опасности, то ли удержал, чтобы в драку не полезла.

А Дождик нашел взглядом ошарашенного Хиторша — и хлопнул в ладони.

Край обрыва обрушился под сапогами Хиторша. Парень скатился по обрыву вместе с кучей мерзлой земли и, проехавшись животом по льду, оказался у ног Дождика.

Новый хозяин Безымянки легонько притопнул сапожком.

Хиторш в ужасе закричал, увидев, как перед лицом его трескается, вспучивается пузырем лед. Словно гигантский кулак ударил снизу в стылый панцирь.

Лед разлетелся осколками, над ним взлетел фонтан темной воды и донной грязи. Он легко подхватил Хиторша, приподнял, ударил о кромку уцелевшего льда — и накрыл, оглушил, уволок на дно.

Дождик стоял на самом краешке ненадежной, потрескавшейся ледяной корки и хладнокровно смотрел, как расправляется Безымянка с его врагом. Бурая жижа то валяла и катала Хиторша по мелководью, в смеси ила и ледяного крошева, то вновь затаскивала на глубину и топила, топила, топила. Искаженное смертным ужасом лицо парня поднималось на поверхность, он глотал воздух и снова скрывался под водой.

И погибнуть бы Хиторшу, гнить под корягой у берега… да поднял речной хозяин взгляд на обрыв. А там стоял, опираясь на палку, подоспевший пасечник Авипреш. И глядел сверху вниз на расправу.

При виде доброго старика водяной сразу стал прежним Дождиком. И его обжег стыд.

«Я сошел с ума, я же мог убить…»

Он махнул рукой — и волна вышвырнула свою добычу на берег.

Крепка лесная топоровская порода! Кто другой был бы уже мертв — а Хиторш с трудом поднялся на четвереньки, зашелся хриплым лающим кашлем, освобождая легкие от грязи и воды.

Дождик сейчас только вспомнил о двух парнях, которые все еще висели на иве — притихли, боялись пошевелиться при виде того, что творилось внизу.

Водяной небрежно повел в воздухе ладонью, словно сметая перед собою что-то ненужное. Ива качнула ветвями, с силой разогнулась и, словно катапульта, швырнула пленников в сторону леса. Оба парня шлепнулись в снег, сразу же вскочили и молча, не требуя объяснений, помчались наутек.

Дождик склонился над Хиторшем, который уже почти пришел в себя.

— Слушай, мразь. Сейчас вернешься в Топоры. Придется поспешить, если не хочешь в потемках добираться. В деревне первым делом пойдешь к деду своему, Сарторшу Южному Камню. И скажешь ему: «Дед, я сегодня был такой же сволочью, как и ты, и через это едва не сдох». Запомнил? Учти, я узнаю, сказал или нет… А потом, если до меня дойдет, что ты измываешься над теми, кто слабее… если хоть одна девчонка из-за тебя слезинку уронит… я тебя хоть в нашей, хоть в чужой земле сыщу. И тогда сегодняшняя трепка тебе забавой покажется. Понял?

Хиторш с трудом поднялся на ноги. Глаза отвел: боялся победителю в лицо смотреть. Он не спросил, что за счеты у Дождика с дедом Сарторшем. Другое сказал — хрипло, враждебно:

— Не дойду я в мокром по морозу, околею.

— Да моя вода с тобою уйти побрезгует, — усмехнулся хозяин Безымянки.

И Хиторш почувствовал, что с него потекли-побежали струйки, из сапог взметнулись фонтанчики… и вот уже парень в сухой одежде, словно только что в сенях оделся.

— Пошел вон, — сказал водяной без злобы. Была злоба, да ушла. Не на Хиторша глядел сейчас юноша — на поверхность воды у своих ног. На ней проступало его, Дождика, отражение.

Но и без этого он чувствовал, что река освободилась от смертной тоски. Очистилась — и распахнулась ему навстречу, как распахивается дверь родного дома.

Никогда в жизни Дождик не чувствовал себя таким легким и счастливым. Ничто больше не привязывало его к миру людей.

Хиторш все пытался вскарабкаться по склону. Дождик улыбнулся старой иве — и та крепким ударом толстой ветви под зад подсобила побежденному врагу подняться на край оврага.

Пасечник Авипреш неуклюже сполз к воде, пал на колени на мокром берегу, вгляделся в свое отражение.

— Ну, сынок… ну, век за тебя богов молить… снял ты с речки проклятье — может, и моя вина хоть малость легче будет… — Он замялся и спросил неловко: — А ты… ну, уходишь?

— Ухожу, — весело отозвался Дождик. — Считай, уже ушел. Разыскал я свою речку…

Договорить ему помешал вскрик, полный сердечной боли.

До сих пор Айки, словно зачарованная, сидела на валуне и широко раскрытыми глазами глядела на сражение. Но сейчас сила более могущественная, чем любое колдовство, заставила ее вскочить и ринуться к Дождику.

Девушка не думала, что потрескавшийся лед мог провалиться под ногами. Она вообще под ноги не смотрела — только на Дождика. Подбежала, повисла на шее.

— Нет, не уходи! Пожалуйста, не надо! Не бросай меня, останься! Как я без тебя?.. Я умру, если ты уйдешь, вот правда же, умру! Как же так, я твою шапку принесла, а ты — уходить!..

Дождик неловко переступил с ноги на ногу. Что значит — «останься»? Он же нашел свою речку!

Но девочка плачет. И говорит, что умрет.

