# Невеста

Карина Демина

Мир, наполненный магией. Казалось бы, неплохой вариант для человека, которого мало что держит на Земле. Но новый мир полон опасностей. Если за тобой охотятся могущественные маги из тайной организации, а сильнейший шаман троллей мечтает украсить твоей засушенной головой свой посох, то поневоле захочешь вернуться домой. Впрочем, судьба сделала выбор за тебя. Ты больше не студент Александр Стрельцов. Отныне твое имя — Сандэр, стезя — ловец духов. Вместо семинаров у тебя практикум по выживанию в лесах троллей и тренировки с холодным оружием. Твоя основная задача — спасти себя и попавшую с тобой в этот жестокий мир младшую сестренку. Причем не только от кровожадных обитателей лесов и любителей поэкспериментировать над иномирянами, но и от внезапно пробудившейся Силы, ставшей для тебя то ли благословением, то ли проклятием.

## Глава 1. Знакомство


Пса я подобрала на рыночной площади.

Зачем?

Не знаю. Не смогла пройти мимо. Нет, я собиралась, я ведь не сумасшедшая с ним связываться, но…

Он стоял у позорного столба. В каждом из городков, которые встречались на моем пути — хотя в последнее время я обходила городки стороной — имелась рыночная площадь. А на ней, помимо торговых рядов, полупустых по нынешнему времени, — обязательный позорный столб или клетка. Виселицы же устраивали за чертой города. Видимо, тем, чьи дома окружали площадь, не слишком-то хотелось видеть из окон трупы на разных стадиях разложения.

В чем-то я их понимаю.

Обычно у меня получалось не замечать тех, кому не повезло, были дела и поважнее. Да и не видела я особой радости в том, чтобы швыряться в приговоренных грязью. Сочувствия, впрочем, тоже не испытывала. Люди пусть сами с людьми разбираются.

Но пес… как он здесь оказался?

Явно, из бойцовых. Высокий. Я и сама не маленькая, повыше среднего человека буду, но ему едва достану до подбородка. А люди рядом с ним и вовсе карликами выглядят, поэтому еще и держатся на расстоянии, спешат, делая вид, что не видят его.

Пес просто стоял и переминался с ноги на ногу, точно не понимал, где находится. Крутил лобастой башкой, и видно было, как раздуваются ноздри, вбирая смрад рынка. И что запахов слишком много, но среди них — ни одного знакомого. Его глаза гноились, и пес трогал их руками, а потом тер шею, раздирая и без того изъязвленный след ошейника, касался волос, остриженных накоротко, и могу поклясться — поскуливал. Он был настолько жалок, что люди, прежде не посмевшие бы и близко подойти, постепенно осознавали: вот он, слабый, беспомощный и никому не нужный.

Хорошая мишень.

Еще немного, и они осмелеют настолько, чтобы швырнуть в него грязью, благо, грязи под ногами хватает. А чуть позже полетят гнилые овощи… и камни.

Кто-то, конечно, попытается остановить произвол, взывая к голосу разума, но его не услышат. Зато возможность отомстить, живая, явная, подтолкнет к единственному, как им кажется, верному решению. Слух о происходящем вытряхнет людей из нор и домов, приведет к площади, объединяя общей ненавистью, которую есть на кого выплеснуть.

Будут вилы. И косы. Возможно — костер, который разложат здесь же. Или не станут возиться с хворостом, плеснут на пса черного земляного масла и факел бросят. Он будет метаться, пока не напорется на вилы или, обессилев, не упадет, позволяя огню завершить то, что начали палачи Королевы Туманов. Долгая и мучительная смерть в кругу, очерченном сталью.

Война, длившаяся больше четырех лет, окончена?

Да, здесь тоже слышали об этом.

И еще о том, что альвы оставили этот мир на растерзанье детям Камня и Железа… и что они сдержали клятву, отпустив всех пленных.

Королева Мэб любила шутить.

Что ж, как по мне, этот мир немного потерял с ее уходом. Но люди думали иначе, а быть может, и не думали вовсе, но желали лишь выместить на ком-то накопленные обиды и боль от потерь.

Я не собиралась вмешиваться.

Какое мне дело до пса?

До людей?

До этого места, одного из многих, которые мне пришлось увидеть? Затерянный городок, один из сотен, отошедших под руку Стального Короля. Он похож на все прочие, виденные прежде. Заросший тиной ров, невысокий вал, на который выводят пастись уцелевших коз. Невысокая стена, сложенная лет двести, а то и триста тому. Городские ворота и устье центральной улицы, которая за площадью разбивается на ручьи переулков. Дома стоят тесно и порой срастаются водостоками, поверх которых хозяйки вывешивают белье, чем выше, тем лучше, меньше шансов, что на свежевыстиранные простыни выльют ночной горшок. О канализации они слышали, но строить ее дорого, да и кому она нужна, если нечистоты можно выплеснуть прямо на улицу… здесь не знали настоящего голода. На кучах отбросов нищие воюют с крысами, трактиры давно поделены между шлюхами и ворами, среди которых все больше становится оружного люду неясной профессии. И ростовщики собирают урожай золотых зубов.

Говорят, еще стеклянные глаза ценятся, но это — редкость.

Скоро все переменится, и статуя Королевы Мэб, что возвышалась перед деревянным дворцом бургомистра, исчезнет. Подозреваю, появится другая, Стального Короля. Впрочем, эмиссары еще очень не скоро доберутся до этих мест, и к этому времени прах несчастного пса успеет смешаться с грязью. Городская утроба и не такое переваривала. А жители, они забудут о том, что было, благоразумные ведь люди…

Стайка мальчишек, давно крутившаяся неподалеку, замерла в предвкушении, глядя на то, как вожак — самый крупный, самый наглый — приближается к псу. Шажок. Еще шажок… вот что-то говорит, наверняка, ласковое, потому что пес поворачивается к нему.

И получает тычок палкой.

Мальчишка отскакивает. Остальные хохочут.

Нет, Эйо, это не твоего ума дело. Иди, куда собиралась и выброси из головы те глупые мысли, которые в ней сейчас появились.

Что меня остановило? Неловкий полудетский жест — пес пальцами собирал гной с глаз, моргая часто, точно из последних сил сдерживая слезы. А еще его взгляд. И растерянность в нем. И удивление. И глухая животная тоска: пес чувствовал, что скоро его не станет.

И я, проклиная себя за глупость, решилась.

До позорного столба семь шагов. И еще один тычок палкой. Гаденыши примотали на нее нож, и острие взрезало серую хламиду и кожу, выпустив кровь.

— Брысь, — сказала я, и мальчишка, осмелевший настолько, чтобы приблизится ко псу на расстояние вытянутой руки, замер. Он собирался ответить, дерзко, вызывающе, но увидел мои глаза.

Нет, я не альва, я только похожа, но вряд ли детям известны различия.

— Но это… — мальчик опустил палку. — Это же…

— Это моя собака. Дай сюда.

Лезвие оказалось достаточно острым, чтобы перепилить веревку. Пес стоял, обнюхивая собственные ладони. И я не слышала в нем железа, ни живого, ни мертвого. Неужели до капли выплавили?

Ну да, иначе вряд ли бы веревка его удержала.

Да и люди не стали бы связываться.

На нас так старательно не смотрели, что я кожей ощущала, как уходит время. Город присматривался. И мне бы хотелось убраться отсюда прежде, чем он решит, что я не представляю опасности.

Веревка была гнилой, а полагающейся по случаю таблички, которая бы разъясняла, за какие провинности положено наказание, поблизости не наблюдалось. Пса просто привязали, чтобы не убрел ненароком. Заботливые…

Взяв его за руку — определенно, бойцовский и очень хорошей крови, если на его ладони три моих уместить можно — я сказала:

— Пойдем со мной.

Ногти содраны. Кожа в язвах… и отметины от ожогов тут же. Шрамов много, некоторые старые, побелевшие, другие — розовые. Есть и открытые, свежие раны. Однако сами пальцы не ломали. И лицо не изуродовано. Зубы посмотреть вряд ли позволит, но почему-то мне кажется, что и они целы

Ему причиняли боль, но… пытались сохранить более-менее целым?

Ладно, позже разберемся. Сейчас надо его с места сдвинуть.

— Пойдем. Я тебя не обижу.

Вряд ли он понимает смысл, но тон улавливать должен.

— Давай, мой хороший… меня зовут Эйо. Радость. Это хорошее имя, и отец сам вырезал его на коре родового дерева…

…и запечатал собственной кровью, но спустя сутки имя исчезло.

Дерево не любило полукровок.

— Ты мне свое имя не скажешь, верно? Ничего страшного… главное, уйти отсюда. Найдем тихое местечко и поговорим. Ты и я.

Он слушал меня внимательно. И шел, слава Богам. Неловко, так, как ходят калеки или люди, слишком долго лишенные движения. А я думала, что даже сейчас он способен меня убить одним ударом лапы. И будь в здравом уме, убил бы.

Нас не пытались остановить. Шептались. Глядели вслед. И держались поодаль… повезло.

Площадь осталась позади. И улица, размытая вчерашним дождем. Стена. Ворота. Стражник сунувшийся было наперерез. Я повернулась к нему и зашипела.

Отпрянул, свернув пальцы кукишем: наивная попытка защититься от проклятия.

За воротами — разъезженный и скрипучий мост, который уже к осени начнет разваливаться. А там и дорога, с которой я благоразумно свернуло. И уже на поле, заброшенном, поросшем молодым ивняком и высокой снытью, я позволила псу перевести дух.

— Устал? Это с непривычки… долго тебя держали взаперти?

Не месяц и не два. Чтобы довести бойцового пса до такого состояния нужно время и умение. Я слышала, что палачи Ее Величества весьма искусны, а времени, судя по всему, у них имелось с избытком.

— Хочешь пить?

Конечно, он хотел. Сколько он стоял на привязи? Час? Дольше? Местное солнце палило нещадно, даже у меня по спине струйки пота текли, чего уж о нем говорить.

И воду почуял.

Подался вперед, потянулся к фляге, но отобрать не пытался. Поскуливал только.

— Подожди немного.

В последние недели я почти не тратилась, а фляга была невелика. Вода охотно отозвалась на просьбу, конечно, в чудо-зелье она не превратиться — чудо-зелье вообще из человеческих сказок родом — но боль приглушит и силенок хоть сколько, да прибавит.

— Возьми, — я вложила флягу в руки, помогла сжать пальцы и поднести к губам. — Осторожно. Не спеши. Я не буду забирать. Это все — тебе.

Он пил жадно, но все же сдерживая себя. Не давился. Не расплескивал воду. Знает цену?

Для пыток сгодится не только раскаленное железо, мне ли не знать.

Осушив флягу, пес перевернул ее и вытряхнул последние капли на язык. О том, когда он в последний раз ел, можно было и не спрашивать.

— Больше нет? Ничего. Сейчас мы пойдем в одно место, там воды много. Целый ручей. И еще заводь есть. Напьешься вдосталь.

…а я заодно попробую тебя отмыть и посмотреть, что еще можно сделать.

Лес встретил меня прохладой и дружелюбным шелестом.

— Я вернулась, — сказала я ему, касаясь шершавого листа. И молодой вяз затрепетал, делясь новостью с остальными: Эйо вернулась.

Это ненадолго.

Лес знал, что скоро я уйду, и печалился, роняя сухие серьги берез. Но у деревьев — короткая память, и грустить подолгу они не умеют, зато любопытны сверх меры. Тонкие ветки бересклета потянулись к моему спутнику, скользнули влажноватыми молодыми листочками по щеке, и убрались.

…чужой… мертвый…

— Живой, — возразила я, покрепче сжимая руку, хотя вырваться пес не пытался. Он шел по узкой тропе, почти след в след, и черная мошкара спешила на запах крови.

…мертвый.

Возможно, лес видел больше, чем я с моим осколком истинного дара, а быть может, ему просто хотелось, чтобы пес умер. Желательно здесь, в ложбине, укрытой прошлогодней листвой. Сквозь полог ее пробивалась трава, и серебристые стволы осин подымались колоннами к самому небу. Ветер дразнил деревья, и осины дрожали, перешептываясь.

…отдай. Здесь его не найдут.

Лес укроет тело надежно, опутает коконом корней, спрячет до весны и даже дольше. Пес большой, его надолго хватит, и старые деревья вновь наедятся досыта, чтобы через год или два пустить молодые побеги. Поросль схлестнется в схватке за место, солнце и остатки еды, и кто-то опять погибнет, чтобы стать пищей остальным.

Тот человек, который восторженно писал об альвах, называя источником их силы «чудесную магию самой жизни», явно предпочитал смотреть на листья. А корни, они ведь в земле, легко и не заметить.

…так надо.

Лес не оправдывается. И я знаю, что так надо, но пса не отдам.

…ему не будет больно.

— Отстань! — я раздраженно хлопнула по кольчужному панцирю сосны. — Он просто измучен до крайности. Это же не повод, чтобы убивать.

И опять, зачем я спорила?

Оставить пса здесь, попросить прилечь и усыпить. Это я умею. А дальше лес и сам справится. Псу и вправду не будет больно, он умрет совершенно счастливым и… и быть может, это наилучший вариант.

Милосердный в чем-то.

…слабый.

У леса своя логика. Слабые существуют для того, чтобы накормить сильных. И не важно, временная ли это слабость или урожденная, но… в некоторые леса такой, как я, лучше не заглядывать. Нынешний же был слишком далеко от Холмов, и потому я чувствовала себя в полной безопасности.

И пса он не тронет. Тот брел за мной, отчетливо подволакивая левую ногу.

— Уже недалеко. Пришли почти.

Я устроилась в овраге с пологими стенами. Здесь было красиво: красная глина в решетке корней. Зеленая моховая грива. И толстое одеяло прошлогодней листвы. Деревья клонились друг к другу, почти соприкасаясь кронами, но не настолько, чтобы вовсе заслонить солнце. А по дну оврага пробирался ручей. Чуть ниже по течению вода собиралась в старой яме и была темной, кисловатой на вкус, но главное, — в ней еще звучали отголоски силы. Я легко соскользнула, цепляясь за торчавшие из стены корни. Пес же попробовал пойти по моим следом, но оказалось, что он слишком тяжел и неуклюж.

Или слеп!

Как я сразу не поняла, что его слишком долго держали в темноте. Он чуял овраг, воду, меня и поспешил. Споткнулся, полетел кувырком, по листве, по камням, под нею скрытым, а лес, пытаясь поймать законную добычу, торопился вытолкнуть острые ребра корней.

— Прекрати! — крикнула я лесу, который и не вздумал подчиниться.

На листьях оставался кровяный след.

А пес, упав, лежал.

Живой. Я ведь чувствую, что живой, но сердце все равно колотится… было бы кого жалеть, Эйо. Они-то, небось, тебя не пожалели бы… и не пожалеют, если найдут с этим.

Пес не шевелился. Замер, подтянув колени к груди, обняв руками. И голову в плечи вжал так, чтобы защитить глаза. Характерная поза.

В лагере быстро учились принимать такую. Иногда помогало.

— Это я. Извини, что так получилось. Я не подумала, что ты не видишь. Ты цел?

Подходила я медленно, нарочно вороша сухие листья, чтобы он слышал и голос, и листья. И сама же не спускала с него глаз. Если нападет, успею убраться.

Наверное.

— Ну, все хорошо? — я положила руку на загривок. — Упал. Это бывает. Это не страшно. А лес, он не злой…

Бурые листья прилипли к хламиде, к рукам, к шее, к волосам, впитывая драгоценный дар свежей крови. Она останется в лесу платой за ласку. Я же гладила своего пса по спине, пытаясь понять, что с ним происходит.

Глупая Эйо снова переоценивает свои способности? Но паутинка аркана легла на плечи, и пес дернулся.

— Спокойно. Я просто посмотрю. Вдруг ты себе что-нибудь сломал?

Это вряд ли, конечно. Раны… и снова раны. И под ними тоже. Но это — мелочи. Истощение? Странно было бы ждать иного. Мне не нравилось то, что я видела внутри пса: грузное, черное. Гной под пленкой молодой кожицы, та самая язва, что уходит в самую душу, и чем дальше, тем сильнее ее разъедает. А пес держится из последних сил, себя же калеча.

Он уже на грани. И я могу подтолкнуть.

Станет легче.

Вцепившись в волосы, я дернула, сколько сил было, запрокидывая голову.

А глаза не светло-серые, как показалось вначале, бледно-голубые, того особого оттенка, который лишь у чистокровных встречается. И зубы стиснул, давит всхлип.

Прости, но то, что я сделаю, нельзя сделать иным способом. Я провела по щеке, стирая грязь и кровь. Родинки… точно, чистокровный, высших родов. И целым созвездием. Потом сосчитаю.

Я водила мизинцем от родинки к родинке, и пес успокаивался, чернота внутри оседала… нет, нельзя ее оставлять.

— Дурак ты, — сказала я и ударила по губам. С размаху. Хлестко. Чтобы разбить, чтобы причинить боль той рукой, которая только что гладила. И глаза его сделались почти белыми. Гной рванул и… вырвался. Он выходил со слезами, с судорожными всхлипами, с воем, который рвал мне душу.

— Плачь, — я притянула его к себе, обняла, как умела. Прижала тяжелую голову к плечу. — Прости меня… прости, пожалуйста. Я больше не буду так делать. Честно. Но надо было, чтобы ты заплакал.

Я раскачивалась, как делала мама, когда хотела меня убаюкать. Правда, я была маленькой, а пес — огромным, но он раскачивался вместе со мной, не делая попыток вырваться.

— Ты же давно не плакал? Что бы они ни творили… Мама мне говорила, что Высшие — все гордецы… и упрямцы… и слезы иногда нужны, чтобы легче стало. Здесь тебя никто не увидит, а я никому не скажу. Я и сама забуду, если тебе от этого легче станет. Хотя вряд ли ты вспомнишь, но это тоже не страшно. Я кое-чего не помню, и не буду пытаться вспомнить, потому что если забыла, то оно и к лучшему.

Я гладила его по жестким волосам, уговаривая отдать слезам все — боль, которую ему пришлось вынести, страх, стыд… мало ли, что накопится в душе у того, кто вышел живым из Гхаари-аль-альв, дворца Королевы, Прекрасного, как Закат.

Плачь, пес, плачь.

Я не знаю, что именно тебе пришлось пережить, но сама я научилась дышать наново, только отдав долг сердца слезами. Долго ли мы так сидели? Да и какая разница? В конце концов пес затих — внутри не осталось черноты. Душа выеденная, но без гноя, и если повезет — если очень-очень повезет — то потихоньку зарубцуется.

— Прости, — еще раз попросила я, отпуская его. Сама же стерла слезы со щек, и провела ладонью по лопнувшей губе. Здорово же я ее разбила…

— У меня, — голос у пса оказался глухим, надтреснутым. — У меня есть невеста. Во всем мире не отыскать девушки, прекраснее ее… Ее волосы мягки и душисты. Ее очи — бездонные озера, забравшие душу мою. Рот ее — россыпь жемчуга на лепестках розы. Стан ее тонок, а бедра круты…

Он улыбнулся счастливой улыбкой безумца. А я позавидовала псу: его ждут.

## Глава 2. Оден

Последний раз Оден плакал на похоронах матери.

Совсем еще щенок, и шести весен не исполнилось, такому простительны слезы. Но отец, положив тяжелую руку на плечо, сказал:

— Веди себя достойно, Оден. Какой пример ты брату подаешь?

Виттар, до того момента молчавший — он был слишком мал, чтобы понять, что происходит — и вправду зашмыгал носом. Обеими руками он вцепился в куртку Одена.

— Слезы — удел слабых. Будь сильным, — повторил отец позже.

Те его слова помогли выжить пятью годами позже, в Каменном логе, где рудные жилы подходили к самой поверхности земли, открываясь черными окнами и близость живого железа, дикого, ярого, будоражила кровь.

Оден помнит бурую равнину, расшитую огненными реками и утробный вой подземных горнов. Трещины, из которых выплескивалось пламя, и зов его — подойти, окунуться, очистить себя. Живое железо стремилось к материнской жиле. И всего-то надо было — устоять.

Смирить себя и железо в себе.

Оно прорывалось, раздирая кожу шипами и иглами, складываясь причудливыми кольчужными узорами, меняя само тело, которое больше не принадлежало Одену. И распластанный под тяжестью полной брони, он готов был разрыдаться от бессилия.

Ипостаси сменяли друг друга.

А кто-то совсем рядом выл от боли, отдирая прикипевшие к базальту ладони, не способный справиться с силой рода. Врир выплясывал на белом камне. На руках его пузырилась кожа, сгорала, а он, безумный раздувал пламя. Оден пытался добраться до друга — тогда еще оставались друзья — звал, полз, постепенно подымаясь на ноги, которые уже и не были ногами.

И железо прервало каскад перемен, заперев в новом обличье.

Изменившееся тело пока было слишком чужим. Тяжелым. Неподатливым. Оден путался в лапах и кричал, но что его голос против того, который звучит внутри, призывая окунуться в черное окно.

Руда к руде.

Железо к железу.

Кровь к крови.

И Врир, в последний миг словно очнувшийся, повернулся, протянул руки, которых уже нет — ошметки плоти на белых костях — зарыдал. И слезы вскипели в глазах.

Удел слабых — умереть.

И каждый год в Каменном логе остаются те, кто не способен совладать с предвечным зовом. Иные же, переплавленные, пережженные, становятся сильней.

Два дня остывала подаренная рудой броня.

— Слезы — удел слабых, — сказал Оден брату, когда настал его черед. И пять дней не находил себе сна и покоя, терзаясь мыслью, что Виттар не выстоит.

Все злее становились рудные жилы. Все большую цену брали с Великих родов.

И Оден пялился на родовой гобелен, опасаясь отвести взгляд хотя бы на мгновенье — вдруг да погаснет тонкая золотая нить на нем, одна из двух, оставшихся от некогда великой жилы. Кусал губы. Давил страх.

Обошлось.

Тогда и шестью месяцами позже, в первом бою, когда стоял на скользком берегу реки, вцепившись в копье, закусив губу до крови… летела конница. И грохот копыт побуждал к бегу. Сияла заговоренная, туманом рожденная сталь. Оден видел морды лошадей, укрытые щитками ларда, и рыцарей, и тяжелые двуручные мечи, способные взломать строй и пробить молодой непрочный еще доспех. Слышал хриплое дыхание такого же, как сам, первогодка. И мерный рокот барабанов. Удары копыт. Удары сердца.

Просто удары, гулом отзывавшиеся в теле. Живое железо защитило слабую плоть.

Визг лошади, грудью налетевшей на копье. Она колотила копытами, норовя подмять Одена под себя, а он умирал от ужаса — вдруг да не выдержит доспех. Давился первой горячей кровью на зубах.

Скулил, зализывая первые раны. И помогал хоронить мертвецов.

Привыкал.

Год за годом. Битва за битвой. Удар за ударом… сколько было? Вся жизнь до замка Гримхольд и той ночи, когда дети Лозы перешли реку. Туман предрассветный и зыбкие тени, неразличимые глазом. Запах тины, гнилостный, тяжелый. И понимание: крепость не выстоит.

Снова страх — в Гримхольде гарнизон на две трети из щенков, только-только Каменный лог покинувших. Они, еще недавно ощущавшие себя хозяевами мира, вдруг поняли, что умрут. А жить хотелось. Бежать. Лететь прочь, не важно, куда, лишь бы не слышать шелеста листвы да заунывных напевов свирели. Дети тумана знали, куда и когда ударить.

За спиной Гримхольда — перевал. А дальше — долина и новорожденная жила, которую так легко убить, и Стальной Король, оставшийся, чтобы жилу привязать. Ему нужна была неделя. Три дня прошло. Осталось четыре.

И Оден приказал держаться. И держались.

Сколько смогли.

Умирали один за другим, цепляясь за жизнь, но все равно уходили слишком быстро. И Оден решился запереть перевал, выложился до капли, но вытянул на поверхность ярую жилу.

Надеялся, что и его накроет, спрячет под потеками лавы и камнепадами. Хорошая смерть, о таких поют. Но уйти не получилось: живое железо не пожелало отпускать. И лежа в луже собственной крови, слушая, как визжат и лопаются камни, не выдерживая жара, Оден жалел, что так и не дописал то письмо брату. Но не плакал.

…когда открыл глаза и увидел Сверра, оруженосца, которому едва исполнилось пятнадцать весен, распятого на решетке.

…когда услышал, как поет живое железо, покидая жилы.

…когда оглох от крика того, кого клялся защищать.

…и когда сам занял его место.

…когда выл, пытаясь освободиться, сгорая и зная, что не сгорит — не позволят.

…когда лишался остатков силы, капля за каплей, день за днем.

Долго ли? Долго. Наверное. Времени там не было, только глубина, сотканная из темноты и боли. Собственное его падение, когда грядущая смерть уже видится наградой. Но слезы — удел слабых. И Оден держался.

Потом его вывели и сказали:

— Стой здесь.

Он ослеп и оглох. Ошалел от запахов. И растерялся. Ямы больше не было, как железной решетки сверху, стражи и Королевы Мэб, но и его тоже, такого, который смог бы уйти. Оден забыл, как ходить. И как искать дорогу. И зачем они нужны.

И наверное, он все-таки умер бы, но кто-то, пахнущий серебром, вереском и медом, сказал:

— Пойдем со мной.

За руку взял. Пообещал:

— Я тебя не обижу.

Куда-то повел. Дал воды — Оден не знал, что хочет пить. Говорил так, что Оден, не понимая слов, готов был слушать.

Эйо.

Радость.

Женщина, которая прикоснулась с нежностью, с лаской. А потом ударила. Не больно, бывало куда как хуже, но его опять обманули…

— Прости меня… прости, пожалуйста, — она обняла, держала, убаюкивая, прижав к себе. — Я больше не буду так делать. Честно. Но надо было, чтобы ты заплакал.

Слезы — удел слабых. Но Оден рыдал, как щенок, впервые оставшийся без мамки.

— Прости, — она отстранилась.

Дурманил запах серебра, вереска и меда.

…тумана.

Плесени.

Болота.

Холодного огня, который рождался на белых камнях сам собой. И сквозь его завесу проступало лицо королевы Мэб, совершенное в каждой своей черте.

Высокий лоб. И темные волосы, уложенные в замысловатую прическу. Корона Лоз и Терний. И четыре рубиновых капли на виске, оттеняющих белизну кожи. Глаза — чистая зелень Холмов.

Алые губы.

— Ты еще жив, пес? — ледяные пальцы касаются кожи, скользят и серебряные чехлы для ногтей вспарывают кожу. Королева Мэб подставляет под красный ручеек руку. — Ты жив, потому что я добра.

В ее глазах нет доброты. Впрочем, в них нет и гнева или отвращения. Ненависти. Страха. Сомнений. Радости. Тоски. Обиды. Ничего. Зеленое стекло в оправе раскосых глазниц.

— От тебя отказались, пес, — она подносит ладонь к губам. — Я не просила много, но за тебя не дали и малости…

…ложь. Если бы так — убила.

— Ты не нужен своему королю, — острый язычок касается мизинца, скользит по серебряному плетению, бирюзовым вставкам, синим искрам сапфиров, очищая их от крови. — Ты не нужен своей семье.

…ложь.

— Так скажи, — королева Мэб жмурится от удовольствия. Кровь вкусна. — Зачем мне оставлять тебя в живых?

Она знает ответ, она слышала его тысячу раз, а возможно и больше, но ей не надоело спрашивать. И раскаленное железо, мертвое, забывшее о родстве, подкрепляет просьбу.

— У меня, — Оден вдруг понял, что способен говорить. Не кричать, не выть, не скулить, но произносить слова, пусть бы те самые, которые он повторял там, под Холмами. — У меня есть невеста. Во всем мире не отыскать девушки, прекраснее ее… Ее волосы мягки и душисты. Ее очи — бездонные озера, забравшие душу мою. Рот ее — россыпь жемчуга на лепестках розы. Стан ее тонок, а бедра круты…

— А у меня брат… — ответили Одену. — Только я не уверена, захочет ли он меня видеть.

И у него.

Брат есть. Дом. Жизнь. Уже много.

Зачем она руку убрала? Рядом же стоит. Оден чувствует запах, тот самый, серебра, вереска и меда.

Еще смолы. Свежей древесины. Листьев. Прели. Близкой воды. И того железа, которое способно ранить. Кожи. Болота. Ямы и гноящихся ран — это от него.

— Ты ничего не видишь, я правильно поняла?

Он различает слова. И смысл их ясен.

— Это бывает, если слишком долго в темноте пробыть. Зрение вернется. Не расчесывай шею, — его руку перехватили. — Так только хуже будет. Веревку надо снять.

Ее голос был таким мягким, нежным…

…нельзя верить нежным голосам.

— Видишь, пес, как я добра, — руки королевы снимают ошейник. — Ты никому не нужен, но я тебя отпущу… быть может.

Шеи коснулся холодный металл. И Оден, зарычав, бросился на врага.

Ну вот, следовало ожидать.

Мне повезло. Он был ранен. Истощен. И слеп. Напуган и растерян. А я двигалась достаточно быстро, чтобы увернуться от удара.

Не надо было с ножом лезть, подумаешь, узел тугой, как-нибудь да справилась бы…

Пес, встав на четвереньки, вертел головой, пытаясь уловить мой запах. А лес с любопытством наблюдал за происходящим. В конечном итоге, лес устроит и мое тело.

…он крупнее.

Да, на дольше хватит.

Попытавшись сделать шаг, пес наступил на хвост веревки. Сейчас этот дурак сам себя задушит. Головой замотал, попытался ослабить ошейник, но не тут-то было. Хитрая петля, такая только затягивается. Но судя по ранам на шее, ему случалось носить и куда более опасные украшения.

— Послушай, — я приближалась с осторожностью. Слаб или нет, но даже сейчас он сильнее меня во много раз. — Я не хочу причинить тебе вреда. Если бы хотела, то бросила бы в городе. Или сейчас. Мне достаточно просто уйти…

— Нет. Н-не… н-надо.

Заговорил. И кажется, отдавая себе отчет в том, что говорит. Замечательно. Значит, есть шанс договориться.

— Не буду. Но веревку лучше снять. Согласен?

Кивок.

— Ты не бросишься на меня?

— Нет.

— Обещаешь?

— Да.

— Слово на крови и железе?

Пес дернулся, но выдавил:

— Да.

Что ж, этому слову можно верить, и лес разочарованно зашелестел. Понимаю его обиду, но не разделяю. Я все же приближалась к псу с опаской, слово словом, а осторожность не помешает, подозреваю, он и сам плохо понимает, что творит.

— Это я, — коснулась макушки. Волосы у него, как у мамы, с тяжелой остью и мягким пуховым подшерстком, может, поэтому меня тянет его погладить. — Эйо.

— Эйо, — послушно повторил пес.

— Наклони голову, пожалуйста.

Узел был под горлом, и теперь, затянувшись, продавил кожу. Нет, над позвоночником веревку пилить сподручней. Нож у меня хороший, острый, и резать я старалась аккуратно. Пес ждал и, по-моему, боялся шелохнуться.

— Вот и все. Сейчас будет неприятно.

Веревку пришлось отдирать от кожи. Язвы. Кровь. Сукровица. И знакомые проколы под горлом. Его долго держали в ошейнике, не позволяющем опустить голову.

Полчаса — и мышцы ломит. Час — и кажется, что вот-вот их судорогой сведет. Два… и стоит опустить подбородок, как острые зубья впиваются в кожу. Кажется, на третьем я сдалась.

Я всегда была упрямой девочкой, но до пса мне далеко.

— Так лучше?

Не надо его трогать, но я не удержалась. А он вдруг сгреб меня в охапку и опрокинул на листья. Сам сверху навис.

Убьет?

И правильно сделает: за дурость надо платить. Лесу-то сколько радости будет…

…овраг. Далеко. Выше надо.

Какие мы капризные, однако.

Но пес не торопился меня добивать, обнюхивал. Волосы. Лицо. Шею.

— Запах, — он снизошел-таки до разъяснения. — Ты. Я. Знать. Запах. Эйо. Свой.

А про невесту рассказывал связно. Сейчас же ощущение, что собственный язык его не слушается. Пес прижался щекой к моей щеке и замер. Я тоже не шевелилась, мало ли, что ему в голову взбредет. Минуту не шевелилась… две… на третьей не выдержала, главным образом из-за запаха.

— Тебе надо вымыться.

Подозреваю, эта процедура ему не понравится.

— Вода холодная. И будет больно. Но так раны скорее заживут.

Будь в нем хоть капля живого железа, они бы уже затянулись, без воды и моей помощи. Пес же вздохнул, но все-таки отстранился и встал на колени. Руку протянул. И пальцы мои сдавил так, что еще немного и сломает.

Боится отпустить?

Потеряться?

— Сначала снимем твои лохмотья. Я постираю и посмотрю, что можно сделать…

…все равно другой одежды нет и в ближайшем будущем не предвидится. В лесу вообще с одеждой сложно, а соваться в город — безумие.

— Идем.

Встал без споров. И шел за мной, осторожно, медленно. И раздеть себя позволил.

Он был изможден до крайности: кожа, кости и живое мясо. Его не просто пытали, а мучили снова и снова, позволяли ранам зарубцеваться, а вот здесь, под левой лопаткой, явно шили. О псе заботились, не позволяя умереть. Наверное, он был интересной игрушкой.

— Решетка, — сказал пес, когда я коснулась язв на спине.

Аккуратные отверстия все еще сочились сукровицей. Девять рядов вдоль спины, девять — поперек. А следов от огня нет. Впрочем, я слышала, что холодное пламя не обжигает, оно просто вытапливает из крови железо.

…это война, бестолковая Эйо. А пес — враг.

Вот и убили бы, как врага. Пытать зачем?

— Потерпи, — я сглотнула, не зная, что сказать ему. — Еще немного потерпи. Пожалуйста.

Кивнул.

И двинулся за мной к воде.

— Стой, — берег был топким, осклизлым. — Садись. И осторожно, здесь глубоко.

Я помогла ему спуститься в воду и положила руку на корень старой ели. За него удобно держаться.

— Я сейчас вернусь.

У меня еще оставалось мыло, пусть бы и самое дешевое, изрядно воняющее. Для пса, вероятно, этот запах и вовсе невыносим был. Но он терпел, жмурился, фыркал. И сам тер и без того разодранные плечи, хотя меня от одного вида открывшихся ран трясти начинало. Моей силы не хватит на все.

Разве что понемногу… изо дня в день…

Я помогла ему выбраться из воды, и отвела к своему гнезду, сооруженному из еловых лап и сухих, шелестящих листьев.

— Вытереть тебя нечем.

Солнце стояло еще высоко. Обсохнет. И согреется. Надеюсь.

— Чистый, — он понюхал собственную руку. — Чистый. Хорошо.

Я же развела костерок. Сегодняшняя добыча была скудна — пара серых, скукоженных картофелин, из тех, что скоту запаривают, и пара горстей сечки. Но из старых запасов у меня оставались хлеб, сыр и почти прозрачный уже кусок сала на нитке. Картофель я варила вместе с зерном, добавила травы и жир. Пес терпеливо ждал. Он свернулся в гнезде клубком, подтянув ноги к груди. И плащ мой, слишком маленький для него, принял с благодарностью.

Так и лежал, уставившись на огонь, но вряд ли видел. И кажется, придремал.

А я, пользуясь случаем, разглядывала его.

Крупный, широкой кости. С массивной грудной клеткой, тяжелыми лапами и мощным хребтом. Такой выдержит и полную броню. Окрас золотистый, с характерным отливом и более светлым подшерстком, какой бывает только среди Высших. И родинки подтверждением: семь — на левой щеке. Одиннадцать — на правой.

Может, не все так и плохо?

Я проведу его по землям детей Лозы, а он поможет мне за перевалом.

## Глава 3. Стальной король

Стальной Король был молод. Всего-то двадцать девять весен, на две меньше, чем Виттару.

Стальной Король был стар.

В его глазах жила война и боль потухших жил, отравленных туманом. Ранние морщины изрезали лицо, превратив его в маску, и не нашлось бы в землях Камня и Железа того, кто осмелился бы заглянуть под нее. Не был исключением и сам Виттар, хоть бы и назывался другом короля.

Стальной Король просто был.

Высокий. Сухопарый. Нескладный с виду. Он лишен был отцовской силы и изящества матери: чересчур руки с локтями, которые вечно торчали в стороны этаким вызовом дворцовому этикету. Стальной Король давно перестал обращать внимание на подобные мелочи. Его запястья были по-женски тонки, а ладони округлы и мягки. Такие подошли бы пекарю. На коротких пухлых пальцах перстни смотрелись нелепо, и Король отказался от перстней.

Ему не шли ни кружево, ни бархат, ни даже сама корона, сплетенная из стальных нитей. Он вечно жаловался, что корона слишком тяжела и натирает.

И алмазы в ней — лишнее.

Сейчас корона лежала на столике, рядом с бутылкой вина, парой бокалов и потертыми перчатками. Под столиком нашлось место сапогам, из голенищ которых полосатыми змеями выглядывали чулки Его Величества. Сам Стальной Король сидел, вытянув ноги, шевеля босыми пальцами, которые разглядывал с преувеличенным вниманием. Казалось бы, не слушал, но Виттар точно знал — каждое, произнесенное им слово, произнесено не зря. Вот только новости нельзя было назвать добрыми.

— …род Высокой Меди с печалью сообщил о том, что младенец родился мертвым.

— Второй? — голос Короля звучал ровно, равнодушно даже.

— Третий. Второй — у Белого Серебра.

Виттар замолчал, зная, что королю нужны несколько минут тишины. Он поднялся и наполнил бокалы темным тяжелым вином, сделав по глотку из обоих, протянул королю.

— По-прежнему боишься за меня? — старый друг взял бокал, не глядя.

— Боюсь.

Вино из ягод тимминики, единственное, которое Король признавал, было горьким. Когда-то эта горечь сумела спрятать яд, и покушение, одно из многих, едва не увенчалось успехом. С тех пор рядом с королем появился дегустатор, но Виттар не мог отделаться от старой привычки, пусть бы и в тот раз она едва не стоила ему жизни.

Король разглядывал вино.

— Ты ведь нашел ответ на мой вопрос?

Да, пусть бы изначально и полагал, что вопрос задан исключительно затем, чтобы отвлечь Виттара от собственных бед. Вероятно, так и было… отчасти.

— Мы не там ищем виновных. Королева… — Виттар замолчал, не в силах заставить себя произнести имя этой женщины. От ненависти сводило скулы, и от бессилия, понимания, что никогда ему не добраться до твари. Он видел ее лишь однажды, издали, и с той минуты потерял покой.

Королева Мэб являлась во снах, становилась на колени и запрокидывала голову. Виттар видел ее горло, тонкое, бледное, такое хрупкое… и понимал, что даже во сне не дотянется. Пытался. Рвал цепи долга. Зверел от запаха и близости. Просыпался в холодном поту, ослепленный мерцанием короны Лоз и Терний.

И с пониманием, что королева Мэб останется живой.

— …она не при чем.

— В проклятье ты не веришь?

— Разве что мы сами себя прокляли, — Виттар вытер платком испарину, которая появлялась, стоило ему упомянуть о королеве. — Я… прошу меня выслушать. Я нашел ответ, но… он почти приговор.

Вначале задание казалось простым.

Очевидным.

Почему готовы иссякнуть жилы Великих Домов?

И вправду ли опоены они слезами Королевы Туманов? Запечатаны сказанным ею словом? Прокляты и обречены? И если так, то не совершил ли Стальной Король ошибку, позволив альвам уйти?

Об этом многие шепчутся.

— Если боишься моего гнева, то вспомни, — отставив бокал, Король провел пальцами по тонкому шраму, пересекавшему запястье, — сколько раз ты спасал мою жизнь? И никогда ничего не просил взамен. А то единственное, что, как я знаю, тебе нужно, я оказался не в силах дать.

Ни справедливости, ни даже мести.

— Мы слишком многим обязаны твоему роду, а вскоре, чувствую, долг увеличится. Я знаю, как ты ее ненавидишь. И если при этом утверждаешь, что Хозяйка Холмов и Туманов не виновата, то я тебе верю. Говори. И не бойся меня оскорбить.

Не его. Всех остальных: Великие дома слишком привыкли к собственному величию, они в упор не замечали опасности. И пожалуй, если бы не война, продержались бы еще лет сто, а то и двести, но сейчас, когда срок уже вышел, они желали получить виноватого.

Виттар пригубил вино: в горле пересохло. Пересыхало всякий раз, когда он касался этой темы и собственной теории, проверяя ее раз за разом, выискивая все новые и новые факты, пытаясь истолковать их так, чтобы увидеть — ошибался.

Не выходило.

— Это началось задолго до войны… и до твоего появления на свет. И еще раньше. Я поднял родовые книги. Двадцать поколений тому Руда забирала одного ребенка из ста. И Высшие рождались во множестве, даже в тех родах, кровь которых не отличалась особой чистотой. Но сила каждого была не так велика. И тогда ваш предок, желая сохранить и усилить свойства Высших, издал указ о сохранении породы.

Король смотрел на огонь, рассеянно проводя мизинцем по граням кубка.

— Высшие, сочетаясь браком с Высшими, давали крепкое потомство. И живучее. От трех до пяти детей на одну семью.

А сейчас двое выживших — редкость.

— И в следующем поколении кровь проявила себя еще более ярко. Но теперь Руда забирала одного ребенка из пятидесяти.

— Вдвое.

— Да.

— И потом становилось лишь хуже? — он уже понял то, что желал сказать Виттар. Стальной Король умен, пусть бы многих обманывали сонный его облик и кажущаяся рассеянность.

— Детей рождалось все меньше… и Руда забирала каждого четвертого. Но оставшиеся трое отличались исключительной силой и выносливостью.

— Их скрещивали между собой…

— Именно.

— И родственные связи стали слишком близки, — Король к вину так и не притронулся. Это не жест недоверия, скорее уж он забывал о том, что должен пить. И есть. И порой его приходилось кормить чуть ли не силой. Сейчас мысли Короля были заняты проблемой, куда более важной, нежели прошедшая война.

Он вновь обратился к фактам, с которых Виттар начал.

— Высокая медь?

— Муж и жена — кузены. Их матери — родные сестры. А отцы — двоюродные братья.

— Олово?

Трое мертворожденных и четвертый, появившийся на свет живым, но взятый Рудой.

— Троюродные брат и сестра. Серебро — то же самое. А брак, разрешения на который добиваются Титаниды, будет заключен между братом и сестрой.

— Но… она низшего рода?

— Незаконнорожденная дочь.

— И законнорожденный сын, — король тяжело поднялся. — Неужели они сами не понимают, что творят?

Этот вопрос не требовал ответа. Понимают? Скорее спешат сохранить кровь. Сильную скрещивают с сильной, в надежде, что родятся дети, которые выживут.

— Спасибо, — Стальной король стоял над камином, упираясь обеими руками в холодный мрамор облицовки. — Ты подтвердил мои догадки. Забавно в чем-то даже… они разводят лошадей. Или собак. Грэм Серебряный соколами занимается…

— Они считают себя выше.

Законы жизни не применимы к детям Камня и Железа.

— А сейчас, — Виттар допил вино. — Они верят в проклятье Туманной Королевы. И в то, что лишь сильная кровь его переломит.

Слишком многих унесла война. И Титаниды — первые, кто посмел переступить запретную черту. Виттар слышал, что Белоглазая Асгрид ждет ребенка от того, кого называет мужем. И братом.

А доктора обещают, что младенец родится здоровым. Если не ошибутся, то сколькие еще пожелают последовать примеру?

— Я отменю закон.

Стальной Король принял это решение не сейчас. Он позволил Виттару проверить то, что уже знал, но все же надеялся ошибиться. Но отмена закона — слишком мало. Высшие не захотят разбавлять кровь. Слишком привыкли к своей исключительности.

— Я… — Виттар знал, что предложить. — Возьму себе жену не из Великих родов. Поищу среди тех, у кого большие пометы и щенки здоровыми растут. Ртуть… Или Свинец. Сурьма, если не ошибаюсь, всегда отличалась плодовитостью.

Должно получиться, если он прав.

— Что еще ты готов сделать для меня, друг? — Стальной Король повернулся, и впервые с начала войны в его глазах не было пустоты.

Он знает ответ: все.

Не ради короны, долга и сомнительной чести именоваться правой рукой Короля, но ради человека, которого Виттар считал родным.

У него и так родни не осталось.

А Виттар знает причину, подтолкнувшую Короля заняться проклятьем, которого — это понимали они оба — не существовало. Зато были пятеро братьев, родившихся мертвыми или ушедшими в первые же дни после рождения. И ранняя старость предыдущего Короля.

— Ты прав. Я не желаю хоронить собственных детей. Но и заставлять тебя не буду. Ты заслуживаешь той невесты, которую выберешь сам. Будь у меня сестра, я отдал бы ее тебе.

Сестра была. Ольриг. Светлокосая, ясноглазая, звонкая, как горный хрусталь. Отрада души и надежда рода, потерянная в Каменном логе. Порой и король бессилен защитить то, что дорого. Чего уж ждать от остальных?

— Оставь мне бумаги, — попросил Король. — Советники любят язык цифр. Им понравится.

Скорее уж они будут возмущены и не пожелают верить, потому что вера будет означать признание. А кто признается в том, что сам подрубил корни собственного рода?

Но Закон будет отменен. И если надо, Стальной Король издаст новый, собственной волей связав тех, кто еще свободен, с малыми домами. Вот только он понимает, что путь силы породит лишь гнев, а гнев — восстание. И снова будет война, которая уничтожит весь народ Камня и Железа.

— Не уходи пока, — Стальной Король вернулся в кресло, сел и тихо произнес. — Боюсь, и у меня для тебя дурные вести.

Оден. Сердце екнуло и остановилось.

Нет, его нить на полотне рода истончилась до крайности, но не погасла. Брат жив. И надо верить.

— Она сдержала слово, — сухие пальцы с узлами суставов сплелись.

Тварь туманная, бледнорожденная. Но даже Мэб не под силу нарушить договор-на-Камне.

Вот только Камень понимает лишь простые клятвы.

Мэб обещала уйти.

И корабли один за другим уходили к Затерянным островам.

Мэб обещала дать пленным свободу.

И городские тюрьмы, замковые темницы, даже позорные клетки были открыты.

…вот только Одена в числе тех, кого принял Перевал, не оказалось.

— Там, возьми.

Свиток. Печать. Бумага твердая, а пальцы непослушны. И ровные буквы — она всегда и во всем совершенна, Королева Туманов и Грез, — не складываются в слова.

— Склоняю голову, смиренно приветствуя Старшего Брата, — Стальной Король говорил тихо. Сколько раз он прочел это послание? Много. Переплетенье ее слов никогда нельзя было понять с первого раза. — Столь милосердного, что, невзирая на распри…

…сохранил неразумной сестре своей жизнь и корону. Душа моя, преисполняясь благодарности, требует порадовать тебя добрыми вестями.

Сегодня на рассвете последний корабль поднимет паруса, унося несчастную Королеву Мэб и детей Лозы к затерянным островам. Отныне пусты Холмы и холодны Хрустальные чертоги. Но пусть не печалит сия разлука моего венценосного брата, ведь в душе своей я сохраню его светлый образ…

Издевается. Даже побежденная, изгнанная, лишившаяся всего, издевается.

…и смею ли надеяться я, что ты, мой король, в самом скором времени не позабудешь обо мне?

Лишь желание навеки вырезать имя Мэб на скрижалях стального сердца и воля твоя, изложенная столь ясно, что бедной королеве не остается ничего иного, кроме как исполнить ее, управляют мной.

Возрадуйся, Стальной Король! Тот, о котором ты столь долго проявлял воистину трогательную заботу, отныне свободен. Твоя отвергнутая Мэб сняла с него железные оковы и вывела к свету, оставив на попечение людям. Уповаю, что, пораженные твоим величием, как поражена была я, они проявят всяческое понимание и милосердие, и в самом скором времени ты сможешь обнять своего дорогого друга.

Мысль об этом будет согревать меня в пути.

Туманных тебе дней.

Целую прах под твоими ногами.

Низвергнутая Королева Мэб.

— Выпей, — король отнял бумагу, которую Виттар почти разорвал. И вместо листа сунул кубок. — Пей.

Этого приказа нельзя было ослушаться, но Виттар не чувствовал вкуса вина.

Вот и все. Четыре года торгов. Уступок. Золота, которое уходило в Холмы.

Пленников, отпущенных, чтобы продлить брату жизнь.

Королева Мэб никогда не просила невозможного, предпочитая плясать на острие клинка. Ей нравилось стравливать Короля и Совет. Совет и Виттара.

Виттара и Короля.

Дразнить уступками. Обещаниями, которые она не собиралась сдерживать — все это знали, но продолжали делать вид, что верят, что уж теперь-то Оден вернется…

— Я отправил ищеек. Всех, кого мог отправить.

Сколько? Сотни две? Три? А городов на землях Лозы втрое больше. И Оден мог быть в каждом. Но сколько он протянет? Виттар говорил с каждым, кто вышел из Холмов, пусть даже они были слишком безумны, чтобы вести беседы.

Но он должен был спросить о брате.

— Его будут искать. Я обещал награду, — Стальной Король говорил, зная, что слова его будут слабым утешением. Виттар видел.

Месяц под Холмами, чтобы утратить силы.

Два — чтобы лишиться разума.

Три — и то, что оставалось, милосерднее было убить.

А четыре с половиной? И не месяца, но года? Во что превратился его брат? Кем бы он ни стал, но вряд ли Оден сумеет выжить. Виттар закрыл глаза и услышал звонкий девичий смех королевы.

— Дочь? Оставь себе. У меня их еще четыре. А вот тот, из-за кого я войну проиграла, один.

Оден. Неразменная монета, выкупившая ее собственную жизнь. Не будь его, и Холмы бы вскрыли. Совет желал этого. Требовал. Грозил Королю мятежом, но все же подчинился.

А эта тварь вновь обманула.

— Я не буду тебя отговаривать, — Король налил еще вина. — Если ты захочешь сам заняться поисками.

Пойти за Перевал? И дальше что? Рыскать по городам, надеясь не то на случай, не то на чудо? Узнать, что опоздал? И поддавшись гневу, вырезать какое-нибудь безымянное поселение, где ненависть к детям Камня и Железа толкнула к убийству?

Месть не принесет облегчения.

А гнев — пользы.

— Однако… я бы предпочел, чтобы ты остался.

Это еще не приказ, просьба.

— Почему?

— Слухи, — повернувшись к Виттару, Стальной Король заглянул в глаза. — Многие говорят, что ты не способен справиться с собой.

И называют Бешеным.

— Что еще?

— Что меняя обличье ты теряешь разум. Контроль. Что ты уже на грани, если не за ней. Что война окончена, но ты продолжаешь воевать… и вот-вот созреешь для того, чтобы повести за собой дикую охоту.

— И многие пойдут?

До Виттара доходили… странные разговоры. О землях за перевалом. О людях, которые слишком верны прежней хозяйке. И тех, в ком осталась кровь Туманной Королевы.

О том, что Король чересчур мягок.

Он слишком многих пощадил, не понимая, что зло необходимо выкорчевать с корнем. И есть те, кто не боится замарать рук.

— Боюсь, что многие… прости, Виттар, но твой брат и вправду был бы удобнее мертвым.