— Айки, послушай… я знаю, тебе плохо живется. Но я не могу жить с людьми, я же тебе рассказывал…

— Можешь! — прорыдала девушка. — Тебя мама держала… ты говорил… любовью… А теперь я буду! Я не отдам тебя никакой речке! Я люблю тебя, люблю!

Дождик замер.

До сих пор только мать говорила ему «люблю». А теперь эта девочка вцепилась в него, как в спасение. Как тонущий вцепляется в борт лодки. Чтобы вырваться, ему пришлось бы сломать эти белые, тонкие, но сильные руки.

Она не лжет. Это самое ужасное — она не лжет. Она действительно любит его и способна подарить ему человеческую жизнь, как дарила мать.

Но зачем ему этот подарок, если у него есть Безымянка?..

Да и чем он сумеет помочь этой славной девушке?

— Айки, — заговорил он в отчаянии, — Айки, зачем я тебе нужен? Я ведь даже не могу на тебе жениться, у меня имени нет!

— И пусть!.. И не надо!.. Я все равно — с тобой… насовсем, навсегда…

— А вот тут я с радостью помогу, — вмешался Авипреш, который уже поднялся с колен и с сочувствием глядел, как девушка плачет на груди у любимого. — Я тебе, сынок, до последнего костра обязан. Но ты мне и без того по сердцу пришелся, я уже говорил… Словом, коли захочешь, усыновлю тебя по закону. Живи с молодой женой на пасеке, а как помру — все хозяйство тебе достанется.

Потрясенный Дождик молчал. А девушка, повернув к Авипрешу красное, зареванное лицо, от волнения нашла для огромной своей благодарности только такие слова:

— А вы с ним похо-ожи!

Дождик прикусил губу: ловушка захлопнулась. Они похожи, да. Не в росте дело, не в глазах, не в лице — душой похожи, он почувствовал это при первой встрече со старым пасечником. Если бы он обошел весь свет — не нашел бы человека, которого охотнее назвал бы отцом.

Но главное — Айки плачет. А этого не должно быть…

Дождик почувствовал, как горячо, остро забилась в его висках красная человеческая кровь. Как истончилась, растаяла связь с водой и берегами, как исчезла власть над каждой веткой, каждым камнем, каждой каплей воды.

Ну что ж… Значит, так тому и быть. Ведь и впрямь не стоит его речная свобода одной слезинки этой чудесной девушки.

Дождик взял из руки Айки шапку и, усмехнувшись, надел ее на свою бестолковую голову.

* * *

— Он снова пришел… я знаю, я чувствую… — Губы Янчиала дрожали, руки не попадали в рукав тулупа. — Я пойду… я сам, сам… Я не могу больше!

Хозяева и постояльцы «Посоха чародея» собрались вокруг отчаявшегося постояльца. Никто не усомнился в том, что беглец действительно почувствовал своего преследователя.

У многих (может быть, у каждого) мелькнула трусливая и подленькая мыслишка: может, оно и к лучшему? Сожрет медведь свою добычу и уйдет, оставит нас в покое…

К чести людей, попавших в осаду, никто не высказал эту мысль вслух.

— А интересно, — сказал задумчиво хозяин, — далеко ли эта зверюга сидит от ворот? Может, получится по нему из катапульты шарахнуть? Не попадем, так напугаем.

— Гранит говорил, у него арбалет с собой, — поддержал хозяина Подранок. — Может, у тебя, хозяин, лук найдется?

— У меня арбалет в чулане, — кивнул Кринаш. — Принеси-ка, Дагерта. Попробуем горящими стрелами, как в троллей.

— Недотепка! — крикнула Дагерта. — Детей запри, чтоб не выскочили во двор!

* * *

Да, он ждал их почти у самых ворот — великолепный зверь в вихре метели. Стоял и царственно ожидал, когда истерзанная страхом жертва выползет к нему.

Жертва стояла уже почти в воротах, но не шла под милосердный удар лапы, который оборвал бы ее мучения. С нею делились отвагой и силой другие люди, обступившие запуганную добычу. В руках у двоих было оружие — жалкое человеческое оружие, что оно могло против зверобога?

Но эти люди не пели.

* * *

Кринаш хмуро ухмыльнулся и даже не стал взводить пружину арбалета. Как-то сразу понял, глядя на серебристого неподвижного гиганта, что ничего ему не сделают арбалетные болты.

Но как-то надо вырываться из осады…

Колебания Кринаша прервал пронзительный голос:

— Вот это я выспалась так выспалась! Давненько так сладко не почивала! Что тут, на дворе, — снежок идет? Вот под снег да под дождь так хорошо спится! Вот если бы добрые хозяева нищей старушке хоть корку хлеба подали… а еще лучше — горяченького чего… Уж так тяжко на старости лет без горяченького…

Все разом обернулись к конюшне, от порога которой ковыляла довольная, разнеженная бабка Гульда. К темному сукну балахона прилипли стебельки сухой травы.

Все успели забыть про старую нищенку, пока она дрыхла, зарывшись в сено. И теперь глядели, как она топает к воротам. Любопытно ей, стало быть: почему все тут собрались?

Кринаш и Дагерта посторонились — и Гульда увидела перед воротами громадного белого медведя.

Старуха перестала улыбаться.

— Вот оно как… — сказала негромко.

И пошла в ворота.

Гилазар, никогда не слышавший о нищенке-ведьме, дернулся было остановить ее. Но Кринаш помешал — поспешно шагнул между господином и бабкой Гульдой.

* * *

Медведь, вытянув шею, без удивления глядел на медленно бредущую к нему старую женщину.

Ему не раз приходилось видеть такое. В тяжелые зимы — «мертвые зимы», как говорили в Уртхавене, — когда бури выжимали лед на сушу и воздвигали ледяные горы, закрывающие охотникам на тюленей путь к морю, старики и старухи, не в силах глядеть на голодающих детей, уходили на поиски своего бога. Они шли в ночи и пели: «Забери меня, Тяжелая Лапа, айя, эйя! Я твоя добыча, Грозная Пасть, айя, эйя! Поверни ветер, Хозяин Пурги, взломай лед!..»

Эта старуха не пела.

Подошла спокойно и твердо. Глянула бестрепетным взглядом. И на языке, которого не ведали здешние леса, на языке заледенелых берегов промолвила запретное имя — то, что уртхавенцы шепчут на ухо своим детям, но никогда не произносят вслух.

— Ну, здравствуй, Север-Медведь, — сказала старая женщина. — Здравствуй, внук.

* * *

Замершие у ворот люди потрясенно глядели, как женщина, прижавшись к мохнатому боку, обнимает медведя, насколько хватает рук.

Но они не знали, что она ему говорит в маленькое закругленное ухо:

— Да как же мне тебя и звать-то, если не внуком? Ведь это я когда-то сотворила этот мир. И твой Уртхавен тоже, и людей Уртхавена. А люди, мои дети, создали тебя, внучек. Создали из ветра, снега, темноты и своего страха. И жизни твоей — лишь до той поры, когда они перестанут бояться холода и мрака.

Медведь лежал неподвижно, положив огромную морду на лапы. Слушал.

— Посмотри, что они со мной сделали, люди-то… Когда-то звали они меня Богиней-Матерью, воздвигали жертвенники — и была я молода, полна сил. Но люди — они ж привередливые. Решили, что боги суть безымянны и безлики… а я, стало быть, суеверие Темных Времен. Ну не обидно, а? Попробовала я отстоять свою власть, так они меня мало того что Хозяйкой Зла обозначили, так еще и Серой Старухой прозвали. Вот и глянь, какой я стала.

От избытка чувств женщина всхлипнула и почесала зверобога за ухом, словно котенка.

— Не дело ты затеял, сыночек, ох не дело! Ну разорвешь этого грайанца… Так ведь из всего здешнего народа только он и верит, что ты — бог. И лишь потому ты — бог. Ты неуязвим для людского оружия, таким тебя сделали уртхавенцы в страхе своем. Но здесь в это верит только Янчиал — и верой своей хранит тебя. Убьешь обидчика — станешь тем, кем видят тебя здешний хозяин и его гости. Медведем. Дорогая шкура и много мяса. И получишь ты, внучек мой глупый, по стреле в каждый глаз и рогатину в брюхо.

Медведь не сводил взгляда с людей в воротах. Янчиала уже не держали ноги, он рухнул на колени под взором зверобога.

— Уходи, внучек, — тихо попросила старуха. — Бог должен быть с теми, кто в него верит, кто ему силу дает. Зачем оставил ты своих простодушных северян? Они дарят тебе мясо и шкуры, они украшают для тебя моржовые клыки резьбой, они рисуют тебя на выделанной коже. Они поют тебе: «Айя, эйя…» Они зовут тебя, Север-Медведь!

Что мелькнуло в маленьких темных глазах владыки Уртхавена? Что за рябь прошла по серебристой шкуре?

Метель взвилась, радостно взвыла, закружилась снеговым столбом — и умчалась прочь, домой, на север.

А там, где ожидал свою жертву чудовищный зверобог, остался чистый, белый, очень большой сугроб. И его осветило солнце, проглянувшее в разрыв туч.

— Хорошая будет погода, — сказала бабка Гульда, оборачиваясь к людям в воротах.

Те потрясенно молчали.

Первым пришел в себя Кринаш. Прокашлялся, чтобы вернуть себе голос.

— Жена… ты… это… Бабка Гульда сейчас есть просила… Горяченького. Ты уж ей собери, побалуй старуху…

* * *

Прошло два дня.

На берегу Тагизарны, немного южнее постоялого двора, Уанаи слушала рассказ Подранка о гостях «Посоха чародея». Тут же был и старик Сивый, правая рука атаманши.

— …Так что поискам клада цена — медяк. Может, эти карты и впрямь копия настоящей, древней, может, подделка — разницы нет, к сокровищу они не приведут.

— Старый обвал, да? — задумчиво переспросила ксуури.

— Обвал. Я слышал, как одна из сестер-близнецов рассказывала об этом другой. И обе решили бросить эту затею. Еще позавчера.

— А почему сразу домой не уехали?

— Задержались из-за ящера со сломанными лапами. Барышня Аймара наотрез отказывалась оставить своего чешуйчатого дружка. Только когда бабка Гульда взяла лечение на себя и поклялась, что скоро ящер будет бегать резвее жеребенка, — тогда барышня дала себя увезти. Вчера и уехали, заночевать должны были в крепости… Я так понял, что ящер пострадал, когда барышню спасал. Не от наших ли парней?

— Сивый, расскажи, — улыбнулась Уанаи.

Старик, ухмыльнувшись рассказал, как предатель Хмурый подбил двух дурней, Бурьяна и Тумбу, похитить юную госпожу и не делиться выкупом с шайкой. Все трое нарвались на отпор и получили по ушам. Бурьян и Тумба приползли назад в ватагу. Громко во всем каялись, валили вину друг на друга и — хором — на Хмурого.