Это тоже говорили, сначала намеками, потом — открыто, в лицо, требуя не выполнять очередные просьбы Королевы Мэб. И если бы она попросила о чем-то несовместимом с честью дома…

…но Королева знала, где остановиться.

— Сейчас он — красивый символ. А символ легко станет знаменем для тех, кто хочет мести. Здесь нет ни твоей, ни его вины, но… я не думаю, что тебе стоит отправляться за Перевал.

— Опасаешься, что я не сумею себя остановить?

— Я опасаюсь, — взгляд Стального Короля не получается выдержать долго, да и дерзость это — смотреть ему в глаза. И кто другой за дерзость поплатился бы. — Я опасаюсь, что скажут, будто ты не сдержался. Этого будет достаточно.

Он мог бы добавить, что Оден обречен. И был обречен изначально. Что четыре с половиной года в руках Королевы — это больше, чем можно выдержать, не лишившись разума, и если вдруг случится чудо и Одена удастся найти, то вряд ли он выживет.

А если выживет — останется калекой. И не Оденом вовсе, но искореженной оболочкой, заставлять жить которую — жестоко.

Так стоит ли ради этого рисковать таким хрупким миром?

— Я хотел бы попробовать свой вариант поиска, — Виттар поднял взгляд на человека, которого безмерно уважал. — Я не уйду надолго. И не поведу большую стаю. И не трону ни человека, ни альва, ни кого бы то ни было, если он не попытается причинить вред мне или моим людям.

— Слухи? — Король усмехнулся.

— Только слухи.

— Хорошо.

— Я вернусь. И к первой проблеме тоже. Я подготовлю список малых домов, которые достойны внимания. И имеют девушек подходящего возраста. Полторы дюжины хватит?

— Вполне, — сказал Стальной Король. — Не спеши. У тебя есть еще время. И полная свобода.

Ложь. Ни у кого нет ни времени, ни свободы. Слишком многое поставлено на карту.

Оден.

Великие дома. Перевал и земли по ту его сторону. Война пропитала их ненавистью, словно черной земляной кровью. Достаточно искры, чтобы начался новый пожар.

Дом Виттара, старый, пропыленный и почти мертвый, как мертв был сам род Красного Золота, встретил хозяина торжественной тишиной. И вновь она не принесла успокоения.

Собственные шаги звучали громко, грозно даже.

И Виттар, подымаясь по лестнице, считал ступени. Мраморные перила ластились к ладоням… Пустота и ничего кроме пустоты. Пыли. Плесени. И старых портретов, с которых из-под слоя грязи на Виттара смотрели предки. Смотрели, казалось, с презрением. Как он, последняя капля металла в иссохшем русле древней жилы, посмеет привести сюда жену из низших?

Позабыл о гордости? Чести?

Обо всем, о чем стоило помнить?

Его брат никогда не поступил бы подобным образом.

Перед дверью из красного мореного дуба Виттар остановился. Руки дрожали. Всего-то надо — толкнуть, услышать знакомый скрип: за четыре года он так и не нашел времени смазать петли. Кивнуть слуге. Принять свечу. Поднести к родовому гобелену и…

…свет пламени отразился на металлической нити.

Живое железо не умело лгать.

Оден был еще жив.

## Глава 4. Бытовые вопросы

Огонь горел. Вода в котелке кипела. Каша варилась. Пес спал. А я пыталась понять, зачем с ним связалась. Жалко стало? Пора бы усвоить, Эйо, что жалость никого еще до добра не доводила. Возможно, раньше, до войны, в ней был какой-то смысл, но тебе ли не знать, насколько все изменилось.

Вот что с ним делать?

Сидеть, гладить по головке и рассказывать сказки о том, как все наладится чудесным образом?

Сопли вытирать?

И водить за ручку, пока видеть не начнет. А если начнет, то где гарантия, что, увидев твое личико, заглянув в глаза, он просто-напросто не свернет тебе шею? Он меня человеком считает… скорее всего считает человеком.

Но я-то альва. Наполовину.

Отражение в яме показало, что указанная половина за день не исчезла. Узкое лицо с чрезмерно длинным по человеческим меркам носом. Резко очерченные губы. Характерный разрез глаз. И единственной уступкой маминой крови — пара родинок на левой щеке.

Бабушка вечно пыталась их запудрить. И волосы уговаривала перекрасить, мол, светловолосых альв не бывает. Ей казалось, краска и пудра мигом все проблемы решат. Хорошо, что бабушка не дожила до войны. А лицо… какое бы ни было, но на рабском рынке за меня дадут неплохую цену, особенно с учетом некоторых нюансов. А может ну его? Пойти, продаться… попаду в хороший дом, буду жить на всем готовом дорогой игрушкой, редкой птичкой, которая особо бережного обращения требует. И ни забот, ни хлопот…

…если не прирежут, пытаясь создать Источник, что куда более вероятно.

Следовало признать, что я сама себе ходячая проблема, а еще и пес.

Как быть?

Раздевшись, я нырнула в черную воду с головой.

Холодно. До того, что дыхание перехватывает. Но холод, рожденный родниками, сменяется благословенным теплом. Я расслабляюсь, позволяя тончайшей сети пузырьков опутать себя.

С водой мы всегда умели найти общий язык. И сейчас она отозвалась на прикосновение упреком:

…злое думаешь.

Как уж получается.

Я коснулась топкого вязкого дна — пальцы провалились в илистую подушку, а ладони уперлись в осклизлые стены бочага. Вода ласкала кожу, и постепенно я успокаивалась. Мысли становились неспешными, ленивыми, как рыбина, которая поселилась на дне бочага. Она не показывалась, лишь изредка касалась ног, царапая тяжелой чешуей.

Да, пес будет мешать.

Он слишком приметный, а в этих краях собак ненавидят искренне и люто. Кто бы не вывел его сюда, он хотел одного — чтобы пес умер, и смерть эта была бы мучительна.

А я помешала.

И чем это грозит?

Если поймают, убьют обоих… что еще? Ему нужна одежда — от его лохмотьев, даже если постирать и зашить, проку мало. Обувь. Кормить придется, а я себя с трудом прокормить могу, он же втрое крупнее и болен. Быстро идти не сможет, и вообще не уверена, сможет ли… а мне нужно попасть к Перевалу до наступления зимы. Я чудом пережила предыдущую и вряд ли получится повторить подвиг. Если застряну здесь, погибну сама. Самое разумное решение — оставить его здесь. Тихо собраться и уйти… или дать сонного зелья, он выпьет из моих рук. Уснет. И просто перестанет быть.

Это тоже своего рода милосердие. Но почему мне тошно от одной мысли о подобном милосердии?

…не думай о плохом. Не слушай лес.

Вода подтолкнула меня к поверхности.

Не буду. Попытаюсь о хорошем. Что у нас есть? Пес одна штука. Чистокровный. Из Высших. А эти своих не бросают. На то, что ко мне проникнутся любовью и благодарностью рассчитывать не стоит, но к долгу крови Высшие относятся серьезно.

И если все-таки выживем, то… я попрошу награду, такую, чтобы хватило на жизнь. Вдруг да окажется, что брат не лишком-то счастлив внезапному моему воскрешению. Ну да, с чего ему меня любить? Он — наследник, будущий райгрэ, вожак… или уже не будущий, а состоявшийся, как-никак семь лет не виделись. Я — позор рода… точнее, позор — моя матушка, а я так, живое свидетельство глубины ее падения. Во всяком случае, пока еще живое, а там — видно будет. Главное, что деньги мне всяко пригодятся.

Прогонит брат, куплю себе домик в деревне.

Огород заведу. Стану овец лечить, коров… поля заговаривать. Чем не радужная перспектива?

Будем считать, что с мотивами своих алогичных поступков я разобралась.

Вода зажурчала. Смеется? Пускай. Она, в отличие от леса, легкая. Ей корысть непонятна, вот и сочиняет для себя собственные истории.

…ниже по течению мучной орех растет.

— Знаю, я видела, — зачерпнув горсть, я позволила каплям стекать по коже. Вода любит ласку. И мои волосы растащила по прядкам, украсила воздушными пузырьками, еще и тонкие стебельки травы вплела. — Орехи только-только появились. Им еще месяц зреть.

…прошлогодние. Большие. Много.

Значит, минимум больше двух. И мне следовало бы самой подумать, что не все плоды прорастают.

— Спасибо.

Вода нежно лизнула в щеку.

— И я тебя люблю.

Распластав собачье тряпье, к которому и прикасаться было противно, на дне ручья, я придавила его камнями. Вода вымоет грязь, или точнее сменит одну на другую, но глину я позже выполощу. Главное, чтобы высохло за ночь. Вот не отпускало меня ощущение, что скоро мне предстоит распрощаться с оврагом.

Впрочем, пока хватало дел насущных, которые — лучшая помеха мрачным мыслям.

Пес уже проснулся… надо все-таки назвать его как-нибудь, а то неудобно разговаривать, на пса еще обидится. Он сидел в куче листьев и вертел головой.

— Я здесь, — я подходила, стараясь наступать на все ветки, чтобы он слышал.

Судя по запаху, обед был готов. Надеюсь, пес не станет отказываться, потому что мяса при всем моем желании я ему не найду.

Пес наблюдал за мной, словно мог видеть. А глаза-то опять гноем затянуло… и значит, пойду я не только за мучным орехом. Неподалеку рос старый дуб, который не откажется поделиться корой. Ромашку и мать-и-мачеху на берегу видела. Где-то рядом была и таволга…

Как обычно, что найду, то и мое.

Вот и миска пригодилась, не зря же я ее столько времени на себе тащила, стеклянную, с узором из белых лилий. Миску я оставила себе, а рядом с псом котелок поставила. И единственную ложку в порыве благородства отдала. Ему, небось, без ложки совсем непривычно, а мне руками вкуснее даже.

— Вот, — я провела его пальцами по краю котелка. — Только осторожно, горячее пока. Подожди, пусть остынет немного.

Ожидание давалось ему нелегко. Пес склонился над котелком, вдыхая запах, и выражение лица у него было таким, что я губу прикусила. Нельзя так с ним. И отвлечь вряд ли получится, но попробовать стоит.

— Как мне тебя называть? Я понимаю, что не могу спрашивать родовое имя…

Повернул голову, но при этом лег так, что стало ясно — котелок не отдаст. Я и не собиралась забирать, просто… в лагере тоже любили шутить. По-всякому.

— …но мне как-то надо к тебе обращаться.

— Оден.

— Эйо.

— Помню. Радость.

Надо же, а я и не думала, что он тогда был в состоянии понимать что-либо. Он же вновь повернулся к котелку. Зачерпнул варево. Подул. Попробовал.

— Когда ты в последний раз ел?

— Давно.

И вкус ему безразличен. И ложка не нужна. Я ведь помню себя, когда впервые оказалась по ту сторону ограды, когда поняла, что могу наесться досыта, и уже неважно было, что в миске, главное — горячее и много. В Храме были хорошие дрессировщики, знали, что мясная каша в тот момент эффективнее хлыста и угроз. Да и чего будет бояться тот, кто еще вчера стоял на пороге смерти. И позавчера. И за день до этого? За проклятую бездну дней? Разве что подавиться едой, такой долгожданной, обильной, которую глотаешь, не жуя, движимый одной мыслью — утолить, наконец, голод.

И ласковый укоряющий взгляд Матери-Жрицы сдерживал лучше угроз.

Нам так хотелось ей понравиться, но не потому, что она красива и милосердна, но потому что стоит у котла. И значит, от нее зависит, будет ли добавка.

Пес был умнее. Он ел аккуратно, тщательно разжевывая сечку, которая после варки не стала мягче. Котелок вылижет до блеска, тут и думать нечего. Главное, чтобы эта еда впрок пошла.

Меня от жадности рвало.

Да и не только меня…

— Оден, — все же хлеб и сыр я оставила на потом, мало ли, вдруг вода ошиблась, да и завтрашний день тоже пережить надо. — Сейчас я уйду.

Дернулся и от еды отвлекся.

— Ненадолго. Я вернусь, обещаю. Надо силки проверить. И кое-каких трав собрать.

…ниже по течению сныть росла. Из нее суп сварить можно, если еще крапивы и молодых листьев папоротника собрать, получится вкусно. Да и все лучше, чем ничего…

— Поэтому, если тебе куда-то надо, например в кусты…

Мотнул головой. Ну, мое дело предложить.

— Хорошо, тогда, пожалуйста, сиди тихо.

— Я понимаю.

Это вряд ли. Я даже не людей опасаюсь, — леса.

— Это место небезопасно. Лес может причинить тебе вред. Ты пока…

…обвинить высокородного в слабости — значит, нанести смертельное оскорбление.

— …не совсем здоров.

— Слеп. Беспомощен. Не выживу. Ты нужна.

Вот и хорошо, будем считать, что договорились.

— Я вернусь, — зачем-то повторила я и, не устояв, коснулась светлой макушки, а Оден, вместо того, чтобы отшатнуться — все-таки он не настолько же собака — потянулся за этой нечаянной лаской.

Нельзя к нему привязываться. И нельзя привязывать его.

Мы просто дойдем до перевала, а там… как-нибудь.

Оден представлял себе свободу иначе.

Он точно знал, как это будет. Он рисовал себе этот момент в воображении… сколько? Недели? Месяцы? Там, под Холмами, время становится другим.

Нет больше дня и ночи, но только шаги стражника над головой. На нижнем уровне их четверо. И Оден быстро учится различать каждого. Первый и третий — безразличны. Второй не упускает момента остановиться и заговорить.

Он рассказывает о том, что Королева Туманов прошла над перевалом. И что долина, та самая, которую пытался защитить Оден, перестала существовать, как и город, и все, кто в городе…

…что Стальной король слаб и отступает.

…рудные жилы гибнут одна за другой. И скоро наступит момент, когда город Железа и Камня прекратит свое существование. Оден жив лишь потому, что Королева желает провести его по улицам.

Тот, второй, был влюблен в Королеву.

Он произносил ее имя с придыханием и запах его — когда Оден еще умел различать оттенки запахов — менялся. Он вещал о долге, чести и милосердии, которое не позволяет Королеве избавиться от ничтожества.

Четвертый молчал. Он вставал на решетку и просто стоял, прислушиваясь к тому, что происходит. Иногда — ронял что-то вниз. Хлеб. И вонючий козий сыр, который так любят дети Лозы. Однажды он все же открыл рот.

— Дочь Королевы угодила в западню. Возможно, тебя обменяют.

Кто еще слышал эти слова?

Больше четвертый не появился. А про Одена вновь вспомнили.

Королеве Мэб был к лицу багряный, оттенял совершенную белизну кожи. И корона Лоз и Терний сияла в полумраке подвала.

— Я предложила им обменять тебя на мою девочку, — иногда она позволяла голосу изображать нежность. — Зачем им дочь несчастной королевы? Но нет, отказались… и моя девочка умерла. Так почему я должна оставить тебя в живых?

И время застыло.

На ее руках — пурпурные рубины, и отблески их окрашивают кожу розовым, словно Королева Мэб пыталась смыть кровь, но не оттерла до конца.

— Почему? Ты не нужен им…

Она желала услышать ответ на свой вопрос. И повторяла его вновь и вновь…

— И упрямый, цепляешься за жизнь. Чего ради?

— …потому что у меня есть невеста…

Ее смех — стеклянная пудра на свежих ранах.

— Что ж, — рука с рубиновыми когтями закрывает глаза. — Живи… возможно, когда-нибудь я подарю тебе свободу.

Она сдержала слово.

Оден ждал, что за ним придут. Слушал землю, надеясь уловить тот момент, когда старые глыбы начинают трескаться, пропуская огненный ручей. И песню железа, разрывающего землю. Шаги, не охраны, другие. Голос, который он узнает, несмотря ни на что.

Брат вытащит.

Скажет, что все уже закончилось. Отвезет домой. Не в городской особняк, но в старое поместье, в его, Одена, комнату, окна которой выходят на тисовую аллею.

Стены из яшмы и нефрита, прошитого тонкой золотой нитью. И старый камин, который вечно начинает чадить при первой растопке. Тяжелое кресло — в нем хорошо думалось. Стол из каменного дерева. Оден помнит. И даже то, что правая створка окна слегка провисает, а летом на бархатных портьерах оседает тополиный пух. Тополь в саду лишь один, и каждый год появляется желание его спилить, но посажен он был еще прадедом Одена…

Любимое место Виттара, вечно с книгой прятался. Точнее, думал, что прячется, а на самом деле все знали, где его искать.

Не пришел.

Жив ли? Война ведь была. Долгая, наверное. Кровавая. Но она закончилась, и Одену подарили свободу. Вот только теперь его жизнь зависит от женской прихоти. Пожалела? И как надолго хватит этой жалости?

День? Два? Дольше? Скоро ей надоест играть в спасительницу.

Уйдет.

Уже ушла, пусть и обещала вернуться, но… обещания ничего не стоят.

Нет. Костер остался. И вещи. Значит, действительно вернется. Она молода, если судить по запаху. Серебро, вереск и мед. Мед и вереск. Серебра лишь капля.

Вереск рос на предгорьях Гримхольда. И по весне распускался цветами лиловыми, белыми. Кланялся ветру, дарил нежный аромат, которым даже местные туманы пахли. Летняя жара иссушала скалы, и запах становился тягучим, вязким.

А по осени в крепость привозили бочки с вересковым медом.

Оден помнит. Наверное. Он уже сам не знает, что из всего — память, а что — его фантазия.

Он понюхал свои руки, пытаясь разобраться с запахами. Собственный имел выраженные кислые оттенки, которые появляются у тех, кто болен. Правильно, Оден не здоров. Каша. Сажа — это с котелка. Металл. Прелые листья. Трава.

Надо сосредоточиться, пусть бы и тяжело. В голове туман и нос все еще забит, но кое-что уловить получается. Деревья. Некоторые близко, некоторые — дальше. Снова трава и снова листья, скорее всего — опад. Прошлогодний. Сейчас тепло, следовательно, или поздняя весна, или лето, или ранняя осень. Но осенью листва пахнет иначе. Все-таки весна или лето.

Какого года?

На травяном ковре — цветочные нити. Дальше — вода. Пожалуй, он сумел бы дойти до кромки и вернуться по собственному следу. Или… Оден принюхался.

Серебро, вереск и мед.

Узор поверх сухой листвы. И шепот деревьев будто подталкивает. Что может быть проще — пойти по следу? Это даже щенок сумеет. Или Оден боится?

Будь он и вправду щенком, не устоял бы перед искушением. Но его спасительница права: лес не безопасен. И мало ли, что встретится на пути.

Разочарованный шелест был ответом.

Пускай. Оден перевернулся на живот и прикрыл веки. Он умел ждать, и просто лежал, наслаждаясь теплом — отвык от солнца — и отсутствием стен. Нет больше клетки. И решетки над головой. Ошейника, не позволяющего опустить голову. И железа на руках, мертвого, тяжелого. Первое время Оден пытался от него избавиться. Альвов это забавляло.

И альвов нет.

Наверное, совсем нет, если его отпустили. Эйо вернется, расскажет, сколько времени прошло с падения Гримхольда… впрочем, он знает, что война была и что дети Камня и Железа одержали победу. А остальное — так ли важно?

Птица беззвучно соскользнула с ветки на кучу листвы и замерла, уставившись на пса выпуклым черным глазом. Ворон был стар и хитер. Его перья отливали чернотой, а на массивном клюве, который с легкостью проламывал черепа мышей, мелких птиц и даже молодых зайцев, уже проступили седые пятна. Впрочем, до той дряхлости, за которой следует смерть, ворону было еще далеко.

Последние годы были сытыми: война оставляла изрядно мертвецов, чтобы ворон раздобрел и сделался ленив. Оттого нынешняя весна его разочаровала.

И вот теперь такая удача…

Ворон прыгнул, подбираясь к добыче.

Остановился. Прислушался. Потер когтистой лапой клюв, готовый, однако, при малейшем признаке опасности взлететь. Но нет, мертвец был приятно мертв, вот только лежал неудобно, на животе. И до глаз добраться не выйдет. Впрочем, это были мелочи.

И решившись, ворон перелетел на плечо.

Уселся, впившись когтями в шкуру. Не такая она и толстая, ко всему уже подрана. И надо лишь выбрать рану шире, такую, сквозь которую проглядывало бы розовое мясо.

Ворон поднялся повыше и, примерившись, ткнул клювом в шею.

Добыча не шелохнулась.

Мертвый. Точно мертвый. И надо спешить, пока не набежали падальщики, к которым себя ворон никак не относил. Но вспомнив о конкурентах, разволновался. Разоренные гнезда не давали того ощущения сытости, к которому он привык. И нынешняя добыча — ворон распрекрасно помнил, что все мясные годы рано или поздно сменялись голодными — вполне могла быть последней. Он расправил крылья и ударил изо всех сил, вонзив клюв-щипцы в окно открытой раны. И зацепив кусок мяса, потянул.

Вот только вытянуть не успел. Тяжелая массивная лапа накрыла ворона. Пальцы сдавили грудь, хрустнули кости. И ворон с тоской вынужден был признать, что его обманули.

Подмяв птицу под себя, Оден потер плечо. Кажется, кровь пошла. Плохо: запах привлечет других хищников. И если с птицей Оден справился, то волка одолеет вряд ли… или медведя.

Нашарив костер, который почти погас, Оден зачерпнул горсть горячей золы и прижал к ране. Он привычно отмахнулся от боли, куда более слабой, чем та, которую ему приходилось испытывать, и занялся добычей. От птицы пахло птицей и немного — падалью. Крупная. Весит не меньше двух стоунов. Перья жесткие. Есть когти, но не такие, как у соколов, и клюв прямой.

Раньше достаточно было бы взгляда, а сейчас приходилось угадывать.

Все занятие.

Оден попытался вспомнить, какие птицы водятся в лесах, но вынужден был признать, что знания его в данном вопросе более чем размытые.

Главное, что в любом случае она съедобна.

Как показалось, лес над головой зашумел одобрительно.

## Глава 5. Другая сторона

Спустившись в библиотеку, Виттар сделал глубокий вдох и сосчитал количество томов на ближайшей полке. Обычно это действие успокаивало, однако сейчас требовалось нечто большее.

Некоторое время он просто ходил, изредка касаясь пропыленных корешков — слуг в доме было вчетверо меньше обычного, и не оттого, что род Красного Золота обеднел, но потому, что Виттара раздражала всяческая суета, которая была бы неизбежна. Он уже привык к тишине дома, которая многим казалась зловещей, и некоторому запустению.

Старинный особняк, в отличие от хозяина, умел ждать.

Но и он в последнее время как-то резко постарел. Побелевшие оконные стекла, словно затянутые бельмами глаза, больше не пропускали света. Неподъемны стали веки тяжелых гардин. Скрипел паркет, трещины ползли по стенам, разрезая каменные пласты отделки. И вездесущая пыль, будто седина, покрывала вещи. Дом сдавал комнату за комнатой, и стонами, вздохами жаловался призракам на хозяйское равнодушие.

Слуги же, улавливая его настроение, не спешили помогать старику.

Конечно, будь жив степенный Мангстрэйм, бессменный мажордом, он не допустил бы подобного произвола. Но Мангстрэйм ушел, следом за ним и его супруга, пятьдесят восемь лет служившая при доме экономкой, а Виттар так и не удосужился найти замену.

Впрочем, он и не пытался: не до того было.

Виттар заставил себя остановиться перед зеркалом, чья поверхность помутнела и оттого отражение выглядело расплывчатым, словно бы по ту сторону стекла стоял призрак, и спокойно расстегнуть все восемнадцать пуговиц на кителе.

Пуговицы были квадратными и неудобными, с трудом проходившими в узкие петли, оттого простейшее действие это требовало полной сосредоточенности. Китель он аккуратно повесил на спинку кресла, поправил лацканы и манжеты. Пригладил волосы.

Успокоение не приходило.

И контроль над собственным телом давался с трудом. Живое железо стучало в виски, требуя свободы. Враг. Нужен враг.

Кровь. Смерть.

Охота.

След, чтобы яркий и по земле. Погоня. Бег, который закончится схваткой. И скрежет когтей по стальной броне. Визг добычи. Треск плоти в тисках челюстей.

Агония зверя.

Или не совсем, чтобы зверя.

Живое железо требовало свободы. Ненадолго… ведь легче станет, если Виттар поддастся, послушает себя, позволит себе то, на что имеет полное право.

Не бешенство — он же не теряет разум, вполне отдает себе отчет во всем, что собирается делать — но справедливая месть. Жизнь за жизнь. Честный размен.

Чья жизнь?

Какая разница. Главное, что не одна. Одной недостаточно.

В этом и дело, что никогда не будет достаточно. И Виттар не без труда подавил шепоток железа. Здесь ли, разрешенная, либо же за Перевалом, но охота не принесет ничего, кроме усталости и эйфории, которые продлятся несколько дней, напрочь лишая способности мыслить разумно. В нынешних же обстоятельствах данная способность была необходима.

Самоконтроль спас в Каменном логе.

Позволил удержаться на краю после того, как крепость Гримхольд пала. И позже, когда стало ясно, что Оден жив… и все четыре с половиной года. И допустить срыв именно сейчас?

Невозможно.

Виттар заставил себя навести на столе порядок. Разложив стальные перья по бархатным гнездам, он вернул ножи для бумаг в футляр и выровнял стопку бумаг — кажется, счета и с позапрошлого месяца лежат, а у Виттара не доходят руки. Последним действом — пересчет камней на циферблате старого брегета, давным-давно потерявшего точность хода.

Ни один часовщик не брался чинить брегет, пусть бы и деньги Виттар предлагал немалые, но… слишком старая, чересчур ценная вещь.

Вдруг да совсем сломается?

С прошлого раза минутная стрелка сдвинулась на четверть круга. Даже медленное, время уходило. И Виттар захлопнул крышку: пришла пора заняться делом.

Крайт явился по вызову незамедлительно. Хороший щенок, молодой, не в меру наглый, но даровитый, что подтверждает собственную теорию Виттара о вымесках. Появившийся на свет от незаконной связи, Крайт был сильнее человека, но в то же время несоизмеримо слабее любого пса. Живого железа в нем хватало на то, чтобы перекинуться, но броня получалась мягкой, тонкой, как кожа. В отличие от кожи, броня рвалась, и уже потом, на откате, оставляла глубокие раны.

И плечи Крайта пестрели старыми и свежими шрамами.

Вот и сейчас рука на перевязи и, судя по скрученным пальцам, рана отнюдь не пустяковая. Левая половина лица заплыла, даже нельзя сказать, один синяк или несколько. На шее — свежий шов, почти рядом с яремной веной. Повезло ему. В очередной раз повезло.

— Доброго дня, райгрэ Виттар, — не слишком-то бодро произнес Крайт, и мазнул ладонью по распухшему носу.

Мальчишка.

Как есть мальчишка. Невысокий, тощий и угловатый, Крайт буквально притягивал неприятности. От людей ему достались мягкие черты лица, веснушки и ярко-рыжие, выгорающие на макушке волосы, которые ко всему торчали дыбом — гребни Крайт вечно терял, даже тот, который Виттар самолично повесил ему на шею. И вроде шнурок был прочным, но к концу дня гребня не стало.

Со столь же завидной регулярностью терялись пуговицы с жилета, восковые карандаши, которые Крайт предпочитал прочим, грифели, линейки, ножи и ножницы, и вообще всякие небольшие предметы, оказавшиеся вблизи щенка.

Причем происходило это безо всякого злого умысла с его стороны.

— Опять? — Виттара дразнил запах свежей крови и ланолиновой мази, которую Крайт предпочитал всем прочим.

— Ну… оно само вышло. Тот первым начал и…

В драки Крайт ввязывался с завидным постоянством, все пытаясь доказать кому-то, что достоин зваться псом. Он ведь вышел из Каменного лога, верно? Это ли не лучшее свидетельство… и если раньше Виттар смотрел на забавы сквозь пальцы, то в этот раз испытал желание взять щенка за горло.

Сколько раз ему было говорено, чтобы не лез туда, куда не просят?

И вот теперь, когда его талант нужен как никогда, Крайт не сможет работать в полную силу.

— Я больше не буду, — Крайт чувствовал настроение. — Мне жаль, что я вас подвел.

— Да. Свободен.

Есть другие нюхачи, пусть и не такие чувствительные…

— Я сумею, — уходить Крайт и не думал. — Пожалуйста, поверьте, я сумею. Это ерунда. И не помешает. Я привык к такому и… сделаю, что скажете. Все сделаю.

И голос жалобный.

Здоровая щека покраснела, скрывая ржавчину веснушек.

— Вы же ничего не потеряете, если я попробую, — Крайт судорожно сглотнул. — Райгрэ Виттар, вы же знаете, что лучше меня никого нет!

Это было правдой. В противном случае Виттар не стал бы возиться с наглым и беспокойным щенком.

— И… и у меня появилась идея, — он посмел поднять взгляд, но тотчас опустил, всем видом выказывая раскаяние и готовность понести любую кару. — Мы неправильно ищем.

Последняя фраза была произнесена шепотом. Впрочем, вряд ли кто-нибудь, кроме Крайта посмел бы сказать Виттару в глаза, что он что-то делает неправильно.

— Продолжай.

— Вы… мне сказали посмотреть на тех, кто вышел… оттуда.

И Крайт исполнил приказ. Когда он вернулся, то заперся у себя и просидел три дня. Еще неделю щека дергалась. Вымески всегда испытывали трудности с самоконтролем. Еще одна причина, почему Виттар должен себя сдерживать.

— В них не осталось живого железа.

Это Виттар знал.

— Их… суть изменилась, — теперь Крайт говорил осторожно, тщательно подбирая слова. Пальцы здоровой руки поглаживали больную. А рубашка снова мятая и в пятнах. Жилет расстегнут, зато широкие кожаные подтяжки подняли штаны едва ли не до шеи. — Она стала более…

— Человеческой?

Теперь раздражение вызывала медлительность.

Ну и носки ярко-красного цвета. Виттар знать не желал, где это недоразумение их выискивает.

— Нет. Скорее детской. Упрощенной. Такой, которая бывает до пробуждения. До Каменного лога.

— И когда ты понял?

Крайт понурился.

— Сегодня. Я знал, что с ними. И знал, почему. Это мешало видеть. А сегодня я проснулся…

…наверняка с головной болью, ноющим телом и ощущением совершенной ошибки, за которую придется ответить. Задница чувствовала очередную порку, побуждая голову к поиску альтернативных решений.

— …и сообразил. Простите, райгрэ Виттар. Я виноват.

Не он один. Самому Виттару следовало бы сообразить: очевидный же факт. И нет ничего хуже очевидных фактов, которые до того очевидны, что задуматься над ними не приходит в голову.

— Если внести поправки… я взял на себя смелость…

— Идем. И если ты еще раз влезешь в драку, то сюда не возвращайся. Ясно?

Крайт кивнул.

Принял ли угрозу всерьез? Или опять мимо ушей пропустил, задумавшись над свежим аспектом старой проблемы.

Карта занимала половину стены. Она была настолько подробна, насколько это было возможно, и все четыре года Виттар вносил изменения.

Алые мазки жил, сплетавшихся в одну сеть, чей источник в Каменном логе. Драгоценные камни городов, поселений и костяные метки крупных усадьб. Дороги. Реки. Линия предгорий. Черная метка — Гримхольд и восстановленный Перевал. По другую сторону — земли детей Лозы.

Гранитные тени Холмов. Изрезанная линия побережья и морская лазурь, за которой скрываются Затерянные острова. При мысли о них руки сжались в кулаки, и живое железо поспешило воспользоваться слабостью. Острые шипы пробили кожу, сплетаясь в тонкую кольчужную броню.

Контроль.

Виттар не имеет права на слабость.

Итак, семьсот шестьдесят три поселения, которые можно условно отнести к городам. Вряд ли бы Мэб снизошла до деревни. И свидетелей не так много — а свидетели нужны, иначе эта месть будет лишена смысла, и ненависть к псам там ниже.

— Погаси те, где население превышает десять тысяч, — Виттар разглядывал карту, пытаясь понять, что еще он упускает.

Королевские эмиссары первым делом займутся крупными городами, где и без того уже имеются стационарные гарнизоны. Но Мэб это предвидела бы, как и то, что вряд ли власти захотят проблем с детьми Камня и Железа. Нет, в крупном городе беспризорного пса посадили бы под замок, а затем передали бы своим. Там понимают, что перемены неизбежны…

Яркие точки осыпаются искрами.

— Теперь убери те, которые в пределах пятидесяти лиг от границы.

С одной стороны там накал эмоций выше, с другой — королевские полки его уравновешивают.

— А теперь те, что на побережье.

За отправкой кораблей наблюдают.

— И сами холмы… радиус дай миль десять.

Осталась широкая полоса. И городов — полторы сотни, меньше, чем было, но больше, чем можно прочесать.

— Я справлюсь, — упрямо повторил Крайт, вытягивая обе ладони к карте. Раненая рука слушалась с трудом, и Крайт несколько раз сжал и разжал пальцы, разгоняя кровь. Он начал раскачиваться, переваливаясь с ноги на ногу, пусть бы и смысла в этих движениях не было, но Крайт утверждал, что так ему легче сосредоточиться.

Мальчишка.

Но талантливый до безумия. И он такой не один. Вот только какой прок с таланта, если за спиной нет опоры рода? Один шанс — прибиться к чужому дому. И ведь прибивались, приживались как-то, подпитывая истоки родовых жил свежей кровью. Но сейчас чужаков особенно не любят.

Оттого и смотрят на Крайта искоса, а когда снисходят до того, чтобы заметить, дело заканчивается дракой. И бестолочь эта не понимает, что любая из них может последней оказаться. Его унижали. Калечили, наказывая за наглость, но оставляли в живых, понимая, перед кем придется отвечать за смерть. Только однажды кто-нибудь поддастся искушению.

Дичающих много.

Злых и зубастых — и того больше. А талантливых, чтобы по-настоящему, чтобы дар и умение — единицы.

Запереть его, что ли, пока не поумнеет?

Ладони Крайта скользили над картой, то расходясь, то смыкаясь над каменной грудой холмов, словно бы желая скрыть ее от глаз Виттара. И вновь размыкались, выворачивались, зачерпывая невидимые нити. Пальцы дергались, и уголки губ, причем левый полз вверх, а правый — опускался. Из носа ползла струйка крови, а заплывший глаз вдруг прорезался.

Виттар налил вина, добавил два куска сахара и щепоть корицы, размешал и нагрел.

И когда мальчишка — он действительно старался, выложившись до капли, не из страха, не из желания угодить, но потому, что мог — покачнулся и начал оседать, Виттар подхватил его.

Кресло стояло рядом.

— Райгрэ, я… — губы все еще дергались, и речь была нечленораздельна.

— Пей, — Виттар поднес к губам кубок.

Первый глоток Крайт не сумел удержать, вино потекло по губам, щекам, шее. Крайт попытался вытереться, но руки не слушались. Частичный паралич — нормальное явление, и оба знали, что он пройдет.

— Глотай, — вино приходилось вливать меж сведенных судорогой губ. И Виттар, честно говоря, опасался, что однажды его подопечный попросту подавится.

На этот раз обошлось.

— От холмов. Круги. Возмущения. На рассвете. Сильное — к побережью. Альяро.

Королева Мэб последней взошла на корабль. А с нею — свита. И каждый из них — сам по себе источник.

— Второе по силе — Крымш.

Городок в сорока лигах от холмов.

— Но по форме и характеру, — с каждым словом Крайт говорил все лучше, — похоже на отраженное эхо первого выброса. Почти полное соответствие контура в зеркальном преломлении.

Виттар кивнул, показывая, что понимает.

— Есть еще следы…

…которые для большинства королевских нюхачей затерялись бы в шуме первичного выброса, на что Мэб и рассчитывала.

— …вот, — Крайт взмахом руки нарисовал три десятка векторов. — Цвет соответствует яркости, но…

Мальчишка выглядел довольным.

— Если убрать те, где чувствуется след живого железа…

…которого в Одене не осталось…

— …то остается.

Пять точек. Города. Похожи друг на друга, как близнецы. Равноудалены от границы и побережья, от городов крупных, от военных гарнизонов. Население в пределах трех-пяти тысяч, преимущественно — люди. Впрочем, после лагерей и чисток, можно с уверенностью заявить — люди.

Три из пяти возникли на торговых путях. Один — близ карьеров, где добывали белую глину. И один — на болотах… все пятеро отличались преданностью Короне Лозы и Терний.

И вряд ли были счастливы поражению в войне.

В каждом из этих пяти городков пса убьют быстро и жестоко.

Но Оден был жив. Почему? И как долго продлится это везение? Виттар надеялся, что его хватит до прибытия поисковых отрядов. Он не собирался отвлекать королевских эмиссаров, у него имелись собственные люди.

Пять точек.

Пять контуров переноса. И родовой жилы хватит, если создавать узкие коридоры, ограниченные по времени существования. Часа три-четыре… мало.

Значит, цеплять якорь придется как можно ближе к городу.

В крайнем случае, всегда остается вариант возвращения стандартным способом.

— К утру я расчеты сделаю. И контуры набросаю. Останется только открыть…

К утру? Слишком долго, но торопить нельзя. Ошибка в расчетах грозит обвалом коридора или вообще каскад спровоцирует с взрывом в финале. Нет, свою работу Крайт сделает без понуканий.

— Райгрэ, — Крайт допил вино и привычно обнаглел. — Вы пойдете?

— Не знаю пока.

Его тянет отправиться по ту сторону хребта, не отпускает мысль, что именно Виттар поймает нужный след, он ведь брат, он почует, узнает, услышит по голосу крови, но… эмоциям не стоит поддаваться. Способностями Крайта Виттар не обладает.

Его задача в ином.

Кто-то должен отвести энергию жилы. И контролировать наполнение.

А потом? Ждать?

— Посмотрим. Если хватит сил, — мальчишка заслужил ответ.

— А я?

— А ты…

Не хотелось бы рисковать.

— Куда хочешь?

Крайт не глядя ткнул в карту, и из пяти огоньков остался один.

— Почему?

— Не знаю, — ответил он. — Просто… название смешное.

Он густо покраснел, стесняясь того, что выбор его обусловлен такой мелочью, неуместной в подобных обстоятельствах. Но… не все звуки разум слышит отчетливо.

И Виттар посмотрел на городок, раздумывая, что, возможно, имеет смысл возглавить именно этот отряд. В конце концов, стабилизированная жила в особом контроле не нуждается. А Виттар просто проверит, глядишь, на месте тот самый звук, который привлек внимание Крайта, пусть бы и не на уровне разума, но зазвучит яснее.

## Глава 6. О войне и мире

Мироздание соизволило мне улыбнуться, что было довольно-таки подозрительно. Мой жизненный опыт подсказывал, что за каждой такой улыбкой следует хороший же пинок, и вместо того, чтобы радоваться жизни, я мысленно нащупывала пути к отступлению.

Уходить придется по воде: лесу я не настолько доверяю, точнее не доверяю совершенно. С него станется вывести на след собак, обычных, четвероногих, за которыми как правило идут всадники с арбалетами, копьями и желанием потешить душу хорошей травлей. И если одна я с легкость избавилась бы от такого сопровождения, то пес все осложнял.

Хорошая мишень. Большая. Неповоротливая…

Безопасная для охотничков.

Нет, может, конечно, повезет и все обойдется, но… уходить лучше по воде.

Она же подсказала путь.

Ручей не исчезал, но, наполняясь силой подземных родников, расширялся и превращался в полновесную речушку с топким илистым дном и неторопливым течением. Вода шептала о том, что дальше речушка разбивалась на рукава, поила землю-без-леса и пряталась под камнями. Там же, набравшись глубинного жара, выносила на поверхность мертвую бурую землю, горячую и едкую.

Полагаю, речь идет о серных источниках, которые, если я правильно помню, должны быть южнее. Почти по пути… сера воняет, и собаки будут бесполезны. Моему тоже придется нелегко, но тут уж потерпит как-нибудь.

Одно меня смущало — вода говорила, что до источников «далеко», а в ее понимании это означало от нескольких лиг до нескольких десятков лиг, которые придется преодолеть мало того, что пешком, так и по открытой местности.

Мироздание помалкивало, не спеша облегчить мне работу.

Оно и так было добро.

На топком берегу, под молодой порослью мучного ореха я и вправду выкопала полторы дюжины прошлогодних плодов, крупных, с мой кулак, в плотной осклизлой кожуре, которая на солнце быстро подсыхала и трескалась. А в силки попался заяц.

— С чего вдруг такие подарки? — поинтересовалась я у леса.

Он не ответил, только уронил на волосы сережку вяза.

Зайца я освежевала на месте, закопав шкуру и потроха в кучу листвы: лес имел право на долю в добыче. И цепочка муравьев тотчас устремилась по кровяному следу.

Мясо — это хорошо… мяса я и сама давненько не видела.

С последнего хутора, кажется, где со мной расплатились салом, колечком сухой домашней колбасы и связкой сушеных лещей. Когда это было? Не помню. В лесу все дни похожи друг на друга, и легко заблудиться во времени.

Калужница как раз зацветала… и дождь шел. Точно, дождь помню распрекрасно и то, как пожилой хозяин хутора уговаривал остаться на ночь. Темно было, слякотно снаружи, а при доме аккурат баню растопили, и местечко мне на самой печи обещано было, теплое…

Он говорил и руки потирал, красные, растрескавшиеся. И медное колечко почти слилось с выдубленной кожей, вросло в плоть.

Я на колечко и глядела.

А потом вдруг поймала на себе цепкий жадный хозяйкин взгляд и передумала оставаться. Женщин куда сложнее обмануть, особенно таких, которые долго живут при лесе и научились слушать.

Останавливать не посмели.

Конечно, может, люди и вправду решили проявить доброту, но лучше ночь помокнуть, чем очнуться в погребе… а то и вовсе на поле.

Весна — хорошее время для ритуалов.

А вот колбаса была хорошей, с чесноком и тмином… жаль, закончилась быстро.

Завернув тушку в листья лопуха, я занялась травами, которые лес любезно подсовывал под руки. Дуб, ромашка… чистотел вот. И чабрец, из которого выйдет чай. Пару веток прошлогодней брусники с красными ягодами. Полынь, душица… липа только-только зацвела, созывая пчелиные рои. Полынь. И даже редкий, не по сезону выбравшийся белокрестник, чьи мясистые побеги я выкапывала руками. Лучше нет средства от кожных язв, чем сок белокрестника.

И чем дальше, тем отчетливей становилось понимание: уходить придется и быстро.

Лес презрительно молчал.

Но в привычном его шелесте не было звуков иных, непривычных, которые предупредили бы о близкой опасности. И пес никуда не исчез — уж не знаю, боялась ли я подобного поворота дел или же надеялась на него. Но нет, Оден сидел в гнезде и, вытянув перед собой руки, сжимал и разжимал пальцы, вращал кистями, сгибал в локтях, осторожно поводил плечами, наново свыкаясь с собственным телом.

Ему самому не нравилась собственная беспомощность.

— Эй, — я подала голос, но опоздала на долю секунды: пес уже повернулся ко мне. Почуял? — Это я. Вернулась.

Пес втянул воздух и на выдохе произнес.

— Кровь? Рана?

— Заяц.

Кивок.

— В сумке — тина?

— Это мучной орех, но он в тине был, так что да, тина.

— И трава?

Сам он — трава. Впрочем, для псов все, что зеленое и растет — или трава, или куст, или дерево. Нюансы их интересуют мало.

— Стой, — велел Оден.

Надо же, только-только в себя приходить стали, а уже командуем. Ну да привычка — не железо, из крови не выплавишь. Пес поднялся и направился ко мне. Он ступал медленно, останавливаясь на каждом шаге, поводя головой, принюхиваясь. Слепой? Забыла, Эйо, что у него другое зрение имеется.

— И как? — поинтересовалась я.

С такой скоростью мы далеко не уйдем…

— Сложно. Будет лучше. Надо привыкнуть.

Оден остановился в шаге от меня и руку протянул, да так и застыл с растопыренной пятерней, ожидая ответа. И я ответила прикосновением. Странно. Ладонь к ладони. Его — огромная и теплая, мои пальцы едва достают до края. И выглядят такими нелепо-хрупкими. Палочки. И вспухшие узлы связок.

Я сильная, иначе не выжила бы, а тут…

Оден осторожно сжал руку и наклонился.

…а рука грязная… в заячьей крови, которая осталась под ногтями, в земле, в травяном соке… наверное, я принесла все запахи леса.

— Серебро. Вереск. Мед. Хороший запах.

Вот так просто? По запаху? Мама и вправду по одной линии из серебряных была. А папа вересковый мед варил…

— Разрешишь?

Пальцы коснулись щеки.

Любопытный, значит. И мне самой на его месте было бы интересно. Но есть нюанс, промолчать о котором не выйдет.

Я высвободила руку и предупредила:

— Не думаю, что тебе понравится. Во мне есть кровь альвов.

Уточнять, сколько, воздержимся.

— Я понял. Лес. Слышишь. Альв. Люди нет. Мы нет.

Выходит, без подсказки додумался. И как дальше быть? Оден все еще ждал разрешения.

— Я помню. Ты помогаешь. Не выживу. Не трону.

Что ж, если так, то пожалуйста…

Оден не спешит.

Подбородок. Губы. Нос. Линия брови. Ресницы трогает осторожно, кажется, боится причинить мне вред. Гладит волосы, внимательно ощупывает уши, наверное, пытаясь определить, сколько же во мне чужой крови. Хмурится. Переключает внимание на шею… а вот под рубашку лезть не стоит.

— И как? — я перехватываю его руку и отвожу в сторону.

— Не складывается.

Для этого опыт нужен. Наверное. Я плохо представляю, что такое слепота, и наверное, это страшно, но… пусть я буду девушкой без лица, чем той, чей вид вызывает отвращение.

— Ты высокая. Для человека.

Кровь такая… мешаная.

Мама была выше папы на полторы головы. Он носил ботинки на высокой подошве, а она никогда не делала высоких причесок. Наверное, над ними смеялись… скорее всего, что смеялись, но мне эта их разница казалась чем-то естественным.

— Я сказал плохое?

— Нет.

Не его вина, что однажды началась война. И что докатилась она до побережья, до маленького городка, где соседи знали друг друга, и потому двери домов никогда не закрывались. И сами эти дома были нарядными, как игрушки, особенно по весне, когда распускались гиацинты — белые, лиловые, красные и нежно-золотистые, сорта «Шампань». Потом наступало время нарциссов… тюльпанов… фрезий, роз и высоких ирисов, чьи восковые лепестки найо Барру добавляла в отбеливающие крема, и в ароматные воды, и кажется, даже в варенье.

Ей просто нравились ирисы.

В лагере она рисовала их на песке и горько плакала, когда кто-то наступал на рисунок. Найо Барру была слишком стара, чтобы выдержать долго, умерла в первый же месяц, кажется, так и не сумев поверить в реальность происходящего. А может и к лучшему, что умерла… в первый месяц — не так и страшно было.

— Завтра на рассвете уходим.

Уж лучше говорить о будущем, чем о прошлом.

И Оден, к счастью, не стал приставать с вопросами. Он развернулся и пошел по собственному следу, двигаясь куда как уверенней. Вот и молодец. Пусть тренируется.

Я себя тоже займу.

Выкину проклятые ирисы из головы… а они все не уходили и не уходили. Палисадники. Домашний виноград, который зрел долго, но вызревая, становился сладким до невозможности. И отец срезал его целыми гроздьями, складывая в дубовые бочки.

Их мыли за неделю до сбора, и я ненавидела эту работу, вечно потом руки в занозах были.

Вино делали все, не на продажу, но принято было, в каждом дворе — свой маленький секрет, который делает вино особым. И я еще помню терпкую сладость муската, цвет его, янтарный, золотой…

…убей его и станет легче.

Лес знал, когда вступить в беседу. Но он был неправ: не станет. Я знаю, мне пришлось убить, пусть не пса, но… какая разница? Чужая смерть, как дурман-трава, дает лишь временное облегчение, а потом только хуже.

— Оден, не уходи далеко, — попросила я.

Он добрался до бочага и, сев на краю, трогал воду. Она же радовалась знакомству и спешила играть, подсовывая ему то листья, то пучки травы, то ряску.

И одежду его подчистила: намокнув, лохмотья стали почти неподъемными. И я бросила их на ветку: до утра, если повезет, высохнут.

— Там птица, — нырять Оден воздержался: все-таки на редкость благоразумный у меня спутник. — Прилетела. Убил.

Ворон и крупный, тоже удача, мясо, конечно, будет жестким и с душком… пожалуй, его имеет смысл засушить. И часть зайца тоже. Остальное — сварим.

Плохо, соль почти закончилась и котелок один, зато, как я и предполагала, чистый. Наполнить водой, поставить на огонь, подбросить пару сухих веток и заняться орехами.

Оден, обойдя поляну по кругу, — чем дальше, тем свободнее он себя чувствовал — вернулся к гнезду.

— Что помочь?

— Ничего.

Я не гордая, я мыслю здраво: в нынешнем состоянии он бесполезен. Хотя…

— Травы для тебя одинаково пахнут или по-разному?

Подумал и вполне уверенно ответил:

— Разные.

Тогда польза будет. Я развязала узел, в который собирала травы.

— Надо разобрать. Сможешь?

Откажется? Сочтет предложение унижающим род и кровь? Но нет, Оден осторожно разворошив травяную гору — побеги белокрестница я благоразумно положила отдельно — он вытащил тонкий стебелек.

— Это?

— Ромашка. Хорошо успокаивает. И воспаление снимает. Вообще очень полезная трава, запах у нее резкий, характерный. Зачем тебе?

Псам не нужны травы, у них живое железо есть. У альвов — сок лозы. И только полукровкам да людям приходится использовать то, чем мир богат.

— Интересно. Много всего. Хочу знать, — он прикусил губу, пытаясь облечь мысли в слова. — Говорить. Отвык. Слушать. Голос. Нравится.

То есть Одену уже давно не случалось разговаривать, и голос мой ему приятен.

— Это — мята, — я занялась мучными орехами. Кожуру их следовало снимать аккуратно, стараясь не повредить розовую рыхлую мякоть. — Она приятно пахнет.

Оден фыркнул и поморщился, с его точки зрения запах мяты определенно не был приятным.

— Хороша при тошноте, например, если беременность тяжелая…

Ну это ему тоже как-то не грозит.

— Еще при сердечных болях. Или когда десны гноиться начинают. Но тогда ее с дубовой корой и липой смешивать надо… да, это липа.

— Помню. Чай. Вкусный.

Липу он нюхал долго, жмурился, возможно, вспоминая тот самый вкусный чай.

— Ее для глаз заварю… котовник.

Котовник Оден брезгливо, двумя пальцами откладывает в сторону, подальше от себя. Понимаю: котовник воняет куда сильнее мяты, и сомнительно, чтобы кошачья травка собаке по вкусу пришлась бы.

Закипает вода и, обдав ворона кипятком, я на несколько минут закапываю тушку в листья — пусть дойдет. Был бы теплым, и без кипятка обошлась бы. Не люблю ощипывать птицу…

…мама покупала кур в мясной лавке, что стояла на перекрестке. И я ходила с ней, училась выбирать по запаху, по виду, отличать корейку от грудинки и вырезки. Найо Лангам был неизменно любезен… он до последнего оставался любезным, даже когда явился в наш дом с зеленой повязкой на рукаве.