— А Хмурый с той ночи пропал, — добавила ксуури. — Хорошо, если замерз в лесу или достался зверью. А если доберется до Джангаша? Смотри, наткнешься на него в столице, не устроил бы он тебе неприятностей… Ты ведь не передумал нас оставить?

— Не передумал, — виновато улыбнулся Подранок. — Уж прости… Если в столице этот прохвост мне попадется, я ему сам устрою неприятности. А ты, атаманша, худого не думай, я про твою ватагу ничего никому не ляпну.

— А что ты можешь ляпнуть? — удивилась Уанаи. — Ты ведь забыл дорогу в лагерь. И не помнишь в лицо никого из парней.

Подранок, нахмурив брови, попытался припомнить, как шел от дороги в лагерь. Но лес в памяти вдруг стал каким-то безликим, мелькали одинаковые ели, камни, полузасыпанные снегом… нет, не взялся бы он сейчас дойти до лагеря. А ведь до сих пор не жаловался на память!

Восхищенно покрутив головой, Подранок распрощался с заморской ведьмой и ее подручным и отправился обратно на постоялый двор.

Разбойник и атаманша смотрели ему вслед. Наконец Сивый сказал:

— Хороший парень. Жаль, что от нас откололся. Ты его себе на смену прочила, верно?

— На смену? — переспросила ксуури.

— Да ладно тебе, про твои планы весь отряд говорит…

Женщина достала из ножен нож, срубила торчащий у берега стебель тростника.

— Да? И что же говорит весь отряд?

Сивый уже пожалел, что завел этот разговор. Но промолчать в ответ на вопрос атаманши не рискнул.

— Ну… все толкуют, что ты влюблена по уши в певца и собираешься вместе с ним податься отсюда на все четыре ветра… Не уходи, а? Пусть лучше твой красавчик с нами останется!

— Так говорят, да? — Уанаи наискось отрубила конец тростинки.

Что-то случилось с ее голосом. Он стал бесцветным, ломким, исчезли звонкие переливы колокольчиков.

Сивому стало жутковато. Он заторопился:

— Ну что в этом плохого-то? Все мы — живые люди. Нашла себе дружка — и на здоровье! Раз он тебе так по сердцу, что ты его спасать кинулась. И все парни вам желают, чтоб совет да любовь…

— Все желают? — Голос Уанаи был уже не бесцветным, а почти мертвым.

Сивый глянул в замкнувшиеся голубые глаза — и заторопился.

— Я… это… пойду, мне до темноты в Топоры надо успеть, родню проведать…

Уанаи не обратила внимания на уход старика.

Проделывая острым концом ножа отверстия в тростнике, ксуури напряженно размышляла о безвыходном положении, в которое она попала.

В Ксуранге любой ребенок знает: из двух противников побеждает тот, чья вера в себя сильнее. Если ты сумеешь убедить противника в том, что он умирает, — он умрет.

Но даже детям известно и другое: то, во что верят все, становится непреложной истиной. Нет силы более могучей, чем вера многих. Одиночке не одолеть толпу.

Если все считают, что кто-то глуп, бедняга глупеет. Если все верят, что кто-то герой, этот человек становится бесстрашен.

Сейчас для Уанаи «все» — это ее отряд. Ее ватага.

И этот отряд дружно сказал: «Атаманша влюбилась в певца Арби».

Значит…

Уанаи уставилась на собственные руки — подозрительно и испуганно, как на внезапно появившегося врага.

В правой руке нож, в левой… дудочка. Тростниковая дудочка. Она делала такие в детстве.

А сейчас-то ей дудочка зачем? И главное — почему она не заметила, как сделала дудочку? Она не отдавала такого приказа своим рукам! Выходит, она уже не хозяйка собственному телу?

Какой ужас! Неужели это симптом неизлечимой болезни под названием «любовь»?

* * *

— У него дом есть, а он на камушке сидит! У него невеста-красавица, а он со старой ивой обнимается! — Голос бабки Гульды звучал на удивление весело и приветливо.

Дождик оторвал взгляд от заснеженных кустов на другом берегу и радостно вскинул голову:

— Здравствуй, бабушка! Как ты тихо подошла, я и не приметил! Спуститься хочешь? Сейчас помогу!

— Да теперь и помощь-то не особо нужна! — Бабка Гульда довольно ловко спустилась по откосу. — Ты тут на днях все обрушил — почитай что лестница получилась!

Действительно, глина и камни, обрушившиеся два дня назад под ногами Хиторша, успели смерзнуться и превратились во что-то вроде неровных ступеней.

— Я с тобою малость посижу на камешках, отдохну, дорога-то впереди дальняя. Расскажи, с чего это ты по льду шастаешь, а не к свадьбе готовишься?

— Свадьба, бабушка, будет не завтра и вообще не на днях. — Дождик подвинулся на валуне, освобождая место для старой женщины. — Сюда я ненадолго забежал, с Безымянкой повидаться. А потом скорее обратно: дом на мне остался. Отец с утра уехал в Джангаш — с судейскими господами улаживать насчет меня. Оказывается, это маленьким детишкам легко имя дать, а чтоб большого парня усыновить, вроде меня, да еще из Отребья, — надобно разрешение от властей. Жрец сказал — дескать, и заплатить придется не медью. Но отец говорит: не нищие, мол, скоплено кое-что, в Бездну с собой все равно не унесешь. Никаких, говорит, денег не пожалею, ни в казну, ни мимо казны, а дело улажу. Он уже мне имя придумал: Авишеджи Светлый Дождь.

Бабка Гульда про себя отметила, что слово «отец» Дождик произносит без запинки, словно всю жизнь так называл старого Авипреша. Но спросила о другом:

— С бывшим женихом как дело уладилось?