Ничего личного.

Предписание.

— Ты молчишь. Что?

— Ничего.

Просто воспоминания.

— Война? Была?

Была. Пришла и осталась. И все вдруг стало другим, особенно люди.

— Кто погиб? — Оден был настойчив, даже назойлив настолько, что мне захотелось его ударить. Какое ему дело, кто у меня погиб? Но я заставила себя вернуться к работе.

Ромашка, мята и подорожник. Несколько молодых побегов малины. Мята. Липа. Главное, не дать перекипеть. Накрыть плащом и отставить в сторонку. Пусть остынет.

— Все погибли, — я все-таки ответила, зачем — сама не знаю. — Возможно, что все.

Я ведь не знаю, что с братом. Он остался по ту сторону гор. Погиб? Выжил? Если да, то наверняка изменился. И быть может, меня ненавидит. Будет забавно, если он свернет мне шею, но в чем-то закономерно.

Оден больше не лез с вопросами, а я вымещала злость на вороне, представляя, что вижу… кого?

…бывших соседей, ставших вдруг врагами?

…лагерную охрану?

…женщину, что сидела на приемке и отбирала вещи? Смена белья. Чулки. Ботинки. Остальное — выдадут.

…других, работавших в карантине? Они обривали головы, но не со зла, а чтобы вшей не завелось.

…или тех, с раздачи?

…или тех, кто нормы выдачи устанавливал.

…или лучше все же тех, кто вообще придумал эту нелепую систему.

…войну начал.

Кого мне ненавидеть? И снова в груди тяжелый ком, который мешает дышать.

— Эйо, ты хочешь чего? — вопрос заставил меня очнуться. Да что за день такой? Я ведь уже научилась не думать, не вспоминать, не искать виноватых.

А тут он вылез.

— Хочу…

…чтобы родители воскресли, и люди стали прежними, и городок, в котором я выросла, тоже. Чтобы не было войны и даже памяти о ней.

…и о Храме тоже, который притворился домом.

…о Матери-Жрице, танцующей под дождем, о молниях, что слетались ей на руки, позволяя выпить себя, о собственном стыдливом желании повторить этот танец.

…о свадьбе Ниоры и ритуале.

…о побеге и тени, заступившей путь, ноже, который я стащила с кухни. И захлестывающей лишающей разума ненависти.

Сколько раз я ударила?

…о крови на собственных руках, и во снах тоже, и об игре в прятки на крышах домов.

…о дороге, такой бесконечной — я уже и не верю, что когда-нибудь дойду.

Только надо быть реалистом.

— Хочу свой дом, пусть маленький, но такой, куда я могла бы возвращаться. Кровать хочу и чтобы непременно с постельным бельем.

— Лен. Шелк скользкий.

Не знаю, шелковое белье нам было не по карману, но поверю на слово.

— И ванна… и еще, чтобы знать, что хлеб будет завтра, послезавтра… ну и не только хлеб.

— Мясо, — согласился Оден. — Перепелки в меду. Пироги. Черемша. Лось языка… язык лося.

В ближайшей перспективе нас ждет сушеный ворон с гарниром из мучных орехов, которые уже начали подсыхать, но о перепелках и прочих радостях жизни я помечтать готова.

— Мой род… сильный. Из Великих. Много денег. Земли. Я дам тебе дом. Райгрэ, — сказал Оден, ткнув себе пальцем в грудь, словно помимо его были еще кандидатуры.

Райгрэ… старший рода. Вожак. И если так, то он действительно способен дать и землю, и дом… и защиту.

— Нам все равно по пути, — на ту сторону одна дорога, но почему-то мне не хотелось давать обещаний. — Давай-ка тобой займемся?

Травы, вода и немного силы, которая меняет изначальные свойства. Я закрываю глаза, пытаясь сплести тончайшую сеть, это как кружево, только сложнее. С кружевом у меня никогда не выходило, и тут оно рвется, получается тяжелым, кривоватым, но какое уж есть.

В конце концов, я альв лишь наполовину.

## Глава 7. Охота

Крайт все-таки был хорош.

Он поставил якорь именно там, где наметил: в полулиге от городка. И контуры для сети создал прочные, пусть бы и несколько иной формы, нежели принято.

— Меньше энергии уйдет. Тут ребра жесткости так поставлены, что он сам себя поддерживает, — Крайт потер лицо, которое выглядело уже почти нормально. А рука по-прежнему на привязи…

Бестолочь.

Виттар отбросил лишние мысли. Привычно осыпалась шелуха эмоций, уходила тяжесть, а тело наполнялось знакомой силой: рудная жила легко откликнулась на зов. Тяжелели руки. Неподъемной становилась голова. И сам мир вокруг выворачивался наизнанку. Глухо, медленно стучало сердце земли, и оставалось лишь направить энергию в рукава.

Одно за другим открывались окна. Чужие переходы отзывались болезненным дрожанием пространственных струн, но Виттар гасил откаты. Последним открылся пятый рукав.

— Вперед, — Аргейм знал, что делать.

Первая двойка. Сам Аргейм, который взял под уздцы коня Виттара — момент перехода вызвал приступ головокружения и легкую дезориентацию — и прикрытие арьергарда.

Другое место. Пустое.

Здесь не было плетения жил, и мир оттого ощущался мертвым. Несколько мгновений потребовалось, чтобы прийти в себя и стабилизировать жилу. Она была далеко и в то же время рядом, готовая подчиниться его воле, питающая пять лучей.

Контуры и вправду держались неплохо, что в перспективе давало выигрыш во времени.

И все-таки чужая земля, неуютная, пусть и отныне принадлежит она детям Камня и Железа.

Поле. Зелень пшеницы, которая только собирается выбросить колос. И тонкая размытая полоска леса на горизонте. Слева — городские стены, невысокие — давно уже не стены защищают города — и круглая дозорная башня с колоколом.

Грозный голос его летел по-над землей.

Крайт вертелся в седле, принюхиваясь.

Пахло землей. Навозом. Животными. Виттар привычно изолировал в сознании те запахи, которые его десятка принесла с собой.

…в шагах десяти куропатка сидит над гнездом.

…свежий лисий след вьется по краю поля.

…падаль в канаве.

— Райгрэ, — Крайт привстал на стременах. — В город не надо. Нам надо к лесу… Скорее. Нет, там не… не знаю, но если мы не успеем, будет плохо.

Лицо Аргейма дернулось: Крайт его раздражал откровенной своей слабостью, отсутствием надлежащего почтения к вожаку и вместе с тем пониманием, что без этого бесполезного в бою щенка, не обойтись. О да, он предпочел бы, чтобы жилы наградили ценным даром кого-нибудь более достойного.

Виттар потряс головой, избавляясь от привычной слабости. Арка сети была стабильна, вот только свободной силы остались крохи.

А Крайт развернув лошадку, уже несся к лесу. Он почти распластался на конской шее, знай, подстегивал животное.

— Шею свернет когда-нибудь, — заметил Аргейм.

— За ним.

Выпороть щенка. Вернуться домой и выпороть. За беспечность. За наивность. За порывы прекрасные, которые всем дорого обойтись могут. И плевать, что Крайт войну видел лишь издали, что никогда вот так, с разбегу, не вылетал на волчьи ямы, на копья, на землю, пропитанную черным маслом, что вспыхивает от одной искры. И стена холодного чужого огня летит, сметая всех.

От нее не защитит и живое железо.

Он, конечно, слышал истории о разрыв-цветах, которые распускаются над полем, окрашивая небо в лиловый цвет безумия. О водяных окнах, что вдруг раскрываются на твердой и вроде бы надежной земле. О болотной тлени с вечным ее голодом.

Это все было, но… отдельно от Крайта.

Полоса малинника остановила беглеца. И Крайт, резко подняв лошадку на дыбы — да что с ним творится-то? — вертел головой.

— Здесь… скоро… туда надо… надо туда…

— Стоять! — рявкнул Виттар.

Не услышал или сделал вид, что не слышит, ринулся в черноту леса. И Виттар, мысленно пообещав себе, что лично за вожжи возьмется, направился следом.

Буковый лес. Немертвый.

Огромные деревья поднимаются к небу и, сплетаясь ветвями, держат друг друга. Их кора красна, и кажется, что буки освежевали. Широкие листья, что черепица, и под покровом буков темно. Редкие лучи света пронизывают темноту, словно стрелы, чтобы увязнуть в листве.

И лошади замедляют шаг.

Запахи размыты: лес не желает помогать чужакам. И след Крайта тает…

Люди Аргейма, не дожидаясь приказа, надевали броню.

Шелестели листья под ногами лошадей. Шелестели листья над головой. Шелестели крылья птицы, что скользила в плотной вязи ветвей. Виттар видел ее тень, но сколь ни силился, не мог разглядеть саму птицу. В лесах альвов случалось и не такое…

Крайт, бестолковый щенок, во что ты ввязался?

— Стой, — Виттар спешился и, стащив куртку, бросил на седло. — Ждать. Занять оборону. Подготовить отход.

Предчувствие было мерзким, а после Раббарна, который в одночасье перестал существовать, когда водяной табун смел плотину, Виттар был склонен доверять своим предчувствием.

— Вы собираетесь…

Перекинуться.

От одежды Виттар избавлялся так быстро, как мог, стараясь не отвлекаться на птицу, подобравшуюся чересчур близко. Чудилось — вот-вот соскользнет с ветки, норовя когтями да по глазам ударить.

Живое железо рвануло, чувствуя свободу. Волна знакомого жара прокатилась по телу, изменяя. Колыхнулась, рискуя осыпаться, сеть, но Виттар удержал-таки.

А возвращаться придется на четырех ногах, второго переворота сеть не выдержит.

И мир поплыл. Запахи. Звуки.

Сзади — свои. По листьям синей нитью след вьется. И лес молчит, наблюдая за железным псом. Сложнее всего — удержать разум, но у Виттара получается. Он осаживает первый порыв, заставляя себя ступать осторожно. И внезапное прикосновение ветра заставляет замереть.

Любопытство?

Лес не видел таких животных? Он трогает зубы, ощупывает стальные иглы брони, осторожно касается спинных шипов, и тут же ластится, пытаясь пробраться под металл доспеха, поражаясь тому, что неживое способно стать живым.

У всех свои секреты.

Лапы проваливаются в вязи корней, мха и гнили. Это тело тяжелое и в чем-то менее удобное, но все же в нем — безопасней. И шаг переходит в бег…

Виттар выбрался на поляну вовремя.

Лошадь издыхала, хотя еще пыталась встать, но падала, оскальзываясь на мокрых листьях, ломая тростинки стрел. Ее не спешили добить, имелась добыча и куда интересней: на другом краю хрипели псы, пытаясь добраться до того, кто прижимался к темному древесному стволу.

Между ним и псами стоял Крайт.

Перекинулся и топорщил редкие иглы вдоль позвоночника, пытаясь выглядеть более грозным, чем был. Рычал. Клацал зубами, привставал на задние лапы. И псы верили, норовили отползти, но люди гнали их вперед. Двуногих охотников четверо. Трое — точно люди. От четвертого тянет характерной прозеленью, и запах этот вызывает в груди глухое клокотание. Благо, звук тонет среди прочих.

Серый альенский волкодав все же решается, он заходит сбоку и нападает, норовя ударить Крайта грудью в плечо. Клацают клыки. И песий рык переходит в скулеж.

Свежая кровь льется под корни старого бука. И тот пьет жадно, не оставляя на листьях ни капли. А псы отступают, и охотникам это не по нраву. Высокий парень в зеленой куртке пинает бурого кобеля, пытаясь придать ему храбрости.

— Ату его!

— Погоди, — в руках его спутника, того, который пахнет альвами, появляется лук.

Охотник не собирался Крайта убивать — кровь пустить, показать псам, что грозный враг их не так и грозен. И стрелять не спешит, стрелу накладывает так, чтобы Крайт видел. Водит влево-вправо, заставляя мальчишку метаться в тщетной попытке уйти из-под прицела.

— Никогда не надо спешить… — альву нравится чужая беспомощность. — Сейчас подойдут остальные…

Стрела слетела с тетивы, взрезав доспех на предплечье Крайта.

— …все они грозные издали…

Альв достал вторую, с белым нарядным оперением и треугольным наконечником, кромка которого остра.

— А если ближе подойти, то… ошибка природы.

Виттар согласился. Ошибка. И за эту ошибку Крайт еще заплатит, но позже, когда домой вернется. Щенок, наконец, ощутил присутствие старшего и распластался на земле. Правда, охотники истолковали его поведение по-своему.

— Видишь…

Договорить Виттар не позволил — прыгнул. Кого-то сбил, повернулся, придавливая, с удовольствием ощущая, как хрустят под его весом кости. И тут же, наступив лапой на что-то мягкое, податливое, рванул. Когти выпустил, пробивая насквозь и тело, и бесполезный человеческий доспех. От воя заложило уши, а сквозь медный запах крови пробрался тот, другой, раздражающий, который травянистый, который врага. Завизжали, шалея, лошади, кажется, сорвались, исчезнув в сумраке… животные умнее людей.

Белоперая стрела скользнула по чешуе с мерзким скрежещущим звуком. Вторая попыталась пробить лобную пластину, но отскочила… Виттар позволил выстрелить в третий раз… почему нет? Альв ведь уверен в собственных силах.

Или уверенность закончилась?

Отступает шаг за шагом, не отводя взгляда, и новая стрела уже дрожит на тетиве.

Страшно?

Виттар для разнообразия стрелу поймал, пережевал и выплюнул. Высший — это не мальчишка-вымесок, который только и умеет, что грозно рычать.

— Давай просто разойдемся? — предложил альв, роняя лук. И к мечу не потянулся, понимая, что бесполезно. — Признаю, что был не прав…

Он поднял руки и опустился на колени.

— Война окончена… и за меня заплатят выкуп.

Будь он человеком, Виттар согласился бы: к чему бессмысленные смерти. Но полновесным человеком этот узколицый, зеленоглазый не был…

К альвам — счет особый.

И понял же. Попытался подняться, но не успел. Даже если бы успел, далеко не ушел бы, хотя, конечно, когда бегут — веселее, больше похоже на охоту. Альв вытянул руки в тщетной надежде оттолкнуть железную пасть. И рук лишился. Сухо ломались кости. И рот наполнялся солоноватой кровью, вкус которой дурманил. И Виттар, с легкостью подкинув тело, поймал его, сдавил, круша ребра, снова подбросил…

Он позволял игрушке падать, подхватывал, тащил, раздирая на куски.

И это было замечательно.

— Райгрэ! Остановитесь! — дрожащий голос прорвал пелену гнева. — Райгрэ, он уже мертв! Он давно мертв! Хватит!

Крайт стоял на том же месте и, стоило повернуться к нему, упал на одно колено, подставляя шею.

— Он уже совсем умер… — мальчишка договорил шепотом. — Вы его…

Беднягу вырвало.

Кажется, Виттар несколько увлекся. То, что осталось от альва, медленно исчезало в листве. На поляну устремились черные колонны муравьев, и душный мясной запах вскоре привлечет других хищников. Подобное к подобному. Лес спрячет останки и бывшего хозяина, и людей, чьи тела, пусть искореженные, но более-менее целые, лежали на краю поляны. Кажется, кто-то был жив.

Собаки, как и лошади, убрались.

— Райгрэ, я… прошу простить… что я посмел… — Крайт дрожал, и чем ближе подходил Виттар, тем сильнее становилась дрожь. Сам в крови и грязи, боится, но не бежит. — Вмешаться…

Посмел. Вмешался. Остановил, тогда как Виттару следовало остановиться самому.

Потеря контроля — это плохо.

Он ткнул Крайта носом, и тот верно истолковал приказ. Поднялся, и стало очевидно, что на ногах он держится с трудом. В этом обличье точно не дойдет. Благо, сам сообразил. Перекидывался медленно — силенок долго держать броню, тем более в полной ипостаси, не было, но хотя бы остов сотворить сумел. Ничего, до лошадей доберется, а там — домой. Если Виттар что-то понимал, то причин оставаться больше не было. И обойдя Крайта, он двинулся к дереву, пытаясь разглядеть того, кто прятался в его тени.

Не Оден.

Из детей Камня и Железа, но не Оден.

Это сказал запах.

Женщина. Девушка. Совсем молода, едва ли старше Крайта, ранена и напугана. Но несмотря на страх, она выступила из тени и склонилась перед вожаком.

— Торхилд из рода Темной Ртути.

Ртуть? Что ж, теперь ясно, почему Крайт не ощутил живого железа на этом направлении. Еще одна шутка Туманной королевы. А девчонку гнали и давно, поторапливая стрелами… на ней — дюжина порезов, не опасных, но наверняка болезненных.

Как она вообще здесь очутилась?

Род Ртути не воюет. Они и перекинуться не в состоянии. Ученые. Музыканты. Живописцы…

Торхилд, не дождавшись ответа, подняла голову, заглянула в глаза и, сглотнув, проговорила:

— Вверяю свою жизнь, честь и душу райгрэ. Молю о защите и покровительстве.

Она что, боится, что Виттар ее бросит посреди леса? Только женщине такое в голову могло прийти. Но Торхилд протягивала сложенные лодочкой руки и смотрела так, словно вот-вот разрыдается.

Пускай. Это ненадолго.

Дома он передаст ее со-родичам… Ртуть, пусть и не относилась к Великим родам, была многочисленна и богата. Их женщины рождали здоровых щенков, и редко кто из отмеченных ртутью, оставался в Каменном логе. Впрочем, особой силы у них никогда не было. Но сейчас это не имело значения. Женщина ждала, и Виттар коснулся ладоней носом, вдыхая терпкий сладкий аромат.

Крайт сойдет за свидетеля.

Однако следовало возвращаться: вряд ли в округе вдруг обнаружится еще один пес. А закрыв этот канал, Виттар сумеет перераспределить энергию, выигрывая время для остальных.

Подопечная встала, всем видом показывая, что готова проследовать хоть на край мира. Вот только сил у нее осталось едва ли шагов на десять. Виттар чувствовал пустоту внутри: пусть Ртуть и не так зависит от рудных жил, но эта женщина исчерпала себя досуха.

Он подошел к ней, лег и, наклонив голову, обложил шипы.

Не поняла.

Или испугалась крови? Чистится придется долго, но сейчас Виттару не до женских капризов. Где одни охотники, там могут быть и другие. А ввязываться в драку с неизвестным противником на чужой территории, при том, что веского повода для драки нет, как минимум глупо.

Он толкнул Торнхильд головой и заворчал.

Поняла. Села на спину, бочком, привыкла, небось, в дамском седле ездить. Ох, боги руды, за что такое наказание? Виттар ей не лошадь. И дамского седла на нем не наблюдается. Рявкнул, встряхнулся, сбрасывая подопечную на листья, и вновь лег. Сообразила, слава богам, забралась, вытянулась вдоль спины и, сжав бока коленками — тоже, наездница — обняла за шею.

Сунув руки меж шейных игл, Торхилд пробормотала:

— Простите, райгрэ, я постараюсь осторожно…

Почему-то эти слова рассмешили.

Постарается она. Будет хорошо, если она постарается не упасть. Идти приходилось медленно, не столько из-за девушки, сколько из-за Крайта, который слабел и умудрялся хромать сразу на четыре лапы. А хвост и вовсе дохлой змеей по листьям волочился. Но если Крайт думал, что несчастный вид избавит его от неприятностей, то ошибался.

Порка неизбежна.

Но дома.

А предчувствие смолкло. Неужели дело в этой тщедушной девчонке, в которой и весу-то не осталось? Сидит. Всхлипывает. Плачет? И по какому же поводу? Виттар никогда не понимал женщин. Осталась жива. Вернется домой. Залижет раны и забудет нынешний лес, как страшный сон. Ей бы радоваться, а она ему в чешую ржавчины добавляет.

Аргейм, если и удивился подобной находке, то виду не подал. Крайта, у которого только и осталось силенок, что перекинуться, за шкирку поднял в седло. И руку девушке протянул, но та принимать не спешила.

Она что, на Виттаре домой ехать собралась?

Глухое ворчание подсказало ей, что решение было ошибочным. Правильно, вот на лошади пусть и едет. Жеребец смирный, как-нибудь справится.

— Райгрэ?

На вопрос Аргейма Виттар покачал головой: не здесь. Смена облика может повредить сети, а до дома Виттар как-нибудь дотянет.

Да и мало ли… но лес, удовлетворившись четырьмя жертвами — ему было безразлично, кто именно вернется к корням — не спешил чинить преград. Поле встретило стрекотом кузнечиков и всполошенным криком козодоя, который проснулся не вовремя.

Переход принес головную боль, которая вскоре станет невыносимой и тошноту. Оттого и железо отступало тяжело, нехотя. Все-таки не надо было ввязываться в авантюру.

Но глупо жалеть о том, что уже сделано.

Несколько секунд Виттар стоял, упираясь руками в стену, пытаясь справиться с головокружением. Во рту напоминанием о недавних событиях был мерзкий вкус крови.

Или не такой уж и мерзкий? Плохо, если начинает нравится… сегодня убил, пусть бы разодрав в клочья, но только убил. А завтра?

Как скоро он дойдет до того, чтобы попробовать?

И стоит ли рассказывать Королю?

Крайт промолчит. Девчонка… вряд ли она вообще поняла хоть что-то. А если и поняла, то недолгая беседа наедине убедит ее, что следует забыть об увиденном.

Не выход.

Проблема существует. И сама собой не исчезнет.

Виттар вытер рот и поморщился — засыхающая кровь на коже воспринималась иначе, чем кровь на доспехе. Эта — раздражала.

— Крайт, — голосовые связки растерли первое слово в рык.

— Вы… — кажется, Крайт решил, что терять больше нечего. — Меня прогоните?

И лишиться талантливого нюхача?

— Я тебя выпорю так, что ты неделю лежать будешь.

— Спасибо, райгрэ!

Просиял, разулыбался… если полезет обниматься, Виттар прямо на месте порку и устроит. Щенок… Как от такого разумности ждать?

Торхилд из рода Темной Ртути держалась в тени и вид имела такой, словно пороть собирались ее. Высокая. Худая, но не сказать, чтобы изможденная, скорее уж родовое качество, как и некая плавность линий фигуры. И движения текучие, тягучие…

Красиво, пожалуй.

К роду Ртути следовало присмотреться пристальней.

— Дозволено ли мне будет узнать имя райгрэ? — и голос у нее приятный.

— Виттар. Из рода Красного Золота.

Все-таки он категорически не понимал женщин. Она в безопасности. Зачем в обморок падать?

Но вскоре странности поведения подопечной отошли на второй план: из четырех групп лишь одна вернулась в полном составе.

— Толпа, — десятник не без труда освободился от шкуры, в которой застряло с полдюжины арбалетных болтов. — Мы прямо на них… или они на нас.

Удалось вытянуть еще одного — полубезумного, ошалевшего от радости мальчишку из Медных.

А Одена не нашли.

Он был жив… но где?

## Глава 8. Добыча

Спал Оден урывками.

Он вовсе отказался бы от сна, но осознавал, что отдых необходим. И сознание соскальзывало в дрему, отсекая звуки и запахи, которых было слишком уж много, чтобы вовсе от них отрешиться. Не мешали, нет, скорее Оден боялся, что они вдруг исчезнут, и он очнется в привычной глухой темноте. И страх выдергивал из полусна, заставляя вновь и вновь убеждаться, что он свободен.

Нет ямы.

Нет ошейника.

Нет того единственного, постоянного в своем существовании звука, который доводил его до безумия. Где-то высоко, над решеткой и даже над головами охраны, невидимая капля воды разбивалась о лужу. Час за часом. День за днем. Неделя за неделей.

Оден и сейчас продолжал слышать этот звук…

Все более отчетливо.

Ярко.

Ямы нет? Есть. Колодец. Ледяные стены, которые даже летом подмерзали. Нестерпимая вонь, когда дышать приходится ртом, и кажется, что она остается гнилью на языке. Сам язык распухает от жажды и не помещается во рту. Сегодня тоже забыли принести воды… или не забыли?

Она нарочно, белолицая Мэб, рожденная туманом.

Ей нравится унижать, но Оден, слизывая с камней испарину, уже не чувствует себя униженным. Привык. Жаль, что этой воды слишком мало.

Но умереть ему не позволят: Королева не любит терять игрушки.

— Думаешь, ушел от меня? — вот она, рядом. Стоит, склонив голову к плечу, поглаживает темно-красные бусины ожерелья. Сияет в темноте ледяная корона. Остры шипы терний, и мертвый виноград зреет на бледных лозах.

Ее нет. Не существует.

Она осталась там, в темноте, а Оден вышел.

Выжил.

— Иллюзия, — королева Мэб знает в иллюзиях толк, недаром туманы идут рука об руку с грезами. Она присаживается, и пурпурная парча платья тонет в грязи его камеры. — Это всего-навсего иллюзия… ты мертв и давно. Чувствуешь?

Ее рука прижимается к его щеке, и большой палец скользит по губам, сдирая сухую кожу. Лишь он и еще указательный не защищены чехлами для ногтей, и оттого выглядят неестественно короткими.

— Видишь, ты ничего не чувствуешь. И значит, ты мертв. Смирись.

Нет. Он хочет вдохнуть, но рука закрывает рот, а нос привычно забит не то слизью, не то засохшей кровью.

— Упрямый пес…

Она давит на губы, впивается когтями в щеку, но Одену уже не больно. Наверное, он и вправду мертв.

— Нет, — у него чудом получается вывернуться и сделать вдох. — Я живой.

— И чем докажешь? — Мэб слизывает с пальцев капли крови, темные, как гранаты ее ожерелья.

— У… у меня есть невеста.

Глаза Мэб — зеленый нефрит. Сама она мертва, давно мертва, укутана саванами туманов. И отравляет их, рождая безумные грезы. А Оден жив.

— …во всем мире не отыскать девушки, прекраснее ее… Ее волосы светлы, мягки и душисты, как солнечный луч…

— Есть, конечно, есть, — кто-то шепчет на ухо, успокаивая. — И тебя ждет. Ты к ней вернешься, и вы будете счастливы.

Держит крепко, но мягко. И руки теплые, живые. А если Оден способен ощущать тепло, то он жив.

— Эйо…

— Я, кто еще, — она рядом, ее запах — серебра, вереска и меда заслоняет те, принесенные из сна. Это ведь сон. Просто сон.

— Кошмар, да? — Эйо заставляет его лечь и сама устраивается рядом. Она сразу заявила, что плащ один, а она не настолько жалостлива, чтобы ночью мерзнуть. — Кошмары уйдут. Со временем. Сначала они каждую ночь, а потом, постепенно, блекнут… выцветают, как шторы на солнце. И теряя силу, приходят все реже и реже. Однажды и вовсе о тебе забудут.

— О тебе забыли?

Она задерживает дыхание, но отвечает, спокойно, равнодушно даже:

— Еще нет. Времени прошло не так много.

И Оден запирает вопрос о том, сколько же прошло с той злосчастной ночи, когда жила, откликнувшись на его зов, раскрылась в русле ущелья. Он слышал, как стонут скалы, наливаясь краснотой, трещат, грозя обвалами, и не выдерживают жара.

Грохот их оглушает.

И кажется, что крепостные стены рушатся беззвучно…

Это было. Когда?

Год? Два? Больше?

Если больше, то насколько?

Война, начавшись у Грозового перевала, должна была завершиться там же. Путь был заперт в обе стороны, но, выходит, его открыли и война перешла на земли детей Лозы?

— Спи, — повторила Эйо, не пытаясь вывернуться из-под его руки. Если ей и было неудобно, Эйо молчала. А Одену нужно было знать, что рядом есть кто-то в достаточной мере живой, чтобы и он сам ожил. — Завтра будет сложным…

Помолчав минуту, она добавила.

— Послезавтра тоже. Сейчас все сложно.

Этой ночью Мэб отступила.

Собак учуял Оден.

Мы пробирались по руслу ручья, извилистому и топкому. Вода ластилась к ногам и, если бы не обстоятельства, я бы получила от прогулки удовольствие. Солнце припекало совсем по-летнему, птицы обменивались последними сплетнями и синие стрекозы скользили над шелковой гладью ручья.

Мой спутник держался куда уверенней, чем я рассчитывала. Он шел, ступая практически след в след. Руку, правда, на моем плече держал, но оно и понятно. Головой крутил. Принюхивался. И выражение лица порой становилось таким… удивленным, что ли? Как-то он наклонился, зачерпнул горсть мелкого песка и долго растирал его между пальцами.

Потом камешек подобрал…

И осклизлый кусок коры, который долго мял в ладони, пока не раскрошил в труху.

— Много всего, — сказал Оден, хотя я ни о чем не спрашивала. — Вода холодная.

— Замерз?

— Нет. Просто. Вода холодная. И мокрая. А сверху солнце. Отвык.

И я срезала лист лопуха.

— Это на голову. Чтоб не перегрелся.

Спорить не стал, надел и рукой придавил, чтобы не сдуло. Высший… райгрэ… вожак… с листом лопуха на макушке. Забавно. Или печально, если разобраться. Оден был вожаком, наверное, сам еще не осознал, насколько изменилось его положение. О да, род его примет, как принимают больных и убогих. Вот только сам он себя таким не считает. И кажется, уверен, что стоит дойти, как все вернется на круги своя.

А мне-то что?

Без крыши над головой всяк не останется. Самолюбие же… как-нибудь переживет.

И долг за него найдется кому отдать… наверное.

Рука на плече вдруг потяжелела.

— Стой, — Оден повернулся влево и прижал палец к губам.

Стою. Молчу. Слушаю. А лес подозрительно беспечен. Но вот застрекотала сорока, и визгливый голос сойки подтвердил: чужие рядом.

— Собаки. Там, — Оден указал на левый берег. — Но далеко… идут…

— За нами?

Задумался, но тут же решительно ответил:

— Нет. Стали на след. Гонят…

Теперь и я слышала далекие голоса гончих. Небось, аллийские, серошкурые, с жесткой шерстью и массивными брылами, с которых вечно стекают нити слюны. Их розовые носы чувствительны, и значит, лучше затаиться. Чей бы след не вел собак, с леса станется устроить неприятную встречу.

И куда нам?

Одна я уйду, а вот Оден…

Голоса приближались.

— Идем. Быстро.

Не бежать, но поспешить. Лес, оскорбленный недоверием, молчал и не собирался помогать упрямой мне. А я напряженно вслушивалась в его паутину, пытаясь найти хоть какое-то убежище.

Думай, Эйо, думай.

Если вчера не хватило ума пройти чуть дальше обычного.

Неодобрительно шелестела старая ива. И вода спешила спрятаться под корнями, мочила зеленые космы ветвей. Но мы — не вода. Ива — слишком мало.

…дальше.

Лес все же снизошел до ответа.

…иди. Не обману.

Поверить и… я в любом случае спастись успею. А Оден?

…а выбор?

В этом есть толика правды. Либо идти вдоль ручья, надеясь на удачу, либо поверить лесу. Из двух зол выбираю меньшее. И лес протягивает-таки руку помощи. Нам туда, где натянутая до предела, дрожит, но не рвется нить жизни. Старая ель со сломанной верхушкой умирала давно. Она была слишком упряма, чтобы просто поддаться ветру, но слишком слаба, чтобы устоять. И буря почти вырвала ее, опрокинув набок, но не сумела вытащить бурые корни. Бросила, наигравшись, а ель кое-как приспособилась.

— Осторожно, — мне пришлось замедлить шаг. — Здесь яма.

Под корнями, под зелеными, с желтой проседью, лапами ели. Толстый слой игл укрывает ее дно, а на стенках прорастают волчьи грибы.

— Забирайся.

— Ты?

— Скоро вернусь.

Собаки мне не страшны. Хуже, если с ними будут люди, поэтому надо успеть первой.

Я возвращаюсь на берег и, перебравшись на ту сторону, иду вверх по течению. Пятьдесят шагов, затем вновь переправа по воде — и те же пятьдесят шагов вниз. Переправа.

Невидимый след отпечатывается на земле четко, и я, закрыв глаза, вижу его. Остается немного расширить… взять за края и потянуть, представляя, как истончается нить. Осторожней, Эйо, не разорви, времени на вторую попытку не будет.

Нить упругая.

Ноет, вибрирует, норовит выскользнуть из рук и слиться с землей. Но я тащу, чувствуя, как уходят силы. Их у меня немного…

Еще тоньше. Еще легче… подбросить… мама так блинчики жарила, подбрасывая на сковородке.

Смеялась еще.

Улыбка получается натужной, но я все равно улыбаюсь.

А мироздание соизволяет пойти навстречу. Петля следа кувыркается, путается, разрастаясь клубком нитей, и, многажды отраженная водяной гладью, падает, чтобы сродниться с землей.

Вовремя.

Лай близко, но в нем больше нет уверенности, тот, прежний след, гончие потеряли — невиданное дело! И мечутся, растерянные, злые.

Я отхожу, стараясь не наступить на собственные нити.

Серый кобель вылетает на берег, вертится, словно пытаясь поймать собственную тень. Из пасти падают клочья пены. Бока ходуном ходят. И костистый хвост мотается из стороны в сторону так, словно вот-вот оторвется.

Гончак, кажется, на пределе.

Я замираю. Собаки плохо видят, и если не шевелиться… Он все-таки останавливается, припадает к воде, лакая жадно. Розовый язык мелькает в пасти, и брызги оседают на коротких черных усах.

Но вот гончак напился, и крупный нос его пришел в движение.

Ну же! У меня должно получиться… хотя бы раз в жизни у меня должно получиться. И он цепляется-таки за нить. Разом исчезают неуверенность и усталость, кобель вытягивается в струну и подает голос. Стая отвечает… значит, скоро выйдут. И уйдут, пытаясь распутать клубок ложного следа.

Будут бежать, чуя близость добычи, пока не лягут от усталости.

Или пока тому, кто выпустил собак, не надоест носиться по лесу.

Я вернулась к ели, понимая, что сегодня не смогу сделать и шага. Наверное, еще немного, и я бы рухнула на дно ямы, но Оден поймал.

— Собаки нас не найдут…

Если, конечно, среди охотников не найдется альва, который с легкостью разорвет мое плетение. А по остаткам его и меня обнаружит. Но будем верить в лучшее.

В последнее время я только и делаю, что верю в лучшее.

Оден не собирался меня отпускать, прижал к себе и держит. Я не против. Он теплый, а меня озноб на отдаче постоянно продирает. И руки становятся тяжелыми, словно я не простейший аркан плела, а повозки разгружала.

— Тебе не больно? — обнаглев, я положила голову ему на плечо.

Больно. Вчера я вскрывала гнойники и промывала раны, втирала в них сок белокрестника, по себе знаю, жгучий, едкий и с мерзким запахом, но Оден терпел. И только когда коснулась той решетки, которая на спине отпечаталась — ранки круглые, аккуратные, с белой каемочкой — дернулся.

Но позволил обработать.

А теперь снова в грязи… и еще я сверху.

— Боль разная, — он не позволил отстраниться. — Есть плохая. Есть хорошая.

Странная теория.

— Эта — хорошая. Ты есть. Я знаю, что живой. Плохо еще говорю. Буду лучше.

Не сомневаюсь, что будет. И раны затянутся, со временем, кроме тех, на спине. Они — я видела утром — по-прежнему сочились сукровицей. Но дело не в ранах, скорее в том, чем или кем они были нанесены. Я чувствовала метку, оставленную волей куда как сильнее моей. От этого клейма избавиться будет непросто. И Оден поспешил натянуть влажную еще рубашку, скрывая именно их. Вчера не особо переживал по поводу наготы, и ночью тоже, а утром вдруг застеснялся.

Смешной. И опасный, о чем забывать не следует.

— Лучше?

— Нет.

Не вижу особого смысла врать.

— Но пройдет, — я дотягиваюсь до выводка грибов. Несьедобные, с кружевными шляпками и тонкими ножками, которые уходят в землю, уже там разрастаясь нитями мицелия.

Не та сила, которую легко получить, но я попробую.

— Лет тебе? Много?

От горечи первой капли морщусь, дальше пойдет легче… и я хотя бы не буду беспомощна, если собаки вернутся.

— Восемнадцать. Больше.

Грибница оплетает руку, и есть в ее прикосновении что-то противоестественное, неживое.

— Восемнадцать — мало.

Как для кого, для меня — вполне достаточно.

— Но хорошо. Грозы не страшно.

Откуда такая осведомленность? И что еще он знает?

— Граница, — Оден верно истолковал мое молчание. — Жил долго. Видел. Знаю. Грозы опасно. Для молодых, которые альвы.

Возраст не так уж и важен, но разубеждать не буду, тем более, что еще осенью я не слышала зова. И вполне может статься, что не услышу… надеюсь, что никогда не услышу.

Но разговор оборвался. Я сидела, вытягивая из грибницы капля за каплей черную силу, но озноб не прекращался. И тошнота подступила к горлу, знакомый симптом, который пройдет, если перетерпеть.

— А тебе сколько лет?

Я тоже устала молчать. Наверное, в город вышла именно по этой причине — желая убедиться, что не совсем еще одичала, помню человеческую речь.

— Год какой? — уточнил Оден.

— Пять тысяч семьсот шестьдесят третий от прорастания Лозы… а если по-вашему, от руды, то пять тысяч семьсот шестьдесят второй. Весна. Последний месяц.

Мы называем их по-разному. И даже количество дней порой не сходится, но это ли причина, чтобы убивать?

— Тридцать и шесть. Тридцать шесть, — Оден лег на бок, сунув под голову сумку. Кажется, ничего хрупкого внутри не лежало… разве что недокопченный ворон и половина зайца.

Вчера был вкусный ужин. Похлебка из молодой сныти и крапивы на мясе, и вареная зайчатина десертом…

А грибница беззвучно осыпалась прахом, и стало чуть легче. Еще немного полежу и к воде выберусь, у воды мне отойти будет легче.

Меня укрыли плащом и отстраниться не позволили.

— Четыре года, — Оден произнес это каким-то глухим, севшим голосом. — Четыре года и пять месяцев… Гримхольд.

Сколько?

Четыре с половиной года под Холмами? Он ошибся. Или я ошиблась, неправильную дату назвала. Но Гримхольд… Первый удар, тогда еще не войны, но пограничного конфликта.

Вырезанная деревенька.

Десяток молодых псов, которые в азарте охоты позабыли, на кого следует охотиться.

Нота протеста… требование выдать виновных.

Приграничный мятеж и осада Гримхольда. Два дня переговоров с обезумевшим комендантом, который предпочел взорвать перевал, но не сдать крепость. Погибли все, и защитники, и нападавшие, в числе прочих — Мэор Сероглазый, единственный сын Туманной Королевы, посланец мира…

…и разве могла эта смерть остаться неотомщенной?

— Ты слышала? — Оден продолжал изучать мое лицо пальцами. Как ни странно, но было даже приятно. Выходит, я настолько извелась от одиночества, что любой компании рада?

— Слышала.

— Расскажи.

Не то просьба, не то приказ, но наверное, если он и вправду был в Гримхольде, то имеет право знать. И я рассказываю то, что знаю сама. Оден слушает и цепенеет.

Наверное, если бы смог, оттолкнул бы меня.

— Ложь, — сжимает кулаки, каждый — с мою голову. — Все ложь. Не так было!

Возможно. На этой войне было много неправды.

Слово — тоже оружие.

И что бы ни случилось в Гримхольде, но он стал первым камнем, за которым хлынула лавина войны.

— Никогда, — Оден пытается сесть, но яма не настолько просторна. — Никогда пес не… не напасть на разумное. Нельзя. Запрет. Я сам убить щенка, если он… я райгрэ. Я за всех отвечать. Каждого. Любого. Род. Нет значения, какой род. Рвать разумный — смерть. Война. Поединок. Да. Охота — нет.

— Я верю.

Он взмок от волнения.

И да, я верю, что для Одена этот запрет еще существует. Но боюсь, что только для него.

На следующий день мы добираемся-таки до опушки, приграничной стражей которой заросли молодого осинника. Дрожащие листья, живой узор светотени на зеленом ковре. И мертвец, заботливо сохраненный лесом. Каким бы ни было наше знакомство, но лесу определенно претит разлука.

Больше не осталось тех, кто способен его услышать.

Как скоро он сам онемеет от одиночества?

Впрочем, подарок был как нельзя кстати. И понятно, за кем вчера летели гончие.

— Пес? — Оден, услышавший запах за сотню шагов, теперь опустился на колени. Он ощупывал тело, точно желал убедиться, что мертвец и вправду мертв.

Обломки стрел и засохшая кровяная корка лучшее тому подтверждение.

— Да.

— Опиши.

— Ну… ростом пониже тебя будет.

Но не настолько, чтобы эта разница так уж в глаза бросалась, видатьбыли в предках чистокровки.

— Массивней, хотя это скорее потому, что ты истощал. С виду — слегка за сорок, но могу ошибаться, я в вашем возрасте плохо разбираюсь. Что не молодой — это точно. Окрас рыжий с подпалинами… на левой щеке две родинки, на правой — одна. Квартерон. Крупных пород.

— Говоришь, не разбираешься.

Это замечание я пропустила мимо ушей. Меня интересовало не столько родословная покойника, сколько то, каким образом он возник вдруг на опушке леса.

И не из бывших пленных. Одет хорошо, что весьма кстати, ибо на Одена смотреть тошно. Оружие при нем, и фляга чеканная на две пинты, пустая правда… что он делал вдали от перевала? Стрелы — ерунда, пес издох от истощения. Бежал, но перекинуться не пробовал. Почему?

Он был один?

Если нет, то почему свои не забрали?

И главное, каких еще сюрпризов ждать?

Лес молчал, считая, что свой долг по отношению ко мне он исполнил…

— Хоронить, — решил Оден.

— Сначала раздеть, разуть, обобрать, а потом хоронить, — внесла я коррективы, не став уточнять, что как только дам разрешение, лес сам устроит похороны. Торжественные. С процессией могильщиков, которым давно следовало бы заняться телом.

И лес меланхолично согласился.

…мертвое кормит живое.

Так я ж и не спорю.

## Глава 9. Чужие надежды

Виттар был в ярости.

Он пытался успокоиться, но стоило чуть остыть, как в ушах раздавался мягкий вкрадчивый голос Кагона, райгрэ Темной Ртути, и спокойствие рушилось.

Перед глазами стояла багряная пелена.

И алмазный аграф на берете.

И шея, достаточно тонкая, чтобы перервать ее одним движением челюстей.

Виттар еще помнил вкус крови. И почти жалел, что Кагон при всей его вежливой наглости не дал достаточно серьезного повода бросить вызов.

— Угомонись уже, — сказал Стальной Король тоном, не терпящим возражений. — Посмотри на себя. Вон зеркало.

Черное озеро стекла в серебряной раме. И он, Виттар из рода Красного Золота, часть этой черноты. Неужели он и вправду выглядит так?

Бешеный.

Скулы заострились. Глаза узкие, черные, не то стеклом окрашены, не то сами по себе. Губы сжаты. На щеке пятно серебряной чешуи, которое расползается. И волосы наполовину с иглами.

Когда он начал превращаться? И почему не заметил?

— И на руки тоже.

Поверх пальцев — стальная оплетка, переходящая в острые когти, которые распороли ладонь. И разжать эти пальцы выходит не сразу. Руки словно судорогой свело.

— Я виноват, — Виттар с трудом произнес эти слова. Едва не перекинулся… потерял контроль. В присутствии короля.

Недопустимо.

Непростительно.

— Виноват, — не стал спорить Стальной король. — Будь на твоем месте кто-нибудь другой…

…превращение было бы истолковано как вызов. А вызов приравнен к покушению.

Железо уходило. Нехотя, словно чувствовало, что еще немного и полностью подомнет Виттара.

— Сядь, — Стальной король указал на кресло. — Скажи, как тебе ковер?

— Что?

— Ковер. Новый. И гардины тоже. Помнишь, какого цвета были?

Пурпурного? Или красного? Зеленого? Нынешние ничем не отличались от прежних. Кажется…

— Осмотрись. Скажи, что здесь изменилось за год?

Король шутит? Нет, ждет, делая вид, что любуется столиком для игры в шахматы. Когда этот столик появился? Недавно? Или же, напротив, был здесь всегда? Слоновая кость и черное дерево. Серебряная оплетка. Резные ножки. И два массивных ящика для фигур.

Моржовый клык. Яшма.

Партия, застывшая в равновесии… как надолго? С кем играл Стальной Король?

В этот кабинет допускают лишь избранных… кого? Виттара и… он не помнит. И послушно осматривается. Странное ощущение, он был здесь сотни раз, но все видит словно впервые.

Вот дверь на стальных завесах. За ней — охрана, которой полагалось бы скрутить Виттара, но Стальной Король или не позвал, или отправил охрану прочь. Панели из темного дуба. И куполообразный потолок. Массивные цепи, что поддерживают стеклянные полушария светильников. Живое пламя тянется к квадратным горловинам воздуховодов.

Картины из янтаря, нефрита и серебра.

Массивная мебель. То самое зеркало…

— Я… не могу ответить на твой вопрос, — Виттар перевел взгляд на свои ладони. Раны затянулись, но железо не ушло, оно было под кожей, слишком близко: малейшая слабина и выплеснется. — Пожалуй, мне лучше уйти.

— Нет, — Стальной король поднял яшмовую пешку. — Ты успокоился?

— Не совсем.

Ему бессмысленно врать. И Виттар честно пытался справиться с железом, а оно рвалось… и теперь причина, по которой он вспылил, выглядела донельзя глупой. Девчонка?

Она не при чем. Воспользовалась шансом, не более того.

А вот ее со-родичи…

— Но ты успокоился достаточно, чтобы слушать? Извини, вина не предлагаю. Виттар, ты мне друг. И как с другом я хочу с тобой поговорить.

На игральной доске не так много фигур. Пешка всего одна уцелела — человек в нелепой броне, которую вынуждены носить люди. Виттар из любопытства разглядывал ее, в очередной раз удивляясь тому, сколь тяжела эта броня, неудобна. В такой невозможно быстро двигаться, а щелей имеет изрядно. И скорее вредит, нежели помогает.

Но людям нравилось, а пешек не спрашивали.

— Мне продолжают докладывать, что ты теряешь разум, что тебя ослепила ненависть. Что ты начал не просто убивать, но делать это… с удовольствием. Я не желаю верить словам, но мне не нравится то, что я вижу.

Виттар вспомнил вчерашнего альва. Полукровка, конечно, но… он признал себя побежденным. Встал на колени… и да, Виттару хотелось его убить. Даже не убить — убивать, чтобы долго, чтобы с наслаждением. Он поддался желанию.

И кровь была такой сладкой.

— Вижу, что ты понимаешь, о чем речь. Рассказывай.

Виттар постарался говорить кратко, спокойно — выходило плохо — и честно. Но от вопроса не удержался: Стальной Король не будет скрывать правду вежливости ради.

— Я безумен?

Если так, то закон и честь оставляют выход.

Вчера Виттар получил удовольствие, убивая альва. Сегодня едва не вцепился в глотку Кагону. А завтра? Когда ему станет безразлично, кто перед ним? И когда крови станет недостаточно?

Стальной король вернул пешку на доску.

— Еще нет. Но ты вплотную подошел к грани. Я не спорю, у тебя есть причины ненавидеть альвов. Но война закончена. И пора остановиться.

Как? Разве Виттар не желал бы того же? Остановиться. Забыть. Вернуть все, как было.

Или хотя бы почти, как было.

— Я… пытаюсь.

— Пытайся, — Стальной король поднял ферзя.

Яшмовый пес в полной ипостаси. Огромный, раза в полтора выше пешки-человека, исполненный с изрядным мастерством. Резчик не упустил ни одной детали. Иглы на хребте подняты. Оскалена пасть. Полыхают рубины глаз. Еще немного и хлынет белая пена бешенства.

— Не уподобляйся ему, — король подал фигурку. — Его война длиться вечно. Твоя — пока ты сам того пожелаешь. Земли за перевалом принадлежат нам.

Пес был тяжелым и холодным. Камень должен был нагреться, но словно сам не желал тепла.

— А на землях — люди. И не только они…

Еще те, в ком течет кровь альвов… наполовину… на четверть…

— Мы уже говорили об этом, Виттар. И мне казалось, что ты меня понял. Нельзя допустить резни. Виттар, многие на тебя смотрят, особенно молодняк, который ничего, кроме войны не видел. Им достаточно намека.

И контролируют они себя много хуже Виттара. Кровь — хуже серой травы, которая сводит с ума медленно. Здесь порой хватает и капли, а за всеми не уследишь.

— Твои люди будут молчать. Один раз. Два. А потом что? Я не хочу тебя наказывать, но если закрою глаза, то признаю, что ты имеешь право на такую охоту. А то, что можно одному, разрешено и прочим. Ты хочешь быть в ответе за них, Виттар?

— Нет.

— Сколькие сочтут, что смерть альва… или человека… или вымеска — это мелочь, которая не стоит внимания?

Многие. Уже так считают. Война дала свободу, а теперь с этой свободой приходилось прощаться. И следовало признать, что прав Король: по ту сторону перевала лежали земли, новые, неизведанные… по мнению некоторых — свободные от закона.

Младшие будут охотиться. Старшие — закрывать глаза, уговаривая себя, что молодняк погорячился… бывает ведь. Раз, другой, третий… а там и поздно останавливать.

Бешенство заразно.

— Мне стыдно.

Хуже. Тошно. То самое зеркало, которое стоит так, чтобы Виттар видел себя, рисует новый портрет, ничуть не похожий на прежние, написанные еще до войны.

— Путь за Перевал и тебе, и твоим людям закрыт. Временно.

Это даже не наказание — мера предосторожности.

— Да, мой король, — Виттар не представлял, насколько сложно будет произнести эти слова. И живое железо рвануло, протестуя.

За Перевалом остался Оден.

И двое людей Виттара, и те, кто посмел напасть на его стаю.

Разве они не заслуживают наказания? Урока, который раз и навсегда продемонстрировал, кто отныне хозяин на землях Лозы.

— Другим займись. Вчера мне на стол легло предложение, — Стальной король протянул руку, и Виттар вернул ему яшмового ферзя. — Вон, прочти. Скажи, что думаешь.

Стальной Король редко спрашивал совета. И сейчас ему отнюдь не советчик нужен был. Тогда что?

Несколько листов, подшитые вместе. Изложено кратко. Грамотно. И следует признать, что убедительно. Проблема решилась бы, но…

…пяти лагерей, созданных королевой Мэб, недостаточно для изоляции и ликвидации потенциально опасных особей. Но имеющийся опыт наглядно демонстрирует низкую себестоимость постройки лагерей и высокую самоокупаемость в случае, если заключенные задействованы на работах.

…зоны отселения хороши как способ локализации мятежно настроенных элементов, вне зависимо от чистоты крови.

…отметка о расовой чистоте и цветные ленты на одежде для тех, кто на одну восьмую и выше является альвом, позволят навести порядок.

…при должном подходе в течение пяти лет проблема перестанет существовать.

Даже раньше, Виттар бросил взгляд на зеркало. Тот, кто стоял по ту сторону черного стекла, был готов выступить в поддержку проекта. Что может быть проще? Разделить. Рассортировать. Собрать отбросы в одном месте. Ликвидировать.

Навести, наконец, порядок.

Стальной король ждал.

— Сколько их будет?

Виттар не сомневался, что Его Величество знают ответ.

— По разным оценкам от тридцати до семидесяти тысяч…

Альвы начали эту войну.

Альвы первыми заговорили о чистоте крови.

Альвы вырезали всех, в ком течет кровь детей Камня и Железа.

Альвы ушли. За море. И те, кто остался по ту сторону перевала… ненадежны. Виттар имел возможность лично убедиться в этом. Многие желали бы возвращения Королевы, что невозможно: даже она не сумеет нарушить клятву на Камне.

Но ведь достаточно веры.

Слуха.

Чем жестче меры, тем лучше результат.

— Среди них многие воевали против нас, — Стальной король смотрит на отражение Виттара, словно разговаривает именно с ним. — И многие остались верны Мэб. Они будут подстрекать к бунту. Мешать. Устраивать засады. Охотится на одиночек…

Отражение согласно с королем. А вот Виттар, такой, который он есть, если, конечно, он еще существует отдельно от этого отражения?

— Нельзя.

Да, вчера он разорвал полукровку в клочья, в такие, что и сейчас при одном воспоминании мутит, и радовался смерти, и смаковал его кровь… и не следует оправдываться, что тот альв был с оружием и в ином случае не пощадил бы Виттара.

Виттар убил одного. Но не тридцать тысяч… семьдесят… а будет больше. Систему легко запустить, но во что она выродится?

— Почему? — по лицу Стального короля сложно понять, правильное ли решение принято.

— Сначала будем делить их кровь. Потом за свою возьмемся. Уже взялись…

Ждет.

Думай, Виттар. Выбирай между разумом и сердцем. Хотя… оба требуют одного: уничтожить.

— У каждого, — он положил листы на место. — Есть родственники. Друзья. Они запомнят и вряд ли станут терпеть долго. Этот раскол долго придется сращивать. Мы…

…слова застревали в глотке.

— …мы должны научиться жить в мире.

Яшмовый ферзь занял место на доске.

— Надеюсь, ты и вправду так думаешь, друг мой, — голос Стального короля потеплел. — Но ты прав. Мы или научимся жить в мире, или уничтожим друг друга. Королева Мэб не нужна. Нам своей ненависти хватит, чтобы отравиться.

Разумное ли принято решение? Многие усомнятся. Правильное ли?

Виттар понятия не имеет.

И не получится ли, что защищая чужих, он пожертвует своими?

— Я забыл, как выглядит эта комната… и шахматы…

— Мы начали эту партию еще до войны, — Стальной король с нежностью провел ладонью по скругленному краю стола. — И успокойся, здесь все так же, как было.

— Не помню.

— Мы вели ее два месяца. А потом пропал Оден.

И снова полоснуло болью, подстегивая уснувшее было железо.

Пять городов. Пять отрядов.

Двое спасенных, включая… нынешнюю Виттара проблему.

Четверо погибших… или скорее шестеро. Турвор увел за собой охоту. Вайно не сумел выйти к точке возврата вовремя. Виттар позаботится об их семьях, но этого мало.

А путь за Перевал закрыт.

И слабым утешением, что нить на гобелене не погасла. Оден был жив. Уже три дня, как Оден был жив, свободен. И нить, кажется, стала ярче. Возможно, Виттару просто хотелось верить в это.

— Он вернется, и мы закончим, — Король всегда выполнял обещания. — И теми городами, в которых вас… встретили, займутся. Будет дознание. Суд. Виновных накажут, но законным образом. Ясно?

Более чем. Виттар не собирается нарушать королевский запрет.

— Наша власть не должна быть своевластием. Порядок един, и здесь, и там. Но это требует времени… и передислокации войск, — Стальной Король осторожно коснулся спинных игл ферзя. — Буду благодарен, если ты дашь себе труд подумать и над этой проблемой.

Виттар поклонился.

— А сейчас расскажи, наконец, что именно тебя столь… возмутило.

И ведь в курсе уже. Наклонился. Руки сложил, касаясь кончиками пальцев длинного носа. Виттар знает этот жест, за которым скрыта улыбка. И взгляд лукавый, насмешливый. Но не обидно. Более того, сейчас и сам Виттар готов посмеяться над тем, что причина столь пустяковая вызвала приступ гнева.

Торхилд из рода Темной Ртути.

Точнее, некогда принадлежавшая роду Темной Ртути.

— То есть, — Стальной король перестал улыбаться. — От нее отказались?

— Да.

— Из-за того, что девушка была любовницей Макэйо Длинного шипа?

— Да.

Была. Четыре года жила с… нельзя давать волю ненависти. Эта эмоция также поддается контролю, как и остальные. И нет ничего более унизительного, чем война с женщиной, тем более, когда не женщина виновата. Ярость будят чужие слова, подобранные столь же тщательно, сколь и жемчужины в ожерелье Кагона. Он так старался, мягко, исподволь, внушая Виттару мысль, что существо столь отвратительное должно умереть.

Его племянница, к преогромному сожалению, опозорила и себя, и весь род.

И весьма, весьма печально, что она выжила…

Райгрэ Виттару не следовало вмешиваться. А если райгрэ Виттар вмешался, то будет весьма любезно с его стороны и дальше распоряжаться судьбой Торхилд. И каким бы ни было его решение, род Темной Ртути не станет предъявлять претензий.

Кагон понимает, сколь сильную ненависть райгрэ Виттар испытывает к предателям.

И всецело его поддерживает.

Зло должно быть наказано. А Виттару приходилось убивать женщин…

— Интересно… — когда Стальной король хмурился, неуловимая разницам между левой и правой половинами лица, становилась заметна. Левая оставалась почти неподвижна, правую же рассекали морщины. — Очень интересно… сколько ей лет?

— Семнадцать.

А когда началась война, было тринадцать, даже меньше.

— Ее брат на два года моложе, — Виттар успел узнать достаточно, благо, история оказалась из подзабытых, но хорошо известных. — А сестра — на все десять.

Последыш… последышей любят. Виттара вечно баловали, что отец, что Оден. А ему казалось это само собой разумеющимся.

— Даргету из Ртути предложили место консула при посольстве, он согласился. Переехал с семьей на побережье…

Ведь мир был, и не хрупкий, а вполне себе надежный. Устоявшийся. Кто знал, что посольство ликвидируют сразу после падения Гримхольда. Кажется. Тогда все были слишком заняты попытками предотвратить войну.

Но Стальной король ждет продолжения рассказа.

— Даргет и его супруга погибли, но двое младших вернулись домой…

Их вернули. Дети не добрались бы сами.

— Торхилд считали погибшей.

Кагон не спешил распространяться о том, что племянница жива, надеялся на лучшее в его понимании. Вот только надежда рухнула.

И он решил воспользоваться случаем.

Виттаром.

— А у нее получилось выжить, — Стальной Король провел сложенными ладонями по лицу. — Сделка?

— Скорее всего. Макэйо, в отличие от… сестры, умел держать слово, — признаваться в этом неприятно. — И совсем уж сволочью не был…

Хотелось бы знать, где пролегает та граница, которая делит совсем сволочей от не совсем еще сволочей. И по какую сторону ее находится сам Виттар.

Но девчонка жива. Это хорошо.

Плохо то, что Макэйо Длинный шип вовсе не был альтруистом. И пристрастий своих особо не скрывал. Сколь многие знают о милых его привычках?

— Эту историю не получится замолчать, иначе Ртуть так бы не волновалась.

А раз убрать проблему не вышло, то отреклась.

Или нет, отреклась куда раньше, а теперь просто предложила Виттару сделать то, на что у самих духу не хватило бы.

— Что ж, — Стальной король опустил руки. — Полагаю, они предпочли бы, чтобы девушка поступила согласно обычаю.

Но кто хочет умирать в тринадцать лет?

Да и в семнадцать жить хочется ничуть не меньше.

Палача нашли…

Бесит даже не это, а святая уверенность Кагона, что Виттар поступит именно так, как от него ждут.

— Я одного не понимаю, — Виттар сжал кулаки, унимая противную дрожь в пальцах. — Что мне с ней делать?

— Что хочешь. Отрекись. Выкинь за дверь…

И как долго она протянет на улице? В лучшем случае отправится в дом терпимости. В худшем — не Виттар, так кто-нибудь другой прислушается к песням Кагона.

— …отошли куда-нибудь. Сделай любовницей.

— Что?

Виттару показалось, что он ослышался. Но Стальной король любезно повторил:

— Любовницей. Ты же так и не удосужился найти кого-нибудь, а напряжение определенно не мешало бы сбросить. Заодно и теорию свою проверишь.

Это шутка такая?

— Свадьбу, каким бы ни был результат, не переиграешь. И если появился альтернативный вариант, то следует им воспользоваться. А крепкие бастарды ни одному роду еще не вредили.

Не шутка, но услышанное плохо укладывалось в голове Виттара.

— Она молода. Предполагаю, что красива. Воспитание получить успела. Не глупа, если сумела продержаться четыре года. Из хорошего рода, перед которым ты не имеешь никаких обязательств. В свою очередь ты ее расы. Высшего рода. Не стар. И насколько я тебя знаю, будешь обращаться с ней уважительно. Как бы ни сложилось, на произвол судьбы не бросишь. Попробуй. Если она тебе не глянется, отошлешь, — завершил речь Стальной король. — Или подаришь кому-нибудь. Полагаю, вскоре появятся охотники…

И это предположение почему-то крайне не понравилось Виттару.

Кроль коснулся ладьи.

— Вы оба ничего не теряете…

Виттар думал, пока добирался домой.

Пока рассматривал дом, какой-то вдруг неряшливый, заросший пылью.

Пока мерил шагами библиотеку, пытаясь обнаружить некое обстоятельство, которое сделало бы задумку Короля невозможной.

Пока ждал Торхилд, подбирая слова.

Она вошла в библиотеку и поклонилась. Бледная. И нервозная. Ждет, что ей на дверь укажут? Или уже умереть приготовилась?

— Садись.

Торхилд страшно. И в то же время она пытается этот страх спрятать. Она движется неторопливо, но не настолько медленно, чтобы это выглядело неуважением.

— Скажи, ты и вправду была любовницей Макэйо из рода Лоз и Терний?

— Да, райгрэ, — произнесено ровным равнодушным тоном.

— Вы заключили сделку?

— Да, райгрэ, — чуть тише.

— Ты осталась, а он освободил твоих брата и сестру?

— Да, райгрэ, — еще тише.

— И твои родичи знали об этой сделке?

— Да, райгрэ. Мне позволено было написать письмо.

Уже почти шепот.

— Твои родичи хотели, чтобы ты умерла?

— Да, райгрэ, — еще немного и она заплачет. Семнадцать ведь только, пусть бы и выглядит старше. — Я… испугалась. Если бы был яд, чтобы просто заснуть… чтобы не больно. А я боюсь боли.

Она не шелохнулась, позволив подойти близко. Зауженный подбородок, челюсть тяжеловата, но губы крупные, вишневые. Мягкие. Глаза того особого лилового оттенка, который получается, если смешать ртуть и свинец.

— Это нормально, бояться боли, — Виттару неудобно под этим взглядом. — И стыдиться тебе нечего.

Она выжила. Не сам ли Виттар учил щенков, говоря, что главное для солдата — это выжить. А цена — вопрос третьестепенный. Так чем же этот ребенок хуже?

— Также не следует опасаться, что я причиню тебе вред.

Она ведь знала, чем закончится разговор с родичами. И ждала. Его возвращения. Гнева. Наказания. Смерти, как у того, вчерашнего…

— Я сдержу свое обещание, но хочу, чтобы ты мне помогла.

По глазам не понять, о чем она думает.

— Этому дому нужна хозяйка. Справишься?

Робкий кивок.

— Я… постараюсь, райгрэ.

И все-таки в идее Короля что-то было… предложи Виттар прямо сейчас отправиться в спальню, девчонка подчиниться. И сделает все, чтобы Виттару угодить. В конце концов, разве не в этом состоит прямой долг женщины?

Виттар и вправду не станет ее обижать.

Он даст время отойти. Оглядеться.

Поверить, что здесь безопасно.

И привыкнуть к нему. Если уж заводить любовницу, то не такую, которая боится лишнее слово сказать…

Отражение за слоем пыли кивнуло: в целом оно было согласно. Оставалось уточнить кое-какие детали. Например, придется ли эта девчонка по вкусу самому Виттару.

Выяснить это несложно.

## Глава 10. Перемены

Торхилд знала, что ей нельзя возвращаться. В своем письме дядя четко объяснил, как ей следовало поступить. А она струсила. Сидела, читала, перечитывала и трусила.

Нож ведь был, Макэйо нарочно оставил его, мол, пусть Торхилд сама решит, чего ей хочется. И она решалась… минут десять. То тянулась к ножу, трогала костяную его рукоять, то руку одергивала. Совсем было осмелилась, приставила лезвие — длинное, острое — к груди… и поняла, что не сможет.

Она боли боится!

С детства!

И нож выпал из руки.

— Правильно, — сказал тогда Макэйо, поднимая его. — К чему умирать? Жизнь любить надо. Радоваться. И я обещаю, что буду добр к тебе.

В какой-то мере он сдержал слово.

— Сначала тебе будет плохо, но потом привыкнешь.

И он оказался прав: постепенно Торхилд привыкла. К комнатам, из которых нельзя выходить, к немым слугам к удивительным вещам — самым разным, собранным со всех уголков мира, но бесспорно прекрасным, ибо Макэйо умел ценить красоту.

— Я собираю редкости, — признался он как-то. — Такие, без которых мир обеднеет. И разве моя коллекция не удивительна?

Живые кристаллы в хрустальном шаре. И мраморная дева, поднятая рыбаками со дна морского, источенная временем, но все еще прекрасная. Обсидиановые клинки, рожденные на дне вулкана. И трубка с тонким длинным, в полтора локтя, мундштуком из кости доисторического зверя. Трубку украшала резьба — тысяча крохотных картин, разглядеть которые получалось лишь под лупой.

Веера, картины, камни. Кубки из поющего стекла.

Или вот Тора.

Макэйо заботился о своих редкостях. Но он исчезал, порой надолго, и оказалось, что одиночество куда страшней его внимания.

Единственным спасением — книги.

Библиотекой ей разрешено было пользоваться. И музыкальной комнатой. И студией со стеклянными стенами. Торхилд приходила даже не затем, чтобы рисовать, просто садилась у окна, не смея касаться отполированной его поверхности руками — Макэйо не выносил малейшего беспорядка — и смотрела на лес, думая, как однажды до него доберется. Она не замышляла побег, понимая, что бежать ей некуда, но лишь представляла себе свободу. Такую близкую и совершенно невозможную.

Получила.

— Прости, дорогая, — Макэйо Длинный шип говорил ласково, — но я не могу взять тебя с собой, как не могу остаться. Я буду помнить о тебе, обещаю.

Торхилд не поверила: за четыре с лишним года она научилась читать его ложь, но не обиделась. На Макэйо сложно было обижаться. Он же заставил ее переодеться и сам, встав на колени, завязывал шнурки на ботинках.

Он вложил нож в руку, тот самый, которым Торхилд так себя и не убила.

Он собрал мешок, положив вяленое мясо, хлеб и флягу с крепким вином, которое прежде не разрешал пробовать.

Он заплел косу и, поцеловав в щеку, сказал.

— Из города уходи сразу.

— Из какого города?

— Не знаю. Она не говорит.

Она — это Королева Мэб, которую Торхилд видела лишь однажды, и памятью о той встрече остался белый шрам на шее, благо, лишь один, но Макэйо он очень расстраивал. И сейчас, сев рядом, он водил по шраму когтем.

— Но в городе будет опасно. Поэтому не вздумай задерживаться. Я знаю, что тебе захочется. Ты давно нигде не была… ты же понимаешь, что это для твоего же блага. Сюда она не совалась, но не забыла…

…в тот раз они с сестрой кричали друг на друга. Тора слышала сквозь боль, его нервный злой голос и ее мягкий, ласковый, уговаривающий. И Тора очень боялась, что Королева уговорит брата.

Или убьет: никто не смел перечить Королеве Мэб.

Обошлось.

И позже Макэйо пришлось уехать, надолго… тогда, кажется, Торхилд впервые стала ждать его возвращения не с ужасом, а с затаенной надеждой. Дни считала. Боялась, что шрам, тогда не белый, а жуткий, розовый и вспухший, отпугнет его.

А он привез букет ромашек, васильков и колокольчиков, серебряную клетку с говорящим попугаем и еще ожерелье из опалов. Мамино.

Ему тоже нашлось место в сумке.

— Я поставлю на тебя защиту, — Макэйо рисовал на коже руны соком ежовника, бесцветным, но обжигающим. — Только, боюсь, надолго ее не хватит. Поэтому, родная, как только окажешься на месте — беги. Это твой единственный шанс.

— От кого бежать?

— Просто беги. Ты же найдешь дорогу домой?

Вот только дома ее не ждут. Дядя думает, что Торхилд мертва, и совсем не обрадуется ее появлению. Скорее всего даже поступит именно так, как следует поступать в подобных ситуациях.

Честь рода важнее жизни.

— Глупости, — Макэйо тоже успел ее изучить. — Нет ничего, важнее жизни. Оставь пафосную чушь глупцам. Не стоит умирать из-за чести, долга или любви. Пока ты дышишь, ты можешь отыскать новую любовь. Или понять, что долг был не столь важен, а те, кто кричит о чести весьма часто сами ее не имеют. Поэтому, пообещай, маленькая псица, что постараешься выжить. Что бы ни случилось, но ты постараешься выжить.

Ему было сложно отказать, особенно глядя в глаза, светло-зеленые, как молодой лист папоротника.

— Вот и умница.

Его поцелуй — первый за последние два с половиной года, прощальный — был нежен. И проведя большим пальцем по губам, словно стирая след от этого поцелуя, Макэйо добавил:

— Я действительно буду о тебе помнить.

Он сам вывел Торхилд из комнаты и передал на руки альву в золотом панцире, добавив пару слов на высоком алири. Торхилд не поняла, но ей показалось, что Длинный шип просит о чем-то. Она стояла, сжимая обеими руками сумку, и ждала.

— Закрой глаза, — велел сопровождающий.

И она подчинилась.

А когда открыла, то обнаружила, что стоит не в дворцовом коридоре, но… где?

Стены. Запахи. Свет и снова запахи. Так много, что голова идет кругом. И Торхилд чихает, пытаясь справиться с собой же.

— Ворота там, — жесткие руки развернули ее, указав на серую стену. — Беги.

Торхилд не могла. Она стояла, озираясь, не в силах справиться с растерянностью и страхом.

— Беги же, — сопровождающий ударил по лицу. — Быстро!

И она вспомнила. Побежала, пытаясь уйти от альва и той неведомой опасности, которая вскоре перестала быть неведомой… не следовало оставаться в лесу на ночевку. И задерживаться рядом с городом. Прав был Макэйо: бежать. Пока есть силы, пока есть шанс сохранить жизнь, пусть и крохотный, но бежать.

Она бежала…

И стрелы подгоняли, напоминая, что будет больно. А Тора боится боли.

С детства. И бег длился долго, кажется, вечность. До того самого дерева. И молодого пса, вынырнувшего вдруг из леса… и райгрэ, который появился, когда Торхилд уже перестала надеяться… она еще решила, что боги послали ей спасение.

И попросила о защите.

Она ведь не знала, кто он.

Виттар Бешеный.

Чудовище в любом из обличий.

Он вырезал целые деревни. И вывел жилы к белокаменному Айонору, выпустив пламя на городские улицы. Он устраивал дикую охоту. И убивал своих же, лишь едва заподозрив в предательстве.

А теперь он имел полное законное право распоряжаться жизнью Торхилд.

Дядя, наверное, рад будет… все само решится, без его участия.

Должно было решиться.

Тот, кто стоял рядом с Торхилд, не собирался ее убивать. Не сейчас во всяком случае. Почему? Он разглядывает ее, как… как Макэйо. Хочет того же?

Да. Пожалуй.

Ждет. Дает ей иллюзию выбора? И если ответить на молчаливый вопрос, который Торхилд читала в светлых глазах, то она получит шанс.

Макэйо сам говорил, что мужчины мягче относятся к женщинам, с которыми делили постель. И если так, то… надо просто ответить. Движением. Словом. Хоть как-то. Но ей слишком страшно, и единственное, на что Торхилд способна — смотреть в эти светлые глаза, думая, что на самом деле умирать не так и больно…

Если не больно, то ладно.

— Встань, — попросил райгрэ, и Торхилд поспешно поднялась.

Он был так близко.

И оказался еще ближе. Торхилд отступила бы, но некуда — за спиной стол. А сбоку — кресло. Побежит и…

— Не бойся, — ее повернули спиной, и холодные металлические когти коснулись шеи. — Не шевелись, пожалуйста.

Даже если бы и хотела, не смогла бы. Тело Торхилд больше ей не подчинялось.

— А дышать можно и даже нужно, — теперь его руки лежали на плечах Торхилд. И вновь она подчинилась, пытаясь сосредоточиться на дыхании.

От райгрэ исходил сильный запах — мускуса, железа и камня. Вожака. Сильного и молодого. Он же, наклонившись, уткнулся носом за ухо и просто стоял. Горячее дыхание щекотало шею, и Торхилд подумала, что, наверное, ему совсем не сложно будет эту шею перекусить. Одно движение челюстей и… как с тем лучником, от которого ошметки остались.

— Я запоминаю твой запах и только, — пояснил он. — Потерпи еще немного.

Торхилд кивнула и сумела не потерять сознание, когда его язык коснулся уха.

— Вот так, — ее развернули. — Ну-ка посмотри мне в глаза.

Она смотрела, но от ужаса ничего не видела.

— Неужели я настолько страшный?

Надо ответить, но сил нет.

— Успокойся, — Торхилд вдруг обняли и прижали к груди. Теплая ладонь легла на голову. — Я не причиню тебе вреда, клянусь рудой. И никому не позволю.

Он уговаривал Торхилд, мягко, ласково, и по голове гладил, и шептал, что в его доме безопасно, что никто не посмеет ее оскорбить, что дядя ее при всем желании до Торхилд не доберется, а он желает, не понимая, что война многое изменила.

И вообще не должны маленькие девочки воевать.

Торхилд выжила, и это говорит лишь о том, что она сильная и умная. А значит, с остальным справится…

Он, конечно, альвов ненавидит и, попадись встретить Макэйо, убил бы не задумываясь, но он не настолько безумен, чтобы ненавидеть еще и Торхилд. Почему-то показалось — голос дрогнул слегка.

Не она виновата перед родом, но род перед ней — не сумел защитить, а теперь свою слабость прикрывает вымышленным ее позором.

Нет, страх не исчез, но отступил, стал не таким всепоглощающим.

— Простите, райгрэ, — прошептала Торхилд, когда к ней вернулся дар речи. — Это больше не повторится.

— Все хорошо, — с нажимом повторил Виттар Бешеный, стирая с ее щеки слезу. — Но из дома не выходи. В городе сейчас небезопасно.

Почему? Другие думают иначе? Или дело в дяде?

— Да, райгрэ.

Он почему-то вздохнул… небось, уже раскаивался в неосторожном обещании.

— Завтра я познакомлю тебя с домом и слугами. Начни, пожалуйста, с кухни. В последнее время там окончательно забылись. Будь добра, напомни, что еда должна быть горячей и, желательно, вкусной. Когда-то Тиора умела готовить. Постарайся возродить в ней это умение. Если вдруг это окажется слишком сложно для нее, передай, что найти другую повариху не так и сложно.

Значит, райгрэ не шутил, предлагая Торе заняться домом.

Хотя с поварихой он, конечно, поспешил. Мама говорила, что хорошие поварихи на вес золота… впрочем, судя по тому, как готовили здесь, кухня и вправду нуждалась в переменах.

И не только кухня: весь особняк был крайне запущен, почти заброшен и, честно говоря, Тора слабо представляла, с чего начать. Получится ли у нее? Получится. Она ведь хочет остаться в этом доме.

Не подкидышем, пригретым из милосердия.

Не редкостью, которую берегут по привычке.

Но кем-то, кто имеет такое же право жить, как и прочие.

— Все, найденыш, беги, отдыхай, — велел райгрэ.

Торхилд следовало бы испытать радость: он поклялся рудой, что не обидит. Но почему-то безотчетный страх не исчез, а Макэйо утверждал, что следует верить собственным страхам.

В отведенной ей комнате остро пахло перцем и лимоном, а на туалетном столике, изрядно запыленном — слуги, видимо, совсем не боялись райгрэ — стояла склянка из черного стекла.

А под ней записка.

«Сдохни, потаскуха».

Оден лежал на спине, раскинув руки, и наслаждался коротким полуденным отдыхом. Нельзя сказать, чтобы он устал — усталость навалится к вечеру и резко, накроет тяжелой душной волной, которой только и можно, что покориться — лечь и лежать.

Эйо опять станет волноваться. Она ничего не говорит, но запах меняется, прорезаются в нем тонкие цитрусовые ноты… и еще, пожалуй, имбирь. Она разложит костер, и поставит котелок с бугристыми стенками в окалине. Изнутри котелок покрыт мелкими царапинами, в которых порой остаются песчинки.

Пальцы Одена учатся видеть.

У Эйо волосы альвов, мягкие и без подшерстка. А кожа шершавая, обветренная на щеках. На запястьях же иная, гладкая и с отчетливым оттенком меда. На пальцах — заусеницы. И ногти обрезаны криво, под ними вечно полоска грязи, которой Эйо стесняется.

Словно здесь можно сохранить руки в чистоте.

Его собственные ногти начали отрастать, и руки чешутся. Впрочем, как и все тело, за исключением, пожалуй, спины. Решетка на ней не заживает.

— Я не понимаю, — Эйо каждый вечер мрачнеет. Она обрабатывает раны осторожно, травяными отварами, которые с каждым днем становятся все более сложными — Оден учится улавливать оттенки запахов — и собственной силой. Ее плетения немного неуклюжи, лишены той врожденной грации, которая сопровождает арканы истинных альвов, но помогают.

Странно. На него не должна бы воздействовать сила детей Лозы.

Или работает правило, что подобное лечится подобным?

Оден даже сожалел, что прежде не давал себе труда вникать в подобные вещи, лишними ему казались.

— Я все делаю правильно, — Эйо вздыхала. — Наверное, правильно.

…и тело отзывается на ласку, спеша затянуть язвы и гнойники. Его раны не опасны, но их слишком много для одной маленькой Эйо.

— Тогда почему они не заживают?

Потому что королева Мэб не желает расставаться с Оденом. Если раны заживут, то она потеряет ориентир и не сможет являться во снах.

Раз за разом.

Ночь за ночью.

Он слышит шелест ее платья, такого роскошного, но разве будет королева беречь вещи? И к подолу липнет грязь. А подвальные крысы спешат спрятаться в тень, не желая привлечь ее внимание.

Единственными источником света — корона Лоз и Терний.

И мертвые зеленые глаза.

— Здравствуй, дорогой. Соскучился? — она наклоняется к самому лицу, губами касается губ. Мэб дышит туманом, ядовитым, болотным, оставляющим на коже ожоги.

— Совсем ослабел…

Оден хотел бы ответить, но не может произнести ни слова.

— Ты умираешь. Ты ведь знаешь, что осталось не так и долго… сколько? Месяц? Два? Или меньше? Вдруг уже завтра? Или наоборот, протянешь дольше… год или даже десять?

Ее ладонь ложится на грудь, выдавливая остатки тепла и воздуха из легких.

— Ты упрямый. Борешься. Но тем интересней, правда? Нам ведь было с тобой интересно?

Зачем она возвращается? Пусть бы ушла. Эйо сказала, что альвы убрались за море, и она точно не осталась бы одна. Оден знает страшную тайну королевы Мэб — она ненавидит одиночество.

— Как и ты.

— У… у меня есть невеста…

— Эта смешная девочка, которая тебя жалеет? Как надолго ее хватит, Оден? Когда ей надоест с тобой возиться? Или не надоест, и тогда однажды собственные ее силы иссякнут, и она умрет.

— Нет.

— Да, — в глазах королевы впервые мелькает что-то, отдаленное похожее на чувства. Тень печали? — Все умирают. Когда-нибудь. Но ты не будешь спешить, верно, Оден? Ты меня не разочаруешь?

— …есть невеста…

— Конечно, есть еще один вариант… источник тебе бы помог. Ты ведь достаточно долго жил на границе, чтобы слышать об этом?

— Нет.

— Слышал… и если представится возможность, ты же не откажешься?

Нельзя ей отвечать. И Королева Мэб прощает молчание.

— Эта девочка, она ведь похожа на меня, правда? Ах да, ты не видишь. Но когда-нибудь зрение вернется. И что ты тогда будешь делать?

Ложь. Мэб сама мертва. Давно.

Эйо — радость.

— Запомни, Оден, я живу в каждом из моих подданных. Так скажи, ты сумеешь принять ее?

— …во всем мире не отыскать девушки, прекраснее ее… Ее волосы светлы, мягки и душисты…

Заклинание помогает вырваться из сна, и Эйо обнимает, успокаивает, заставляя лечь, шепчет, что к любому кошмару можно привыкнуть. И вообще, кошмары — это ненастоящее.

В реальности он ведь жив.

И разве это не замечательно?

Наверное. Утром, когда сил прибывает, и дорога не кажется утомительной. Напротив, мир с каждым днем становится ярче, сложнее, пусть бы Оден и оставался слеп. Но зато он способен смотреть на солнце, сквозь сомкнутые веки, и видеть далекие пятна золота. Лежать, чувствовать под собой неровности земли, сухие травяные кочки. И стебли, царапающие плечо. Свет и тени, кружево листвы, отпечатанное на коже солнцем. Прикосновение ветра. Скрип надкрыльев жука, что запутался в волосах.

— Тебе плохо? — Эйо кладет ладошку на лоб.

— Мне хорошо.

— Нельзя столько на солнце валяться, — и падает рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она близко и в то же время — далеко. — Ожоги я тебе лечить не буду.

Будет. Только до ожогов доводить нельзя, она и так каждый вечер себя досуха вычерпывает. А еще ночью нормально выспаться не получается.

Когда-нибудь ей надоест.

Или нет.

Источник действительно помог бы. У Эйо не хватает сил.

Но Источника нет. И слушать Королеву, пусть бы и обитающую сугубо в кошмарах, не следует.

— Я уже тысячу лет так не валялась.

Рядом журчит вода. Чуть левее протянулась дорога, почти заросшая, но все еще пахнущая пылью.

— Раньше вот… — замолчала.

Она упорно отказывалась говорить о войне, уходя от осторожных вопросов, скрываясь за собственными щитами. И Оден пока не имел права их трогать.

Дотянувшись до ее руки, Оден провел от запястья к локтю. Под пальцами вилась нить вены.

Он подарит Эйо дом.

На землях Золотого рода стоят сотни домов, и среди них наверняка отыщется тот, который подойдет для маленькой альвы.

Она переворачивается на живот и тем самым оказывается ближе, настолько близко, что Оден не выдерживает. Ее легко поймать, потому что этот запах — серебра, вереска и меда — ни с каким другим не спутаешь.

— Отпусти, — Эйо не вырывается. — Ты ж себе больно делаешь, собака бестолковая.

— Разозлить пытаешься?

Ему просто нравится, что она рядом. Эйо — значит радость.

Зачем мир, в котором нет места радости?

Где-то на границе сознания слышен звонкий, медный смех Туманной Королевы.

## Глава 11. Грозовые птицы

Пятнадцать дней дороги.

Мелочь, по сравнению с тем, что было, но почему-то мне кажется, что эти дни изменили меня сильнее, чем предшествовавшие им семь месяцев.

Что я помню?

Лабиринты городских крыш, отражением городских же подвалов. Затянувшаяся игра в прятки, где каждая тень виделась мне ловцом. Сон урывками. Снова голод, от которого я почти отвыкла. Страх, что подгонял куда надежней хлыста. И голос разума, призывавший сидеть на месте.

Меня тянуло к городским стенам, за которыми виделась свобода, но в то же время я понимала, что именно там и будут ловить.

И заставляла себя ждать: пусть те, кто вышел на охоту, устанут первыми.

Тем более, осень на пороге. Дожди.

Кому охота мокнуть?

Город я в конце концов покинула, и даже не знаю, существовала ли та, придуманная мной опасность, на самом деле, либо же являлась сугубо плодом моего воображения. Как бы там ни было, но свобода оказалась мокрой.

Той осенью небо устало от войны и лило, лило воду, пытаясь землю утопить. Помню серую пелену и лес, почти уснувший, недовольный моими попытками его разбудить. Дороги, заполненные беженцами: псы рядом, спасайтесь, кто может. А кто не может… на обочинах всегда есть канавы.

И я научилась избегать дорог.

Все спешили к морю, словно надеялись, что в легендарных Прибрежных Бастионах хватит места и для них тоже. Семьями ехали. На низких, широких телегах хватало места и старикам, и женщинам, и детям. Возвышались клетки с птицей, в загонах лежали спутанные свиньи, козы, овцы. Корову, если случалось такое счастье, что корова еще была, привязывали.

Осенью я научилась воровать.

Начала еще в городе, но там было проще: в толпе легко затеряться, а здесь же люди следили за своим добром. Но у меня получалось. Всю зиму я оттачивала мастерство, пробираясь от одной деревеньки к другой. Пожалуй, даже позапрошлая зима, которую я встретила в лагере, далась мне легче. Там я хотя бы не была одна. Нынешняя кружила, испытывала вьюгами, метелями, морозом, которого никогда не случалось в здешних краях. Но видимо правы были те, кто говорил, будто эта война разбередила старые раны мира.

Псы и те остановились.

Во всяком случае, так говорили. А я слушала разговоры, когда получалось подойти ближе. И упрямо шла к Перевалу.

Как получилось, что я не замерзла где-нибудь в лесу? Не сдохла от голода, хотя порой доходила до того, что грызла обындевевшую кору, только чтобы заглушить ноющую боль в животе? Не стала добычей волчьих стай?

Повезло, наверное.

Милостью Лозы, как сказал бы папа, но после того, что довелось увидеть, я в милость лозы не верила. Первый месяц весны принес новости о перемирии, которого все ждали со страхом. Было очевидно, что альвы не удержатся на берегу. И в очередном безымянном городке, полном бродяг — воровать еду становилось раз от раза трудней — я узнала, что альвы уходят.

Что испытала?

Облегчение, пожалуй: вряд ли кто теперь вспомнит о девчонке, сбежавшей из храма… и ладно бы просто побег: на побег закрыли бы глаза, но вот убийство Матери-Жрицы — дело другое…

В моих кошмарах она пыталась откупиться черными алмазами. Но я-то знала, откуда они берутся.

Вряд ли этот храм существует теперь.

Радоваться бы… месть, пусть и совершенная чужими рукам, должна приносить удовлетворение, но радости нет. Тоска только. Обида.

Я помню, как нас привезли и вывели в пустой двор. Середина лета. Жара. Дурманящий аромат невестиного цвета, который растет в каменных кадках. Легкий навес на лианах колонн. И белоснежное платье Матери-Жрицы…

Ее мягкий голос.

И одуряющий аромат еды.

Бронзовый котел на кривых ножках вынесли прямо во двор. И Мать-Жрица сама орудовала черпаком, наливая густую мясную кашу в миски. К каждой подходила, касалась щеки — мы были грязны, но она не брезговала грязью — и говорила:

— Возьми, дитя. Тебе больше нечего бояться…

Ее глаза — теплая зелень.

Ее голос — нежен, словно свирель. И да, в тот миг не было женщины, прекрасней, чем она.

— …здесь твой дом.

Я забыла о голоде, об усталости, о своей клятве немедленно сбежать, я готова была отдать ей свое сердце, лишь бы она задержалась еще на мгновенье рядом со мной.

Сложно поверить в чудо, а поверив — добровольно от него отказаться.

Бросить место, где кормят регулярно и сытно, где есть собственная комната, пусть и крохотная, кровать с мягким матрасом, набитым травами, пуховым одеялом?

Да ни в жизни.

Ни охраны, ни заборов, ни собак. Зачем, когда есть горячие источники и купальни, поразительное забытое уже ощущение чистоты. И молоко с овсяным печеньем на ночь.

Занятия.

И необременительная работа, только затем, чтобы почувствовать себя полезными.

Мы и чувствовали, обживались, пускали корни в местную неторопливую жизнь, верили, что уж она-то — настоящая. Но однажды я увидела больше, чем следовало.

Я всегда была чересчур любопытной. Наверное, поэтому еще жива.

О тех, кто остался при Храме, лучше не думать.

И не притрагиваться к черным, точно обуглившимся, алмазам, которые каждую ночь мне пытаются всучить, уговаривая, что камням уже не больно. Боль — это миг, а камни вечны.

Так чего бояться? И зачем бежать?

Но полдень — не подходящее время для мыслей о полуночных страхах. И я стряхиваю остатки дремы, потягиваюсь и прислушиваюсь.

Нет, не примерещилось.

— Подъем, — я щелкнула Одена по носу. — Гроза скоро…

Принюхался. Нет, дорогой, ты пока не услышишь. Гроза где-то далеко, я чувствую ее приближение через землю и ветер, через замершую реку, которая желала бы напиться. Через опасения старого вяза, под которым мы устроили привал: дерево не уверено, что выдержит напор ветра. Оно столько уже гроз пережило, что каждая грозит стать последней.

Совсем скоро воздух загустеет, пропитается травяно-цветочными ароматами, исчезнут пчелы и шмели, и птичий гомон стихнет.

Хорошо бы укрытие отыскать.

Все эти дни мы шли вдоль ручья, превратившегося в реку, она же, вбирая подземные родники, ширилась, разрасталась, обзаводясь омутами и плесами, низкими топкими берегами, на которых прорастал рогоз. Его сердцевина была вполне съедобна. А в реке водилась рыба…

И еще беззубки.

И тот же мучной орех время от времени встречался. А Оден дважды выводил на гнезда куропаток.

С ним было неладно. Нет, Оден вовсе не стал обузой, как я того опасалась. Безусловно, одна я двигалась бы много быстрее, и вряд ли решилась бы сунуться на луга — не люблю открытых пространств. И себя прокормить много проще, чем себя и кого-то кроме, но… сейчас мне было странно думать, что я могла пройти мимо.

Еще бы понять, что с ним твориться.

Его раны затягивались и довольно быстро, уступая ли травам, моим ли неуклюжим арканам или же врожденной его выносливости. Полагаю, уже одно то, что Одена перестали мучить, способствовало его выздоровлению. Как бы там ни было, но с каждым днем он все меньше походил на живой труп. Глаза перестали гноиться. И язвы на деснах почти исчезли, пусть бы Оден и плевался от вкуса молодых еловых игл. Как по мне, так даже ничего, кисленькие…

У него и ногти отрастать начали, такие тоненькие мягкие пластины поверх розовой кожи.

Вот только зрение не возвращалось. И отпечаток решетки на спине оставался неизменен. Аккуратные дырочки с белыми краями не гноились, но и не спешили зарастать, напротив, каждый вечер сочились сукровицей, словно издевались.

Моих сил явно не хватало, чтобы закрыть их надолго.

А если бы сил стало больше? В разы? В десятки раз?

Вряд ли снять это клеймо сложнее, чем изменить суть алмаза, наполнив камень предвечной чернотой.

Неправильные мысли, Эйо. Опасные. И прежде всего — для тебя самой.

Поэтому — молчи.

Мы успели добраться до скальной подошвы, когда грянули первые раскаты. Небо стремительно потемнело. Налетел ветер и, закружив сухое былье, швырнул его в лицо.

Весенние грозы опасны.

И синяя молния расколола небо.

— Скорей, — я схватила Одена за руку и потянула наверх. Чутье подсказывало, что где-то рядом есть укрытие. Не важно — пещера, разлом, просто канава, но хоть что-то. И в то же время гроза звала. Она звенела далекой грозной медью, скулила, словно храмовые флейты, и в извивах ветра мне виделась фигура Матери-Жрицы.

Танцуй, Эйо, танцуй… ты же слышишь, как мир зовет?

Черный зев пещеры вынырнул из сумрака. Узкая. Тесная. И воняет серой, все-таки источники близки, как вода и обещала. Но ничего, главное, что Одену места хватит.

Железные псы не очень-то с грозами ладят.

— Осторожно!

Он все же шибанулся лбом, запоздало выставил руки, нащупывая проход, и опустившись на четвереньки пополз. Вот так.

А первые капли коснулись земли. Нежно, лаская…

— Эйо!

— Нет… извини, но мне надо.

Надо спрятаться. Закрыть уши. Не поддаваться.

Но в небе кружились грозовые птицы, и звали меня. По имени, по крови, пусть бы ее была лишь половина, но птицам достаточно. Их перья отливали всеми оттенками синевы. И само небо лежало на крыльях. Гроза звала.

Она так давно меня звала, а я не слышала.

Пряталась.

От чего? Разве мир не стоит того, чтобы быть услышанным?

И я стянула ботинки, отправив их в пещеру. Гроза торопила. Нельзя пропускать свою первую грозу… она шла с юга, от моря, и зачерпнув соленые воды, несла их для меня. И кусок синего неба. Десяток беспечных звезд. И сотню нитей, что заставляют мир дрожать в предвкушении.

Скорее, Эйо, тебя ждут… только тебя и ждут.

Избавиться от одежды — ком швырнула, не глядя, уже не боясь, что вымокнет.

Ветер кружил. Ласкал кожу, царапал когтями пыли и тут же зализывал нанесенные раны. Там, выше, надо мной открывалось сердце грозы. Оно стучало и звало.

Лети, Эйо, танцуй.

Отпусти себя, послушай, как гроза поет. И тяжелые горячие капли касаются кожи…

Желтые ветви молний прорастают на небе. Одна за другой. Все ближе и ближе.

Камни трещат.

И вода, всюду вода… кружись, Эйо. Быстрей. Легче.

Не бойся ничего. Вспомни, как молнии садились на раскрытые ладони Матери-Жрицы. Выше руки. Попроси у неба… оно отдаст…

И я тянулась, умоляя позволить мне прикоснуться. Я ведь тоже могу подержать молнию в руках… хотя бы мгновенье. Небо почти согласилось. Оно потянулось ко мне, сбрасывая один за другим покровы черноты, пока не осталось яркого, ослепляющего сияния новорожденной молнии.

Моей.

Сейчас она сорвется огненной каплей, и развернет в полете рваные крылья.

Опустится мне на ладонь…

Признает Эйо…

Я задержала дыхание.

И оказалась на земле, придавленная немалым весом пса.

Что он тут делает?

Пусть убирается! Это моя молния! И только моя! Я выпью ее до дна…

Он что-то кричал в лицо, а я не слышала. Я молча отбивалась, пытаясь выскользнуть из объятий пса, но Оден не собирался отпускать. Небо весело грохотало, а молния, моя молния, ударила в камни. Брызнул гранит, и волна жара прокатилась по коже.

Вот и все.

Я заплакала от огорчения. Я ведь ждала эту молнию так долго… грозы меня не звали. Всех, но не меня. Мать-Жрица учила их слушать, и я старалась, я очень старалась, я знала, что старше многих, но… грозы меня не звали.

А когда, наконец, откликнулись, вмешался этот пес.

Он поднял меня на ноги рывком и потянул к пещере, не обращая внимания на вялое сопротивление. Пусть уйдет. Я попробую еще раз… пусть только уйдет.

— Ни за что, — Оден прижал меня к себе. — Слышишь? Ни за что!

Он был зол. И страшен. И я даже подумала, что еще немного, и Оден обернется. Но нет, он втолкнул меня в укрытие и сам заполз.

Стащил мокрую рубашку, сапоги и сказал:

— Иди сюда.

Не хочу. Ненавижу.

— Эйо, не глупи, иди сюда. Ты вся вымокла. И замерзнешь.

Мне жарко, там, внутри горит огонь, а если бы он не вмешался, то… огня стало бы больше.

Оден на четвереньках двинулся ко мне, а отступать было некуда. Я выставила руки, уперлась в его плечи, и когтями пропорола, но он даже не поморщился. Сгреб в охапку, прижал к груди.

— Успокойся. Гроза сейчас уйдет.

Вот именно. И молнии с ней. И они не вернутся. Я так долго ждала, а теперь… теперь грозы подумают, что я их не достойна.

— Ты не пугай меня так, ладно?

Оден провел ладонью по волосам, мокрым и тяжелым.

— Слышишь, стихает?

Слышу. Птицы подымаются выше и выше. Они расскажут другим обо мне. И больше никто не захочет подарить мне молнию.

— Почему не предупредила, что тебя зовут? Я ведь только слышал о таком…

Каком?

— О том, что грозы лишают вас разума. Если бы сразу сообразил, я бы тебя не выпустил.

Я не сумасшедшая. Просто молния… она такая красивая. Кажется, вслух говорю, ну и пусть. Я бы не сделала ей больно. Подержала бы в руках… у Матери-Жрицы получалось приручать молнии.

И отдавать их силу камням.

Эти алмазы были желтыми или красными, не как рубины, алмаз ведь все равно алмаз. Но черные — дороже всех. И я сбежала. Я не хотела становиться камнем, хотя, наверное, очередь пришла бы не скоро, ведь только сейчас меня позвали грозовые птицы.

А он помешал.

— Ты бы сгорела, девочка.

Нет!

— Да. Ты не справилась бы с этой силой. Вымесок не удержит полную жилу, а ты — молнию. Не обижайся, но ты не настолько альв.

А кто тогда?

— Радость, — он гладил плечи и спину, ногами сжал мои ноги, не позволяя высвободиться. И прижимал так крепко, что мне вдруг стало очень неудобно.

Он ведь все-таки мужчина.

— Не надо бояться, — Оден тихо засмеялся. — Я не трону тебя.

И зачем-то добавил:

— Я знаю, за кем охотятся грозы.

Откуда? Он вообще знает как-то слишком уж много.

— Гримхольд — это граница и там… всего хватало. Однажды мне пришлось разбираться с крайне неприятным делом.

Гроза откатилась довольно далеко. И ко мне постепенно возвращалась способность думать.

Лучше бы не возвращалась.

— Тогда я много нового для себя узнал. В том числе про грозы. Я ведь спрашивал. Раньше. Почему не сказала?

Потому что не настолько ему верила.

А сейчас?

И сейчас не верю, но выбора особо нет. С учетом его осведомленности.

А еще кажется, гроза не прошла для меня даром.

— Оден…

Безумие полное. Но жар в груди нарастал и грозил сжечь. И волосы начали сухо потрескивать, а по коже нет-нет да пробегали огненные змейки.

А если бы я и вправду молнию поймала?

— Нахваталась?

Его пальцы скользнули по щеке и коснулись губ.

Значит, граница. И полукровок там хватало. И грозы за кем-то приходили. И наверное, не только с грозами дело имел. Тогда чего ждет?

Мне плохо.

— Помоги. Пожалуйста.

Самой не удержать эту заемную силу… и полыхну вот-вот.

Оден не позволил.

Нет, я целовалась… давно, в прошлой жизни, тогда мне уже исполнилось четырнадцать, а он, сын найо Риато, был на два года старше. В то время два года выглядели непреодолимым препятствием. Но не настолько непреодолимым, чтобы не спрятаться за амбаром — у мамы имелись собственные представления о том, как должна вести себя девушка… от тех поцелуев осталось полустертое ощущение неудобства, любопытства, лакрицы и сигарет.

С Оденом иначе.

Я лишь делюсь накопленным жаром. Я лишь… губы у него жесткие. И никакой лакрицы.

Стыда, впрочем, тоже.

— Так хорошо?

— Да.

Жар ушел. И радоваться бы, что малой кровью обошлось.

— Больше помочь не надо? — отпускать он меня не собирается.

— Нет.

— Жаль.

Это издевка? Но Оден тихо вздыхает.

— Спи, моя радость.

Утро началось… о да, утро началось.

С головной боли. С предательской слабости, когда руки трясутся настолько, что флягу к губам поднести не могу. С премерзкого вкуса во рту и раздувшегося языка, который, казалось, вот-вот заткнет глотку. Тогда я задохнусь.

В носу свербело и хлюпало, а глаза слезились даже от того слабого солнечного света, который проникал в пещеру. Хуже всего, что я помнила все, случившееся накануне. И приближение грозы, чей голос манил, обещая поделиться силой. И собственное внезапное безумие — сейчас я прекрасно понимала, что если бы не Оден, то от меня осталась бы горстка пепла.

Молнию выпить…

Да, Мать-Жрица танцевала в грозу, она сама звала грозу, хватало силы. И молнии слетались к ней на руки, а она подносила огненные шары к губам. И лицо ее в этот миг теряло всякую красоту. Небесный свет стирал кожу, и я видела лишь серые мертвые мышцы, сквозь которые просвечивала кость. Длинный язык разворачивался, погружаясь в молнию, и свет наполнял уродливое вдруг тело.

Глоток за глотком, до самой последней капли.

А взамен на подставленный поднос падает камень — желтый алмаз. Или красный. Изредка — синий. Она отрыгивала их, и вытирала губы батистовым платком, а потом протягивала руку для очередной молнии. И все повторялось.

Наверное, этих камней не хватало, если Храм решился связаться с такими, как я.

Сколько лет было Матери-Жрице?

Никто не знает. Но поговаривали, что она — ровесница самой Королевы Мэб. И уж точно в состоянии удержать силу. А я… пары грозовых разрядов хватило, чтобы засиять.

Было мучительно стыдно.

И за танцы на камнях. И за то, что позже случилось… и вообще за все сразу.

— Я знаю, что ты проснулась, — Оден сидел у входа в пещеру. — Вылезай, пока совсем не околела.

Совет был своевременным.

— Твоя одежда здесь. Сушится. Если меня стесняешься, в плащ завернись.

Стесняться в лагере я быстро отучилась, но плащ прихватила сугубо потому, что с плащом теплее.

Небо было чистым и ясным, от вчерашней грозы — ни облачка. Разве что камни отмыла дочиста. Гранит всех оттенков алого поблескивал слюдяными жилами, словно вышивкой. Сквозь трещины пробивалась трава, и раскрывались белые венчики быстроцветов. Уже к вечеру плотные пока бутоны иссохнут и осыплются, не в силах перенести наступление темноты.

— Эйо, — Оден повернулся ко мне. — Пожалуйста, не отходи далеко. Здесь сильно пахнет серой. Я не хочу тебя потерять.

— Не буду.

Я расстелила плащ и легла, позволяя солнцу самому прогнать холод. Бывало и хуже. К полудню отпустит, а завтра и вовсе забудется. Главное, чтобы гроз не случалось.

Оден перебрался поближе и руки на плечи положил.

— Мышцы размять надо. Ты в первый раз грозу слышишь?

— Да.

Он надавил большими пальцами на позвоночник, сильно, но осторожно. И все равно было больно, я с трудом сдержалась, чтобы не сбросить его руку.

— Тебе ведь девятнадцать уже.

Знаю, о чем он думает: поздно. В храме я была самой старой, и Мать-Жрица долго сомневалась, стоит ли тратить на меня время. Потом сказала, что чем позднее, тем дороже.

Наверное, она бы порадовалась: из меня получился бы красивый камень.

— Ты понимаешь, что теперь тебе надо избегать гроз?

Не всех, только тех, которые идут с Юга. Еще пару недель и сезон закончится. А там, до осени, будет спокойно… и как-нибудь справлюсь.

Или решу проблему раз и навсегда.