Дождик заулыбался до ушей:

— Пошли мы с отцом вчера к нему домой — поговорить с его Семейством насчет невесты. Ну, чтоб отступились… Приходим — сидят все трое за столом, обедают. Хиторш меня как увидел — чуть лепешкой не подавился. Вскочил, через скамью козлом перепрыгнул, кинулся на чердак — а там в чердачное окно вылез, с крыши спрыгнул и удрал. Как был, в рубахе, даже тулуп не надел. Его отец и дед рты разинули, а мой отец этак учтиво говорит: «Уж не серчайте, соседи дорогие! Вышла у вашего парня с моим парнем ссора из-за девушки. И мой парень вашему малость навешал, дело-то молодое!»

Бабка Гульда ухмыльнулась. Она знала и отца, и деда Хиторша. Были они здоровенные, могучие, в споре превыше любых доводов уважавшие кулак. И каково же им было видеть, как их потомок, первый богатырь и задира на деревне, улепетывает от невысокого заморыша…

— Так что Айки к свадьбе готовится, — улыбнулся Дождик. — Как вернется отец из столицы, усыновит меня — сразу посватаюсь… Эх, пора домой. Дел много, а я тут разнежился на солнышке.

Бабка Гульда искоса бросила на собеседника взгляд и вдруг заговорила очень мягко:

— А и впрямь местечко славное. Красиво тут. Вон, глянь, как солнечный лучик на льду играет. Вот туда и гляди, да глаз не отводи, да меня, старую, слушай, бабка Гульда зря говорить не будет, бабка Гульда всю как есть правду скажет…

Сейчас ее голос был «журчащим», как у самого Дождика, когда тот заговаривал чужую боль, горе или страх.

— Вот сыграешь ты свадьбу, приведешь молодую жену на пасеку, и заживете вы с нею дружно да славно. А если найдут вас невзгоды, вы вместе управитесь с ними. Долго с вами будет жить твой старый отец, и до самого дня, когда он мирно скользнет в Бездну, не будет меж вами ни ссоры, ни разлада, ни худого слова. Успеет он на внуков порадоваться — а детишек у вас с Айки будет полон дом. Хорошей женой будет тебе Айки, и не соврала она, что любовью своей будет тебя среди людей держать. А если и выйдут когда у вас раздоры да размолвки, то из ревности. Никогда Айки не приревнует тебя ни к девице, ни к вдовице. Одну соперницу будет она знать — Безымянку.

Дождик сидел неподвижно, словно окаменел, не сводя глаз с солнечного пятна на льду. Голос старухи сделался глуше:

— Тебе, сынок, пришлось выбирать между женщиной и рекой. Ты сделал правильный выбор: обе тебя любят, но река умеет ждать. Долго, очень долго жить тебе хорошей человеческой жизнью. Но время от времени будешь приходить на берег Безымянки. И пение струй, и шорох в ивняке, и игра солнечных бликов на воде будут говорить на понятном для тебя языке: «Я жду, возвращайся…»

Ветер не шумел в неподвижных ветвях старой ивы, уняли карканье вороны на другом берегу. Безымянка ловила каждое слово Гульды.

— Потом твоя жена уйдет туда, куда рано или поздно уходят даже верные жены. А дети — кто разлетится по свету, кто совьет гнездо неподалеку. Но даже те, кто останется рядом, не сумеют своей любовью удержать тебя в мире людей. Не потому, что плохие дети, нет. Так уж устроен мир: родители отдают детям столько любви, сколько имеют, а дети родителям — сколько могут… И однажды запоет в твоих жилах веселая речная вода, как пела в юности. Поспешишь ты на берег Безымянки, склонишься над гладью воды — и отразишься в ней не стариком, а юношей. Таким, каким полюбила и запомнила тебя речка. Засмеешься ты молодым смехом, и распахнет перед тобой струящиеся двери твой дом, который так долго ждал тебя. И начнешь ты свою вторую жизнь. Жизнь хозяина и защитника лесной реки.

Бабка Гульда вновь покосилась на неподвижного Дождика.

— А теперь я позову тебя, ты очнешься — и забудешь мои слова. Не для тебя они, Авишеджи Светлый Дождь, а для хозяина Безымянки, он их и запомнит. Человеку незачем знать свою судьбу, а водяному теперь будет легче ждать… Эй, сынок, очнись! Ты что это — задремал?

Дождик встрепенулся, захлопал светлыми ресницами, по-детски потер глаза:

— Ой, кажется, и вправду задремал… ты что-то говорила, бабушка?

— Говорила, что на свадьбу к вам с Айки заявлюсь. Не прогоните нищенку?.. А сейчас мне пора идти. Кое-кто уезжает из здешних краев, так я проститься хотела…

* * *

Еще два дня назад, едва заявившись в лагерь, Арби сообщил лесным молодцам, что на проезжую дорогу он с ними ходить не намерен. Повару помогать — пожалуйста, хворост собирать — сколько угодно, сидеть на дереве и высматривать опасность — когда скажут. А придорожные труды он с ними разделять не станет, ибо он певец, а не грабитель.

Другому бы разбойники за такие слова намяли бока. Чтоб не считал себя лучше других и не ставил шайке условий. Но поди его тронь, если потом об этом придется толковать с Уанаи! Атаманшу в отряде панически уважали, а потому красавчика, которого она привела с собой, оставили в покое.