Решусь решить.

Оден растирал мышцы. И холод уходил вместе с головной болью и тошнотой, стыд и тот исчез. Осталось любопытство.

— Что ты еще знаешь?

— Эйо, я не в курсе всех тонкостей…

И замечательно, поскольку в ином случае самым разумным вариантом с моей стороны был бы побег.

— …но если ты почувствуешь неладное, пожалуйста, скажи. Вчера я чудом тебя нашел. Много воды. Сера. Запахи мешаются. Я не хочу, чтобы подобное повторилось.

Я тоже.

Он замолкает, я закрываю глаза, проваливаясь в мягкую уютную полудрему. И когда Оден вытягивается рядом, не протестую. Так даже лучше.

Надежней.

Потом будет вечер. И вода, подсказавшая путь к чаше, в которую открываются горячие ключи и подземные источники черной земляной крови. Та мешаются с грязью и серой, и смесь несет в себе глубинную чистую силу земли. Правда, при этом источает сладкий запах гнили и серы, от которого Оден начинает чихать.

На лице у него написано глубочайшее отвращение, но все же он уступает уговорам и ныряет в грязь.

А я замечаю, что раны на его спине частью затянулись. Некоторые — совсем, и следа не осталось, другие — наполовину, третьи, коих большинство, остались прежними, но…

…но значит, дело в силе.

— Почему оно так воняет? — Оден запрокидывает голову, пристраивая ее на каменистом выступе.

— Лежи. Я скоро.

Здесь неподалеку есть еще одно озерцо, дно которого покрыто ковром толстых раковин. Каждая — в две моих ладони. Над раковинами подымаются тонкие стебельки, при легчайшем прикосновении они прячутся под перламутровые панцири.

Я слышала, будто каменные моллюски вкусны.

Вечером и проверим…

Раковины отламываются легко, достаточно просунуть лезвие ножа между дном и панцирем и чуть-чуть надавить. Хруст, правда, громкий, но мне не страшно быть услышанной.

К моему возвращению, Оден придремал. Впрочем, не открывая глаз, попросил:

— Все-таки не отходи.

— Не буду.

Я бы тоже погреться не отказалась. И теоретически, в чаше хватало места для двоих или даже троих, но… почему-то эта мысль показалась мне неудачной.

## Глава 12. Маски

Две недели, нанизанные на золотую нить.

И с каждым днем она становится ярче. Если вначале Виттар убеждал себя, что принимает желаемое за действительное, то теперь сомнений не осталось: Оден был жив. И где бы он ни находился, ему становилось лучше. А значит, рано или поздно, но он выйдет на патруль ли, на заставу, к гарнизону или городу. Есть еще королевские ищейки… и объявленная награда…

И в сумме неплохие шансы спастись.

Нужно верить.

Ждать.

И найти себе занятие. Собственно поэтому Виттар и согласился на эту встречу.

Кагон из рода Темной Ртути соизволил прибыть вовремя. Он появился на пороге дома в сопровождении четырех со-родичей, которых взял скорее из желания подчеркнуть свой статус, нежели из недоверия к хозяину.

А вырядились… Виттар не без удивления разглядывал чеканные узоры на панцирях кирас, рукояти мечей, сияющие драгоценными камнями, и грозные с виду накладки-шипы на сапогах. Красиво. Но совершенно бесполезно.

— Рад приветствовать райгрэ Виттара! Пусть не иссякнут жилы, питающие род Красного Золота, — Кагон поклонился, но не слишком низко, всем видом демонстрируя, что лишь отдает дань обычаю, не более того.

— И я рад приветствовать тебя в моем доме. Между нашими родами нет вражды.

Впрочем, и мира тоже.

И странно, зачем Кагон столь яростно добивался встречи?

Или слухи дошли о новом законе?

Или другие слухи, которые были неизбежны, пусть бы и на сей раз не имели ничего общего с правдой?

Или дело в чем-то третьем?

Следует признать, что однажды Кагон уже попытался использовать Виттара. Ртуть хитра. И самонадеянна. Пожалуй, она выпуталась из войны с наименьшими потерями и теперь, верно, прикидывала, как распорядится удачей. Слышит ли Кагон, как скрипит камень и умирает железо, кормившее жилы Великих домов?

— Прошу. Твоих людей проводят в гостиную…

Благо, по прошествии этих двух недель гостиные дома если не вернули себе прежнее обличье, то хотя бы от пыли и пауков избавились.

Стекла вдруг вернули былую прозрачность. Скрипящие дверные петли излечились от скрипа. Засияли хрусталь и паркет, а на семейных портретах вновь можно было различить лица.

И главное, что готовить стали почти как прежде.

Вначале Виттар собирался принимать гостя в библиотеке, но в последнюю минуту передумал, повел в кабинет, широкие окна которого выходили на тисовую аллею.

— Старые дома обладают неизъяснимой прелестью, — сказал Кагон, проводя ладонью по отполированным перилам. — Их стены столько всего помнят… в них — истинное сердце рода.

Он осматривался, не скрывая любопытства, и Виттар с тоской подумал, что, вероятно, за этим гостем последуют и другие. А он никогда не понимал прелести этих ни к чему не обязывающих, но при том почти обязательных визитов вежливости. Трата времени да и только.

И пустота на подносе для визитных карточек его более чем устраивала.

— Надеюсь, наш разговор не затянется надолго? — в кабинете неуловимо пахло Торой. Она открыла окна? Кто еще… и на полке каминной порядок навела. Ожили массивные часы из оникса и серебра и механический соловей, обретавший под стеклянным колпаком.

След Торы вплетался в рисунок комнаты. Жаль, что сама она предпочитала избегать Виттара.

Пока он позволял ей это.

— Я знаю, как сильно вы заняты. Да и вопрос, в сущности, пустяковый.

Кагон позволил себе откинуться на спинку кресла. Руки положил на подлокотники свободно, и ногу за ногу закинул. Еще немного и его поведение можно будет назвать развязным.

— Дело в моей… племяннице.

Начало Виттару не понравилось.

— Я бы хотел избавить вас от необходимости опекать ее.

Продолжение не понравилось еще больше.

— Сожалею, что по моей вине вы попали в крайне неловкое положение. И полагаю, исключительно врожденное благородство… — Кагон умел говорить, и это умение приносило ему пользы ничуть не меньше, чем сила Высших.

Его речь была плавной, неторопливой, убаюкивающей.

Словесное кружево оплетало Виттара, и пожалуй, не останься черный опал в перстне черным, Виттар заподозрил бы гостя в применении родовой силы.

Но перстень молчал. А Кагон продолжал вывязывать речь, слово к слову, петля к петле.

— …мне известно ваше… неоднозначное отношение ко всему, что связано с альвами…

И зачем ему понадобилась Тора?

Или не ему?

— …поэтому наилучшим вариантом разрешения данной проблемы будет возвращение Торхилд домой, — завершил речь Кагон.

Ему чуть за сорок. Высок. Неплохо сложен. Кость легкая, что в общем-то характерно для Ртути, равно как мягкие черты лица и золотистый оттенок кожи. Виттар, не скрывая интереса, разглядывал собеседника. Волосы светлее, чем у Торы, скорее всего примесь другого рода. Олово? Или Свинец? И радужка с зеленоватым отливом, значит, и Сурьма в крови отметилась.

А вот родинки на щеке от Высших. Кто и когда подгулять успел? Но главное, что давно, поколения с три назад, поскольку вымылись, поблекли, и Кагон подкрашивает их, пытаясь выделиться.

И вправду наверх метит? Одной краски мало.

— Ее дом теперь здесь, — Виттар понял, что ему больше не интересно.

— Позвольте, но…

Прямого взгляда Кагон не выдержал, даже не попытался, сразу глаза отвел.

— Две недели назад она была тебе не нужна. Что изменилось?

— Мне крайне неудобно, что мое поспешное решение поставило вас в…

— Врешь. Правду.

У лжи особый аромат, пожалуй, старого выдохшегося пива. Или прокисшего молока. Или еще мокрого пота, который выступил на ладонях Кагона.

— Ну? — Виттар положил руки на стол, позволяя живому железу выбраться. Серебряные капли проступали на коже, сплетаясь в чешую.

— Вы… признали меня гостем.

— Признал. И здесь не трону. Но брошу вызов.

А на Арене у Кагона шансов нет.

— За что?

— За ложь. И… просто хочется, — в конце концов, если Виттара считают бешеным, то почему бы не воспользоваться репутацией.

Конечно, если бы Кагон боялся не так сильно, он бы понял, что вызвать его без веской причины нельзя: Закон защищает слабых.

— Его Величество…

— Вмешиваться не станут. Но я лишь хочу понять, что заставило тебя прийти сюда и лгать мне. Или ты считаешь себя умнее?

Считает, но в жизни не признается, что в общем-то разумно.

— Итак?

Догадка лежала на поверхности, но Виттару совершенно не нравилось. Он все же надеялся, что ошибся.

— Кому понадобилась Тора? — живое железо забиралось выше, обвивая предплечья, отзываясь ноющей болью в костях, готовых измениться при малейшем намеке на опасность. Виттар и вправду ходил по грани. И в данный момент испытывал огромное желание грань переступить. Просто ведь.

Есть Кагон по ту сторону стола. Белое горло. Синие вены. Пульс, который Виттар слышит, и чужой страх пьянит. В венах — кровь.

Кровь сладкая, Виттар помнит.

Должно быть, он выглядел по-настоящему жутко, если Кагон произнес:

— Атрум из рода Лунного Железа.

Высший. И что пообещал взамен? Не деньги, в деньгах Ртуть не нуждалась. Поддержку в Совете? Покровительство? Кагон расценил молчание по-своему.

— Я готов возместить вам ущерб, предоставив другую девушку… Ртуть — большой род…

И у Кагона найдется с полдюжины племянниц подходящего возраста.

— …у вас будет выбор. Моей дочери исполнилось шестнадцать…

Даже собственную дочь? Все-таки Виттар поспешил счесть беседу не представляющей интереса. Если дело в новой любовнице, то почему Атрум не воспользовался столь чудесной возможностью выбора?

Очевидно, ему нужна была именно Тора.

Для чего?

— Вы согласны?

— Нет.

Живое железо не желало отступать. Оно слишком явно помнило азарт последней охоты.

— Если Атрум хочет получить эту женщину, пусть придет ко мне сам.

Но вряд ли он решится.

— Или бросит вызов.

Что еще менее вероятно. Атрум много сильней райгрэ Ртути, но все же слабее Виттара. И значит, попытается действовать в обход.

— Он меня уничтожит, — тихо произнес Кагон. Выглядел он жалко, но сочувствия Виттар не испытывал. Возможно, на смену Кагону придет действительно толковый райгрэ, такой, который не будет вышвыривать слабых за порог дома.

— Пожалуйся королю.

Жалоба будет, в том числе и на Виттара.

Но все законно.

И Торхилд не покинет дом.

Она стояла внизу, окруженная четверкой бывших со-родичей. И резкий пряный запах ее сказал Виттару все, что он желал знать. Дополнить картину было несложно.

Сервировочный столик опрокинут. На полу: ваза с цветами, высокий фарфоровый кофейник и четыре чашки-лилии на тонких ножках. Графин с коньяком. И белоснежные салфетки, которых, как он думал, в доме уже не осталось. Как-то очень спокойно он отметил и разбитую губу. И руки, сведенные за спиной. И острие клинка, которое упиралось в шею, и длинную царапину на этой самой шее.

И самодовольное выражение лица того, кто клинок держит.

Он так ничего и не понял. Не отшатнулся даже, когда Виттар подошел. И только в самый последний миг руку отвел, что хорошо — Виттару не хотелось бы случайно ранить свою женщину. Он забрал клинок и сжал запястье. Крепко сжал. До хруста кости.

— Ты достал оружие в моем доме, — пояснил Виттар, захватывая руку чуть выше. — Ты напал на того, кто находится под защитой этого дома.

Остальная троица попятилась. Вмешиваться не станут. И руки от оружия на всякий случай убрали. Верно говорят: гнилой райгрэ — гнилая стая.

— Ты оскорбил меня.

Третий перелом и пожалуй, хватит. Урок получился достаточно запоминающимся.

— Уходи, — Виттар повернулся к Кагону. — Ты и твои люди. Сегодня я не настроен убивать.

А ведь всерьез воспримут каждое слово. С другой стороны, репутацию поддерживать тоже надо.

Спорить не стали. Убрались. Хотя не следовало надеяться, что проблема на этом будет решена. И не Кагон беспокоил…

Зачем Лунному железу Торхилд?

Она же стояла, понурившись. Чувствовала себя виноватой? Ей и вправду не следовало бы показываться на глаза со-родичам, но кто ж знал, что Ртуть настолько осмелеет. Или это не смелость, но глупость? Решили, что Виттар с удовольствием избавиться от докуки?

Коготь с легкостью разрезал шелковый шнур, которым были спутаны запястья. На белой коже остались розовые отметины, вид которых злил не меньше, чем запах ее крови.

— Почему ты не позвала на помощь?

Хотела что-то ответить, но в последний момент прикусила губу.

— Простите, райгрэ.

Шелестящий мертвый голос. Губы синие. И круги под глазами залегли.

Кажется, Виттар знал ответ и на свой собственный вопрос: потому что не думала, что кто-то поможет. И если догадка верна, то его собственная стая заразилась гнилью.

В библиотеке Макэйо были самые разные книги. А Торе нравилось читать.

О других землях. Обычаях. Правилах.

О животных и растениях.

О камнях, ритуалах, источниках.

Об альвах. И о людях.

Книги часто ей помогали, и та, кажется, сама подвернулась под руку.

История мальчика, который был слабым и трусливым, и человеческая стая охотилась на него. Тогда мальчик, не способный защититься сам, придумал другого себя. Тот другой не знал страха. Он оказался очень хитрым… и злым. Убив всех врагов, он решил, что уходить не желает. И тогда прежнего мальчика совсем не стало.

Наверное, так правильно: выживают сильные.

Так появилась Хильда.

Она, конечно, не разговаривала с Торой, как это было в книге. И никогда не занимала разум полностью, спасая Тору от мира, но все равно помогала.

Хильда не видела кошмаров о смерти родителей. Не дрожала, заслышав шаги за дверью. И в отличие от Торы, наверное, была способна себя убить. Например, если бы ее снова позвали к Королеве.

Хильда умела слушать и запоминать. И не пряталась от Макэйо, но учила Тору вести себя так, чтобы он оставался доволен. И возможно именно благодаря Хильде, Макэйо не бросил Тору потом, когда она стала слишком взрослой для него. Макэйо завел себе новую любимицу, а Тора осталась среди редкостей. Это была спокойная жизнь, и Хильда исчезла.

Тора думала, что насовсем, но ошибалась: в этом доме она вновь стала нужна.

Хильда умеет выживать.

Она просыпается среди ночи за мгновенье до того, как в замке повернется ключ. Хильда скатывается на пол и спрячется под кровать, прижавшись к полу. Она не позволяет кричать, но молча проглотит пыль и закусывает до боли пальцы. Боль делает Хильду сильней.

Хильда знает, что те, кто приходят в комнату, лишь делают вид, будто не замечают Торхилд. Ее убежище ненадежно, но это — часть игры.

Им нужен страх.

И Тора боится.

Шагов. И скрипа двери. И тени, что ложится на порог. Запаха лимона, который перебивает все прочие запахи, и Тора при всем желании не сумеет узнать ночного гостя… впрочем, их ведь много. Иногда двое. Трое. Или даже как-то четверо, в самый первый раз, когда она еще не знала, что нужно прятаться.

Она проснулась от того, что на лицо положили подушку. Тора попробовала вывернуться, но оказалось, что руки ее и ноги держат. И кто-то шепотом отсчитывает секунды.

— Двадцать один… двадцать два…

Тора задыхалась и рвалась. А Хильда приказала успокоиться и прекратить сопротивление. Те, кто пришли, не посмеют убить, но чем больше Тора дергается, тем хуже ей будет.

И оказалась права: стоило замереть, как подушка исчезла.

— Зря ты не умерла, потаскуха, — сказали ей, наклонившись к самому уху. — Смотри. Еще раз застанем в кровати, и ты пожалеешь, что на свет родилась…

Она уже жалела.

— А вздумаешь пожаловаться, подумай, кто ты такая. Потаскухе не поверят…

Тора все равно хотела рассказать, про тех четверых, про подушку, про то, что она не спала до рассвета, глотая слезы. И про навязчивый лимонный аромат.

Но Хильда велела молчать: даже если Торе поверят, то райгрэ вряд ли захочет ссориться со стаей. Они же, не желая напрямую нарушать приказ, не причинят Торе непоправимого вреда. И надо жить на грани.

Пока.

Хильда отыщет выход.

Ей нужно осмотреться. Разобраться. Решить.

Хильда знала бы, что делать, если бы райгрэ оставил Торхилд при себе. Возможно, он передумает, и тогда положение Торы изменится. Возможно, он не передумает, и тогда Торе лучше будет уйти. Но прежде, чем уходить, она должна подготовиться.

У нее есть доступ к продуктам, оружию, пусть бы с ним и у Хильды не слишком-то ладилось, и деньгам, но сейчас красть нельзя — райгрэ не настолько доверчив и в любой момент может поднять счета.

Спешить не стоит. Время еще есть.

Тора терпит. Хильда наблюдает. Ей всегда нравилось это занятие, и ее не обманет аромат лимонов. Запахи не так уж важны: все ведь очевидно.

Ненависть рождалась на кухне, среди раскаленных плит, кастрюль и котелков, которыми управляла толстая пожилая повариха. Ей не понравилось, что Тора, пусть и не по собственной воле, но вмешалась в хозяйство, которое толстуха считала своей вотчиной. Впрочем, власть ее простиралась далеко за пределы кухни — слишком многие в доме были связаны с этой женщиной. И Хильде приходилось быть очень внимательной, чтобы увернуться от словно бы случайных подножек, чужих локтей и неслучайных злых тычков. Пару раз не получалось и Торхилд натыкалась на острый угол стола или комода, выступ каминной решетки или перила лестницы… однажды на лестнице разлили масло. И крышка старинного клавесина — у Макэйо стоял похожий, только попроще — рухнула, едва не переломав пальцы.

Хильда успела убрать руки вовремя.

И запах масла ощутила загодя. Заставила убирать… тех ли кто лил? Других ли?

Но этой ночью в Торхилд ткнули черенком от швабры. Было больно, но Хильда стиснула зубы: она помнит другую боль, настоящую, а эта… пара синяков и только.

Торе надо перетерпеть.

Уже недолго.

Хильда почти определилась с тем, как уйти из дому, что взять и куда направиться.

А противостояние обострялось. На кухне падали ножи, норовя ударить по ногам. И чан кипятка перевернулся совершенно случайно. А та ступенька на деревянной лестнице, наверняка, просто не выдержала вес Торхилд.

Хильда точно знала: в этой игре следует поддаваться, ведь постоянный проигрыш злит противника. Злость же рано или поздно заставит переступить черту, и тогда Тора пострадает.

Она и так страдала, и каждый вечер, возвращаясь к себе — комната запиралась, но замок не спасал от ночных гостей — Тора брала в руки синий флакон.

Всего несколько капель и…

Флакон отправлялся в ящик туалетного столика, а Торхилд заплетала волосы, переодевалась в ночную рубашку и ложилась в постель. Она закрывала глаза и лежала, уговаривая себя, что справится и на этот раз. Хильда сильная.

Выживет.

Но и она уставала. А усталость приводила к ошибкам, поэтому Хильда не заподозрила дурного, когда в желтой гостиной появился Аргейм и сказал:

— Пришли гости, — смотрел он поверх головы Торы, и служанки, рьяно натиравшие хрусталь и серебро, замерли в ожидании. — Подай им кофе. Займи чем-нибудь.

Тора чувствовала подвох, но Хильда потребовала спокойствия — при посторонних тронуть Тору не посмеют. Да и разве не задача Торхилд как хозяйки дома, пусть бы и названной, встречать гостей?

На кухне уже сервировали столик на колесах. И вновь разговоры смолкли.

Нет, слуги исполняли все указания Торы быстро, точно и в срок, со старанием, в котором чувствовалась издевка. Она не может пожаловаться на лень или же нарушение приказа… а остальное — слишком зыбко.

Но Хильда все равно проверила и чашки, и блюдца, и кофе, и коньяк, и легчайшие воздушные пирожные, которые возвышались горкой.

— Вы замечательно готовите, — сказала она поварихе и та, фыркнув, отвернулась. Ей не нужны были похвалы, ей нужно было, чтобы Торхилд исчезла. Из кухни. Из дома. Из жизни.

И Хильда впервые подумала, что если убить эту женщину, например, тем самым ядом из флакона, Торе станет легче. Возможно, и уходить не понадобится. Только надо сделать так, чтобы Тору не заподозрили. Об этом она размышляла, пока катила столик к гостиной и, задумавшись, пропустила ловушку.

Торхилд поняла в чем дело, лишь переступив порог комнаты.

— Ба! Какая встреча! — сказали ей, заступая путь. — Ты не рада, сестричка?

Ни один из четверки не был братом Торы, во всяком случае, родным. Двоюродные? Троюродные? Она почти никого не знает из рода Темной Ртути.

Тора хотела бежать. Хильда взяла со столика вилку, уже поняв, что сбежать не позволят.

— Не спеши, — дверь прикрыли.

И ударить не вышло — руки оказались в тисках. Запястье выкручивали, пока боль не заставила выпустить никчемное оружие. Зачем Торхилд вообще сопротивлялась? Она и сама не знает. Но боролась молча, пытаясь вывернуться, лягнуть со-родича, дотянуться до шеи зубами ли, коготками, слишком мягкими, чтобы навредить.

Райгрэ обещал защиту.

В доме.

И просил не выходить за пределы.

И если Торхилд выведут, то он не станет связываться.

— Угомонись! — удар в живот выбил воздух, но не успокоил, как и пощечина. И веревка, перехватившая запястья, не усмирила. И даже лезвие, которое прижалось к горлу.

А потом вдруг появился райгрэ и все изменилось.

Хильда с удовлетворением услышала, как хрустят кости. А потом исчезла: с райгрэ она связываться не станет. И Торе лучше молчать: если райгрэ узнает про Хильду, то сочтет Тору сумасшедшей.

Из скорбного дома сбежать вряд ли получится.

Райгрэ разглядывал Торхилд недолго. И от веревки освободил.

— Идем, найденыш, — он положил руку на спину, подталкивая Тору к двери. — Думаю, нам опять пришло время поговорить.

Тора поднималась, а он шел сзади и руку не убирал. Тора чувствовала ее сквозь ткань платья и нижней рубашки, но не боялась.

Устала, наверное.

А райгрэ привел Тору не в библиотеку, и не в кабинет, где долго отказывались убираться, ссылаясь на то, что хозяин не будет рад вмешательству. Он привел Тору в собственные покои.

В спальню.

И… хуже все равно не будет.

В спальне Тора справится без Хильды. Она помнит, как и что надо делать.

Рука на спине исчезла, Тору развернули — ее тело больше ей не принадлежало — и палец райгрэ приподнял ее подбородок.

— Когда ты в последний раз нормально спала? — спокойно поинтересовался райгрэ.

Давно. В последние дни Хильда требовала быть начеку.

— Ты выглядишь хуже, чем тогда, когда мы тебя нашли. И я хочу знать, почему.

— У… у меня недомогания.

Райгрэ наклонился, потерся щекой о щеку.

— Лжешь, — прошептал он. — Девочка, пожалуйста, не надо мне лгать. Я очень этого не люблю.

— Вы… не поверите.

— А ты попробуй. Кого боишься? Я ведь чувствую, что боишься… не этих сегодня. А раньше. Точнее, давно… когда это началось?

— Сразу.

Его губы скользнули по царапине, собирая подсыхающую кровь.

— Я жду, — напомнил райгрэ, отстраняясь.

И Тора заговорила. Ей было стыдно. И страшно. И еще безумно колотилось сердце, как бывает после долгого бега… А райгрэ стоял, слушал, поглаживал ее шею большим пальцем, и Торе хотелось плакать от этой ласки.

Но Хильда не одобрила бы слез: мужчины их не любят.

— Вот, значит, как, — тон этот не предвещал ничего хорошего. — Раздевайся.

Тора послушно расстегнула пуговицы на корсаже.

— И рубашку сними, — райгрэ не стал мешать, когда она повесила платье на спинку стула. И рубашку отправила следом. Чулки.

Он подошел и, опустившись на колени, коснулся живота.

— Это откуда?

Сегодня, от со-родичей. И позавчера, угол кухонного стола… а на голени — от кровати… у мебели много острых углов. Ожог — чай горячий вывернули… почему он тратит время на синяки?

Ну да, из-за них Тора перестала быть красивой. Это плохо. Красота много значит.

— Ложись в постель, — он отбросил покрывало, и Тора поспешила выполнить приказ. Наверное, синяки ее не совсем изуродовали.

Райгрэ отошел и вернулся со стаканом.

— Сделаешь глубокий вдох.

Тора подчинилась.

— А теперь выдох и глотай… и яблочко…

Яблочная долька не спасла от пожара во рту. Едкая жидкость добралась до желудка и, кажется, вознамерилась его расплавить. Но горечь ушла, зато осталось тепло, которого становилось все больше и больше.

— Коньяк. Другого успокоительного, извини, не имею. Сейчас озноб пройдет, и ты поспишь.

Нельзя! Во сне она беззащитна.

Райгрэ лег рядом и притянул к себе. Он гладил по голове, разминал шею, плечи, спину. Прикосновения его были нежны, однако лишены даже намека на продолжение.

Торхилд ему не нравится?

— Закрывай глаза. Засыпай, найденыш. Здесь тебя никто не тронет… засыпай. Некого бояться, — верить нельзя, но Тора проваливалась в сон, но по привычке тотчас просыпалась, боясь пропустить момент, когда в замке повернется ключ.

Ей нельзя в кровати. Не сейчас.

— В моей — можно. И никто не придет. Поверь…

Торе очень хотелось верить. Тем более, Хильды не было.

И она сдалась.

А ночью тень коснулась лица, и Тора вскочила, чтобы оказаться в кольце рук.

— Тише, это всего-навсего я… больше тебе некого бояться.

## Глава 13. Вымервень

Оден кружил по поляне. Я, забравшись на яблоню, наблюдала. Полдень. Жара. Самое время для отдыха. Комарье и то улеглось в ожидании вечерней прохлады.

— Зачем тебе это? — я вытянулась на суку, обхватив его босыми ступнями.

— Надо. Я давно уже не тренировался.

Но вряд ли забыл хоть что-то.

И пусть дыхание сбилось, Оден не остановится. Я уже видела этот танец, немного безумный, ломаный, подчиненный исключительно внутреннему чувству ритма…

…в доме деда много камня, иногда мне кажется, что в этом доме ничего, кроме камня и нет. Он очень тяжелый, и однажды рухнет под собственным весом. Конечно, дом стоял сотни лет до моего рождения и простоит еще сотни после смерти, о которой я, двенадцатилетняя, и близко не думаю. Мне интересно другое: я прикладываю ухо к стенам в надежде уловить тот едва различимый хруст, который подтвердит мои опасения.

Брат хохочет.

— Глупая, что может быть прочнее камня? Смотри, это оникс…

Гладкий и холодный, черный, как драконье око. Нет, я не видела живых драконов, но Брокк обещал сделать механического. Он уже почти закончил чертежи и обещал, что разрешит помогать. Конечно, юным леди не место в мастерской, но в виде исключения…

— …а вот хризолит, который встречается редко. Но наш двоюродный братец ведет добычу…

Двоюродный брат не пожелал меня знать. И пускай себе, подумаешь, мне и самой не очень-то хотелось.

— Лазурит… гелиотроп… он солнечный, прямо как ты. Бирюза и нефрит. Наш имеет особый оттенок топленого молока. Он довольно редкий и дорогой…

Стеклянные витрины заполнены камнями. И брат рассказывает о каждом, а я слушаю внимательно: мне хочется доставить ему удовольствие. А еще доказать деду, что я вовсе не паршивый щенок. Нет, он бы такого не сказал, если бы знал, что я услышу… получилось так. Неудобно.

Но я не умею долго обижаться, особенно, когда Брокк рядом.

В мастерской, конечно, куда как интересней, но сегодня мы изучаем камни. И тяжелый обломок ложится мне в руки, белый, шершавый, не камень — соляная друза.

— А это мрамор. Узнаешь?

И я замираю. Неужели вот это — тот самый мрамор, из которого сделаны статуи? Те, из тренировочного зала, в которых камень перестает быть камнем? Солнечный свет, проникая сквозь верхний слой его, наполняет фигуры застывших воинов жизнью.

Наверное, поэтому я чаще всего прихожу в тренировочный зал. Не из-за брата, не из-за стеклянного купола, сквозь который видно небо, но ради них, девяти фигур великого танца.

Три триады.

Человек. Пес. И Пограничье.

Я осматриваю каждую пристально, изучаю и взглядом, и пальцами, которые лишь подтверждают догадку — статуи живы. В них есть тепло… и я разговариваю с каждой шепотом, выспрашивая о том, не скучно ли им уже которую сотню лет в зале стоять.

А потом появляется брат, и я прячусь за постаментом.

Он же делает вид, будто совсем не догадывается о моем присутствии, и повторяет танец, фигура за фигурой, медленно, позволяя мне рассмотреть. Я вижу пробуждение живого железа. Острые иглы вспарывают кожу вдоль хребта, и на коже проступает серебряная роса, пока кожи вовсе не остается. Зато появляется чешуя, не рыбья, скорее змеиная, ромбовидная и плотная. А тело выгибается, подчиняясь внутреннему зову.

Часть меня цепенеет от ужаса, до того противоестественным ей видится происходящее, вторая же — тянется, не желая упустить ни одной мелочи. Она подмечает, как плывут, точно плавятся, очертания фигуры, пока вовсе не избавится она от лишних человеческих черт.

И вот уже в зале стоит железный пес.

Он поворачивается ко мне и идет.

Когти цокают по камню… оникс? Мрамор? Желтый гранит? Не помню. А вот звук — распрекрасно. И собственный восторг, в котором изрядно страха.

На самом деле на собак они похожи весьма отдаленно.

Мой брат огромен, выше в холке двенадцатилетней меня. Массивная голова с короткой пастью. Длинная шея и широкие плечи, на которых подымаются четырехгранные иглы, острые, как бритва. И когти оставляют на камне царапины.

А что может быть прочнее камня?

При движении чешуйки накладываются друг друга и шелестят…

Я не способно отвести взгляд от длинного гибкого хвоста, который вьется по-над полом.

Брат останавливается перед моим укрытием и, вытянув шею, тычет носом в грудь. И я решаюсь коснуться гладкой лобовой брони, переносицы с горбинкой — на ней еще иглы псевдошерсти забавно топорщатся. Зубы трогаю. И осмелев, пытаюсь ухватиться за скользкий клык.

И брат рычит.

А потом притворно заваливается на бок, подставляя брюхо. Здесь чешуя мягкая и горячая. Я чешу, а он поскуливает и лапой презабавно дергает, точь-в-точь как всамделишный пес. Вот только ножи когтей на этой лапе вовсе не собачьи. Но мне смешно. И ему тоже.

И вешаясь на шею, я требую:

— Покатай!

Братец фырчит и нос воротит.

— Ну покатай… покатай, пожалуйста… ну чего тебе стоит…

Он в конце концов сдается и, перевернувшись на живот, убирает иглы. Я забираюсь верхом и визжу от восторга, когда он поднимается.

— Поехали же!

Мои пятки стучат по его бокам, но вряд ли Брокк хоть что-то ощущает… он идет мягкой рысью, и я чувствую себя самым счастливым созданием в мире. Мраморные воины снисходительно улыбаются.

О да, это было хорошее время.

Потом случился детский бал, ради которого, собственно говоря, мы и приехали. И единственный танец, естественно, с Брокком: кому еще нужна полукровка со столь откровенно оскорбляющей внешностью? Нет, я мало что понимала, но просто удивлялась, почему никто не хочет со мной разговаривать.

Почему меня вообще не видят.

А после бала дедушка стал выговаривать маму, она же сорвалась на крик…

И сказала, чтобы я собирала вещи. Я не хотела уезжать, мне только-только начало здесь нравиться, но маме, когда она сердится, лучше не перечить.

По неясной причине я чувствовала себя кругом виноватой, а еще брат словно бы забыл обо мне. Я ждала, ждала, но в день отъезда не выдержала и отправилась искать, благо, знала, где именно он прячется.

— Что я сделала? — если кто и мог ответить на этот вопрос, то именно он. И Брокк, прервав бой с невидимым противником, обернулся. Так резко. Зло. Как будто я была врагом.

И я отступила.

— Извини… я просто попрощаться хотела.

— Стой.

Он не позволил уйти.

— Прости, Эйо, — брат сжал меня в объятьях. — Прости, пожалуйста.

За что? Не понимаю, но рада, что Брокк больше на меня не сердится.

— Ты моя сестра, — сказал он. — Что бы ни случилось, но ты моя сестра.

Зачем он повторяет?

— Дедушка и мама пускай ссорятся, но ты… это место всегда будет твоим домом. Запомнишь?

Я запомнила.

Вот только помнил ли он сам?

Доберусь — проверю. К чему гадать на облаках?

Оден остановился, тяжело дыша. Пот с него катился градом, а шкура мелко подрагивала.

— И вправду давно, — пробормотал он, вытягиваясь на траве. Еще и руки раскинул, землю обнимая. — Совсем все забыл.

Ага, я взяла и поверила. Забыл он… эта память в крови прописана. Вот только сомневаюсь, что у него когда-нибудь получится за пределы первой триады выйти.

Живое железо оставило его.

— Эйо?

— Я здесь, — и спускаться не намерена, мне и на яблоне неплохо. Жаль, что яблоки только-только завязались, мелкие, зеленые и кислые до оскомины.

— Не отходи далеко. Рядом люди.

Я прислушалась к лесу, тот молчал, разве что сойки переругивались, но для них это обычное дело.

— Жилье, — Оден дернул плечом, сгоняя слепня. — Дымом тянет.

Жилье в лесу? Скорее всего, хутор. И возможно, стоит присмотреться… вдруг да коровы сохранились. Я бы не отказалась от молочка, чтобы теплое, парное, с пенкой.

На худой конец можно и холодное, из крынки.

И вообще любое…

— Жилье, говоришь? — я повернулась на северо-восток.

Хуторяне всегда держались наособицу. Что война, когда поля расчищать надо… и я могу уговорить лес держаться поодаль, не портить свежую пашню молодой порослью.

Отвадить хорьков от курятника.

Родничок вывести… и так, по мелочи.

Нет, с хуторянами я всегда умела договориться. И перспектива работы заставила покинуть уютный и согретый солнышком сук.

Естественно, Одену моя затея не понравилась, особенно та ее часть, где Оден остается в лесу и ждет моего возвращения.

— Ты мне не веришь?

— Эйо, — все-таки пес довольно быстро восстанавливается. И по запаху он меня находит с легкостью, и в пространстве более-менее ориентируется, с ходу и не скажешь, что слеп. — Как я могу тебе не верить?

Поймал. Сгреб в охапку.

Вот что у них за привычки? Брокк тоже вечно меня с собою таскал, не особо интересуясь тем, насколько мне это нравится. Мне нравилось.

Но Оден — дело другое.

— Это опасно.

Все опасно. Даже эта поляна при определенных условиях может стать могилой для двоих. А на хутора я и раньше заглядывала, ничего, жива пока.

— Бесполезно ловить альва в лесу, — ответила я и, не удержавшись, коснулась щеки.

Родинки-пятнышки… два созвездия, чей рисунок я наизусть выучила. Кто бы еще сказал, для чего.

А сравнение с альвом Одену не понравилось. Даже руки разжал, отпуская. Обидно…

— Я вернусь, — прежде, чем он успел опомниться, я растворилась в рисунке леса. Запах мой смешался с иными и… надеюсь, у Одена хватит ума не идти по следу.

В конце концов, я же не собираюсь сходу соваться. Сначала осмотрюсь, а там уже решу, как быть.

Хутор оказался крупным, даже не хутор — настоящая лесная деревня на полторы дюжины домов. Впрочем, домами эти строения можно было назвать лишь условно: горбатые крыши их, поросшие травой и мхом, едва-едва подымались над уровнем земли. Из круглых отверстий тянуло дымом.

Единственным более-менее приличным сооружением было круглое здание, сложенное из камня. Валуны, вероятно, со всего леса собирали, а затем крепили глиной, в которую домешивали конский волос и птичьи яйца. И не для простого человека строили.

С ним мне и разговор вести.

Дом был огорожен плетеным забором, во дворе бродили куры, гуси и утки. А женщина в надвинутом на самые глаза платке, ковырялась в огородике.

— Добрый день, — сказала я, убирая отросшую челку с глаз. — Может, у вас работа имеется?

Женщина отложила в сторону деревянную мотыгу… совсем глушь.

И коров я не слышу, хотя навозом пахнет.

Но может, на пастбище отогнали? И на худой конец, соглашусь на гуся, жирного, крупного, чтобы хватило на двоих.

— Альва?

— Наполовину. Но многое умею.

Врать потенциальной работодательнице не стоит. Вот только неприятно, что маскарад мой она раскусила с ходу. С Оденом ясно — мужской запах с женским он точно не перепутает. А вот она… и взгляд колючий, оценивающий.

Как-то сразу убраться захотелось.

— Молока хочешь? — женщина смахнула пот со лба.

Устал человек. Жара. А она вкалывает на огородике, где земля пустая, выдохшаяся и, несмотря на все ее усилия, вряд ли что-то толковое поднимется.

Сбежать я всегда успею.

— Хочу.

Она кивнула и ушла в дом, а вернулась с расписной крынкой. О да, молочко. Коровье. Жирное. Свежее почти, вряд ли дальше, чем утренней дойки. На поверхности — толстый слой желтоватых сливок…

Я ведь именно о таком думала.

— Пей хоть все, молока у нас вдосталь, — она смотрит внимательно, но я не чувствую в ней злости, скорее некую снисходительность. — И сметанка имеется. И творожок…

Не уверена, что Оден любит сметану и творог, но я уже готова остаться в этом чудесном месте деньков этак на пару. Теоретически. А практика и опыт подсказывают, что гостеприимством людей лучше не злоупотреблять.

Сливки лакаю аккуратно, наслаждаясь каждой каплей. И плевать на то, как выгляжу.

— Денег, прости, не сыщем, люди простые, — женщина оперлась на ограду, которая прогнулась под весом. — А вот яйца… или курятинки… сальце опять же…

Деньги мне без надобности.

— Договоримся.

— Дарина я.

— Эйо, — от холодного молока першило в горле. — Что сделать надо?

Дарина почесала руку. Кисти у нее были крупные, загоревшие до черноты. И земля въелась в кожу, выдубив до состояния хорошей бычьей шкуры.

— Поле тут одно имеется… нехорошее. Глянула бы.

На свою беду, я согласилась.

Поле находилось неподалеку от безымянной деревеньки, все еще безлюдной.

— Так на работах, — Дарина показывала мне дорогу. Она не особо спешила, шла переваливающейся утиной походкой, и ноги ее тонули в траве. — Кто в поле, кто в лесу, кто за скотиной…

— Давно тут живете?

— А сколько себя помню, столько и живем. Тихо тут…

И вправду тихо. Исчезли комары, и даже мошки, которым ни по чем был полуденный зной, куда-то подевались. Ни птичьего гомона. Ни стрекота кузнечиков. Деревья и то молчат.

— Там-то, небось, все воюют…

— Уже нет.

— Это ненадолго. Всегда воюют, — Дарина остановилась и, сняв косынку, махнула. — Там оно, поле, аккурат за вырубками. Я дальше не пойду. Поглянь, коль не тяжко, а мы уж в обиде не останемся.

Не нравилось мне это место. Было в нем что-то неуловимо неправильное, заставляющее меня пятится от края поляны.

— Как оно появилось? Поле?

— Да… давненько уже. Моя прапарадед еще расчистил. Крепко корчевать пришлось, да больно землица хороша была. Жирная…

…сухая и серая, сыплется прахом сквозь пальцы.

И я уже знаю, в чем дело.

Но вот хватит ли у меня сил все поправить?

— Распахивали каждый год, верно? И отдыхать не давали? И не подкармливали?

Дарина только руками развела: мол, земли-то мало, каждую пядь у леса отвоевывать приходится. И о каком отдыхе говорить можно?

Пахали. Сеяли. Тянули силы, пока не вытянули до последней капли.

Никто и не заметил первую примету: ведьмины грибные кольца, которые жались к земле. И вторую, когда пшеничное поле отливало чистым золотом, лишенном привычных вкраплений васильков да ромашек. Сколько от той пшеницы слегло в корчах? И небось, сама Дарина ходила к полю с подарками, носила живую птицу, жаб хоронила и пела, заговаривая новорожденное зло.

Не получилось.

— Вымертвень, — я вытерла пальцы о штаны. — Высосали землю досуха, вот она и переродилась. Теперь силу давать не может, только сама тянет.

И растет. И будет расти, пока однажды не доберется до края деревушки.

Дарина знает, по глазам вижу.

— Помоги, девонька, — Дарина уцепилась за руку. — Помоги. А мы уж не обидим… будь ласкава. Сочтемся по чести. Гусей двух дам, найжирнейших. Сальца. Солонинки. Колбасок домашних. И медок у нас имеется… и яишки.

Серость распростерлась до края леса.

Уйти?

И бросить людей… ничего страшного, переедут в другое место. А лес зарастит проплешину, через пять лет, через десять, но убаюкает тварь.

Вот только еда… еда — это аргумент. Сало. Гуси. Солонина. Одену мясо нужно. Он не жалуется, конечно, только я сама понимаю, насколько ему не хватает нормальной еды.

А Дарина, крепко держа меня за руку, продолжала уговаривать.

И я согласилась.

Ну не дура ли?

Я сняла куртку и разулась, отстегнула ножны — железо будет мешать разговору — и, зачерпнув обеими руками серую, крохкую землю, высыпала на волосы. Провела ладонями по лицу и, закрыв глаза, сунула руку в переплетение сухих корней.

Отзовись.

Ты далеко. Тебе больно. И ты голодна. Мне ли не знать, что такое голод? Не веришь? Зря… голод — это когда стираются границы дозволенного. У тех, кто слабее — раньше. У тех, кто сильнее — позже. Они сопротивляются, цепляясь за глупые понятия чести и достоинства, потому что всего остального их лишили.

Слышишь мою боль?

Слышишь, обнимаешь руку, не утешая, но предлагая отомстить.

Не получится. Я спою тебе колыбельную. Хорошую, ту, которую пела мне мама… она родом из совсем другого мира, где много камня и железа.

…что стало?

С миром?

С мамой… она умерла. Все когда-нибудь умирают. Но не все возвращаются. И да, я хотела бы оживить ее, но знаю, что это невозможно.

Смеешься? Оплетаешь запястье, поднимаясь выше, пытаешься пробраться под кожу, чувствуя силу моей крови? Пусть так. Мертвым не стоит возвращаться… она бы стала другой, моя мама. Жестокой, как ты. Холодной, как ты. Ненасытной.

Да, как ты.

Что ты говоришь? Я слушаю. Я за этим пришла, чтобы взять твои обиды, если, конечно, меня хватит для них… тяжелые?

Позволь самой решать.

И серая земля, вцепившись в меня, спешит поделиться памятью. А я, стиснув зубы, выдерживаю огненный вал. Пламя принесли в глиняном горшке, а потом выпустили на сухую траву. И деревья кричали, сгорая заживо. Их пепел укрыл землю, но корни держались крепко. Они бы дали молодую поросль, но нет… новой болью — топоры и пилы, медленно перегрызающие жилы корней. Веревки. Лошади. Люди.

Ямы, которые остаются на месте выкорчеванных пней.

И деревянные зубья плуга…

Вымертвень добирается до самого локтя, но я держусь, утешаю, уговариваю забыть о боли, обиде… простить. Глотаю прожитые годы, когда землю заставляли отдавать.

Выжимали до капли.

Уродовали. Лишали разума. И убили.

Люди злые?

Не только люди. Альвы. Псы.

И не только злые. Разные встречаются. Но месть ничего не изменит.

— Прощения, — шепчу, позволяя ему разодрать запястье. И кровь моя льется, мешаясь с пеплом. В ней тоже хватает горечи, которую вымертвень не может не почуять.

…а ты простила, Эйо? Ты убила.

— Не из мести. Чтобы выжить.

…но убила.

— Да. Мне жаль.

Земля молчит. И то, иное, разбуженное, в ней разглядывает меня, выискивая нечто, понятное лишь ему одному.

…хорошо.

Пальцы корней разжимаются, но у меня не остается сил, чтобы встать. И я отползаю на четвереньках, добираюсь до той черты, за которой начинается живая земля. А Дарина бросается, обнимает, помогает сесть.

— Ну что?

Перед глазами плывет все от слабости.

— Он, — я провожу языком по губе, — он уйдет. Только землю надо накормить… хорошо накормить…

— Накормим, — обещает Дарина и сует в руки флягу из выдолбленной тыквы. — На вот, выпей, альва. Легче станет.

Питье пахнет мятой и ромашкой. Жажда сильна, но…

— Спасибо.

Отказаться мне не позволено. Жесткие пальцы сдавливают шею.

— Пей, альва, пей, — Дарина прижимает долбленку к губам и поднимает, в горло льется отвар, и чтобы не захлебнуться, мне приходится глотать. — Вот так… умница…

Ромашка почти заглушает сладковатый вкус гиссовой травки.

— Ты… обещала.

— Я отдам тебе обещанное, — говорит Дарина. — Я не лгунья. С тобой положу.

Я еще успеваю ощутить, как ремень захлестывает ноги. И петлю на руках. И теплый плащ, которым меня укрывают.

— Спи, альва, — шершавая ладонь Дарины приглаживает волосы. — Отдыхай. Ночь будет долгой…

Она подымается.

— Я сама вышивала платье. Из тебя получится красивая невеста.

Я борюсь со сном, пытаюсь вырваться из мягкой опасной неги.

Не получается.

И уже сама земля поет колыбельную голосами вызревающих трав. Я проваливаюсь в забытье. И выплываю. Цепляюсь за запахи, за солнечный свет, который вдруг идет на убыль. Я открываю глаза и вижу звезды… одну, две — целую горсть, которую рассыпали над лесом.

Красиво…

И луны полушка.

Две луны. От слез двоится. Я только и могу, что плакать, дожидаясь полуночи. Люди верят, что магия привязана ко времени, а в ритуалах важна точность.

Я не хочу… не здесь. Не так.

За что?

Кому она отдаст ту, другую роль? Сыну? Мужу? Брату? Или кому-то, кто, исполнив предназначение, останется со мной на поле? Землю накормят не только моей силой, но и свежей кровью, так вернее.

И когда между мной и луной встала черная тень, я захрипела.

— Нельзя, — тень с легкостью подняла меня на руки. — Верить людям.

И нелюдям тоже. Но если бы я могла, обняла бы Одена.

## Глава 14. Люди

Оден успешно подавил первый порыв догнать Эйо.

Она знает, что делает.

Но на сердце было неспокойно. Одно дело лес, где кровь альвов — на этом нюансе Оден старался не заострять внимания — защитит, и совсем другое — люди. Дождавшись, когда запах истончится, Оден отправился по следу.

Он шел осторожно, и лес в кои-то веки не торопился воспользоваться случаем. Оден уже успел усвоить, что местные леса его несколько недолюбливают.

Не в этот раз.

Возможно, люди не нравились лесу куда сильней, чем Оден. И сороки поспешили предупредить о близости жилья. Запах дыма стал отчетливей. Пожалуй, еще немного и Оден поймет, какие именно дрова сгорали в камине…

…не дрова — жирный болотный уголь.

Еще земля, но какая-то странная, хотя Оден, сколько ни пытался, не мог понять, в чем же заключается странность. Молоко. Свежий навоз. Птица. Люди…

Обычная деревня.

Вот только лес шелестел, словно пытался рассказать о чем-то.

— Я не понимаю, — признался Оден. И лес раздраженно сыпанул иглицей. Но тут же исправился, приподнял побеги малинника, а когда Оден дернулся было, вцепился в рукава: лежи.

Лег.

Ждал. И задремал, хотя давал себе слово, что глаз не сомкнет, пока Эйо не вернется.

На сей раз Королева Мэб была в зеленом.

День — не ее время.

— Ты все еще во власти собственных заблуждений, — сказала она, опускаясь на пол. Ее никогда не волновала грязь, словно бы Королева была выше грязи. Острые чехлы для ногтей — на сей раз из цельного нефрита — уперлись в подбородок. — День, ночь — какая разница? Или ты хочешь сказать, что научился различать их?

Здесь нет времени.

И нет свободы. Снова влажные стены ямы. И решетка, которая скорее ощущается, нежели видна.

— Именно, дорогой, — она щекочет шею, поглаживает натянутую струну артерии, оставляя едва заметные царапины.

Отстраниться не выйдет, горло прикрыть тоже: вилка, упершаяся в подбородок, не позволит опустить голову. Но эта боль привычна.

Разве во сне можно ощутить боль?

— Но тебе хочется, да? Тяжело в темноте, я понимаю. Я даже сочувствую, хотя ты вряд ли поверишь.

Права. Не поверит.

— Ты так жаждешь увидеть хоть что-то, кроме этой ямы и меня… например, солнце. Или небо. Оно синее, помнишь, как выглядит синий цвет? А радуга? Или вот листья. Ты различаешь их по запаху, но это другое… тебя ведь пугает слепота.

Страхи подконтрольны, а слепота — лишь часть его проблемы.

— Конечно, дорогой. Ты ведь понимаешь, что выздоравливаешь и довольно быстро. Ты вообще не так уж серьезно и пострадал. Всего-то и надо — немного силы. Или много. Скажи, ты уже думал о том, чтобы воспользоваться ситуацией?

Королева Мэб далеко.

И рядом.

От нее тянет сыростью туманов. И прикосновение камня к коже не может лгать. Мэб наклоняется к лицу, касается губами губ, не отрывая взгляда, который в кои-то веки жаден.

— Думал, — смеется она, отстраняясь. — Правильно, пес. Такой случай нельзя упускать…

Да ни в жизни.

— Не разочаровывай, — Королева разглядывает нефритовые узоры. — Тебе ведь понравилось тогда, в пещере…

Она бы сгорела. Оден просто помог. И себе в том числе.

— Так понравилось, что ты не отказался бы снова встретить грозу. Дело даже не в силе, хотя ты получил больше, чем за все предыдущие дни разом.

Это правда. Но Мэб нельзя верить, даже когда она говорит правду.

— Тебе стало лучше… настолько лучше, что ты начал думать о ней, как о женщине. У тебя ведь так давно не было женщин… — Королева Мэб мурлыкала, прижимаясь щека к щеке. — А эта девочка так близко… стоит только руку протянуть. Она ведь сама не понимает того, как действует на тебя, верно?

Нет.

Королева смеется.

— Вот ты и научился врать… всего-то надо было.

Не важно. Оден умеет справляться со своими желаниями.

— А зачем? — нефритовые когти трутся друг о друга с отвратительным звуком. — Я ведь не предлагаю ее насиловать. Это некрасиво, хотя в какой-то степени эффективно, но случай явно не твой… Ты вдвое старше. Опытней. Неужели не справишься?