Позже оказалось, что в остальном Арби — неплохой парень, не кичится тем, что он дружок атаманши (в чем была уверена вся ватага). Вечерами он развлекал новых приятелей веселыми песнями под возвращенную лютню. Так что к нему даже привязались, тем более что завистников у него в шайке не было, никто не рвался в любимцы к непонятной и опасной ксуури.

Сейчас Арби сидел на пне между бараком и лесом, без помех подставляя солнышку небритую физиономию и лениво трогая струны. Да, обычно он старался не играть и тем более не петь на холоде. Но сегодня душа просила музыки.

Арби перебирал — мгновение за мгновением — драгоценное воспоминание: вот он уходит из замка с волшебной ношей на плечах, белоснежные ручки обнимают его шею…

Всплыла в памяти песенка «С бережка на бережок» — о парне, который перенес девушку через реку. Улыбаясь солнцу и своим мыслям, Арби наиграл начало песенки.

И тут же недоуменно нахмурился: в лесу тонко запела дудочка, повторив прозвеневшую только что мелодию: «С бережка на бережок перенес меня дружок…»

Шуточки кого-то из парней?.. Нет, здешние обормоты придумали бы развлечение погрубее.

Неужели…

Да нет же, не может быть…

Арби наиграл первое, что вспомнилось: пару музыкальных фраз из старинной баллады «Горная фея».

«Ты ступаешь по цветам, пусть шипов на них не будет…» — плавно и немного грустно повторила дудочка за деревьями.

Арби вздохнул полной грудью. У него уже не осталось сомнений.

Он заиграл «Дорогу от песни до песни». Вещица простенькая, но что может быть сейчас более подходящим, чем дуэт менестреля, уговаривающего любимую бежать с ним из дома, и девушки, которая преодолевает страх и сомнения…

И сердце, как птица, забьется в груди,
Когда запоем с тобой вместе… —

уговаривала лютня.

Ветер стих, деревья застыли, не мешая объяснению без слов.

Возьми меня за руку и уведи
Дорогой от песни до песни, —

негромко соглашалась дудочка, словно учась у лютни нежности.

* * *

На этот раз горничная Бирита ехала не в карете среди дорожных сумок и сундуков. Она попросилась на козлы — погода славная, отчего не прокатиться? Подсаживая ее на деревянное сиденье, кучер галантно поинтересовался: не боится ли красотка, что разбойники, плененные ее румяным личиком, ринутся в погоню за каретой? На что Бирита храбро ответила: «Меня есть кому защитить!»

И теперь на козлах было весело. Куда веселее, чем в карете, где ехали четверо: сестры-близнецы, Челивис и лекарь Барикай, попросивший подвезти его до Джангаша.

Общая беседа не заладилась. Все притихли, углубились в свои мысли. Челивис — тот попросту задремал.

Лекарь Барикай перебирал в памяти рецепты из книги Астионарри, гадал, какие вопросы зададут на испытании, и тихо радовался тому, как удачно все сложилось. Госпожа Румра обещала придержать за ним место лекаря до возвращения из Джангаша… а главное — внезапно нашлись деньги, и немалые. И на испытание хватит, и на книги! В первую очередь надо купить ту, с рисунками, где про каждую косточку — отдельно…

Маринга держала на коленях героический, испытанный в бою том «Уммегира, грозы наррабанцев». Но похождения грозного воина не увлекли девушку. То и дело она поднимала глаза и со спокойной нежностью глядела на спящего возлюбленного. А время от времени украдкой бросала взгляд на сестру.

Что с Аймарой? Почему так спокойна, чему едва заметно улыбается? Неужели ей было легко проститься со своим сотником? Он-то их провожал — такой был несчастный, словно сам себе погребальный костер складывает. А сестричка с ним этак учтиво беседовала… Маринга может спорить на любимый изумрудный браслет: сестра что-то задумала!..

Маринга была права. На уме у Аймары был коварный замысел: как и свое счастье отстоять, и Литисая проучить.

Это прекрасно, когда мужчина следует правилам чести. Но какой девушке приятно слышать, что возлюбленный ставит эту самую честь выше ее любви?

Ничего, ничего. Она смирилась. Она кроткая. Она покорная. Она подчинилась его решению.

А когда остановилась на ночлег в крепости — поговорила с лекарем Барикаем. Рассказала, что в детстве лечила кошек и собак, иногда доводилось и людям раны перевязывать. Она не боится крови. У нее прекрасная память. Она хочет стать ученицей лекаря… Да-да, она знает, что это не женская работа, но вот травницами чаще бывают женщины, так пусть господин ее научит разбираться в целебных травах… Крепость? Ну и что? Она охотно будет жить в Шевистуре.

Лекарь поначалу принял ее слова за каприз богатой и глупой девицы. И попытался вежливо свернуть разговор: сказал, что сам не имеет права врачевать и как раз собирается в Джангаш, чтобы пройти положенные испытания.

Аймара ответила, что согласна вернуться к этому разговору после окончания испытаний. И оглушила его суммой, которую готова платить за обучение.

У бедняги отвалилась челюсть. Интересно, он когда-нибудь держал в руках золото?

В конце концов Барикай сдался. Выставил лишь два условия.

Во-первых, отец юной госпожи не будет возражать против ее ученичества… ну, это она уладит, хоть и трудно придется.

Во-вторых, она получит разрешение проживать в Шевистуре. Все равно от кого — от дарнигара, шайвигара, Хранителя… Все-таки это не деревня, а крепость.

Ну уж нет! Не будет Аймара просить у Литисая дозволения быть с ним рядом. Она объяснит все отцу, он добудет это разрешение у кого-нибудь из королевских советников.