Нельзя ее слушать.

— Почему? Я не сказала ничего, о чем бы ты сам не думал. Это же так просто. Немного ласки. Толика внимания… забота, которой она была лишена. И ты получишь то, чего хочешь. Поверь, молодой Источник, такой, которому позволили дозреть, стоит сотни молний.

Подло. В духе тумана.

— Разве? Куда благородней позволять ей о себе заботиться. Выкладываться каждый вечер, пытаясь снять мою метку. У бедняжки силенок не хватает… а если с ней вдруг что-то случится? Сегодня. Завтра. Послезавтра. Что станет с тобой?

Королева умеет озвучивать те самые неприятные мысли, от которых Оден желал бы откреститься.

— Ты умрешь, так и не добравшись до дома. Ты ведь даже близко не представляешь, где именно этот дом находится…

— Я не хочу ей навредить.

— Отговорки, дорогой. Мы оба это знаем. Дай себе смелости признаться, что она тебе нравится, и что умирать ты не хочешь. Ты ведь так старательно за жизнь цеплялся, чтобы просто взять и отступить. Из-за чего, Оден? Из-за глупых убеждений?

Какое ей дело? Не она ли сама желала его смерти?

— Отнюдь, — возразила королева. — Я умею беречь свои игрушки, а ты — моя любимая.

Королева Мэб ушла. Ее не существует. Есть память. Воображение. Кошмары. Его разум говорит с ним же, и это похоже на безумие, это и есть безумие, но Оден не позволит ему выйти за пределы сна.

— Если тебе так легче думать, — она соглашается легко, и в этом видится тень лжи. Нельзя доверять туманам. — Но скажи мне, где твоя подружка? И не пора ли было ей вернуться? А если что-то случилось? Наивные девочки часто попадают в неприятные истории. Что будешь делать ты?

Нефритовые когти щелкнули по носу, и Оден очнулся.

Сколько времени прошло? Солнце… правое плечо остыло, левое — горячо, но не настолько, чтобы обжечься. И прохладой из лесу тянет, как бывает под вечер. Звон комарья. Голос птицы, точно оплакивающей кого-то. Значит, отключился надолго.

Плохо.

Эйо нет. Вернулась на поляну? Вряд ли, лес подсказал бы ей, где искать Одена.

Значит, не вернулась.

Спокойно. Оден заставил себя лежать и слушать мир.

Деревня находилась на прежнем месте, но запах ее изменился. По-прежнему дым, но не тот, который рождается в очагах, законный, но терпкий, травянистый.

Люди.

Много. В основном женщины и всех возрастов, их ароматы сплетаются в один, кисловатый, безумный, от которого в глотке рождается глухое рычание.

Мерные удары бубна, отдающиеся в висках глухой болью. И голос:

— …наряжали девицу, да наряжали,
в платье белое
в платье новое
косы девице расплетали, ах расплетали…

Оден стряхнул цепкие побеги малины.

Заунывный напев завораживал. Ближе бы подойти, вдруг да потеряется слово. Каждое важно.

И само небо гудит, отзываясь на голос бубна. Мелко, мерзко дребезжат колокольчики.

…скатным жемчугом убор чудесный.
В ноги ляжет цвет лилейника.
Цвет лилейника
Цвет невестин.

Свадьба. Просто свадьба.

Эйо предложили остаться и… и голос-мед уговаривает успокоиться, но некая мелочь, несуразность, мешает.

Лилейник не дарят невестам.

Только если…

Оден все-таки зарычал, и голос его заставил лес очнуться. Затряслись нежные осины, вновь закричала птица, которая осталась на прежнем месте… и туда ли идти?

Сколько еще отпевать станут?

И где держат?

В деревне? Нет, вряд ли… как было в тот раз? Оден ведь помнит, несмотря на то, что времени прошло изрядно. Такое не забывается.

Первый месяц на границе. Русло Перевала, перекрытое плотиной крепости, тогда каменные стены ее казались воистину нерушимыми. Базальтовые юбки скалы спускаются к реке, расцветая темной зеленью виноградников. И разноцветные латки-поля спешат перекрыть друг друга.

…о том, что девочка пропала, рассказала мать. Пробралась в крепость, упала в ноги, умоляя помочь. А староста, явившийся за ней, уверял, будто бы обезумела баба, нечего ее слушать. И если изначально Оден слушать не собирался, то тонкий запах лжи заставил изменить намерение.

Женщина и вправду походила на сумасшедшую.

Она говорила про обряд.

И невесту.

Про поле, которое нужно накормить. И про то, что ее Киану выбрали: некому заступиться. Сама в приживалках, опозорила семью, принесла байстрючку на порог. Сородичи и пожалели. Только теперь поперек горла жалость стала.

Она плакала и говорила, рассказывая какие-то совсем невероятные вещи, от которых Оден дар речи терял. И рвалась проводить на поле, куда сама бы пошла, да одну ее не пустят, без того чудом сбежала. Женщина умоляла поспешить, и Оден отправился с ней, сам, лично желая убедиться, что рассказанному нельзя верить.

Опоздали.

Верно, кто-то из родни, прознав о побеге, поторопил свадьбу.

Девочку нашли на том самом поле, в ярком невестином наряде, в котором была одна маленькая несуразность: красным бисером по белой ткани узоры выводили, а не наоборот. Присутствовал и дикий лилейник, который приносят мертвецам, его резкий тяжелый запах растекался по полю, мешаясь с медным ароматом крови. Ее было немного, и маленькая невеста — едва ли ей десять исполнилось — выглядела почти живой.

Испуганной.

Обиженной.

Оден, одернув задранный на голову подол платья, накрыл девочку своим плащом. Виновных отыскали быстро. Они и не думали прятаться: дородная старостиха и дебеловатый, рябой сын ее, назначенный в этой свадьбе мужем. Он даже умыться не соизволил, и запах девочки был лучшим доказательством.

— Вы не понимаете, райгрэ, — старостиха держалась с достоинством, она стояла, сложив под массивной грудью натруженные ладони, и смотрела прямо в глаза. — Вы только-только пришли сюда, а по эту сторону гор — другие обычаи. Другие законы. Не лезьте сюда.

— Ты убила.

— Так было нужно, — в черных толстых косах этой женщины уже вились серебряные нити. — Поле умирало. Мы вернули земле силу. А она отблагодарит зерном. Одна жизнь взамен многих.

Та женщина считала себя равной Одену.

— Так отдала бы свою дочь.

Ее дочери стояли тут же, статные, темноволосые, убранные по-праздничному, будто и вправду свадьбу играли.

— Отдала бы, — спокойно согласилась старостиха. — Только в человечьей девке силы — капля. То ли дело — альва.

И Оден, все еще не понимая, как можно было совершить нечто подобное, задал последний вопрос. Приговор был вынесен, но ему хотелось нащупать предел безумия этих людей.

— А насиловать зачем было?

— Чужак ты, — старостиха покачала головой, сокрушаясь, что достался ей собеседник столь непонятливый. — А как еще силу вытащить?

Пожевав верхнюю губу, над которой проступала черная ниточка усиков, добавила очень тихо:

— Или ты думаешь, что полукровок под твоих щенков от большого счастья подкладывают? Боятся, как бы ни просватали… одни боятся, другим — плати.

Ее повесили на краю того самого, накормленного поля. И парня вздернули рядышком. Остальных же, за то, что видели и молчали, Оден пороть велел.

Стерпели безропотно, будто бы так и надо.

Он же, вернувшись в Гримхольд, долго не находил себе покоя: слишком чужой была эта земля, пусть бы и приграничная, но уже иная, нежели земли Камня и Железа. И ему ли лезть в старые обычаи?

Ему ли запрещать то, что все равно случится, невзирая на запреты.

И чем больше Оден узнавал — вытягивать информацию приходилось по крохам, по оговоркам, по сказкам о живой и мертвой воде — тем отчетливей понимал: изменить не выйдет. Древние, чуждые, подсмотренные у альвов ритуалы вросли в скалы куда крепче виноградной лозы. А оставить как есть не позволяла совесть…

И Оден сделал то, что мог сделать: снял запрет на связи с местными. Тянет молодняк к тонким, что прутья ивовые, альвам, по которым и не понять, сколько им лет? Пускай. Лишь бы по взаимному согласию.

Оден стряхнул липкую паутину воспоминаний.

Позже.

Он зажмурился — некогда это помогало сосредоточиться — и сделал глубокий, медленный вдох. Слишком далеко… слишком много запахов.

Ненужные — отбросить, оставив тот, который серебра…

След вел в деревню и… Оден двинулся по кругу, обходя поселение стороной. Он заставлял себя не слушать барабаны и голоса, отрешиться от времени — в спешке легко пропустить нужную нить.

И медленно, шаг за шагом. Вдох за вдохом.

В надежде, что там, в деревне, все слишком увлечены свадьбой, чтобы обращать внимание на окраины. Лес молчал, в кои-то веки не чиня препятствий, напротив, казалось, он сам подкладывал тропинку под ноги Одена.

Серебро, вереск и мед.

Оборванная струна, почти растоптанная чужими ногами. И след уводил от деревни, а значит — был шанс. Оден прислушался: нет, рядом никого из живых, ни людей, ни собак.

Хорошо, но спешить надобно: голос затянул застольную песню, за которой, если Оден правильно помнил человеческие обряды, должна была последовать прощальная, а затем и венечная, венец же принято было возлагать на голову невесты.

Он опустился на колени и зачерпнул рыхлую неправдоподобно легкую землю. Аромат Эйо стал более отчетливым — она была здесь и, если повезет, осталась там, куда уводил запах. Теперь Оден шел так быстро, как мог. Его подгонял страх не успеть.

Слишком слаб он, чтобы воевать.

И слеп.

Королева Мэб должна радоваться: она вновь оказалась права. И нежный смех звучал так явно, что в какой-то миг Одену показалось — она рядом, стоит за спиной, наблюдает.

Сама устроила?

Нет. Невозможно. Даже для нее — невозможно. Просто совпадение.

И Эйо жива. Оден успеет ее найти, вытащить.

Успел. Нашел. Вытащил. Связанную, заботливо укрытую плащом, и беспомощную. Опоили? Чем? Какая разница, он ничего не смыслит в травах, и помочь здесь не сумеет. Одна надежда — отыскать укрытие и выждать. Травить до смерти не стали бы: из мертвого источника силы не зачерпнешь.

— Вода, — голос Эйо был тих, и кто бы другой не услышал. — Нужна вода… ручей… вода… отойду.

Вода была рядом с той поляной, где они отдыхали в полдень. И Оден, пожалуй, отыщет дорогу. Вот только люди вряд ли обрадуются, обнаружив пропажу. Сунутся искать? Собак пустят?

— Нет. Лес. Боятся. Защитит. Я. Месть. Не посмеют. Вода.

Она дышала часто, захлебываясь, и слюна текла по подбородку. Голова Эйо то и дело соскальзывала с плеча, и Оден боялся, что шея вот-вот хрустнет.

До леса — десяток шагов. И ноги утопают в рыхлой земле. Сзади раздается шелест, Оден оборачивается, но… перед глазами все еще темно. А запахи прежние.

— Это… не нам.

Каждое слово дается ей с трудом.

Девчонка бестолковая. Самоуверенная. Полезла. Попалась. Едва не погибла, а может еще и погибнет, потому как, если она ошибается, и люди рискнут пойти в лес, Оден не сумеет ее ни защитить, ни спрятать.

У него получилось добраться до поляны, и воду найти, и спуск к ней.

Умыть Эйо. И кое-как напоить.

— Мне… в воду надо. Она даст силы.

Теперь Эйо отчетливо проговаривала каждое слово.

— Замерзнешь.

— Нет. Чуть дальше. Если твоих, то шагов десять…

Искать путь без нее сложно. Больше нет следа, прочерченного яркой нитью на земле. Оден слышит воду, но ручей хитер, он то бросается под ноги, то выворачивается, подсовывая заполненные густой грязью ямы. И легко споткнуться, упасть, сломать что-нибудь — не себе, но ей.

Дошел. И едва сам не ухнул в воду — Эйо вовремя остановила.

— Погоди… ты поможешь раздеться? — ее голос все-таки дрогнул.

А какие еще варианты-то?

— Помогу. Будет больно — говори.

Стянуть сапоги. И полотняные чулки. Расстегнуть ремень. Избавить от рубашки и штанов. Ощущение, что Оден раздевает большую куклу. Нет, одну ее оставлять нельзя, захлебнется же. А вода в ямине ледяная, аж зубы сводит.

— Тебе не обязательно…

Обязательно. Вдвоем всяко теплее. И… в чем-то королева права: сегодня Оден успел. А завтра? Или послезавтра? Еще одна деревня? Еще одна гроза? Что-то третье, столь же древнее и прочно забытое по ту сторону гор? То, чего он не распознает.

— Спасибо, — она положила голову на плечо. — Обычно меня за парня принимают и… так безопасней.

Ну да, только на этот раз мужской костюм и короткие волосы не спасли.

— Из-за молока все… она мне молока принесла. А я…

— Все альвы любят молоко.

— Да. И сливки. Папа, когда что-то не получалось, сливками утешался… и я тоже.

Эйо пошевелила пальцами.

— Она мне целую крынку принесла. Холодное. Свежее. И сливки такие желтенькие…

И где тут было устоять?

Ей всего-то восемнадцать, чуть больше, но все равно слишком мало. Ей везло до этого дня, и она решила, что так и надо, что так всегда будет, и если удавалось выживать вчера и позавчера, то получится и завтра.

— И на дно смотрела… есть способы… — Эйо запнулась. — А потом вымертвень… я так устала, его уговаривая.

Ее начала бить мелкая дрожь, но Оден лишь крепче прижал к себе. Вода и вправду помогает, а значит, придется потерпеть. Урок жестокий. И нужный.

Для него в том числе.

— Дарина мне флягу сунула. Я не хотела, а она заставила выпить, а там — гиссова травка. Это как снотворное. Очень-очень хорошее… для альва. Только я ведь не совсем… думаю, она бы меня разбудила. Позже, потому что…

…невеста должна понимать, что происходит.

— Для тебя это дико, да?

— Да, — Оден перевернул ее лицом к себе. Холодная рыбья кожа, которую тянет согреть дыханием. — Я был на границе. Видел кое-что, разбирался, но… до сих пор не понимаю.

— Правила другие.

Эйо не стала сопротивляться, когда он закинул ее руку себе за шею. И вторую положила, сцепила замком.

— Ваша сила идет от рода. От жилы. Вы сами превращаетесь… или вот жилу позвать можете…

…или вывести из глубины на поверхность, открыв для разработок.

Спустить ниже, затапливая дыры в скале.

Поднять тяжелое покрывало камня, расшитое драгоценными друзами. Вырастить кристаллы. И сшить разлом. Заставить живое железо служить — силой, волей или талантом.

— Альвы… они связаны с жизнью.

В Королеве Туманов жизни не было ни капли.

— И со смертью тоже, потому что смерть — это часть жизни. Мертвое кормит живое. А живое становится мертвым. Так было и так будет.

Зуб на зуб уже не попадает, но Эйо упрямо держится, позволяя воде очистить тело от яда.

— То есть, тобой хотели накормить поле?

— Да, — она выдыхает с облегчением, явно опасаясь дальнейших вопросов. Но тут же продолжает сама. — Альвы… женщины… они слышат мир. Это как вода, ее в мире много, но взять можно ту, что выходит на поверхность. Родник. Источник.

Вода живая. Вода мертвая.

Вода ледяная и пора бы вытаскивать это чудо, пока вовсе не замерзло, но уж больно разговор интересный складывается.

— У альвов женщина — источник. Он внутри любой девушки. Растет. Зреет. И когда будет готов, то мир позовет…

Например, голосами грозовых птиц.

— Тогда девушке надо… пора… ты понял, да?

— Понял.

Все-таки альвы совершенно другие, и в самой их природе есть что-то извращенное.

— Чистая альва останется Источником навсегда, а такая как я… на время… несколько минут. Или часов… но кровь скажется. Даже из такого Источника можно зачерпнуть много силы.

— А убивать зачем?

— Чтобы забрать все, до капли. На поле выплеснуть. Или… еще куда-нибудь. В Храме умели сохранять силу. Я подсмотрела Ритуал, который настоящий. Это очень страшно… Ниору готовили, как на свадьбу. Мы все помогали… песни тоже пели, но другие, чем здесь, радостные. Платье такое, что… я завидовала ей. Я старше, но меня не звала гроза. Я думала, что я совсем пустая.

Дрожит Эйо уже не от холода.

— Грозы — это… это признак… до грозы тоже можно, но источник будет слабым, недозревшим. А после если, то…

…то силы будет, как в сотне молний. Кажется, так сказала Королева Мэб.

— И я пробралась следом… мне хотелось посмотреть на жениха. А он… он делал ей больно. Нарочно. Чем больнее, тем сильнее отклик будет. Из нее сделали Источник, и сразу вычерпали до дна.

— Храма больше нет.

Вероятно, нет, Оден не знает наверняка, но подобные места не должны существовать. Да и вряд ли Стальной король оставил бы подобное место нетронутым. Не из жалости к таким вот девчонкам, но чтобы не оставить на своих землях чужих Источников.

— Те люди на поле… они просто подражают.

Слабое оправдание. Но вовсе не люди занимали мысли Одена. Коснувшись мягкой макушки, от которой пахло почему-то молоком, он предложил:

— Давай-ка выбираться.

Мертвое. Живое.

Если Оден не желает в ближайшее время стать пищей для падальщиков, он должен принять решение. Возможно, за двоих.

## Глава 15. Тени за спиной

Вода утешала.

Она знала, как тяжело приходится источникам. Блуждать в темноте, пробираться по трещинам в камне, сквозь сплетения жадных корней, на поверхность, где солнце и вязкая ненасытная земля. Поить. Дарить. Просто отдавать всем, кого выведет дорога к молодому родничку, надеясь, что не иссякнут питающие его водяные нити.

Вода вытягивала мерзкую слабость из тела, нашептывала, что страх мой — обыкновенен, что среди детей ее есть такие, которые так и не решились выглянуть к свету. В темноте тоже неплохо. Вода помнит вкус камня и известняковые ложа подземных пещер, в которых вырастают белоснежные рифы сталактитов.

Там тихо. Пусто.

Умиротворено.

И шепот воды заставляет ей верить. Не только ей.

Оден вытащил меня на берег. Нет, на ногах я еще не стояла, но на четвереньках — вполне. И одевалась сама. Знобило жутко, да и без одежды я чувствовала себя беззащитной.

— Не спеши, — Оден благоразумно держался поодаль. — Не надо меня бояться.

Здравый смысл подсказывает, что надо.

И мои недавние откровения — с какой напасти я так разговорилась? — просто не могут не натолкнуть его на весьма определенные мысли. Вот только откуда у меня ощущение, что рассказанное не стало для него новостью.

Оден ведь знал про грозу.

И значит, про остальное тоже, пусть и в общих чертах. А следовательно, разговор пока нельзя было считать оконченным.

— Спрашивай, — я подобрала плащ, тот самый, оставленный Дариной. Сшитый из беличьих шкурок, он был изрядно поношен, но все теплее моего.

В ночных купаниях определенно имеются некоторые минусы, в основном температурные.

— Зачем причинять боль?

Я не специалист, я знаю то, что бабушка рассказала, давно, еще до войны. И маме эти рассказы совершенно не нравились, потому что по маминому мнению девушкам об этой стороне жизни до свадьбы знать вообще не следует… мама не желала слышать про альвов и другие принципы воспитания, но бабушкино упрямство ей было не по зубам. Знаю я и то, что видела сама, и это виденное плохо увязывалось с бабушкиными историями.

Кое до чего сама додумалась, но насколько верно — вопрос… но догадками поделюсь, чего уж тут.

— Отклик.

Мне говорили, что мир отзывается, но звать его можно по-разному.

— Сильные эмоции… и наверное, можно без боли. Там, где я жила… я не слышала, чтобы кто-то боялся. И я знаю, что некоторым девушкам хорошо платили, чтобы они… если вдруг решат, то не где-нибудь, а на определенном поле…

Как-то неловко о таком рассказывать, тем более что звучит ужасно. У псов другие правила. И мама до последнего пыталась им следовать. Мне же было интересно, о чем говорят, пусть бы и из разговоров этих я и половины не понимала.

— Если есть жених… или кто-то, кто нравится, то почему нет? — я повторяю бабушкины слова, оправдываясь, хотя причин для оправдания не вижу. — А платят хорошо… некоторые даже в газету объявления дают. Найо Туамо вот райше выращивал, травка такая, очень и очень ценная. И капризная. Ему каждый год Источник нужен был… и он десять золотых давал…

Этого хватало, чтобы свадьбу сыграть. Или даже дело свое начать. Но наверное, я плохо объясняла, если Оден выругался, правда, шепотом. И следующий вопрос задал:

— Получается, что убивать не обязательно?

— Только если вычерпать хочешь до дна.

И получить красивый черный алмаз, который сохранит энергию. Наверное, они очень ценились, и я могла бы унести с собой состояние, но почему-то не сумела притронуться к мешочку с камнями, висевшему на шее Матери-Жрицы.

Но Оден молчит, и я отвечаю на третий, незаданный вопрос:

— И да, пожалуй, я могла бы… то есть мы могли бы… скорее всего, тебе стало бы легче… живое железо не вернется, но то, что нанесено лозой, лоза излечит. Метки снимет.

Купание начинало сказываться.

Мне было холодно. Мне было настолько холодно, что зуб на зуб не попадал.

— И да, я понимаю, что это — разумное решение. Я думала…

— Но тебе страшно?

— Да.

— Из-за того, что ты видела в Храме.

Не столько видела, сколько слышала. Голос Ниоры, такой тихой маленькой Ниоры, наполнял чашу зала. Он — струна, которая вот-вот оборвется, но ее заставляют звучать громче, страшнее. И когда наступает тишина, я затыкаю уши, чтобы не слышать уже ее.

— Да.

Нет, я понимаю, что Храм — это Храм, что он далеко, и вряд ли кто-то сумеет повторить тот Ритуал. Что в жизни все происходит иначе, — девушки возвращались веселыми, смеялись, краснели и принимали поздравления. Их приглашали в дома, зазывая с ними удачу. Даже эхо той, дареной силы — это много.

Бояться на самом деле нечего. И Оден — не самый худший вариант.

Я могу поймать молнию.

Остаться на безымянном поле за околицей безымянной же деревни.

Попасться охотникам…

…или какому-нибудь ненормальному, который решит достигнуть бессмертия, искупавшись в крови девственницы-альвы. Хотя последние два варианта вполне друг с другом согласуются. Главное, чтобы у ненормального деньги имелись.

А к Одену я где-то даже привыкла. Он же сгреб меня в охапку вместе с плащом и сказал:

— Спокойно, я просто не хочу, чтобы замерзла.

Я спокойна. Почти. И просто предупреждать надо.

На поляне он устроился под деревом, как раз под тем суком, на котором я отдыхала не так и давно. Оден набросил второй плащ, но выпускать не собирался.

— Без твоего согласия ничего не будет. Если тебе будет легче, я дам слово.

— Не надо.

Как ни странно, но я ему верю. Возможно, это глупость, но… кому-то ведь надо верить.

— Ты очень наивная.

Его рука забирается под плащ. Ладонь широкая, хватает, чтобы накрыть полспины, и теплая. Наверное, именно это тепло и заставляет меня сидеть на месте, пусть бы и хотелось сбежать на другой край поляны. Или еще дальше.

— Как ты попала в Храм? Потерпи, сейчас холод отступит. Я тебя больше не отпущу далеко. И недалеко тоже.

Бессмысленное обещание, мы оба это знаем.

— Мама отдала…

Знала ли она, что нас ждет? Догадывалась, иначе почему шептала мне о том, что надо бежать, при любой возможности — бежать.

— Почему? Это тоже… обычай альвов?

Голос Одена звучит глухо. И кажется, он готов был вынести маме приговор. Жаль, уже темно и я не вижу выражения его лица.

А ему темнота привычна, если, конечно, к такому возможно привыкнуть.

— Нет. Не обычай. Шанс выжить.

Он не понимает. А мне или от холода, или от страха, хочется говорить, именно здесь и сейчас, потому что еще немного и желание пройдет. Я ведь привыкла молчать, да и… слушателей не было.

И говорю.

Про старые конюшни, куда сгоняли «нечистых по крови». И про дорогу — идти приходилось пешком. Тоже было начало лета, жара… кто-то не выдерживал, но слабых добивали.

Я впервые увидела, как умирает человек.

Сколько в нем было чужой крови? Одна восьмая? А то и меньше. И выглядел он именно человеком, благообразным стариком с острой бородкой, которую по утрам расчесывал костяным гребнем. Он утверждал, что в любой ситуации нужно оставаться собой. И еще смешно картавил.

Он носил тяжелые ботинки, новые, которые натирали. И однажды отказался идти.

Уговаривать не стали.

Потом был лагерь — переплетенье колючей лозы, из которой поднимались белые штанги смотровых площадок. И широкая полоса разрыхленной земли с зелеными ростками разрыв-цветов.

А по ту сторону забора — собаки, обычные, четвероногие, лютые до пены на клыках.

И сортировка.

Приказ раздеться. Одежду уносят. Смывают пыль. Взвешивают. Замеряют. Лезут в рот, проверяя, здоровы ли зубы. Кого-то уводят.

Одних направо — этим повезло, их сочли полезными.

Других налево — слабые, которых добивают тут же. И мама прижимает меня к себе, уговаривая не смотреть. Я же держу ее за руку, боясь, что нас разлучат.

Оставляют вместе. И выдав серую одежду, перегоняют в барак.

Потом были дни… много дней. Работа. Норма и страх до нормы не дотянуть. Еда, которой становилось раз от раза меньше. И мамины попытки меня подкормить.

Зиму мы пережили потому, что ей удалось понравиться охраннику. Он устроил и ее, и меня на кухню. Конечно, воровать не получалось, но было тепло, и ночевали не в бараке, а в закутке при котельной. В дежурство Лоуто маме перепадали хлеб, масло, сыр и даже шоколад… мы его прятали под половицей и ели понемногу.

Жаль, что весной Лоуто перевели.

— А твой отец? — Оден сжал меня так, что еще немного и кости захрустят.

— Он попросился в лагерь, чтобы не расставаться с нами… и осенью умер. Простуда. Он был очень хорошим, только слабым…

И если бы не я, мама ушла бы за ним сразу.

Потом стало совсем плохо. Работы почти не было, зато появился слух, что вот-вот подпишут приказ о ликвидации. И пайки, без того урезанные до минимума, вскоре вообще отменят.

Изящное ландо появилось у лагерных ворот тогда, когда мама почти решилась на побег. Она понимала, насколько безумна эта затея — хватало желавших перебраться за ограду, а выживших не было — но не могла упустить и призрачного шанса.

Все изменилось резко.

Я помню, что ландо показалось мне чем-то чудесным. Лаковое, игрушечное почти, на огромных колесах. Сверкают рессоры и бронзовые накладки на дверях. Покачивается белоснежный зонт, защищающий от солнца нежную кожу альвы.

И начальник лагеря суетится, спеша угодить госпоже.

Она обратилась сама.

Сказала, что лагерь обречен, ибо милосердие королевы, которая оставляла жизнь потенциальным предателям, иссякла. Но все же шанс есть.

Храм Лозы Первозданной готов предоставить укрытие девушкам. Тем девушкам, в ком есть кровь альвов, не меньше четвертой части. При условии, что девушки сохранили девичество.

Их ждет судьба храмовых служек.

Покой. Мир. Спасение.

Служение во благо Лозы и Королевы.

Отбор будет производиться здесь же… и лучше не пытаться обмануть врача.

Мама, взяв меня за руку, прошептала:

— Храм вряд ли будут охранять так же серьезно. Сначала вас приведут в порядок. Подкормят хотя бы. Но не увлекайся. Не верь им. И когда появится шанс — беги. Слышишь, Эйо? Не верь. Беги. Даже если страшно будет уходить. Доберись до перевала. Найди Брокка. Он защитит. Обещаешь?

Я пообещала. Мама первой шагнула из строя.

— В моей дочери крови половина.

А остальное определил врач, и меня запихнули в фургон…

Наверное, я долго говорила. Увлеченно. Не заметила, когда мы легли, и как получилось, что теперь плащ не защищал меня от Одена. Но вместе и вправду теплее.

Да и после того, что было, бояться его — смешно.

Теперь он держал меня бережно, и шею гладил. Большой палец скользил вверх, останавливался на миг в ямке на затылке, и вниз, приминая воротник.

Снова вверх.

В этом жесте не было ничего двусмысленного, и я позволила себе просто получать удовольствие от прикосновения.

— Знаешь, — произнес Оден странным тоном. — Я начинаю думать, что на этой войне мне повезло. Я даже не уверен, что хочу знать, какой она была.

Какой бы ни была, но она закончилась.

Я больше не позволю себя запереть.

Утром я все-таки выглянула на поле. Оден был против, он опасался ловушки, и долго стоял на краю, принюхиваясь, прислушиваясь, готовый отступить при малейшем признаке угрозы. Меня держал за руку и крепко, точно боялся, что потеряюсь.

— Сегодня они будут прятаться. И завтра скорее всего, — я повторила это раз в пятый, но Оден не верил.

И все же согласился выйти. А я рассмеялась, увидев разложенные на земле рушники.

Что у нас здесь? Тройка жирных гусей, свежевыпотрошенных, общипанных и даже заботливо пересыпанных солью — не пожалели, надо же. Горшок топленого жира. И квашеная капуста. Вязанка соленых подлещиков. Сухие кольца домашней колбасы. Увесистый ломоть сала с мясной прожилкой, заботливо завернутый в тряпицу. Масло. Мед. И праздничный, посыпанный маком, каравай, который должны были бы разделить на вчерашней свадьбе. Миска с жареным мясом, украшенным луковыми колечками. А в высоком кувшинчике из необожженной глины — сливки.

— Не понимаю, — сказал Оден.

— Они боятся, что я стану мстить, — сумки я обнаружила неподалеку. И еще корзинку с куриными яйцами.

— А ты можешь?

— Могу… например, поставить метку, которая привлечет волков со всей округи. Или попросить воду уйти. Или напротив, вывести мертвый родник в их колодцы. Или еще что-нибудь сделать.

Правда, сил на это уйдет немеряно.

— Их старшая позволила мне уйти, — я макнула в сливки мизинец и, облизав, зажмурилась. — А свадьбу играть надо… вот ее, скорее всего, невестой и сделали.

Оден хмурится, все еще не понимая.

— Смерть — это тоже энергия… если правильно убить.

— Правильно — это как?

— Медленно, — я не знала, следует ли говорить ему, но почему бы и нет? — Чаще всего просто хоронят. Живыми.

Они накормили поле, а мне оставили откуп. И я готова его принять.

— Правда, ты не хочешь? — я протянула кувшин Одену, искренне надеясь, что тот откажется. Сливок мало, а Одена много.

— Пей, — он поднял кусок мяса и, обнюхав со всех сторон, счел достаточно безопасным, чтобы отправить в рот.

Что ж, у каждого свои привычки.

И прижав к груди драгоценный кувшинчик, я отошла подальше. Следовало признать, что жизнь налаживалась…

Виттару нравилось наблюдать за тем, как она печатает.

Руки Торхилд парили над клавишами печатного шара, тонкие бледные пальцы замирали на долю мгновенья, а затем касались клавиш, легко, словно бы невзначай. И машинка щелкала, выбрасывая длинную спицу литерного рычага, оставляя на белой бумаге отпечаток.

Медленно поворачивался держатель, протаскивая лист под каблучками букв.

А Торхилд, изредка отвлекаясь, почесывала кончик носа ноготком. И забывала, что надо бояться.

Две недели прошло, а она все еще вздрагивает от малейшего шороха. И по мере приближения ночи начинает все чаще оглядываться на дверь, замирает то и дело, вслушиваясь в то, что твориться по ту сторону. Из комнат его не выходит.

Виттар в целом не против, но очевидно, что если так будет продолжаться и дальше, ее страх ее сожрет.

— Прошу прощения, — Тора убрала руки под стол, и лист в капкане бумагодержателя замер. — Мне… кажется, что формулировка здесь… не самая удачная.

Она бледнеет от собственной смелости, но продолжает.

— «Зряшняя трата денег» — это как-то… чересчур просто.

— А как нужно?

Прямого его взгляда Торхилд избегает, как и взглядов вовсе. В его присутствии она старается вести себя как можно тише, незаметней. В его отсутствие… Виттару не нравится отсутствовать долго.

— Возможно… «нецелесообразный расход финансов». И мне не кажется, что в деловом письме уместно использовать выражение «несказанная тупость».

— Тогда не используй. Замени чем-нибудь. На твое усмотрение.

Торхилд растерялась.

— Но вы… вы же… проверите?

Она отчаянно боится поступить неправильно. И вернуться к себе, не веря, что теперь уже безопасно.

Вообще за дверь выглянуть.

— Конечно, проверю.

Позже.

Да и получается у нее куда как лучше. Виттар не слишком-то ладил с печатным шаром, вечно промахивался мимо нужной клавиши, или забывал передвинуть лист, печатая строку на строку, или просто, теряя терпение, бил слишком сильно, в результате чего механизм выходил из строя.

А девочка чувствует себя нужной.

Только вот не будет же она остаток жизни перепечаткой бумаг заниматься? И если Тора не способна решиться сама, Виттару придется помочь.

— Тора… — она обернулась. — Сегодня вечером мы идем в театр.

В лиловых глазах откровенный ужас.

— Так надо. Я хочу, чтобы ты кое на кого взглянула.

И объяснила, чем же вызван столь искренний интерес Лунного Железа. Атрум уже третье предложение делает, всякий раз повышая цену.

— Но… я не могу, — она с облегчением выдохнула, подобрав вескую по ее мнению причину. — Меня не пустят.

— Со мной — пустят. Платье скоро доставят, нужно, чтобы ты померила, — ей к лицу будет темно-лиловая тафта, переливчатая, как александрит на срезе. — Не нужно бояться.

Она верит и не верит, но все равно подчинится.

— Поэтому заканчивай с письмом. Тебе еще красоту наводить…

— Да, райгрэ.

Теперь ее руки — две птицы, пойманные в силки. Мечутся, силясь вырваться на свободу. И нервно звенят механические струны.

Виттар вышел, прикрыв за собой дверь: пусть успокоится. За пару часов с мыслью о выходе свыкнется, а довести себя до нервного истощения не успеет. Там, глядишь, и поймет, что прятаться больше не от кого.

В комнате с гобеленом все по-прежнему: ночь, затянувшаяся на четыре с половиной года, одинокая свеча в бронзовой подставке, кресло и гобелен.

Две золотых нити.

Все еще две.

И Виттар, разглядывая вторую, вновь убеждается: та стала ярче.

Оден жив.

Он там, за Перевалом. И Крайт, пытаясь получить прощение, вычерчивает новые и новые схемы, которые будет пробовать, доводя себя до грани. А Виттар не остановит: щенок должен научиться принимать решения. И отвечать за свои поступки.

Виттар когтем снял нагар со свечи, и желтоватый венчик пламени потянулся ввысь.

— Наверное, я и вправду почти взбесился, — он и раньше разговаривал с гобеленом, когда на душе становилось особо муторно. — А стая просто заразилась. Иначе как объяснить?

Ему не ответят, но порой слова, произнесенные вслух, помогали разобраться в проблеме.

Как две недели тому.

Визит Ртути, закончившийся плачевно. Торхилд, не посмевшая попросить о помощи, и чудом только ее из дому не вывели. Лунное Железо не допустит подобной оплошности, а в городе легко потерять след.

Ее рассказ, когда действительно захотелось рявкнуть, чтобы заткнулась и не смела лгать.

И понимание — не лжет.

Каждое слово, произнесенное тихим равнодушным тоном, правдиво. И ее тело — лучшее тому доказательство. Синяки. Ссадины. Нервная дрожь. И готовность исполнить любой, самый безумный приказ. Она перестала считать себя человеком. И только в полусне — на измотанную коньяк подействовал сразу — хваталась за его руки, умоляя не уходить.

Пришлось.

И оставить ее, заперев дверь. И спуститься вниз, сдерживая клокочущую ярость. И сказать, что отправил девчонку отдыхать, что не надо ее беспокоить сегодня.

В ее комнату Виттар забрался по широкому карнизу — на пороге не должно было остаться его запаха. И уже устроившись на подоконнике, понял, что о запахе можно было не беспокоиться. Действительно, пахло лимонами, едко, терпко, почти невыносимо.

Ждать пришлось недолго.

Он и вправду услышал скрип — паркет в доме был старым, с привычкой брюзжать по любому поводу. И дверь открылась, впуская тени.

Трое.

Двоих Виттар еще готов был увидеть в этой комнате, но третий… и ярость сменилась горечью. Тяжело разочаровываться в людях.

Аргейм в последний момент что-то почувствовал и отступил к двери.

— Стоять, — мягко попросил Виттар.

Стояли. Ждали, пока он зажжет свечи. И не спешили заговаривать, что хорошо: попытайся кто-нибудь произнести хоть слово, Виттар сорвался бы.

— И что вы здесь делаете? — он пересаживал пламя со свечи на свечу, пока свечи не закончились.

— Она ведь рассказала, — Аргейм опустился на колено, подставляя шею.

— Рассказала. Но мне интересна ваша версия. Итак, что вы здесь делаете?

— Указываем шлюхе на ее место, — Теора, старшая повариха, выросшая при доме и дому служившая верно… сколько лет? Много. Ее зычный голос частенько проникал сквозь запертые двери кухни. А с ним, вечным спутником, аромат корицы и свежей сдобы. — А то ишь, раскомандовалась…

Она смотрела с вызовом, верно, полагая, что слишком нужна этому дому, а потому избежит наказания. Или то будет не слишком серьезным.

Почему она?

Ведь не злая же. Подворовывала, конечно, продукты. Цены завышала, откладывая разницу на приданое четырем беспородным дочерям. Пристраивала на теплые местечки бесконечную череду племянников и племянниц.

Но ненависти в ней Виттар не замечал.

Смотрел плохо, наверное.

Или дело не в ненависти, а в том, что появился кто-то, кто мешает жить прежним порядком?

— Леди Торхилд выполняет мое поручение. И обладает той полнотой власти, которой я счел нужным ее наделить. Ты хочешь сказать, что я ошибся в выборе?

У нее хватило ума отвести взгляд.

— Но она же…

— Это не твоего ума дело. Что до столь неосторожно использованного тобой термина, — Виттар подошел достаточно близко, чтобы сквозь лимонную завесу пробился привычный, корично-сдобный аромат. — То не от тебя ли, несмотря на наличие мужа, каждую неделю пахнет новым мужчиной? Ты уволена.

— Что?

— Ты уволена, — повторил Виттар. — В моем доме нет места для тебя.

Ей все еще казалось невозможным то, что ее могут уволить. Тиора слишком привыкла к незыблемости своего положения.

— Завтра ты вернешься к супругу и сделаешь так, чтобы я больше не вспомнил о твоем существовании. Твоем и твоих со-родичей.

Прислуги в доме поубавится. И вряд ли родня, прежде столь ценившая Тиору, простит ей это изгнание. Да и ей самой в деревне нелегко придется.

— Пошла вон.

Она выскочила за дверь, не удосужившись эту дверь придержать.

— Ты, Аргейм, скажи, чем эта девочка настолько тебя обидела?

Молчание.

— И почему я не должен тебя убивать?

— Из-за нее? — он все-таки ответил.

— Из-за того, что ты поставил под сомнение мою власть. Надежность данного мною слова. Если ты и вправду хотел бросить вызов, следовало обратиться напрямую.

Он не был глуп, но только сейчас понял, во что его втянули. И теперь уже ему шутка перестала казаться смешной.

— Я… не пытался бросить вызов.

Стеклянный флакон Виттар нашел там, где сказала Тора — в ящике стола.

— Ты принес?

— Я, райгрэ. Это не яд, райгрэ.

— Тебе Тиора сказала? И ты ей веришь?

— Да, райгрэ.

— Тогда пей, — Виттар не без труда вытащил пробку.

— Но…

— Пей. Если Тиора не солгала — твое счастье. Если солгала, то глупость заслуживает наказания.

Аргейм осушил содержимое флакона одним глотком.

— Иди. Завтра ты лично проследишь, чтобы и следа Тиоры не осталось в моем доме. Ее и всех, кто принимал участие. Или не проследишь.

Остался Крайт. Он стоял на коленях, склонив голову, но жалкий вид не вызывал жалости.

— Ну, а ты что скажешь?

— А что вы хотите услышать? — отчаянный выпад, за которым обычно следовал подзатыльник или, в исключительных случаях, визит на конюшню.

— Например, понравилось ли тебе. Ты, наконец, нашел кого-то, кто слабее тебя и не способен ответить. Пинали тебя. Пинаешь ты. Все закономерно.

Губы щенка дрожат от обиды. Конечно, он ведь шел справедливую месть вершить.

— Она… ей…

Виттар не торопит.

— Лучше смерть, чем обесчестить себя…

— Кто сказал?

Крайт и сам не знает, но кто-то сказал, и сказанное показалось верным. Когда же он думать-то научится? Что ж, порка бывает разной.

— Крайт, — Виттар присел на кровать, — а если бы твоя сестра выжила после того, как с ней альвы поигрались, ты бы тоже потребовал от нее умереть? Ну, чтобы род не бесчестила? А если бы отказалась?

Мальчишка и дышать перестает.

— Сам бы убил, да?

Больно? Ничего, переживет.

— Что со мной будет, райгрэ? — тихо спросил Крайт.

— Ничего.

— Но…

— У меня нет желания тебя наказывать, как нет желания и дальше с тобой возиться. Делай, что хочешь. С этой минуты ты сам в ответе за себя.

Он старался возвращаться тихо, но Тора услышала, вскинулась, пытаясь спастись бегством, и удерживать ее пришлось силой. Она все-таки затихла, обняв его, прижавшись всем телом. И стоило признать, что Виттару это понравилось.

Оставалось мелочь: вытряхнуть девчонку из ее кокона.

## Глава 16. Театр

Платье было прекрасно.

Из мерцающей нежной тафты, строгого и вместе с тем изящного кроя, оно село на Торхилд почти идеально. Но портниха все равно осталась недовольна. Ее помощницы суетились, подавая булавки, нитки и тончайшие шелковые ленточки, которые спешно дошивались на корсаж.

— Не торопись, — приговаривала портниха, хотя Торхилд и не думала торопиться, она стояла перед огромным зеркалом, рассматривая собственное в нем отражение. — Сейчас минуточка и сделаем из тебя куколку… еще минуточка…

Минуточка следовала за минуточкой.

Эта седовласая женщина не шила — рисовала тканью по ткани, создавая мягчайшие складки, позволяя тафте раскрыть все оттенки цвета. И приподнятая верхняя юбка более не мешала кружевной пене нижней. Ловкие пальцы крепили на кружеве оттенка экрю жемчужины.

— Ну поглянь, ну разве ж не куколка? — портниха то и дело отступала, оценивающим взглядом окидывая собственное творение. И вновь кидалась исправлять некую одной ей заметную мелочь.

А Тора с трудом сдерживала дрожь.

Сегодня ей все-таки придется выйти из комнат райгрэ.

И даже из дома.

Нет, Тора понимала, что вечно прятаться не сможет. Она сама бы справилась. Завтра. Или послезавтра. Или еще чуть позже, но… чтобы вот так быстро.

Неожиданно.

Почему именно сегодня?

— Повернись-ка, куколка, — портниха сама развернула Тору, и отражение послушно повторило маневр. — А и красавица…

Наверное. Та женщина, в зеркале, не была Торой.

Вот Хильда могла бы так выглядеть.

Высокая. С узкой талией, затянутой до идеальных шестнадцати дюймов, высокой грудью, пожалуй, излишне открытой вырезом платья, и длинной шеей.

Ей к лицу был бледно-лиловый цвет.

Роскошь наряда привычна.

Хильда умеет держать лицо и уж точно не испугается такой мелочи, как открытая дверь… коридор или даже улица. Чужие взгляды. Ей они даже нравятся, потому что Хильда знает — она красива. Это ли не главное ее достоинство?

И если Тора не станет мешать, то Хильда воспользуется преимуществом.

Сама Тора ни на что не способна.

— А турнюр сюда большой не нужен… и никого не слушай, куколка. Оно, может, и в превеликой моде, чтобы топорщилось поболе. Но как глянешь, прям сердце обмирает. Идут, что гусыни, хвостами колышут. Платье должно быть изысканным… а какой изыск табуретку под задницей таскать?

Хильда с портнихой согласилась.

И Тора не посмела спорить с обеими, тем более, что она ничего не понимала в моде.

Ее раздели, избавив и от платья, и от турнюра, который и вправду был не особо велик, и от корсета, но в покое не оставили.

Ее вертели, заворачивали в нагретые, пропитанные оливковым маслом простыни, разворачивали, растирали, окуривали, обливали терпкими травяными настоями… и когда, наконец, позволили принять ванну, Тора с облегчением вздохнула.

Нет, горничные были незнакомы, и, кажется, искренне пытались угодить, но Хильда знала, чего стоит эта искренность. Нельзя на нее поддаваться

Ведь Тора помнит, что было раньше? Всего-то две недели прошло.

Целых две недели.

Утро и пробуждение в чужой кровати, в чужой комнате. Стыд и страх — Тора прекрасно помнит, как здесь оказалось. Райгрэ, который сидел, подперев кулаком подбородок, и разглядывал Тору.

— Жива? — спокойно поинтересовался он.

— Д-доброе утро.

— Твои вещи там, — райгрэ указал на шкаф. — Некоторое время поживешь у меня. Тронуть тебя больше никто не тронет, но лучше, если побудешь на виду.

Он не стеснялся разглядывать Тору, и она не смела спрятаться от взгляда.

— Приведи себя в порядок. Скоро подадут завтрак.

Завтрак начался в полном молчании. И причиной тому были не подгоревшие тосты, остывший кофе и сливки, явно не слишком-то свежие, но странная рассеянность райгрэ.

— Я сменил повариху, — сказал он, разглядывая чересчур толстый ломоть хлеба, с которого, ко всему, стекало масло. — Кажется, неудачно.

С выражением крайнего отвращения, он полил хлеб медом и откусил.

— Возможно, сменю снова…

Обжаривали тосты на прогоркшем масле. Вкус у них и вправду был омерзительный.

— …если найду кого-то, кто умеет готовить. Где берут поварих?

— В бюро по найму.

Тора отложила тост и, окинув столик взглядом, вынуждена была признать, что завтрак не слишком удался. Райгрэ пришел к такому же выводу, но похоже, голодным оставаться был не намерен.

И Тора решилась сказать:

— Каждое утро на кухню доставляют свежее молоко, творог и хлеб. В кладовой есть еще мед и конфитюр. Если вы, конечно, такое едите.

— Я все ем, — довольно-таки мрачно ответил райгрэ и поднялся.

Отсутствовал недолго, а вернулся с подносом. И конечно, сервировали его ужасно. Молоко даже не удосужились перелить из глиняного кувшина в стеклянный, более подобающий случаю.

— Так что там с бюро? — райгрэ достал высокие винные кубки, а хлеб резал вовсе кинжалом, но замечания Тора оставила при себе.

— Самое надежное — «Кеттер и К». Мама… — Тора замолчала, потому что о маме вспоминать было больно. — Мама говорила, что у них хорошая репутация… заслуженная… была.

Времени прошло немало, и вдруг да это бюро вовсе прекратило свое существование?

— Они пришлют нескольких кандидаток.

— И как выбрать?

Райгрэ сминал ломоть хлеба, опускал в кубок с молоком и уже после отправлял в рот, творог и вовсе ел руками. Но при том на скатерть ни упало ни крошки, ни капли.

— Изучить рекомендации. И предложить приготовить что-либо.

— Разумно, — он вытер пальцы льняной салфеткой. — Надо будет заняться, а то на молоке я долго не протяну. Да и вообще прислуги несколько поубавилось…

Тора хотела было сказать, что с наймом вполне управиться сама, но… тогда ей придется переступить порог этой, единственно безопасной комнаты. Только здесь не пахнет лимонами.

И те, что приходят по ночам, не посмеют потревожить покой райгрэ.

А за дверью…

— Забудь, что было, — произнес райгрэ. Он подошел и приподнял подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Это не повторится. И еще, Тора к гостям ты выходишь только в моем сопровождении. Ясно?

— Да, райгрэ.

Он не отпускал. Разглядывал, поворачивая ее голову то вправо, то влево.

— Мне нравятся твои глаза. Необычный оттенок. А это пройдет, — проведя большим пальцем по припухшей губе, райгрэ все-таки отпустил Тору. — Отдыхай…

Она пыталась.

Но после ухода райгрэ в комнате перестало быть безопасно.

…как тогда, после визита Королевы Мэб.

Для нее ведь не существовало запретов и дверей, Макэйо уверял, будто бы венценосная его сестра не вернется, что она поклялась не вредить Торе, но оба знали, чего стоят ее клятвы.

Она пришла за Торой ночью, скользнула в дверь, и половицы промолчали, боясь навлечь на себя королевский гнев. Лишь тонкий аромат лимонов выдал ее присутствие.

Тора замерла, понимая, что не успеет убежать.

И мягкая ладонь легла на горло, как в тот раз. Она прошлась нежно, словно лаская самыми кончиками изумрудных когтей.

— Что же ты не послушалась? — ее голос — шелест воды в каменных ладонях. — Прятаться надо было… мы бы поиграли.

Она сжимала руку медленно, лишая воздуха, и Тора пыталась вывернуться… она пыталась тогда вывернуться… закричать.

— Тихо, девочка. Это я, тихо… — ее не отпустили, сжали крепко, пусть и не больно совсем. Дышать она тоже могла, и дышала, ртом и носом, вдыхая знакомый резкий запах райгрэ. — Что ж ты такая впечатлительная-то? Здесь безопасно. Уже безопасно. Спи. Кошмар больше не вернется.

Он оказался прав: кошмары боялись райгрэ.

А Тора его категорически не понимала: он оставил ее в своем доме, в своей комнате и кровати. Он разговаривал, пусть бы и о весьма отвлеченных вещах, вроде того, стоит ли менять мебель в малой гостиной или же обойтись реставрацией. Он делил с Торой завтраки, обеды и ужины.

Но ничего не требовал взамен.

Когда она предложила помочь, видя, как райгрэ мучается с печатным шаром, слишком изящным и хрупким для его рук, согласился. Когда Тора сказала, что когда-то умела и стенографировать, обрадовался.

И почту разбирать доверил.

И на приглашения отвечать… и напоминать о встречах… оказывается, Тора не забыла, чему ее учила мама. Только с шаром заладилось не сразу: все-таки нынешний был другой модели, чем тот, которым отец пользовался. Но Тора приспособилась.

Она очень старалась быть полезной.

И все равно делала слишком мало.

Или достаточно?

Вначале Тора тихо радовалась отсрочке — несмотря на старания Хильды близость с Макэйо причиняла боль — но постепенно радость исчезла, сменившись странной неуверенностью. Неужели она настолько непривлекательна?

Или слишком стара, как объяснил Макэйо, когда привел новую любимицу? Нет, тогда Тора ничуть на него не обиделась, но… сейчас ей что делать? Как вести себя правильно?

Хильда требовала проявить инициативу.

Торе было страшно.