Ах, какое лицо будет у Литисая, когда Аймара вернется в крепость! Не к нему вернется, нет, пусть даже не воображает! Она будет прилежно собирать и сушить травы, будет не покладая рук помогать Барикаю в его трудах — дело-то и впрямь интересное, она не лгала своему будущему учителю. Она не будет требовать для себя особых удобств, она поселится в бараке наемниц… и она ни разу, ни единого разочка не напомнит любимому про ночной разговор в избушке зверолова. Он и без напоминаний не забудет ни словечка. Вот пусть и посмотрит, как городская неженка приживется в захолустной крепости…

Улыбка Аймары стала такой победной и ядовитой, что Маринга обеспокоенно обернулась к сестре. А потому не увидела в оконце, как из придорожных кустов возникла фигура в темном балахоне.

* * *

Бабка Гульда благословляющим жестом подняла руку вслед промчавшейся мимо карете.

— Ты просила счастья для себя и для сестры, девочка, — промолвила она негромко. — Вы обе будете счастливы. То, о чем вы сейчас мечтаете, сбудется.

Старуха откинула капюшон на плечи и дотронулась до темно-синей ленты, обвившей ее седые патлы. До той самой ленты, которую Маринга оставила в снегу на древнем жертвеннике.

Карета уже исчезла за поворотом дороги. Но старая женщина продолжала негромко — так, словно Маринга стояла рядом с ней:

— Да, девочка. Люди зависят от воли богов — а боги зависят от веры людей. У забытых богов остаются хотя бы крохи силы и жизни, пока кто-то о них помнит…

## ЭПИЛОГ

Двое мужчин стояли над обрывом. Рядом высилась «голова» той самой скалы-лисицы, которая не так давно заманивала Челивиса и Марингу на поиски сокровища троллей. Отсюда, вблизи, скала не имела никакого сходства с лисой, а «ошейник» был просто широким темным пятном.

Перед мужчинами открывался вид на закованную в лед Тагизарну и на бегущую по высокому берегу заснеженную дорогу. Но они разглядывали не эту зимнюю красоту, а камни у себя под ногами.

Окажись тут кто-нибудь из Топоров, Старых Сосен или Замковой деревни, человек этот был бы немало удивлен поведением двоих мужчин. Но куда удивительнее была сама их явно не случайная встреча на речном берегу. Потому что Кринаш, хозяин «Посоха чародея», и Шеджитуш, владелец «Жареного петуха», по всей округе слыли соперниками в делах и недоброжелателями помимо дел.

А сейчас они были деловиты, сосредоточенны и никакой враждебности друг к другу не проявляли.

— Во! — радостно воскликнул Шеджитуш. — Говорил же я! Ну говорил же я!

Его спутник подошел ближе, глянул на камень, стронутый с места, вывернутый из гнезда, где лежал много лет.

— Твоя правда, — неохотно признал Кринаш. — А вот здесь мох содран. Ясно-понятно, веревку тут привязывали. Один залез, для другого веревку закрепил, чтоб ловчее забираться… Ладно, твоя взяла.

И, отвязав от пояса кошелек, зазвенел монетами, отсчитывая свой проигрыш.

В Шеджитуше взыграла жадность:

— Эй, погоди! Ежели их двое было, так мне и выигрыш двойной причитается!

— У медведя в берлоге получишь двойной! — огрызнулся хозяин «Посоха чародея». — Я об заклад бился, что никто до этой скалы не дойдет, — что, не так? А сколько тут человек побывает, один или сотня, про то не уговаривались.

— Ладно, — вздохнул Шеджитуш, принимая монеты. — И то хорошо, что нашлись такие смышленые. А то мы и впрямь такого накрутили с этими картами, что без Многоликой не раскрутишь.

И оба заулыбались, вспоминая, как все началось.

В тот день Кринаш ходил в деревню — и дождь загнал его в «Жареный петух». Из учтивости он завел разговор со своим соперником. Слово за слово… и вспомнил Шеджитуш, как нашел в лесу на скале рисунок: рысья морда, как живая. В давние времена, видать, на камне вырублено… Кринаш припомнил, что и ему как-то попался старый рисунок на скале, только не рысь, а филин. И смеха ради сказал: жаль, мол, что эти знаки на клад не указывают. Найти бы… А Шеджитуш подхватил: или хоть бы слава про наши места прошла, что здесь клад запрятан. Народу бы понаехало! А то в заведении и летом дела идут плохо, а уж зимой-то…

— Мужики топоровские уж так довольны, — прервал молчание Шеджитуш. — Кто к нам понаехал, все у меня не поместились, в деревне по домам ночуют и за постой платят. Деревенских парней в проводники нанимают — опять-таки платят… Да, а ты-то как управляешься? Хозяйство у тебя побольше моего, гостей много, а батраки твои, говорят, разбрелись кто куда.

В голосе Шеджитуша звякнула нотка злорадства. Кринаш ее заметил, но ответил спокойно:

— Я без работников не остался. Это верно, что одного моего батрака богатый хозяин усыновить задумал, а девушка-работница замуж идет — ну и храни обоих Безликие! Третий, Хиторш, вернется ли, нет ли — про то не ведаю, но и без него, ясно-понятно, не пропаду. Ко мне один постоялец в батраки попросился…

Кринаш ухмыльнулся, вспомнив, как уговаривался с новым работником.

Янчиал, незадачливый торговец пушниной, умолял позволить ему остаться в «Посохе чародея» до весны. Но денег, что у бедолаги были при себе, не хватило бы на такой долгий постой. А потому порешили, что Янчиал будет делать всякую работу по дому, двору и конюшне — лишь бы не выходить за ворота, за черту магической защиты…

«А весной, — с чувством сказал Янчиал, — вернусь в Ваасмир, продам дом и уеду в Наррабан. Или на Проклятые острова. Или еще куда, лишь бы там даже во сне никто не видел снега!..»

Кринаш отогнал забавное воспоминание и спросил:

— Сколько карт нарисовал твой племянник-писарь?

— Восемь.

— У меня на постоялом дворе побывали не то две, не то три… а у тебя?

— Две ватаги заявились, и у каждой — карта.

— Стало быть, не то три, не то четыре еще по Джангашу бродят, — прикинул Кринаш. — Можно ждать еще гостей. Не в эту зиму, так в следующую.

— Заявятся, — уверенно сказал Шеджитуш. — Эти, которые клада не сыскали, небось, не выбросят карту в костер, а другим дуракам продадут, чтоб хоть часть своих затрат вернуть.

— А интересно, — хохотнул Кринаш, — как они себе воображают Пьяного Карася?

Оба невольно обернулись к откосу, где якобы давний обвал оборвал цепочку примет, ведущих к сокровищу.

И тут Шеджитуш тревожно сказал:

— Глянь-ка…

Сверху было видно, как вдали, на дороге, трое всадников остановили коней и глядят с обрыва на реку.

А снизу, со льда, на путников так же пристально глядят пятеро троллей.

— Это мой бывший постоялец, — пригляделся Кринаш. — Видишь, у него ребенок на седле? Этот господин в пути приболел, на несколько дней задержался, а теперь уезжает. А и нам пора по домам. Не нарваться бы на троллей.

— Да-да, — с готовностью согласился Шеджитуш, не сводя взгляда с путников на дороге. — Надо же, и не боятся этаких чудищ…

— А чего им бояться? — хмыкнул Кринаш. — Троллю всадника не догнать!

* * *

— А чего нам бояться? — успокоил Подранок Гилазара. — Троллю всадника не догнать. Пусть ребенок малость поглядит, раз ему хочется.

Гилани и так уже глядел в оба глаза на свою ожившую мечту. Услышал слова господина Ниджанги — и воскликнул:

— А можно тогда подъехать ближе? Чтоб лучше посмотреть!

— Нет, нельзя! — твердо сказал Подранок. И второй охранник одобрительно хмыкнул.

— Ну пожа-а-алуйста! — заныл Гилани тем разнесчастным, умоляющим тоном, который всегда заставлял папу смягчиться и уступить.

Но отец ответил с непривычной строгостью:

— Немедленно прекрати! Если ты будешь капризничать при господине Ниджанги, он передумает брать тебя в ученики.

— Я больше не буду! — испуганно и быстро проговорил Гилани.

Мальчик ужасно гордился тем, что будет обучаться карраджу. И что его учителем будет такой замечательный воин. С такими замечательными боевыми шрамами на лице. И с такими замечательными мечами!

* * *

Люди — еда. И лошади — еда. Но лошади быстро бегают. Глупо их догонять.

Поэтому мудрый Хырр коротко рыкнул на молодых самцов, которые дернулись было вслед удаляющейся добыче. Послушались. Остановились.

Это хорошо. Им некогда бегать за добычей. У них большая забота. Надо проверить, на месте ли сокровище.

Хырр оставил двух самцов на льду, еще с двумя поднялся по откосу и послал их в лес — приглядывать, чтоб никто не подошел близко.

От входа в пещеру, где хранилось сокровище, так разило человечиной, что тревога укусила сердце старого Хырра. Люди были тут!

В снегу валялась туша зверя. Мудрый Хырр видел такого зверя. Его нельзя есть. Он сухой, как сучья дерева. Но люди зверя все равно убили. Люди едят всякую пакость. Они вернутся за своей добычей. Надо спешить.

Хырр, пряча в горле рычание, осторожно вошел в пещеру. Он был без дубины, чтобы не испугать сокровище. Но старый тролль знал, что в пещере много камней, он не будет безоружным в драке.

Людей в пещере не было, и Хырр отпустил рычание из горла.

Зола от мертвого костра? Люди разводили огонь! Неужели они задумали здесь жить?

Но в углу, где пряталось сокровище, люди не наследили.

Хырр опустился на колени, отодвинул большой камень, едва различимый в темноте. Ему и глаза не были нужны, он на ощупь нашел и камень, и нишу за ним.

В груди Хырра стало тепло, когда он понял, что ниша не пуста.

Бесконечно бережно, как мать берет младенца, старик вынул сокровище из его логова. Подержал немного в руках, чтобы оно вспомнило Хырра. А потом начал тихонько просить: чтобы дичь была обильной, чтобы племя не голодало, чтобы болезни не нашли пещеру, а Те, Кто Бродит Во Тьме, как и прежде, боялись огня. Детенышей бы еще, да здоровеньких…

Хырр не просил лишнего, чтобы сокровище не рассердилось. Только самое нужное.

Вот и все. Осталось только показать сокровище солнцу. Пусть солнце знает, что у племени есть защита.

Старик подошел к выходу из пещеры. Солнце смотрело из-за туч. Ждало Хырра. Это хорошо.

Хранитель мудрости племени поднял на вытянутых руках и показал солнцу, тучам, лесу и реке сокровище троллей — большой, очень старый коровий череп с рогами.

А потом вернулся в пещеру.

Положил сокровище в его логово.

И задвинул нишу тяжелым камнем.