Она позволила извлечь себя из ванны, натереть кремом, на сей раз лишенным запаха, обернуть в полотенце…

— Иди, поспи часик, — велела ей женщина с грубыми красными руками, которые, впрочем, разминали мышцы мягко. — Силы пригодятся.

Она зачем-то подмигнула Торе.

А поспать не вышло: в спальне ее ждал райгрэ.

— Ну наконец-то, я уже собирался всех выгнать, — сказал он, подымаясь навстречу Торе. — Иди сюда.

Сердце екнуло.

Все-таки Хильда оказалась права. И почему она снова спряталась? Уж она не отвела бы взгляд. И даже шагнула бы навстречу. И точно не стала бы цепляться за полотенце, которое все равно очутилось на полу. Райгрэ же оказался сзади и близко.

Чересчур, пожалуй, близко. И Тора вдруг поняла, что он тоже не одет, то есть не совсем, чтобы не одет, но раньше он не позволял себе появляться в ее обществе без рубашки.

— Не бойся, — теплые ладони легли на плечи, кончики пальцев касались ключиц. — Обопрись на меня. Все хорошо…

Руки соскользнули ниже, накрыв грудь.

— Нужно, чтобы на тебе остался мой запах. Просто потерпи.

Запах? Резкий, дурманящий, от которого голова идет кругом. И сердце колотится безумным ритмом. Но уже не страшно… разве что самую малость.

— Скоро отпущу.

Он наклоняется и трется щекой о щеку Торы.

— Наверное…

Ей не хочется, чтобы ее отпускали. И повинуясь порыву, Тора поворачивает голову, касается губами его губ.

Это не поцелуй.

Пока.

— Уверена, найденыш?

Тору разворачивают, и соврать, глядя в глаза, она не способна.

— Нет.

— Еще можешь убежать, — райгрэ и вправду убирает руки. Ждет, кажется, долго… разглядывает. Убирает влажную прядь, прилипшую к шее.

Целует он жадно, прикусывает губу и тут же, словно в попытке извиниться за грубость, становится нежен. Вдавливает Тору собственным весом в кровать и моментально отстраняется, заводит руки за голову — оба ее запястья захватывает разом — и просто смотрит.

— Ты красивая.

Он что-то сделал с Торой, иначе почему от его прикосновений, осторожных, легких, ей хочется кричать. Не от боли, но потому что их слишком мало. И райгрэ знает, дразнит, вглядываясь в лицо, выискивая на нем что-то, одному ему понятное. А Тора не сдерживает-таки стон.

— Ртуть, — он смеется, и дыхание опаляет живот. — Ты ж мое золото…

Следовало признать, что райгрэ Виттар с золотом обращаться умел.

В театр отправляться все же пришлось.

А ванну принять Торе не позволили, и она не могла отделаться от мысли, что теперь все, кто приблизится, будут знать, чем она занималась.

И с кем.

Райгрэ с живым интересом наблюдал за тем, как ее одевают.

Причесывают, скрепляя локоны шпильками.

Расправляют юбки, скрывая сложную конструкцию турнюра, и вносят последние, мелкие штрихи, в рисунок платья, все же недостаточно совершенный по мнению портнихи.

Когда райгрэ все-таки соизволил подняться и выйти, та выдохнула с явным облегчением.

— Ох и не люблю я их, — прошептала она на самое ухо, делая вид, что поправляет воротничок. — Вроде бы и красавцы, но гнилья за этой красотой столько, что не приведи Предвечная жила, связываться.

— Почему?

Как-то Тора до этого момента не задумывалась над тем, можно ли считать райгрэ красивым.

Да и какая разница?

— Подпустить к тебе, он никого не подпустит, — ловкие пальцы вытащили из прически локон, скрутили и оставили лежать завитком на шее. — Но вот что сам делать станет… тут им никто не указ. Аманта — не жена, за нее заступаться некому. Поэтому будь осторожна, куколка.

Тора будет.

Она знает, когда мужчина слишком зол, чтобы к нему приближаться.

— Благодарю за помощь, — раздалось от двери, и портниха тихо ойкнула.

Как долго райгрэ стоял? И что именно слышал?

Оскорбился?

— Леди Торхилд необходим гардероб, — райгрэ поставил на туалетный столик бархатный футляр. — Домашние платья. Для прогулок. Пара дорожных. Вечерние. Амазонка…

Он откинул крышку.

— Перчатки, шляпки, капоры… что там еще полагается? Надеюсь, вы возьметесь за эту работу?

— Буду счастлива, но…

Сияние газовых ламп окрашивало аметисты не в лиловые, но в алые тона.

— Вопрос цены значения не имеет. Леди Торхилд должна выглядеть достойно дома, который представляет.

Холодный металл коснулся кожи. Ожерелье было изящным, но в то же время тяжелым. Для Торы. А вот Хильда, до поры, до времени спрятавшаяся в зеркале, умела носить подобные вещи.

Райгрэ, взяв руку Торы, раскрыл ладонь и положил на нее длинную ленту серьги.

— Возьми. Это твое. Как закончите, спускайтесь вниз.

Он ушел, а серьга осталась.

И вторая, парная, лежавшая в футляре. И еще браслет…

— Хотя бы не жадный, — как-то без особой радости в голосе сказала портниха. — Тебе помочь, куколка?

Она ловко управилась и с серьгами, и с браслетом, и набросив на плечи Торы легкий плащ, протянула маску из черного бархата.

— На улице пыльно, нечего тебе личико портить.

На улице… еще немного и Тора выйдет на улицу.

В город, где в последний раз бывала… давно, перед Каменным логом и той нехорошей историей. Мама еще обещала, что отведет Тору в лучшее ателье, а вместо этого пришлось уехать на побережье: папина работа не могла ждать. И на побережье тоже были ателье…

— Идем, куколка. Не надо давать повод думать, что ты ослушалась, — портниха помогла подняться. — Твои мерки у меня есть. Я подберу ткани, а там и про фасоны поговорим… тебе что больше по душе?

— Не знаю, — честно ответила Тора, чувствуя, как заледенели руки. — Я… ничего не понимаю в одежде.

Макэйо так говорил. Он всегда сам выбирал наряды для своих любимиц. И позже, когда Тора стала слишком взрослой, привычки не изменил, шутил, что так ему интересней.

— Ой, глупость. Ничего тут сложного. Я тебе журналы пришлю, полистай на досуге. И вместе потом подумаем. Ты у нас красавица, тебе все к лицу будет… обрати внимание на «Дамского сплетника», там порой очень оригинальные идеи попадаются… нет, конечно, по их калькам шить тебе не пристало, но вдруг да глянется что-нибудь этакое, с фантазией…

Ее голос, ласковый, журчащий, убаюкивал страх. И лишь оказавшись в коридоре, Тора поняла, что переступила-таки заветный порог, за которым заканчивалась безопасная территория.

Но сбегать нельзя.

— Ступай, куколка… — портниха убрала руку. — Не надо ему перечить.

Тора осталась одна.

Она справится. Коридор… пуст. И лестница не так страшна. Всего-то пара дюжин ступеней. Холл. И Крайт, переминающийся с ноги на ногу. Легкий аромат лимонов… на самой грани. И есть ли он вовсе, либо же Тора выдумала этот запах?

— Добрый вечер, — сказала она, потому что молчать было бы невежливо.

— Добрый, — Крайт поспешно отвел взгляд и за ухо себя зачем-то ущипнул. Уши у него были крупными, оттопыренными и ярко-красными, не то от стыда, не то от дурной привычки.

На нем был фрак. И белая рубашка, в кои-то веки выглаженная. И галстук, завязанный не слишком-то умело: один хвост получился длиннее второго. А волосы по-прежнему дыбом торчали.

— Я… — он сглотнул и дернул хвост галстука, почти развязав. — Я хотел бы извиниться… я… мне очень жаль, что так вышло. Простите. Пожалуйста.

Тора не знала, что ответить.

Она принимает извинения?

Хильда только фыркнула: мальчишке она не верила. Притворяется. И Торе надо быть очень осторожной с ним и с остальными. Райгрэ наказал их, но злиться станут на Тору.

Правда, вновь напасть не посмеют… пока райгрэ ее защищает.

— Мне очень стыдно, — шепотом добавил Крайт.

Врет. Но притворяться можно вдвоем — ссор райгрэ не потерпит. И Тора предложила:

— Давай, я тебе галстук нормально завяжу.

А Крайт согласился. Он подходил боком, медленно, точно опасаясь, что Тора его ударит.

— Райгрэ сказал, что я с вами в театр иду, что буду нужен. Зачем?

Тора понятия не имела.

— Он со мной вообще не разговаривал. И не замечал даже. А теперь вот… я хочу сделать все правильно.

И вновь вернуться в число любимцев?

Галстуки Тора давно не завязывала, но руки помнили простейшие узлы. Вышло всяко лучше, чем изначально, хотя Макэйо наверняка отыскал бы недостатки.

— Вас из наших больше никто не тронет. И… и другим не дадут тоже. Мне… мне действительно очень стыдно.

Крайт втянул воздух и густо-густо покраснел.

Боги руды… а он — первый, кто понял, но не последний. Сколько людей будет в театре?

Множество.

Свет сотни газовых фонарей тонул в желтом янтаре, которым был отделан холл Королевского театра. Тора старалась не вертеть головой, пусть бы ей все здесь было любопытно.

И широкая тисовая аллея, по случаю премьеры украшенная бумажными фонариками.

И само здание театра, огромное и в то же время гармоничное в каждой своей линии.

И статуи на ступенях.

Иные — из мрамора, или же восковые, или и вовсе не статуи, но люди, застывшие в причудливых позах. И лишь запах позволял отличить живое от неживого.

— Это новая мода, — райгрэ, молчавший всю дорогу, подал голос. — Мне она видится глупостью полнейшей.

И добавил очень тихо:

— Ты со мной.

С ним. И Крайт сзади, идет, глядя на ноги, разве что не спотыкается. Но все равно неспокойно. Тора с трудом заставляет себя снять маску и плащ. Ей кажется, что все, буквально все взгляды прикованы к ней.

Наверное, так и есть.

Ее разглядывают. Кто-то исподволь, робко, заслоняясь веерами и разговорами, кто-то прямо и не скрывая собственного недовольства, а кто-то и вовсе с явным интересом, не стесняясь использовать монокли и лорнеты, словно бы Тора — редкое животное.

— Нас прощупывают, — пробормотал Крайт, стряхивая сонное оцепенение. — Трое… нет, четверо. Ничего серьезного, так, любопытство.

Еще презрение. Пожалуй, немного зависти — чему завидовать? И ревности, которая прячется в нервном изгибе губ.

— Райгрэ Виттар, — у этой женщины низкий хрипловатый голос, и разговаривает она негромко, привыкла, что к ней прислушиваются. — Ваше поведение заставляет меня сомневаться в вашей разумности.

На ней было темно-зеленое платье, отделанное изумрудами и перьями колибри.

— Я тоже бесконечно рад видеть вас. Ваше очарование растет день ото дня.

Райгрэ поцеловал руку дамы.

— А ваша сегодняшняя выходка может дорого вам стоить. Эту премьеру собирались почтить своим присутствием Ее Величество.

Точеные ноздри дамы раздулись.

— О боги! Вы потеряли всякий стыд!

— Мы постараемся не попадаться на глаза Ее Величеству, — спокойно ответил райгрэ. — Думаю, это будет несложно. Желающих засвидетельствовать свое почтение Ее Величеству хватит.

Даму ответ не удовлетворил, но и настаивать на том, чтобы райгрэ ушел, она не посмела.

За весь разговор Тора не удостоилась и взгляда. Ее словно бы вообще не было…

— Леди Брюнн, статс-дама Ее Величества, — райгрэ спокойно направился к лестнице, и Торе ничего не осталось, кроме как следовать рядом. — И ближайшая подруга, пожалуй, из тех, кто действительно друг.

У королевы друзей не бывает.

Зачем? Для игр хватает и врагов… Макэйо сказал, что его сестра привыкла видеть врагов. И что не стоит на нее обижаться. Глупость какая, разве можно таить обиду на королеву?

Тора ведь выжила.

И шрам остался только один. Тора коснулась его, проверяя, на месте ли. Впрочем, куда он денется?

— Зачем мы здесь? — шепотом поинтересовалась Тора, когда дверь, ведущая в ложу, закрылась.

— Во-первых, я люблю оперу. Во-вторых, Ее Величество после смерти мужа редко покидают дворец. И потому сегодня здесь соберутся все, кто хоть что-то да значит в этом городе.

Смотреть они будут не только на сцену.

К утру не останется никого, кто не знал бы о Торе… а слухи, боги, какие о ней пойдут слухи.

— Именно, — райгрэ поправил завиток, лежащий на шее. — Я хочу, чтобы они знали, что ты действительно принадлежишь мне.

Та дама будет молчать, не из сочувствия к Торе, но из воспитания: о таких, как Тора, в приличном обществе не упоминают. А вот остальные… некоторые подходили достаточно близко, чтобы учуять.

— Кстати, у солистки весьма приличное сопрано, хотя, конечно, я бы не назвал его уникальным, скажем так, до Кларинды ей далеко, — райгрэ задумчиво поглаживал пальцы Торы. — Жаль, что она больше не выступает…

На сцену Тора почти не смотрела, ей казалось, что все, включая солистку, глядят именно на нее, Тору. И райгрэ, от которого скрыть волнение не удалось, вздохнул:

— Пожалуй, тебе следует выпить. В антракте любопытных станет больше.

И он оказался прав.

Райгрэ не позволил прятаться в ложе, как не позволил отступить и на шаг от себя. Их окружали, при этом словно бы не замечая. И вновь шелестели юбки и веера, до Торы долетали обрывки фраз.

Чей-то смех.

Фырканье.

— Ты не устала? — райгрэ был рядом. — Сейчас мы вернемся… пожалуйста, посмотри налево. У колонны. Тот светловолосый, который беседует с леди… с леди в красном. И бокал держит. Узнаешь? Нет, не на него смотри, в зеркало. И не так откровенно. Вот умница.

Высший.

Тора впервые его видит, она бы такого запомнила. Высокий и статный, уже не молодой, но еще красивый, наверное, как все высшие. А волосы не светлые — белые почти и длинные, собраны в хвост.

Черты лица крупные, массивные даже, только подбородок как-то по-детски округл.

— Не узнаю, — также шепотом ответила Тора.

— Уверена? Не спеши.

Тора смотрит, запоминает. Но… она уверена.

— Обрати внимание на рисунок родинок. Он индивидуален. По нему ты точно отличишь одного высшего от другого.

Словно их можно друг с другом перепутать.

— Я его в первый раз вижу, — призналась она и добавила. — Я до вас только в Каменном логе… высших встречала.

И о той встрече папа велел забыть.

Ничего не было… в Каменном логе всякое привидеться может, тем более, что прошло столько лет.

— Странно… — райгрэ выглядел разочарованным, — переговоры тянулись несколько месяцев. Макэйо в них участвовал…

И райгрэ думает, что Тора его сопровождала? Тогда, наверное, она действительно могла бы встретить этого светловолосого, который в свою очередь разглядывает Тору через зеркало. Он не знает, что в зеркале живет Хильда, а она не боится чужих взглядов.

— Мне запрещено было встречаться с кем-либо, — выпитое шампанское сделало Тору разговорчивой. — Даже… даже со слугами нельзя было разговаривать.

Слуги были немыми.

— А с кем можно?

— С Макэйо.

— А если его нет?

Его часто не было, даже когда Макэйо возвращался во дворец. Он слишком любил жизнь, чтобы долго выдерживать одиночество, пусть бы и в компании Торы.

— У меня… у меня был попугай. Очень красивый. Я его говорить научила.

И глядя на солистку в белоснежном костюме Дивы, Тора вспоминала своего какаду. Она надеялась, что птица осталась жива… да и то дело, кому надо с птицами воевать?

Он умный. И знает больше двухсот слов.

Райгрэ молчал. Вряд ли его очаровала опера, скорее уж он вновь погрузился в собственные мысли, и самым разумным было — не мешать. Молчание затянулось до самого дома, и лишь поднявшись на второй этаж, райгрэ словно очнулся.

— Тогда не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю.

Наверное, он очень надеялся, что Тора узнает беловолосого.

— Не бери в голову, найденыш.

Райгрэ приглушил свет газового рожка и серьги вытащил, бросил на столик перед зеркалом, туда же отправил маску.

С тихим шелестом соскользнул плащ.

— Все хорошо? — вынув шпильки, райгрэ запустил руки в волосы Торы. — Ты не слишком устала?

Она устала, но… да, пожалуй, ей было хорошо.

— Мне весь вечер хотелось с тебя это стянуть…

Пуговка за пуговкой платье уступало райгрэ. Пуговок было много, а он не спешил, ни расстегивать, ни говорить. Но вот чудесный наряд очутился на полу.

И нижняя юбка с кружевами цвета экрю.

И турнюр.

— Тебе не больно? — его руки чувствовались даже через корсет. — Мне эти штуки всегда казались жуть до чего неудобными… хотя выглядишь ты очаровательно. Но мы от него избавимся, ладно?

Тора соглашается.

От корсета… нижней рубашки… перчаток, о которых райгрэ вспоминает в последнюю очередь. В перчатках к нему неприятно прикасаться, а Торе хочется.

И она поддается желанию.

Это из-за шампанского… оно легкое, но коварное.

На этот раз все иначе, чем днем. Райгрэ не спешит, он дразнит Тору и позволяет дразнить себя, и в этой игре на двоих она не выдерживает первой.

Уже не страшно. И не больно, но хорошо настолько, что Тора понимает — привыкать нельзя…

— Что не так, девочка моя? — его дыхание выравнивается очень быстро.

Все так, но…

— Что будет со мной потом?

При других обстоятельствах Тора не решилась бы спрашивать, но сейчас как-то все стало иначе, пусть и ненадолго.

— Я о тебе позабочусь.

Макэйо тоже обещал. И наверное позаботился по-своему, дал шанс выжить.

А этот?

Выставит за дверь? Или подарит еще кому-нибудь? Например, тому, из театра… или не высшему, но кому-то из своих людей.

— Я не хочу врать, — большой палец райгрэ скользит вдоль позвоночника, — но женитьба на тебе исключена. Ты милая девочка и мне нравишься, но этого мало.

Тора понимает.

— С женитьбой вообще вопрос сложный… но через год или два, когда соберусь, тебе придется уехать. Разумеется, все мои подарки останутся при тебе, за исключением родовых драгоценностей. Я куплю тебе поместье. Подберем что-нибудь со стабильным доходом, чтобы ты не нуждалась. И присматривать буду.

Что ж, во всяком случае ее не вышвырнут из дома.

А свое поместье… это почти свобода.

Всего-то через год. Или два. Это быстро и Хильде понравилось бы.

— Если у тебя получится родить ребенка, я буду рад. Мальчик получит мое имя, домен и право наследования остального имущества, пусть и после законных детей. Или же, если других детей не будет, станет наследником. Девочку я обеспечу хорошим приданым. А ты будешь иметь уважение и статус, который полагается матери моего ребенка.

Наверное, это много, на большее рассчитывать смешно.

Но почему тогда Торе плакать хочется?

Определенно, из-за шампанского.

## Глава 17. Танцы на ветру

Вейник кланялся ветру. Тонкие стебли выгибались под тяжестью пушистых соцветий, и сама равнина казалась седой. То тут, то там седину прорывали розовые пятна клевера, словно заплаты на старом платье. Я лежала, разглядывая небо, жевала травинку и ни о чем не думала.

Было просто хорошо.

Осталась позади деревня. И лес уже два дня как закончился, уступив место степным просторам, но в кои-то веки открытое пространство меня не пугало. Травы поднялись высоко, да и места нынешние были приятно безлюдны. Еда у нас имелась, пусть бы за прошедшие дни запас изрядно уменьшился: отсутствием аппетита Оден не страдал. А я не стремилась ограничивать его: возможности надо использовать.

Он ел все, даже птичьи кости и скорлупу яиц, утверждая, что она тоже полезна. И пожалуй, был прав: с каждым днем ему становилось лучше. Пес больше не напоминал то истощенное полуживое создание, которое я вытащила из города.

Еще бы со спиной разобраться…

И с глазами.

Способ имелся, но по молчаливой договоренности ни Оден, ни я не возобновляли больше тот разговор. Я знаю, что он не забыл.

И он знал, что я тоже прекрасно все помню, но…

В другой раз.

Я не хочу касаться этой темы и принимать решение, хотя и понимаю, что рано или поздно, но его придется принять. А он не торопит, верно, опасаясь, что стоит надавить и я сбегу. И было бы ложью сказать, что подобных мыслей не возникало.

Но сегодня думать неохота в принципе. Облака несутся по небу, и ветер приглаживает растрепанные гривы полевых трав.

— Эйо, — Оден завершил обязательную теперь разминку. — Ты могла бы мне помочь?

— Смотря в чем.

Я перевернулась на живот. И все-таки хорошо… мама смеялась, что альвы — нелогичные существа, солнце любят, а загорать — не загорают. Ну или почти не загорают.

— Вот, — он протянул мне палку. Где только подобрал? — Коснись меня.

— Зачем?

Как-то не по вкусу пришлась мне эта его идея. Палка была увесистой и довольно-таки длинной, удерживать ее пришлось обеими руками.

— Буду вспоминать, как защищаться. Не торопись.

Ветер подтолкнул в спину, словно подсказывая: смелее, Эйо, в конце концов, ты же не собираешься и вправду его ударить.

— Двигайся вокруг. Сначала медленно.

Я сделала шаг влево и навстречу, легонько коснувшись палкой плеча… нет, подставленной ладони.

— Да, так.

Шаг вправо. Назад… шелестит вейник. И тень скользит по полю, накрывая Одена.

Еще прикосновение. Он ускользает.

— Умница. Не бойся. Ты мне не причинишь вреда.

Я и не собираюсь. И отступаю, но спрятаться не получится — мой запах меня выдает. И Оден поворачивается следом. Он движется медленно и в то же время успевает остановить мой удар.

Игра?

— Быстрее? — Оден ловит мои мысли. — Если не устала.

Я? Нет.

Играем… я позволяю себе двигаться быстрее, и прячу шаги в шелесте трав. Вейник создает тени, отвлекая Одена звуком. А запах… его много, даже на самом псе.

И он пропускает касание.

— Хорошо, — Оден останавливается ненадолго и стягивает рубашку.

А я вдруг вспоминаю, что псы солнце не слишком-то жалуют. По шкуре его катится пот, и Оден раздраженно пытается смахнуть его, потом вытягивает руки и позволяет ветру остудить кожу.

Я тоже перевожу дыхание.

— Продолжим?

Мне не нравится его настроение, слишком серьезное, сосредоточенное. Для него этот танец — совсем не игра, но попытка хоть как-то восстановить былую силу, жалкая, однако совсем ничего не делать Оден не способен.

— Хорошо, — я пытаюсь понять, как именно мне следует вести себя, и Оден подсказывает:

— Не поддавайся.

Что ж, пусть так.

И я снимаю сапоги, бросаю на траву куртейку — в рубашке и босиком двигаться легче. И травы сами ложатся под ноги. Я умею играть в прятки. Надо закрыть глаза и вдохнуть полной грудью, позволяя полю подсказывать.

Скольжение на грани.

Я есть, существую на изломе светотени.

Рядом.

В тонких стеблях вейника, в седых пушистых колосьях его. В запахе клевера и люцерны. В тенях облаков. Оден тоже есть. Отблеском солнца, золотом ожившим.

И мы-поле слышим звук его сердца.

А он — чует наше приближение.

И подпускает близко, дразнясь, но все равно уходит в последний миг. Ветер вздыхает и, послушный, кружит, вьюжит в вихре цветочной пыльцы.

Не поддаваться — таково условие.

И Оден принимает вызов. Быстрее. Смелее. Мы слышим друг друга и… и я теряюсь среди ветра, солнца и поля. Ненадолго. На миг, который проскальзывает между ударами сердца.

А потом само сердце вдруг замирает. Кажется, лечу… падаю, кувыркаюсь по траве, обдирая руки, царапая щеки сухой травой, задыхаясь от внезапной боли. Я не могу кричать.

— Эйо?!

Сердце все-таки стучит в каком-то неровном неправильном ритме, то запинаясь, то загоняя себя же.

Больно.

— Эйо!

Хочу ответить, но едва не захлебываюсь своей же слюной. Подтягиваю ноги к груди, может, хоть чуть-чуть легче станет. Дышать мучительно.

— Эйо!

Сама виновата… заигралась… подлезла под руку.

И что теперь?

Ребра, наверняка, или треснули, или сломаны, и хорошо, если только этим и ограничится. Я кое-как мазнула ладонью по губам. Перед глазами плывет, но, кажется слюна без крови. Уже хорошо, значит без осколков, рваных легких и внутреннего кровотечения.

Наверное.

Надо ответить…

Оден сам меня находит. Он — большая тень, которая встает между мной и солнцем.

— Эйо… — Оден опускается рядом и касается макушки.

— Жива.

Кажется. И при толике удачи живой останусь.

— Ребра вот… треснули.

Я пытаюсь пошевелить рукой, но получается с трудом.

— И ключица… кажется.

Хотелось его успокоить, а вышло наоборот. Оден дернулся, как от пощечины, и губу прокусил.

— Несчастный случай, — разговаривать тяжело и я замолкаю. Ненадолго. Отдышаться и унять боль, насколько получится. Оден под руку не лезет, понимает, что может только хуже сделать.

Кое-как ощупываю себя. Ни рваных ран, ни торчащих костей, ни характерного хруста под пальцами. Жаль, что себя полечить не выйдет, хотя все равно пытаюсь сплести аркан, простейший, чтобы избавиться от боли, а он соскальзывает.

— Помоги подняться. Сумки… там травы.

И что-нибудь, чтобы ребра перевязать. На мне все быстро заживает. Пара-тройка дней и… мы потеряем еще пару-тройку дней… и если так, то путь придется срезать через Долину.

А там людей много. И не только людей.

Но об этом я подумаю позже.

Оден не дает мне встать, поднимает на руки, и пусть бы он очень осторожен, но мне все равно больно. А он слышит это по дыханию, которое становится частым, поверхностным.

— Прости, — Оден заговаривает позже, когда ребра мои перевязаны остатками его рубашки, и рука примотана к телу так, что пошевелить при всем желании не выйдет. Но мне не хочется шевелиться.

Боль почти прошла.

— Прости, пожалуйста, — Оден не собирается отпускать меня, держит, гладит щеки, шею и кусок недобинтованного плеча. — Увлекся. Не должен был, а увлекся.

И случайно задел. Не в полную силу, но мне было достаточно и этого.

— Все нормально.

Мы оба знаем, что это неправда. Против реального противника Оден не выстоит, потому что танец и война — совсем разные вещи. А палка — отнюдь не боевое копье. Что поединок не будет честным — подобные сгинули в славном прошлом вместе с рыцарями, ристалищами и правом побежденного сохранить себе жизнь.

Но выход есть.

Надо просто решиться… вряд ли будет сильно больней, чем сегодня.

— Пообещай, — я здоровой рукой обняла его за шею. — Пообещай, что не станешь меня убивать. Ну, потом.

— Эйо…

— Я перестану быть мишенью. А к тебе, возможно, вернется зрение. И спина заживет…

Он станет достаточно силен, чтобы я решилась срезать путь через Долину. Некогда там стоял гарнизон Королевы, но уже больше года долина пребывает под властью Короля. И возможно, дорога к перевалу станет ближе.

— Ты же понимаешь, что это — разумное решение, — странно, что приходится его убеждать.

— А ты?

— Я… понимаю.

Только все равно боюсь.

— Пообещай, — разумом я понимала, что это обещание лишено смысла, что если бы Оден желал причинить мне вред, он бы его причинил. Вчера, позавчера… или вот сейчас.

— Обещаю, — совершенно серьезно сказал он. — Я не убью тебя.

А потом зачем-то добавил.

— Нельзя убивать радость.

Ночью я возвращаюсь в Храм, во внутренний дворик, к которому выводят коридоры. Их здесь не два, но дюжина. Я иду наугад, все равно попаду в тот, что ведет к моей спальне.

Это такая роскошь — засыпать в одиночестве. Комната крохотная, с узким окошком, прорубленным под самым потолком. И крестовина решетки отражается на полу в лунном свете. Я вижу ее во сне, пусть бы и по-прежнему нахожусь вне комнаты.

Иду.

Шаг за шагом. Босые ступни и холодный пол. Двери, запертые снаружи — нам сказали, что ночью в храме выпускают собак, и выходить небезопасно.

Мы верим. Нам так хочется верить кому-то, а Мать-Жрица так добра… собаки же — дело привычное. В лагере собак тоже выпускали, пусть бы и за периметром, но спать приходилось в бараке, где тесно и нечем дышать. Еще и воняет.

Здесь же комната. Своя.

И кровать.

И простыни льняные. Одеяла из теплой шерсти. Длинные ночные сорочки, словно вернувшиеся из прошлой, довоенной жизни. Обязательный стакан молока перед сном, и конечно, овсяное печенье.

И мамино предостережение уже кажется глупым.

Как оставить столь замечательное место? Да и зачем?

Мы ведь приносим пользу: мы шьем одежду для солдат, которой нужно много, щипаем корпию и разбираем травы, что приносят из сада при Храме. Работы всегда хватает, но она в радость… и когда война закончится, мы останемся здесь.

Королева добра к неразумным своим дочерям: Мать-Жрица повторяет это ежедневно. И мы вместе благодарим Королеву, от души, ибо память о лагере слишком жива.

А коридор во сне бесконечен.

Я знаю, куда идти — до первой развилки, а потом налево, где между пилястрами скрыта неприметная дверь. Она выводит на кухню, а в кухне имеется дверь другая, конечно, она заперта, но… старшая повариха всегда оставляет окно приоткрытым: выветривает помещение, где за день скапливается слишком много жары и запахов.

На сей раз Мать-Жрица встречает меня на кухне.

— Что ты здесь делаешь, Эйо? — спрашивает она и протягивает руки, словно желает обнять. — Ты заблудилась?

Она знает правду — я собралась бежать.

И она не верит, что у меня получится.

Да, Храм — не лагерь, он почти не охраняется, но никто и никогда еще не уходил отсюда. Наверное, потому что желания не появлялось. А меня гонит страх.

— Или ты решила уйти? — теплая рука касается волос. — Зачем, Эйо?

Затем, что я не хочу услышать зов грозы. Но это говорить нельзя.

— Я… хочу домой.

Ложь слетает легко.

— Здесь твой дом, Эйо.

— Но мама…

Я понимаю, что она меня не отпустит, но пока мы разговариваем — шанс есть. Он прячется в моем рукаве, согретым лезвием прижимаясь к коже, а деревянная рукоять, давным-давно треснувшая, но замотанная бечевой, мокра от пота.

— Я понимаю, дитя, — Мать-Жрица наклоняется и целует меня в лоб. — Ты тоскуешь по своим родным, но их больше нет. Мир жесток. И с этим придется смириться.

Я соглашаюсь: жесток и лжив.

— Нельзя вернуть того, кто ушел. Но надо жить дальше.

Не с ней и не здесь.

Нож сам соскальзывает в руку, и я бью.

Раз, другой, третий… и с каждым ударом — все больше ненависти. И гнева. И ярости. А разума не остается вовсе. И только когда руку сводит судорога, я отступаю.

А Мать-Жрица укоризненно качает головой, она проводит ладонями по животу, стирая кровь, словно краску. И на тончайшем шелке не остается ни пятнышка.

— Ты все равно не сбежишь, — говорит она, глядя на меня с жалостью. — Будет только хуже.

— Нет!

Узкие ладони сложены лодочкой, и в них уже не кровь — черные алмазы.

— Возьми…

Она не пытается мне помешать. Никогда не пытается, только протягивает те камни, которые в реальности лежали в ее кошельке. Полторы дюжины черных алмазов, идеальных в каждой грани своей.

— Возьми, Эйо. Или ты хочешь оставить их?

Во сне камни падают мне в руки, и я плачу от боли — до того они горячие…

— Не убежишь.

Я уже давно не кричу во сне, привыкла из кошмаров выскальзывать молча, впиваясь зубами в плащ. Ну или не в плащ.

— Плохой сон? — Оден так меня и не выпустил.

— Угу, — а челюсти свело, и следовало признать, что плащ был много мягче, чем шкура Одена.

Сон. Плохой.

Храм остался далеко, и черные камни, и девушки… я ведь могла кому-то рассказать про то, что видела, вернее слышала. Открыть дверь. Взять с собой.

Спасти.

Но мне было так страшно… они все верили Матери-Жрице и рассказали бы про готовящийся побег.

Наверное.

— Извини. Вообще-то у меня нет привычки кусаться, — я все-таки сумела выпустить руку Одена.

А собственная, в повязке, затекла, но дышится почти нормально. И если так, то обошлось без переломов. Зря паниковала…

— Знаешь, — Оден не позволил мне подняться, плащ съехавший подтянул, укрывая. — Многие думают, что достаточно раз перекинутся и все… на самом деле после первого превращения начинаешь сильно меняться. Приятного мало, в каком бы обличье ни был, все болит, ноет и тянет. Мне тогда казалось, что ничего страшнее в жизни не произойдет. А хуже всего с зубами. Старые выпадают, а новые растут медленно… и чешутся зверски. Я с ума сходил. Жевал все… ну как жевал, мусолил.

Сложно представить, но я попыталась.

— Потом, когда вроде и зубы полезли, стало еще хуже. Зуд буквально с ума сводил. И я грыз… что видел, то и грыз. Отцовский стул сожрал, потом полдня в кладовке прятался и луком пропах. И еще у нас балюстрада была из мореного дуба… твердый, помнится, был, занозистый, надолго хватило. А полочки в библиотеке — ерунда… мне наша старая кухарка пыталась бычьи мослы подсовывать.

— Не понравились?

— Они сырые. И в крови. Мерзость совершенннейшая, хотя когда ничего другого не оставалось, то и они уходили. Однажды я немного… увлекся и себя же за хвост цапнул.

Я фыркнула, представив это. А смеяться все-таки больно…

— Ага, знаешь, как больно было?

Он и сам улыбается.

— Не знаю. У меня нет хвоста.

— А у меня есть… был.

Оден замолкает и, притянув меня поближе к себе, трется носом о шею.

— Спи.

Попытаюсь, хотя все равно на языке вопрос вертится, неуместный и почти неприличный.

— Скажи, если поправишься, то сможешь… снова когда-нибудь обернуться?

— Не знаю. Я думал об этом. Возможно, что когда спина заживет, жила откликнется на мой зов. А возможно, что и не откликнется.

— И что тогда?

— Ну… ничего наверное, буду жить, как есть.

Калекой? Наверное, даже хуже. Я представила себе, что выгорела дотла, лишилась и тех крох силы, которые имела. И жить дальше? Получится, жить-то по-всякому получается, но… это же мучительно.

— Эйо, — он подул мне на шею. — Я шел воевать. И я знал, что меня могут ранить. Убить. Взять в плен. Потери неизбежны. Весь вопрос — в удаче. Я свою израсходовал, но страдать по этому поводу остаток дней глупо. Можно найти занятие интересней.

— Какое?

— Карпов буду разводить. Зеркальных.

— Лучше форель, — как-то не увязывается у меня в воображении Оден с зеркальными карпами.

— Чем лучше?

— Ну… благородней что ли.

— Аргумент, — в шею он дышать не прекращает, но коснувшись носом уха, шепчет. — Спи.

Сплю. Придремываю, закрыв глаза и почти успокоившись.

Дыхание горячее и какое-то… нежное.

Больше не было ямы. И темнота тоже отступила.

Травы. Старая терраса осколком дома, который находился где-то вне сна. Запах дерева и травы.

Вот только звук остался.

— Это чтобы совсем уж резко обстановку не менять, — сказала Королева Мэб. — Видишь, как я о тебе забочусь?

Оден отвернулся. Попытался. Но куда бы он ни поворачивался, снова видел ее, иную, нежели обычно. Босоногую, в простом платье, с распущенными волосами.

И вместо короны Лоз и Терний — венок из ромашек и васильков.

Еще одна ложь?

— Почему? Думаешь, мне сложно сменить обличье? — она сидела на перилах, за которыми открывалось серо-сизое травяное море. Волна катилась за волной, тянулась к бледной руке, выпрашивая королевскую ласку. — Кстати, это то, что вокруг тебя. Мне показалось, что ты захочешь увидеть.

— Что тебе от меня надо?

Она не уйдет, пока не получит того, за чем явилось.

— Тебя, — Королева покачивала ногой, и белая ножка ее то показывалась в складках платья, то исчезала. — Ты же знаешь. Ничего не меняется…

— Я больше не твой.

— Пока еще не совсем мой, — уточнила Королева. — Но ведь игра продолжается… зря ты дал это обещание.

Она — мираж. Плод воображения.

Голос его больного разума.

— Если тебе так больше нравится думать. Но обещание все равно зря дал. Для вас обоих будет лучше, если ты пойдешь до конца. Это ведь не сложно — убить. Резать не обязательно, это только глупцы полагают, что чем больше крови, тем верней ритуал.

— Прекрати.

— Не перечь Королеве, — она вытащила из венка ромашку и принялась отщипывать белые лепестки. Ветер подхватывал их и уносил, скрывая между волн. — В конце концов, это просто неприлично. И небезопасно. Ты же не хочешь вернуться в яму?

Взмах руки, и больше нет травяного моря.

И той, другой Королевы.

Но яма, такая знакомая, родная почти уже яма. Оден проводит по стене ладонью, удивляясь тому, что помнит каждую трещину, каждую выбоину, каждый камень, вросший в эту плотную чужую землю. В его снах яма реальна.

— И боль, уверяю тебя, тоже. Ты ее почувствуешь, если я захочу.

Белое платье сливается с белой кожей, и Королева Мэб выглядит нагой.

— Я тебя выпустила, но я тебя не отпускала. Не забывайся.

Сон. Просто сон. А любой кошмар можно выдержать, даже тот, в котором Королева Мэб подходит настолько близко, что через смрад ямы пробивается ядовитый аромат ее туманов.

— Ты же не хочешь в следующий раз очутиться в пыточной? — острый янтарный коготь касается века. — Или решетку вспомнить… видишь, вот мы и достигли согласия.

Коготь описывает полукруг.

— А резать горло действительно не стоит. Лучше шею сломать. Безболезненно. Милосердно. И быстро. Она и почувствовать ничего не успеет.

— Нет.

Коготь замер. Ей достаточно слегка надавить, и острие пробьет веко, войдет в глазное яблоко… и что? Оден все равно слеп.

— Ты забавный. Вы оба меня умиляете неимоверно. Но подумай, а если тебе будет мало? В девчонке силенок — капля. И много ли прибудет? Не знаешь, верно? И хватит ли этого, чтобы снять мои метки? Вернуть зрение? Шанс на прежнюю нормальную жизнь?

Королева убирает руку.

— Ты вообще думал о том, что тебя ждет? В перспективе так сказать? Вернешься домой и… дальше? После того, как уйдет радость первой встречи, если конечно тебе будут рады. Твой брат… каким он стал?

— Не важно.

— Да? Я запомню. Кстати, ты никогда не задумывался, насколько твоему брату выгодна твоя смерть? Или, скажем, долгое отсутствие… или возвращение в нынешнем виде… он ведь получил и дом, и стаю, и право распоряжаться всем, которое не уступит калеке. А ты, Оден, готов примерить шкуру ведомого? Всегда и во всем подчиняться вожаку?

Нельзя слушать, что шепчут туманы.

Лгут. Рисуют миражи на белых простынях. И стоит вглядеться в молочную взвесь, как потеряешь разум. Оден его уже потерял, где-то там, в яме.

Но днем он почти нормален.

А сны… всего-навсего сны. Даже если в них можно чувствовать боль.

— Послушай моего совета, — Королева наклоняется, и темные волосы ее ложатся на грудь Одена, давят. Они не ощущаются волосами, скорее уж выводок болотных гадюк. — Убей девчонку.

Королева Мэб исчезает, а Оден остается.

Яма держит.

Грязь. Вонь. И решетка над головой. Неторопливые шаги, которые то и дело замирают, и сапоги скрипят иначе. Верно, третий новые купил, а они жмут, вот он и останавливается, давая ногам отдых.

Это сон.

Всего-навсего сон. Он закончится.

На стене испарина, в яму не пробиваются родники, но они подступают близко, чтобы камни покрывались взвесью капель. Их можно слизывать.

И Оден ощущает капли на губах. Солоноватые, не утоляющие жажду. Сны не бывают настолько явными. Оден бьет кулаком в стену. Резкая боль в пальцах отрезвляет. А стена остается неподвижной.

Кричать бесполезно — не услышат.

Значит, все, что было раньше — ложь?

Он просто сошел с ума. Придумал себе мир, где свобода и Эйо.

Оден опустился на пол и приложил разодранную руку к стене: холод успокоит.

— У меня есть невеста… — если замолчать, он разучится разговаривать. — Во всем мире не отыскать девушки, прекраснее. Ее волосы мягки и душисты.

Но слова больше не приносили успокоения: Оден перестал себе верить. Наверное, он задремал между двумя падениями проклятой капли, под мерный скрип шагов… задремал и выбрался.

Яма исчезла.

Вернулась трава. И ветер, который гладил раскаленную кожу. И солнце, что ощущалось в жаре.

— Очнись… да очнись же ты, пожалуйста… — кто-то звал. Близкий. Пахнущий серебром, вереском и медом. — Ну пожалуйста…

Эйо. Радость.

Тяжелые веки не желали поддаваться, и Оден просто обнял ее. Он пытался быть осторожным, но ее дыхание все равно сбилось, и значит больно, пусть Эйо и молчит.

Не пытается отстраниться.

— Напугал?

Голос сиплый. И правая рука саднит. Оден поднес ее к губам и лизнул: так и есть, кожа на костяшках содрана, словно и вправду с камнем воевал.

— Собака ты бестолковая, — Эйо прижалась мокрым носом к шее. — Что с тобой было?

— Сон. Плохой.

Очень плохой, если Оден что-то понимал.

— Уже полдень почти, — пальцы Эйо гладили щеку. — Знаешь, как я испугалась? Полдень, а ты спишь и… не совсем спишь. Как будто…

— Что?

— Как будто тебя нет. Ты есть, но тебя нет. Я не знаю, как объяснить иначе. Метка очень яркая.

Никак. Вряд ли это можно объяснить…

— Спина саднит. Посмотришь? — отпускать ее не хочется, но зуд, поутихший было за прошедшие дни, возобновился с новой силой. И Оден перевернулся на живот. — Все как раньше?

Она касается бережно.

— Почти… те, которые затянулись, даже след пропал. А что только начало закрываться, то… ты весь в крови. Полежи смирно, пожалуйста.

Легкая паутинка ее силы ложится на плечи. Оден научился чувствовать ее, слишком нежную, слишком тонкую, чтобы долго устоять перед печатью Королевы.

Убить?

Да он лучше в яме останется…

Эйо, закончив выплетать рисунок, ложится рядом.

— На большее меня сегодня не хватит.

Ветер перебирает струны травы. И музыка на сей раз печальна.

Силы капля? Пускай.

— Не засыпай так больше, — она целует плечо сухими обожженными ветром губами. — Я не хочу опять остаться одна…

## Глава 18. Камни

Перелом или трещина — все же я склонялась ко второму варианту — но левая сторона груди опухла и налилась противной синевой. Кожа сделалась горячей, что бывает при воспалении, и травяной отвар, сделанный из того, что под руку подвернулось, был скорее средством самоуспокоения. Я лежала на боку, пытаясь дозваться до земли, но получалось не очень. Собственная боль отвлекала, да и… кого-то лечить проще, чем себя.

Оден ходил кругами, время от времени встряхивал головой, будто тот затяжной странный сон, который и на сон-то не был похож, все еще опутывал его.

И там, во сне, остался враг.

Оден, сам того не замечая, скалился. Непроизвольно опускались плечи, и шея вытягивалась: тело желало сменить обличье. А невозможность перемены приводила пса в ярость. И он спотыкался. Останавливался. Резко выдыхал сквозь сцепленные зубы и возобновлял движение.

— Оден, — я окликнула, понимая, что еще немного, и могу оказаться наедине со взбесившимся псом, от которого и сбежать-то не сбегу. Нет, может статься, что Оден меня не тронет, но вот как-то не слишком-то хочется удачу испытывать. — Давай поговорим?

— О чем?

— О чем-нибудь…

Безопасном, таком, что уймет его злость.

— Я не причиню тебе вреда.

Он искренне верит в это и не спешит присаживаться. Он раскачивается, переступая с ноги на ногу, и движения эти лишены плавности. Оден дергает то левым плечом, то правым.

Кровь идти перестала.

И ранки на спине сделали вид, что затянулись. Насколько этого хватит?

— Зачем тебе к Перевалу? — Оден задает вопрос, на который я предпочла бы не отвечать. Но тогда разговора не будет, а бег по кругу возобновится.

— Мне за Перевал.

Он ждет продолжения, и я, сменив позу — от долгого лежания на боку рука затекла — продолжаю.

— Там жил мой брат и… и возможно, все еще живет. Я очень надеюсь, что живет.

И усадьба старая цела, пусть бы она не слишком-то меня жаловала. Статуи. Зал. Мастерская, куда мне строго-настрого запрещено совать свой любопытный нос. Но запрет исходит от мамы, а брат совсем не против, когда я прихожу в гости.

В его мастерской мне нравится все — узкие столы, кульманы и свитки чертежей. Секретер с сотней отделений, в каждом из которых лежат болты, винтики, гайки или же прочие странные штуки из металла и дерева. На дверцах секретера, в стеклянных кармашках стоят номера. И брат доверяет мне приносить нужные детали. Он называет номер и количество, а я, преисполненная осознания важности работы, спешу исполнить заказ…

Еще есть печатный шар, первой громоздкой модели. Он возвышается над столом, словно бронзовый гриб, шляпка которого щетинится иглами букв. И я печатаю, с трудом нажимая на тугие клавиши.

Очередным чудом — слюдяные кубы с испариной на внутренних стенках. Запертый в них жар неощутим, а растущие кристаллы не видны, но брат обещает, что очень скоро можно будет снять крышку, и тогда я собственными глазами увижу сотворенный рубин.

Он отличается от тех, что рождены землей и рудной жилой, но для нужд брата сойдет.

— Камни способны сохранять силу, — объясняет он, разрешая подержать крупную друзу александрита. — Я просто беру уголь и его изменяю…

Уголь черный и грязный, и я не понимаю, как из него может появиться кристалл. Брокк объясняет, про силу рода, про жилу, про воздействие… я ведь могу дать свою силу траве, чтобы она росла? Или вот кусту роз, я сама ему показывала. С кристаллами то же самое.

Они тоже живые.

И если бы я побывала в Каменном логе, то почувствовала бы… но та, другая моя кровь, спит, и приходится верить Брокку на слово.

Рассказывать про мастерскую легко.

Осталась ли она?

И построил ли Брокк обещанного мне дракона? Стал ли Мастером, как собирался?

— У вас большая разница? — Оден все-таки присел.

— Двенадцать лет.

И Брокк мне казался таким восхитительно-взрослым, да и сама я рядом с ним казалась себе старше.

— Я… довольно долго не знала, что у меня есть брат. Мама ничего не говорила, а потом как-то мы поехали в гости, — я бросаю взгляд на Одена, чтобы убедиться — спокоен. Ну относительно. — То есть, не совсем в гости…

Но мой дед счел нужным представить меня высшему свету, пусть бы и не настолько высшему, как тот, в котором Оден привык жить. Он же настроен на рассказ.

И почему бы не рассказать?

— Мама дважды выходила замуж. Первый раз — по воле рода.

Обычное дело, как она сказала, и ничего не стала объяснять, но мне почему-то показалось, что тот ее первый брак, от которого остался Брокк и парадный портрет в семейной галерее, был не слишком-то счастливым. На портрете мама была совсем молоденькой и такой красивой, а мужчина рядом с ней — старым и угрюмым. Брокк, конечно, походил на него, но это сходство мне, тогдашней, виделось случайным.

И раз за разом я приходила к выводу, что мой папа в сто раз лучше.

Даже жалела Брокка…

— Она овдовела…

И скорее всего ей не удалось бы избежать повторного замужества, но она встретила папу и влюбилась.

— Погоди, — Оден нахмурился. — То есть, твоя мать была…

— Из ваших.

Правда, я уже не знаю толком, где ваши, а где наши. Почему-то для меня все немного чужие.

— И если у твоего брата хватало сил на трансформацию кристаллов, значит, он…

Наследник рода. Будущий райгрэ, пусть бы дом его и не из числа Великих. Но я молчу, позволяя Одену самому сделать выводы. Я не уверена, что буду желанной гостьей, и если мое имя все-таки стерли с родового гобелена, то так тому и быть.

Оден скребет плечо и задает следующий вопрос.

— А отец — альв?

— Да.

Он думает минуты две, а потом говорит:

— Это как-то… противоестественно.

Наверное, после этих его слов мне следовало перевести разговор на другую, более нейтральную тему, но мне вдруг стало обидно. Да кто он такой, чтобы решать, что естественно, а что — нет?

— Они любили друг друга. И были счастливы…

— А ты?

И я была, давно, еще до войны. Я не тот щенок, от которого ждут, что он будет соответствовать породе. Более того, до определенного момента я не слишком-то задумывалась над тем, кем являюсь. Жила себе и жила в домике под красной черепитчатой крышей, на которую норовил взобраться виноград. Воспринимала как данность и дом, и крышу, и виноград, и еще лужайку во дворе, и невысокий забор, который красили дважды в год, а зимой выставляли на штакетинах разрисованные тыквы.

Были друзья для побегов из дому, к лесу ли, на старую ли гавань, где после отлива оставались драгоценные россыпи раковин. Были игры в фанты и еще в городки. В шарики мраморные, которые прятали под ступенькой нашего дома. Отец разрешал.

И змея воздушного смастерил.

Запускали на берегу, все вместе.

Те мои друзья не думали, что я — это противоестественно, возможно, потому, что в городе половина жителей были нечистой крови. Смешанные браки — не такая уж редкость, просто… мама была очень хорошей породы.

Я успокаиваюсь. На Одена злиться бессмысленно, он — то, что есть, и вряд ли способен измениться. А вот по руке дать, чтобы прекратил плечо расчесывать — это я могу.

— Зачем она вернулась? — Оден сунул руки в подмышки.

— Сначала, чтобы помириться…

Ту первую поездку я помню плохо, слишком мала была. Кажется, тогда Брокк получил свой первый патент, и на радостях дед согласился встретиться с непокорной дочерью.

Помирились они?

Теперь я понимаю, что был достигнут вооруженный нейтралитет.

— Потом, чтобы брата проведать… она им гордилась.

И не хотела, чтобы мы стали чужими друг другу. Дед не мешал, он любил меня по-своему, как теперь понимаю, но этой любви стыдился. На людях он держался холодно, отстраненно, едва ли меня замечая, зато каждый вечер я находила под подушкой маленький подарок.

Шоколадного зайца.

Или гладкий кусок сердолика на ленточке.

Или бабочку-ветряка…

Вещи пахли ижеровой мазью, которую дед использовал, потому что у него болели суставы. И всякий раз я давала себе слово, что поблагодарю его за подарки, но утром, за общим столом, наткнувшись на холодный взгляд, терялась. Вряд ли он еще жив, тот упрямый старик… я так и не сказала ему спасибо. А он ни разу меня не обнял.

По условиям молчаливого соглашения между дедом и мамой, моему отцу не было места в усадьбе. И визиты не затягивались надолго.

Разве что тот, последний… два месяца почти.

Два замечательнейших месяца.

— Детский бал? — Оден до отвращения догадлив. — Тебя все-таки решили представить?

И что его удивляет?

Хотя… теперь я понимаю, что это была не самая удачная идея. Конечно, побег мамы не удалось скрыть, равно как и позорный ее брак, который, несмотря на позор, был законен. И мое появление на свет… но одно дело — слышать о чем-то, и другое — видеть.

По логике повествования мне следует вспомнить, что все два месяца меня мучили смутные терзания, порой переходящие в уверенность, что ничего хорошего на балу меня не ждет. И глянув искоса на Одена, который слушал с мрачным любопытством, я про терзания упомянула. И про предчувствия. И про дурные знаки…

Нет, на самом деле я ждала бала с нетерпением и восторгом, который простителен двенадцатилетней девочке, уверенной, что весь мир вокруг нее одной вертится.

Как же, я взрослая.

Мне платье бальное шьют из атласа, шелка и органзы. И я с преумным видом подолгу обсуждаю фасоны. В модных журналах столько нарядов, каждый из которых я желала бы примерить. И как тут выбрать? А еще шляпки, перчатки и туфельки есть. Прически. Ленты. Шпильки…

И чем ближе заветный день, тем сильнее я нервничаю.

Мне так хочется быть самой красивой…

Оден морщится, и в порыве вдохновения, я начинаю описывать то свое платье, которое, оказывается, помню распрекрасно. Нижние юбки, накрахмаленные до хруста, в количестве пяти штук, тяжеленные и неудобные, но я готова терпеть неудобства. Еще были панталоны с оборочками. И чулки…

Меня не прерывают.

Ему и вправду интересно или это воспитание сказывается?

Но вообще сам виноват, нечего было родителей обзывать.

Противоестественно ему, видите ли…

И я с наслаждением рассказываю о складочках, оборочках, кружевах, фижмах, и прочих милых женскому сердцу штучках. Только как-то… грустно становится. Неужели это и вправду со мной происходило?

Было на самом деле.

И платье. И леди из городского салона, привезенная дедом специально ради того, чтобы сделать мне прическу. Она долго щупала локоны, вздыхала, приговаривая, что не уверена, сумеет ли справиться. Тогда я не понимала причин этого ее смятения.

А она расчесывала волосы черепаховым гребнем, и сплетала в косицы, и вымачивала их в особом патентованном средстве на основе пчелиного воска. От этого средства волосы становились тяжелыми и мокрыми, а леди скрепляла их шпильками, создавая сложнейшую конструкцию. Мне казалось, что у меня замок на голове возводят…

— Мне было легче, — Оден улегся на живот и голову на сложенные руки устроил. — Форму надел и все. Главное, чтобы стрелки были хорошо заутюжены, и ботинки блестели. Но за этим камердинер следил. Тебя не приняли на балу?

Приняли. И даже замолчали при моем появлении, вот только сейчас я четко осознаю, что не восхищение было тому причиной. Но в тот момент разве думалось о всяких неприятных вещах?

Первый бал — это же…

Чудо? Сказка, ожившая специально для меня? Огромный зал и свет сотен газовых рожков отражается на отполированном до блеска паркете. Музыка. Цветы.

И вкус волшебства в бокале с горячим шоколадом.

Мой брат вызвался меня сопровождать. А мама не поехала…

…своим поступком она раз и навсегда вычеркнула себя из числа тех, кого пристойно приглашать на подобного рода мероприятия.

Нет, я вовсе не скучаю — брат не позволяет.

И он ведет меня танцевать, потому что в моей бальной книжке нет ни одного занятого танца, а мне так хочется показать, чему я научилась. Брокк угадывает мое желание, и обида, поселившаяся было в душе, уходит без следа.

Он лучший.

Он самый высокий и самый красивый. Он станет вожаком, уже бы мог стать, но говорит, что пусть скучными делами дед занимается. Вот когда дед устанет…

Но разве об этом думают на балу?

О вальсе, музыке, цветах и только…

Наутро ливрейный лакей принес письмо, и Брокк, прочитав его, стал меня избегать, а дед кричал на маму, она — на него, про меня же все вдруг забыли.

Подарки под подушкой больше не появлялись, а домой мы отправились на месяц раньше, чем планировали. Я все допытывалась у мамы, что произошло, но она злилась и не хотела отвечать. И только спустя год призналась: тот бал расстроил помолвку Брокка.

А девушка ему действительно нравилась.

— Это логично, — мне казалось, что Оден придремал на солнце, а он, оказывается, слушал. И вот вопрос, чего ради я разговорилась? Прежде как-то на откровения не тянуло. В принципе, последние пару лет и откровенничать особо не с кем было.

— Что логично?

— Произошедшее, — он срывает травинку и засовывает между зубами. — Поступок твоей матери был в высшей степени безответственен. Она пошла против воли рода. Связалась с… альвом.

Сказал — как выплюнул.

— Произвела на свет ребенка…

То есть меня? Какое ужасное преступление.

— Естественно, это не может не поставить под сомнение чистоту ее крови, а соответственно, и крови твоего брата. Поэтому логично, что со-родичи его невесты решили не рисковать, заключая этот союз.

Лучше бы он еще раз меня ударил.

— Правда, мне не понятно поведение твоего деда. Ему следовало объявить дочь умершей. Это избавило бы род от многих проблем.

В частности от меня.

Ну да, возможно, если не дед, то Брокк пришел к такому же выводу. Мертвых не судят. О мертвых и не помнят. А без моего имени семейная родословная выглядит куда как приличней.

И стоит ли воскресать?

— Они любили друг друга, — это единственное оправдание. Но я не понимаю, почему вообще оправдываюсь. Не Одену судить моих родителей.

— Любовь ничего не значит, — спокойно отвечает он. — Прежде всего есть ответственность перед своим родом. Твоя мать забыла о ней, и пострадали ее собственные дети. Твой брат остался без невесты, а ты…

— Что я?

— Ты вряд ли когда-нибудь выйдешь замуж. Во всяком случае, за Перевалом. Если твой род тебя признал, то не допустит брака с тем, чей статус сильно ниже твоего.

То есть с полукровкой, таким же недоразумением, противоестественным по своей природе.

— А брак с равным по статусу с учетом твоего происхождения маловероятен.

Спасибо, что объяснил. И вообще по душам поговорили, только больше отчего-то не хочется. Наверное, для Одена действительно все логично и определенно, и меня не должно бы существовать, правда, тогда и он прожил бы недолго…

К мертвой лозе подобные мысли.

Я ухожу. Я умею ходить очень тихо, и луг отзывается на просьбу, прячет следы в хитросплетениях трав. У меня есть ковер из клевера, солнце и мое подзабытое одиночество.

Закрываю глаза, слушаю стрекот кузнечиков.

Солнечный жар растапливает боль, и ту, которая физическая, и другую… я уже думала, что здесь нарастила толстую шипастую шкуру. Ничего. Пройдет. Все проходит, и завтра тоже будет день.

О приближении Одена предупреждает луг. И я вполне успеваю уйти, но остаюсь на месте: глупо играть в прятки со слепым. Да и он таков, каков есть.

Не он один. Там, за Перевалом, так будут думать если не все, то очень многие. И возможно, мне лучше остаться по эту сторону гор… или хотя бы не заводить душевных разговоров.

— Эйо?

— Я, — открываю глаза аккурат затем, чтобы увидеть, как божья коровка приземляется на кончик носа. Сейчас Оден извинится, я извинения приму и все будет почти, как раньше.

Только извиняться он не думал.

— Я сказал то, что думаю, — он встал, загораживая солнце. — Я могу солгать, и тебе будет приятно. Я вообще могу говорить только то, что ты хочешь слышать. Но я тебя уважаю, поэтому говорю правду.

Замечательно, меня со всем уважением недавно ткнули носом в грязь.

— Забудь, — я позволяю божьей коровке перебраться на щеку. — И стань как-нибудь иначе, солнце загораживаешь.

В конце концов, мы просто попутчики.

В дороге случаются всякие разговоры. Впредь буду тщательнее подходить к выбору темы.

— Эйо, — он не уходит, но садится рядом. Солнце, впрочем, не загораживает. — Я не имел намерения тебя обидеть.

— Знаю.

— Я попробую объяснить. Выслушаешь?

Почему бы и нет? Двигаться мне лень, да и вдруг узнаю что-то для себя новое.

— Любой из нас несет ответственность перед своим родом. Не только в каждый конкретный момент времени, но и в будущем. Чем выше положение, тем больше ответственность. Меня так учили. Род заботится о каждом, но каждый должен заботиться о роде.

Оден забыл добавить, что, принимая эту заботу, отказываешься от себя. Наверное, я все-таки слишком другая, мне не понятно это их стремление подчиняться. Даже не стремление — готовность служить вожаку во всем.

— Допустим, у меня появится желание взять тебя в жены.

Я просто онемела от такого резкого скачка мысли.

— Допустим, Король пойдет навстречу этому желанию и разрешит брак.

— А он должен?

— Все браки Великих домов заключаются только с королевского согласия. Это позволяет… не допустить ненужного усиления некоторых династий.

Очаровательно. Мало того, что по воле рода, так еще и с высшего разрешения.

— Ко всему… это связано с живым железом. Брак не на словах заключается, но две нити должны быть сплетены вместе. Я способен… был способен сделать это для моих людей, но связать меня с кем-то может лишь Король. Брак твоей матери вряд ли был заключен по нашим законам, и если тебя признали, то… как бастарда.

Он замолкает, и я не спешу возражать. Правда ли это? Возможно. Даже скорее всего, но со мной, ребенком, подобные темы не обсуждали.

— Но возвращаясь к нашему браку…

Прикусываю язык, удерживаясь от уточнения, что браку теоретическому, как-то я пока не готова к таким переменам в жизни.

— …что я получу помимо тебя?

Ответ очевиден: ничего.

— То есть я откажусь от любых иных союзов, которые принесли бы пользу моему дому. И тем самым причиню роду ущерб. Далее, кровь альвов с высокой долей вероятности ослабит наших детей, если они вообще будут. А слабый вожак не сумеет удержать стаю. Опять же, не следует забывать о прочих райгрэ. Мне приходилось вступать в бой за своих людей. И моя сила — своего рода гарантия их спокойствия и безопасности. Если силы нет, то придется платить. Золотом. Землями. Людьми.

Поэтому у него есть невеста. Из его круга, его уровня.

Одобренная Королем.

Любимая?

Если не забыл о ней, то да…

— Поэтому при всем моем к тебе уважении, я никак не могу одобрить поступок твоей матери.

— Успокойся. Ей твое одобрение точно ни к чему.

— А тебе?

— Мне подавно.

От его руки я увернулась без труда.

Сегодня мне не хочется, чтобы ко мне прикасались. Злюсь ли я? Пожалуй, что нет. Оден просто факты изложил, кто ж виноват, что они столь неприглядны.

И о фактах думать надо.

Оден — Высший. Я — полукровка. Мы встретились. Идем вот к Перевалу… я помогла ему, он — мне. И так будет дальше. Возможно, и даже очевидно, что в ближайшем времени мы переспим. И велики шансы, что я не сильно пострадаю, как знать, вдруг и понравится? Некоторым же нравится. В любом случае, я перестану бояться гроз и людей, а он при толике везения избавится от своей метки. Но ближе мы не станем.

И как только окажемся на той стороне все нынешние иллюзорные связи, которые кажутся такими плотными, явными, развеются, как туман.

На землях туманов грезить легко.

Не поддавайся, Эйо, иначе будет больно, куда больнее, чем сейчас.

## Глава 19. Новые проблемы

Морг Королевского госпиталя Ветеранов располагался в старых подвалах, которые помнили еще совсем иной мир, поговаривали, куда как более честный и благородный, нежели нынешний. Спускаясь по узкой лестнице, Виттар старался не вслушиваться в бормотание местного служки, не старого, но уже крепко поиздержавшегося разумом человека. Сгорбленный, перекошенный на левый бок, словно бы единожды мышцы свело судорогой, да так и не отпустило, тот источал запах болезни, а еще сырого камня, мертвечины и ароматического воска.

— …и ходят… ходят…

Человек не без труда переваливался со ступеньки на ступеньку, и через каждые пять останавливался перевести дух. Виттара подмывало толкнуть его, бесполезного, уродливого, в спину, и пусть бы толчок привел к падению, а то, весьма вероятно, закончилось бы сломанной шеей, но на освободившееся место наняли бы кого-то более живого.

Виттар сдерживался.

Он не знал, что ждет его внизу: в записке было лишь место и номер мертвеца. Однако сам факт, что Стальной король обратил внимание на данную смерть, говорил о многом.

Лестница закончилась, и человек остановился перед солидного вида дверью. Из ниши в стене он вытащил плоскую тарелку с десятком разновеликих свечей, давным-давно сплавившихся в плотный восковой ком, он неторопливо зажег фитили.

— Темень, — пояснил, пытаясь разогнуться. — Мертвяки и темень…

Человек этот явно не боялся Виттара и не считал нужным проявлять уважение, а тот не мог понять, почему этот факт не вызывает обычного раздражения.

— А паренька жалко… да, жалко… крепко его порвали. Уж матушка приходила, так плакала, так плакала… умоляла отдать. Так разве ж я могу? Распоряжение.

Виттар молча принял плошку со свечами.

— Завтра опять придет просить… — долгий косой взгляд, словно человек пытался угадать, понял ли Виттар его просьбу, пусть бы и скрытую.

Дверь отворилась беззвучно.

В лицо дохнуло холодом и сыростью. Виттару случалось бывать в этом месте прежде, и с того визита мало что изменилось. Узкое помещение со сводчатым потолком. Дубовые шкафы с вешалками, инструментом, запасом чистых склянок и прорезиненными фартуками. Десятипинтовые бутыли с формалином. И соты-ячейки, в которых виднеются белесые личинки мертвецов. Каменные ванны со льдом для тех, кого требуется сохранить в особо свежем виде. Лед спускают по узкой шахте, что протягивается с самой кухни, и время от времени доктора, которым приходится служить на благо Короля, заговаривают, что не мешало бы шахту расширить, так, чтоб вместился человек.

— Там он, — служитель повел к ванне, до краев наполненной колотым льдом. Он уже начал подтаивать, и кожа мертвеца лоснилась, а лед — розовел.

— Поставь лампы.

Виттар снял куртку и рубашку: одежда все равно пропитается запахами этого места, но хотя бы останется чистой.

Вытащив тело, Виттар перенес его на ближайший стол.

Служка сноровисто закреплял в пазах длинные трубки горелок. Пламя было белым и ярким, достаточным, чтобы разглядеть покойника.

Альвин, не чистый, на половину или на четверть — кровь детей Лозы сильна. Молод, насколько мог судить Виттар, не старше двадцати точно.

— Его вещи здесь? Принеси. Нет, сначала подай губку и воду.

Тело не удосужились омыть, и спекшаяся кровь — красная, у них тоже красная — скрывала многочисленные раны.

Виттар склонился и сделал вдох: смешно было надеяться, что по истечении такого времени — а парень был мертв не менее двенадцати часов — и ледяной купели запахи сохранятся. Но попробовать стоило.

Трава. Лед. Кровь. Камень.

Ничего, что указало бы на убийцу.

Или убийц.

Виттар отметил синяки на руках и ногах, частью старые, почти ушедшие в желтизну, но в большинстве своем — свежие, темные, явно полученные незадолго до смерти. Рваные раны, поверхностные, такие, которые причиняют боль, но не убивают. И раны глубокие…

Переломанные кости.

Перемолотую в железных челюстях руку.

И вспоротый живот.

— Рвали, — сказал служка, пусть бы его и не спрашивали. Но Виттар не одернул человека, поскольку тот был прав: гнали и рвали. Сначала — подстегивая интерес. Кровь пугает жертву, заставляет двигаться, и охота становится интересней. Но в какой-то момент игра закончилась.

Кто ошалел первым?

В зеленых пустых глазах мертвеца отражалось пламя. И Виттар закрыл их, отпуская душу. Вещи он осматривал столь же тщательно, как и альва.

Куртейка из дешевой ткани, некогда серая, но побуревшая от крови, изодранная в клочья. Рубашка. Штаны, явно перешитые… сумка с книгами.

Анатомический атлас, явно из лавки букиниста, завернут в холстину. Учебник по истории. И альбом. Виттар перелистывал страницы, разглядывая наброски, сделанные углем. Перекрестье улиц Уайтчепела. И старые конюшни, переделанные в торговые ряды. Открытые двери модной лавки и девица с веером, на лице которой застыло выражение вселенской тоски. А вот торговка рыбой, разопревшая на солнце. У нее веера нет, но имеется разделочная доска, которая вполне сойдет на замену.

Парень был талантлив.

Был.

— Завтра появится врач, — Виттар прикинул, кому мог бы доверить нынешнее вскрытие. — И с ним — мой человек.

Крайту тоже не мешает осмотреть тело. Вдруг да почует нечто, скрытое от взгляда.

— После того, как они закончат, позаботься, чтобы его… — казалось, мертвый альвин смотрит сквозь веки. — Привели в порядок.

Не дело матери видеть сына в подобном виде.

— Отправишь курьера к «Грибсону».

Похоронная контора имела репутацию понимающих людей.

— Расходы пусть запишут на мой счет… — Виттар открыл альбом на последней странице.

Набросок, пара ломаных линий за которыми просматривался тонкий девичий силуэт. Показалось — знакомый, но… нет, показалось.

У Торы совсем иная фигура. Более зрелая, женственная.

— Второго — к его матери.

— Сейчас?

Время позднее, но Виттар сомневался, что эта женщина спит.

— Сейчас. Пусть передаст…

Записку он написал на соседнем столе.

С женщиной стоило встретиться. Возможно, она знает что-то о девушке с последнего наброска. Или о старых пожелтевших синяках. Почему-то Виттару казалось, что эти два элемента взаимосвязаны.

Покинув морг, Виттар направился не домой, но на улицу Королевских гончих. Именно там, за бакалейной лавкой, и обнаружили тело.

В полицейском отчете утверждалось, что свидетелей не было, и лишь оказавшись в глухом тупике — даже окна домов, выходящие на эту сторону, были закрыты ставнями и решетками — Виттар отчету поверил. Пожалуй, если кто и слышал крики, то вряд ли решился бы выглянуть.

А уж вмешаться…

На мостовой сохранились пятна крови.

И резкая вонь лилейного одеколона, из тех, дешевых, что продают в аптеках на разлив. Людям они нравятся, а вот псам… кто-то явно спешил скрыть свой запах

Виттару это не понравилось.

А еще меньше ему понравилась тень этого же лилейного аромата, витавшая у ворот его особняка. Аромат был зыбким, таким, на который вряд ли обратишь внимание.

Совпадение?

Виттар распорядился усилить охрану.

А Тора не спала — играла. Нежная мелодия, колыбельная почти, и клавесин, купленный не понятно за какой надобностью — Виттар даже не мог вспомнить, как именно инструмент попал в его дом — был всецело покорен хозяйке.

Она же сидела спиной к двери.

Прямая. Строгая. И такая мягкая.

Ей идет домашнее платье из светло-зеленого ситца. Волосы гладко зачесаны, и видна длинная шея с белым шрамом, о котором она не любит вспоминать, но и забыть не способна.

Музыка оборвалась.

— Не останавливайся, — попросил Виттар.

В доме стало теплее, он словно ожил, отзываясь на ласку этой женщины. И… хорошо бы, если бы будущая жена Виттара тоже поладила с домом.

И с клавесином.

Тора подчинилась, но теперь музыка звучала иначе. Ровно. Выверено. Идеально. Только исчезло что-то очень важное. Что?

— Я не слышала, как вы вернулись, — Тора доиграла-таки, а Виттар не стал просить, чтобы она повторила пьесу. — Распорядится, чтобы подали ужин? Или вы желаете сначала ванну принять?

Она действует по правилам, безукоризненно вежливая, воспитанная девочка.

Хрупкая, как сегодняшний альвин.

И Виттар, взяв ее руки, повернул их ладонями вверх. Белые и узкие. Мягкие. С сильными пальцами, но все же не настолько сильными, чтобы защититься.

Умеет ли она рисовать?

— Тора, — если прижаться к запястью губами, то слышен ее пульс. — Я тебе говорил, чтобы ты не выходила из дому?

— Да, райгрэ. Я…

Не нарушила запрет.

— И повторю. Пожалуйста, ни при каких обстоятельствах не выходи из дому. Кто бы ни пожелал с тобой увидеться. Твои со-родичи.

Рука дрогнула. Ей все еще больно оттого, что ее бросили.

— Мои якобы друзья… хоть сам Стальной Король. Не выходи. Ясно?

— Да, райгрэ. Что-то случилось?

— Возможно, что и нет…

И вовсе был ли тот запах у ворот? И не могло ли случиться так, что Виттар попросту принес его за собой, как принес шлейф иных ароматов.

— Но… пожалуйста.

Ее слишком легко напугать, пусть бы Тора и старательно пытается этот испуг спрятать.

— Поужинаешь со мной?

Конечно, если на то будет его воля…

Ей и намека достаточно. Но хочется иного, а чего — Виттар и сам понять не способен. Тора ведь рядом, так чего еще желать?

Разве чтобы музыка при его появлении не менялась.

— Тора, тебя больше не обижают?

— Нет.

— Тебе не плохо здесь?

— Нет, — в ее голосе тень удивления.

— Может… тебе что-нибудь нужно? Или не нужно, но хочется?

— Спасибо, у меня все есть.

А с собственными желаниями Тора разобраться пока не способна. Она долго выбирала платья, не из-за того, что была капризна, но потому, что отвыкла делать выбор. И в конце концов пришла к нему.

Ей нужно было знать, что нравится Виттару.

Тора не желала ошибиться.

И сейчас вновь действовала по правилам.

Ванна и мягкие полотенца, наконец, избавленные от цветочной отдушки — Виттар и словом не упомянул, что она ему не по вкусу, но девочка сама догадалась. Столик, накрытый для двоих.

Свечи.

Белый костяной фарфор и столовое серебро.

Неторопливая беседа ни о чем, от которой, однако, становится легче. Его постель и свежее белье. Мягкий батист ее ночной рубашки. И такая уже привычная робость, словно каждый раз Тора наново принимает то свое решение. А Виттару нравится дразнить ее.

Он изучает.

Щиколотку и мягкую линию голени. Ямочку под коленом. И на колене тоже. Нежную, такую чувствительную кожу бедра…

Наверное, ему будет неимоверно тяжело отпустить Тору.

Или отпускать не обязательно?

Многие ведь держат любовниц и после свадьбы.

Виттар купит ей дом, не в центре, естественно — это будет слишком откровенным нарушением приличий. Но настолько близко к центру, насколько это возможно.

Этажа два… и чтобы библиотека. Она любит книги. Музыкальный салон, светлый и с хорошей акустикой, такой, чтобы для музыки хватило места.

Спальня.

Вряд ли он сможет часто оставаться на ночь… но ведь иногда сможет?

И детская.

Виттар не станет забирать у нее ребенка.

Он попытался представить этот дом, и Тору, но картинка не складывалась. Проскальзывало в ней что-то фальшивое. И эта фальшь здорово мешала уснуть.

А Тора спала, как обычно, на боку, поджав ноги и руками себя обхватив, словно все еще защищалась от кого-то или чего-то. В темноте ее кожа выглядела белой.

Как у альва.

И Виттар, желая отогнать наваждение, коснулся шеи. Теплая. Гладкая. И шрам на ней сам под пальцы скользнул.

Третий день кряду Торе доставляли цветы: белые лилии в плетеных корзинах. Лилии были роскошны, но Тору волновали не они — запах. Мертвенный, тяжелый, сводящий с ума. Он существовал как-то отдельно от цветов, и некоторое время скрывался в сети узких листьев, но осмелев, выползал, просачивался сквозь прутья корзин. Запах растекался по полированной столешнице, спускался к полу и пропитывал высокий ворс ковра. А Тора не смела ему мешать.

Лилии вызывали в ней безотчетный страх, перед которым была бессильна даже Хильда.

На то, чтобы управиться со страхом ушло время. И в третьей корзине, обвитой белой похоронной лентой, Торхилд обнаружила записку.

«Я же обещал, что мы встретимся».

Тора провела пальцем по гладкому картону, выдавленным буквам, золоченым виньеткам, и вернула записку в корзину, а корзину, подавив первое желание, оставила на подоконнике. Белые лилии безвредны, в отличие от того, кто послал их.

Жаль, что райгрэ ушел. И хорошо, что райгрэ ушел.

Торе нужно хорошенько подумать о том, что именно ему рассказать и как это сделать. Хильда согласилась. Очевидно, лгать не стоит, но и правда имеет разные обличья.

Торе следовало выбрать то, которое защитит ее.

Рассказать так, чтобы поверил.

И захотел вмешаться.

Не как отец.

Запах лилий, сам вид их — тяжелые восковые бутоны и белоснежные звезды цветов с легкой позолотой пыльцы — был неприятен. И Тора покинула комнату. Но сегодня тишина библиотеки не принесла ожидаемого успокоения. А в кабинете окно было открыто, и Тора поспешно, пожалуй, слишком поспешно, его захлопнула. Задвижка вдруг показалась ненадежной.

И окон слишком много.

Торхилд проверила каждое, пусть бы и действия кому-то могли показаться престранными. Впрочем, вряд ли сейчас в доме нашелся бы кто-то, кто бы осмелился сделать Торе замечание.

Райгрэ защитил.

Но захочет ли защищать и дальше? Он определенно ценит Тору, если делит с ней не только кровать, но и сами свои комнаты. А в те дни, когда Торе все же пришлось уйти в одну из гостевых спален, был крайне недоволен. Он оплачивает ее наряды.

И дарит драгоценности.

Зачем ей столько? Тора не знает, но ему нравится делать подарки. И Хильда требует, чтобы Тора не отказывалась: потом, когда райгрэ найдет жену, драгоценности пригодятся.

Он позволяет Торе помогать в делах. И просто любит, чтобы она находилась рядом. Он позволил менять свой дом… но хватит ли этого, чтобы ввязаться в драку?

И если ввяжется, то сумеет ли победить?

Хильда молчала, полагая, что здесь бессмысленно гадать. А Тора волновалась, даже не столько за себя, что еще можно было бы понять, сколько за райгрэ. И Хильда, которая прочно обжилась в местных зеркалах, нашептывала, что это беспокойство делает Тору глупее.

Думать надо о себе.

Иначе Тора не выживет.

— Прекрати, — попросила Тора, касаясь отражения. И то протянуло пальцы навстречу, холодные, как само стекло. — Он добрый.

Потому что Тора делает то, что ему хочется. Она нужна ему. И хорошо, если будет нужна еще некоторое время. Но видеть в этой заботе нечто помимо самой заботы — бессмысленно.

— Мы должны предупредить.

И Хильда согласилась, что это разумно. Тот, другой, способен ударить исподтишка, и тогда у райгрэ не будет шансов. Хильде не жаль, если он умрет, но тогда Торхилд достанется победителю. А с ним поладить будет куда сложнее.

Он такой, как Королева.

Любит делать больно.

— Раньше, — Тора не любила думать о ком-то плохо. — Он мог измениться.

Хильда возразила, что уж на это рассчитывать не следует. Тора видела истинное обличье, пусть и давно, но время, как оказалось, значения не имеет.

Да и будь Тора права — она редко оказывается права — неужели получила бы она букет белых лилий? И эту записку в напоминание о давней встрече. Или предупреждение? Охота начата.

Сложно спорить с отражением, и Тора отворачивается от зеркала. Она подымается в спальню и, закрыв дверь — еще слишком рано, и ждать долго — ложится на кровать. Здесь два запаха, и его — сильнее. Тора обнимает подушку и лежит.

Так ей спокойней.

Хильда не мешает. Ей все равно, вот только платье наверняка помнется, а неряшливость в одежде недопустима.

А Торе почему-то думается совсем о другом. О журналах, присланных портнихой в огромном количестве, эскизах, образцах и собственной растерянности.

— Подумай, что тебе глянулось, куколка, — портниха подсовывала картинку за картинкой, и разноцветные клочки ткани, кружева, лент…

…и не понимала, почему Тора молчит.

Увещевала. Уговаривала.

Сдалась, велев позвать, когда Тора уже на что-нибудь да решится.

А Тора, набравшись смелости, взяла десяток эскизов наугад и подошла к райгрэ. И он не оттолкнул, хотя наверняка имел множество куда более важных дел.

— Найденыш, — он отобрал листы и образцы тканей, — это ведь твои наряды, ты их будешь носить. И нравиться они должны именно тебе.

— У меня несовершенный вкус.

— Это ложь, — райгрэ усадил Тору на колени. — Забудь ее… и его, если сможешь. Ты очень красивая девочка. И умная. Сильная. Тебе просто не хватает немного уверенности в себе.

Какое отношение уверенность и сила имеют к платьям?

— Вот скажи, если бы ты увидела это… на ком-то другом, — райгрэ взял эскиз платья с пышными рукавами и многочисленными оборками. — Что бы подумала?

— Что… это очень эксцентричный наряд.

— А это?

— Домашнее платье… для первой половины дня. Если в светлых тонах…

— Видишь, ты все сама прекрасно знаешь, — райгрэ поцеловал Тору в лоб.

— А если я выберу что-то ужасное?

— Тогда мы это «ужасное» в саду закопаем… у тебя очаровательная улыбка.

Хильда думала иначе, но рядом с райгрэ Хильда замолкала, а у Торы иногда появлялось желание улыбаться. Не сегодня… сегодня снова было страшно.

Когда же наступили сумерки, Тора спустилась в музыкальную комнату. Она умела ждать, но сейчас почему-то умение это не спасало.

А если она опоздала?

Если плохое уже случилось?

Хильда предложила не тратить нервы по пустякам, а подумать о побеге. Не сейчас, конечно, но подготовиться стоит…

Тора коснулась клавиш. Играть учила мама, говорила, что слух у Торы идеальный и руки подходящие. Талант опять же имеется… и конечно, на сцену ей нельзя — это совершенно неприлично, но вот если для себя… для семьи… для будущего мужа.

Хильда знала, что ни семьи, ни мужа у Торы не будет. Дети — возможно, и жаль, что Тора пока не беременна. Ребенок упрочил бы ее положение.

Клавиши откликались на прикосновение. Хороший инструмент, только давно им не пользовались, и настройка не помешала бы, но и той, что есть, хватит.

Тора играла.

Без нот. По памяти. Для себя… и оказалось, что не только. Надо же было пропустить его появление…

— Не останавливайся, — попросил райгрэ.

И Хильда потребовала сосредоточиться. Исполнение должно быть безукоризненно или настолько близко к таковому, насколько это возможно. Была ли она права? Тора не знала, но музыка перестала доставлять ей удовольствие. Впрочем, райгрэ подобные мелочи не интересовали.

И вечер был обыкновенен.

Разве что он снова задавал странные вопросы.

Подымаясь в спальню, Тора осмелилась посмотреть в зеркало. Хильда кивнула: все правильно, спешить не надо. В постели мужчина скорее выслушает женщину, если, конечно, она постарается.

Но Тора опять все испортила.

Почему-то рядом с райгрэ она забывала о том, что думать следует о себе… еще и заснула.

Хильда будет разочарована.

## Глава 20. Прятки

Пятую ночь кряду я устраивалась на ночевку отдельно, да и днем старалась держаться в стороне от Одена настолько, насколько это было возможно. Нет, причина не в затаенной обиде, скорее уж после того разговора не могла относиться к нему по-прежнему.

Куда-то исчезла прежняя игривая легкость, которая ранее казалась вполне естественной, и теперь меня не отпускало ощущение, что Оден запоминает каждое произнесенное мною слово, каждый мой поступок. Запоминает. Взвешивает. И решает — наградить меня или наказать.

Наверняка, я не слишком-то успешно справлялась с ролью свиты.

Не нанималась.

Ребра мои зажили, и рука подозрительно быстро вернула утраченную подвижность. И о полученной травме напоминал лишь приятный, зеленовато-желтый окрас кожи. И если позавчера я еще сомневалась, выдержу ли дорогу, то сегодня сомнения исчезли.

Да и… болеть лучше дома, на перине и под пуховым одеялом, с книжкой, спрятанной под подушку, травяным чаем и мамиными пирогами. А лучше нет средства от ссадин, чем обслюнявленный лист подорожника, прижатый к разбитой коленке. Ну или локтю, локти у меня страдали особенно часто.

Только вот волшебный подорожник остался в детстве.

И книжки.

И пироги.

И бабушкины мешочки с травами.

И уверенность, что завтра, на крайний случае послезавтра, все будет хорошо.

Здесь же — бесконечный луг и Оден, который, прочувствовав мое настроение, все больше помалкивал. А меня это его молчание почему-то раздражало неимоверно. Этим вечером нас разделил костер, который я разложила на плоском камне. Судя по старым следам копоти, ему уже случалось давать прибежище огню. Пламя расползалось рыжей кляксой, изредка подымалось, силясь дотянуться до котелка, и опадало, не способное удержаться на темных его боках.

— Скажи, — Оден все же заговорил первым, — все альвы такие злопамятные? Или только ты?

— Что?

Он повторил вопрос, и показалось — издевается.

Я злопамятная? Да я тут с ним нянчусь, вожусь каждый вечер, выкладываясь на полную силу, у меня даже арканы стали почти идеальны, и я злопамятная!

— Была бы злопамятная — ушла бы.

— Не надо, — тихо произнес Оден.

— Не буду.

Мы оба прекрасно знали, что я никуда не уйду, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, когда мы, наконец, доберемся до Лосиной Гривы, и там уже придется решать, идти по ней либо же срезать путь через Долину. И не следует надеяться, что проберемся незамеченными.

Я смотрю на закипающую воду, понимая, что надо бы заговорить… я ведь не злопамятная.

Я практичная.

А темы для разговора нет. Теперь почему-то любая, самая отстраненная, кажется мне небезопасной. И молчание затягивается, оно неправильное, болезненное, и потаенное желание сбежать крепнет. Одной ведь лучше. Я прекрасно со всем сама справлялась, так зачем тогда себя мучить?

Мы ужинаем. И потом я вновь пытаюсь заткнуть жадные рты его ран, отмечая, что остались лишь те, которые на спине.

Но их тоже хватает.

А я устала. Я не привыкла так долго отдавать, и поэтому, когда Оден сгребает меня в охапку, сопротивляюсь, но слабо.

— Если я попрошу прощения, это поможет? — он заставляет меня сесть и держит крепко.

— За что?

— Не знаю. Ты мне скажи, а я соглашусь.

Он провел носом по шее.

— Я понимаю, что тебя обидел и сильно. И наверное, мне следовало промолчать. Или сказать как-то иначе.

— И что бы изменилось?

Факты перестали бы быть фактами?

— Понятия не имею. Возможно, ничего. А возможно, многое. Не обижайся, пожалуста.

— Я не обижаюсь. И не злюсь…

— Тогда в чем дело?

В том, что мне сидеть неудобно. И вообще, я не привыкла, чтобы меня обнюхивали. Или облизывали. Хотя нет, это не облизывание, но…

— В том, что… просто… мы слишком разные. И мне лучше держаться подальше от тебя.

— Совсем подальше?

Мою шею не собирались оставлять в покое. Оден нежно касался ее губами, прикусывал и отпускал.

— Я… помню договор… и на Лосиной гриве будет подходящее место и… дня два-три. Мы дойдем. А потом…

— Место значит… — он отстранился, но лишь затем, чтобы переключить внимание на уши. — Место — это, конечно, очень важно.

Еще как важно, но я не знала, что у меня настолько нежные уши.

— Отпусти!

— Нет. Если отпущу — сбежишь. А я слишком старый и больной, чтобы за тобой бегать.

И сбегу, потому что… потому что я не знаю, как мне дальше себя вести. Притвориться, что я не понимаю, что происходит?

— Тебе ведь не плохо, — Оден не спрашивает, но утверждает.

И да, мне не плохо. Мне хорошо, и я этого боюсь.

Я прекрасно знаю, что происходит между мужчиной и женщиной, видела не раз — в лагере быстро позабыли о такой вещи, как стеснение и мораль. И пусть бы мама старалась как-то оградить меня от того, что творилось вокруг, у нее не выходило.

Но там все было иначе.

Как-то… обыкновенно. Грязно. По животному. И если вначале во мне было какое-то нездоровое любопытство, то весьма скоро оно угасло. Я быстро научилась не обращать внимания на подобные вещи.

Правда, потом был Храм и святая уверенность, что здесь все иначе…

— Эйо, не надо вспоминать, — Оден гладит большим пальцем горло, и отросший ноготь слегка царапает кожу.

— Как ты понял?

— Ты закрылась. Посмотри, — палец перемещается на плечо, сдвигая край рубашки. — Шея деревянная. И плечи. И запах изменился.

Наверное, сейчас я могла бы вывернуться и уйти, Оден не стал бы задерживать. Но я не шелохнулась.

Отпускало.

Храма нет. Стен. Темноты. Есть луг и вечер, когда солнце почти уже нырнула в призрачные тенета горизонта. Кузнечики стрекочут.

И где-то совсем неподалеку громко возмущается куропатка.

А Оден, каким бы ни был, не станет меня мучить.

— Как изменился?

Мне надо говорить, иначе опять стану дергаться. Сбегу. И буду бегать до самой Лосиной гривы. А там уже отступать некуда. И ведь действительно не было плохо.

Оден отвечать не спешит, гладит шею, а завязки у рубашки сами собой разошлись. И съехала она на одно плечо, точнее съезжала, медленно, но как-то до отвращения целеустремленно.

— Слова могут обмануть, а запах — нет. Я точно знаю, когда женщина испытывает ответное желание.

То есть я…

— Так правильно, Эйо. Я не хочу причинить тебе боль. Но чем сильнее ты меня боишься, тем хуже будет. Поэтому просто попробуй расслабиться.

— Сейчас?

— И сейчас тоже… если тебе нужно, будем разговаривать.

Нужно. Но я не знаю, о чем с ним говорить. Не о том же, что мне сейчас неловко. Или что, несмотря на неловкость, мне не хочется, чтобы Оден останавливался. Правда, он и не собирался.

— А… — в горле пересохло, и я облизала губы. — А о чем разговаривать?

— О чем ты хочешь.

Рубашка сползала сверху, а его рука каким-то чудом забралась под нее снизу.

— А… — мысли в голове вертелись самые идиотские. И вопрос родился такой же. — А… ты уверен, что…

Оден сосредоточенно вырисовывал на моем животе спирали, с каждым витком подымаясь выше.

— Что? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Что у тебя получится? Ну после всего и… и ты еще болен, и…

И спираль оборвалась на половине витка.

— Эйо, — вот в уши мне дышать совсем не нужно, они и так горячие, словно я полдня на солнцепеке пролежала. — Радость моя, никогда не задавай мужчине таких вопросов.

Почему? Может вообще эта затея беспресперспективная, а я тут маюсь.

Ну или не совсем, чтобы маюсь…

— В лучшем случае на тебя обидятся. В худшем, потянет немедленно доказать обратное. Кстати, одно другого не исключает.

Не надо доказательств! Я на слово поверю!

— Я не хотела тебя обидеть.

— Знаю. Ты просто боишься.

Оден убрал руки, и я испытала неожиданное разочарование, но говорить, чтобы вернул на прежнее место было как-то неудобно.

— Страх — это нормально. И после всего, что с тобой было, сильный страх — тоже нормально. Это только глупцы никогда ничего не боятся…

— А ты боялся?

Оден лег и потянул меня за собой. Пожалуй, я не имела ничего против.

Просто лежать.

Тепло. Уютно. Надежно. Если еще голову на плече устроить, то и вовсе замечательно.

— Конечно. Сначала боялся умереть во сне. Мама так ушла, накануне вечером еще играла… она у нас чудесно играла на клавикордах. И пожелала спокойной ночи. А утром отец сказал, что она умерла. Во сне.

Он не лгал, я чувствовала это. И устроившись под его рукой, не мешала рассказу.

— Я потом долго не мог заставить себя в кровать лечь. И вообще заснуть. Все казалось, что умру. Усну и не проснусь. Мне стыдно было рассказывать об этом отцу, он бы не понял.

— И что ты делал?

— Забирался в постель к брату. Почему-то казалось, что если он рядом, то со мной ничего не случится. И видишь, не случилось.

В Гримхольде, надо полагать, брата не было.

— Потом, уже в школе, страх прошел сам собой. Там за счастье было до кровати добраться и уснуть раньше, чем кто-то начнет храпеть… или разговаривать во сне… или не во сне. Подъем в шесть утра, умывальника всего два, а нас — две дюжины. Кто встал раньше, тот добрался до воды. Кто не добрался, тот к завтраку опоздал… кто опоздал, тот ждет обеда. Как-то быстро стало не до страхов.

Мама время от времени заговаривала о том, что домашнее образование не способно заменить приличного пансиона, где меня бы научили тому, что следует знать и уметь девушке.

— Потом я боялся Каменного лога. Слышал рассказы, пусть бы и в школе запрещалось говорить о нем. Но разве кто способен заткнуть подросткам рты? И дортуаре по ночам обсуждали, чувствует ли боль тот, кто сгорает заживо. И долго ли он проживет.

Я больше не задаю вопросов, но Оден сам отвечает.

— Чувствует. И живет долго. Мы вообще живучие… еще боялся за брата, когда он ушел. Виттар очень мягкий, ранимый и впечатлительный. Но он вернулся… страхов много, Эйо. Вопрос лишь в том, что им противопоставить.

— Я не хочу бояться.

И высвободив руку, дотягиваюсь до его щеки. От родинки к родинке, по спирали. Сворачивая и разворачивая, невзначай касаясь волос, которые отросли и стали жесткими, как проволока. А вот подшерсток все еще мягкий. И его приходится вычесывать мелким гребнем, иначе сбивается колтунами.

— Поцелуешь? — Оден жмурится.

Попробую.

Жаль, что гроз больше нет. В тот раз мне было куда проще решиться.

Альва.

Если бы и имелись сомнения, то сейчас исчезли бы.

У Одена всякие женщины были, и человеческие, довольно слабые, хрупкие; и вымески, отличавшиеся выносливостью и некоторой грубоватостью облика; и псицы, пусть бы и низшего рода. Случайные ли встречи, которыми хороши были королевские маскарады, или же связи, порой рождавшиеся из этих встреч, но редко длившиеся дольше недели-другой.

Были жены, которым надоело замужество и скука, вдовы, уставшие нести вечный траур в ожидании нового приговора от райгрэ, и порой — почтеннейшие матери семейств, еще не старые, но уже утомленные собственной почтенностью.

Те, кто искал приключений. Впечатлений. Денег. Или помощи рода.

Так или иначе, но рядом всегда находилась женщина, которая желала бы разделить с Оденом постель, не важно, на какой срок. В Гримхольде в их числе попадались и альвы, но их Оден старательно избегал, не из брезгливости, но уж больно хрупкими они казались.

Одинаковыми.

Узкие лица с неестественно тонкими чертами, но непременно длинноносые. Глаза всех оттенков зеленого. Пухлые губы. И фигуры, лишенные всякой женственности.

Вправду ивовые прутья, одинаково гладкие ровные со всех сторон.

Одена отторгали и запах, и вид, и движения, плавные, текучие какие-то, словно бы сам воздух, окружавший альвинов, был иным, медвяно-плотным.

А вот к Эйо его влекло, и отнюдь не как к потенциальному источнику.

Воздержание сказывалось?

Вероятно. Последней его женщиной была вдова-полукровка. Невысокая и кряжистая, она обладала спокойным норовом, была молчалива и покорна. Оден не помнил ее лица, но помнил пышную грудь с синими веточками сосудов, мягкие складочки на боках и уютную округлость бедер.

Ему в принципе нравились такие женщины, было в них что-то успокаивающее.

А может прав Виттар, говоря, что в каждой Оден видел ту первую, которая появилась в старом поместье с легкой отцовской руки.

В ней не было ни юности, ни особой красоты, но присутствовала некая тяжеловесная дородность, сперва показавшаяся отвратительной.

— Не нравлюсь? — она ходила медленно, степенно, и широкие юбки колыхались, обнажая белесые щиколотки. — Погоди, еще неделька и тебе все равно будет, кого завалить.

Он тогда плохо понимал, что с ним происходит.

А другие женщины, те, на которых Оден начал засматриваться, вдруг исчезли. Да и вовсе старый дом обезлюдел.

— Так оно безопасней, — толстуха сама готовила, и сама подавала еду, не давая себе труд заботиться такой мелочью, как сервировка. Она и о салфетках порой забывала. — Мало ли, еще порвешь кого невзначай, потом сам жалеть станешь.

— А сама не боишься?

Ему хотелось задеть эту женщину. Напугать. Причинить ей боль. Но она рассмеялась, и голос был хриплым, прокуренным.

— Я с вашим братом обращаться умею. Да и крепкая. Выдержу.

Она не соврала.

И осталась в поместье на месяц, приучая Одена ладить с самим собой, ласковыми уговорами заставляя живое железо отступать, удовлетворяя жадное диковатое любопытство и как-то легко выдерживая весь его подростковый напор.

По прошествии месяца Оден предложил ей остаться.

— Не стоит, — ответила она, скалясь желтоватыми зубами. — Привяжешься еще, потом маяться станешь. Ни пользы в том, ни добра.

Уже потом, подыскивая кого-нибудь для Виттара — не так уж много было тех, кто рисковал связываться с молодыми псами, пусть бы и за хорошую плату — Оден надеялся встретить ту самую женщину. Не для найма, но чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Не получилось.

А может и к лучшему, что не получилось.

Неуместные воспоминания. И Эйо, устроившись на сгибе руки — хоть бы сбегать не пытается — тоже задумалась, но похоже, что нынешние мысли ее не имели ничего общего ни с лагерем, ни с Храмом. Эйо была спокойна, умиротворена и настолько расслаблена, что тянуло повторить эксперимент.

Но спешить не стоило: слишком легко все испортить.

Будет завтра.

И послезавтра.

И целая безумная уйма дней.

Оден сам не заметил, как уснул. Переход был резким, болезненным.

Жар близкого огня. И черная решетка, на которой раскаляются щипцы. Стена с желтым пятном света, прокопченная корона над факелом и знакомый протяжный скрип ворота.

Звенят натянутые до предела сухожилия, но боли нет.

— Я просто решила напомнить, — Королева Мэб восседает на ржавом троне, ощетинившемся шипами. Над головой ее раскрыл объятья железный обруч, в котором зажимали голову. И острые зубья его еще блестят от крови. — А боль… если тебе не хватает…

Она касается когтем металла, и звон возвращает чувствительность, но не голос. Оден кричит, но не произносит ни звука.

— Так лучше. Мы же не хотим никого разбудить, правильно?

Сон. Просто сон.

Изуродованный, рожденный его больным разумом, который выплескивает воспоминания. Разум заставляет тело верить в то, что пыточная вернулась.

И дыба.

Щипцы. Тиски. Ножи. Шипы и иглы.

Аист. Кевтонский крест. Кошачья лапа…

В первый раз ему казалось, что любую боль можно выдержать с честью, но его быстро избавили от иллюзий.

— Какой же ты упрямый, — вздыхает Королева и взмахом руки останавливает палача.

Одену снова позволяют остаться целым. Если вдруг окажется, что палач перестарался — а бывало и такое — за дверью обнаружится доктор. Королева по-своему заботлива.

И вправду не любит игрушки терять.

— Разве это имеет значение? Реальность. Сон. Слишком зыбкая между ними граница. Сейчас для тебя боль реальна, верно? А я могу оставить тебя здесь надолго… навсегда.

— Игра… закончится.

— Сообразительный, — она унимает боль. — Мы оба не хотим, чтобы игра закончилась вот так. Мне будет скучно. Тебе — неприятно.

— Чего ты… хочешь…

— Тебя. Признай, что принадлежишь мне.

— Нет.

Оден жмурится и стискивает зубы, пусть бы и знает, что эту боль невозможно перетерпеть. Но Королева настроена миролюбиво.

— Я просто напоминала, — она оказывается рядом и, наклонившись, заглядывает в глаза. — Чтобы не было между нами недопонимания.

Пыточной больше нет. И подземелья.

Ямы.

Ошейника.

Вновь травяное море спешит припасть к босым ногам Королевы Мэб. И мертвые лозы ее венца вдруг выпускают зеленые листья. Здесь она другая, Королева Грез и Туманов, меняет лица легко, и нынешнее — детское.

Но все равно — ее.

Оден узнает это лицо из тысяч других.

— Скажи, ты ведь не собираешься ее отпускать? — вместо трона — гамак, и босые ступни касаются длинных колосьев. — Ну… потом.

Ей идет лукавая улыбка.

— Ты же к ней привязался, правда? Это так мило… и вот не надо мне говорить, что тебе женщину надо. Надо. И очень конкретную. Другим ведь ты не рассказывал о детских страхах… кстати, дорогой, во сне действительно можно умереть. Уснуть и не проснуться.

Оден уже понял, но он слишком взрослый, чтобы бояться смерти. В мире есть вещи и похуже.

— Так ответь, ты не собираешься отпускать эту девочку?

— Не мне решать.

— А кому?

— Есть род…

— Ты так искренне доказывал, что там она лишняя… тебе ведь хочется, чтобы она оказалась там лишней, правда?

Узкие пальчики королевской ножки зажимают лиловое соцветие и тянут, обрывая мягкие нежные лепестки.

— А даже если нет, то ты договоришься, верно? Вряд ли за нее будут держаться. Уступят… сколько ты готов заплатить?

— Сколько попросят. Что попросят.

Она молчит, смотрит, склонив голову к плечу, и острые колючки терний впиваются в нежную кожу. Кровь королевы красна.

— Я о ней позабочусь.

— Благородный порыв. Только… а если она не захочет, чтобы ты о ней заботился? Что ты будешь делать тогда, Оден?

Она идет по траве, не к нему, а от него, и стебли гнуться под тяжестью королевской длани.

— Или мы оба знаем, что ее мнение не важно? Признай. Ты же привык получать то, чего хочешь… и найдешь слова, чтобы успокоить совесть. Например… например, скажешь себе, что эта девочка не понимает, насколько опасно быть одной в таком ужасном мире. Она ведь слишком юна. Наивна. Она нуждается в защите. В покровителе. В ком-то, кто за нее решит, как ей правильно жить.

Туманы прячутся в сетях травы. Им нельзя верить.

— Хотя… — Королева оборачивается и прижимает палец к губам. — Мы ведь не станем заглядывать так далеко. Возможно, ты еще передумаешь. Мужчины вообще легко меняют решения.

Сон рассыпается.

Но Оден долго лежит, пытаясь понять, является ли темнота, его окружающая, остатком сна или же следствием его слепоты. Хуже нет, чем застрять между сном и явью. Спасает затекшая рука, и Оден осторожно шевелит пальцами, пытаясь разогнать кровь и не разбудить Эйо.

Королева Мэб умеет мешать ложь и правду.

Мир действительно опасен. А Эйо — слишком нежная, чтобы и дальше выживать в одиночку. Но удерживать ее силой Оден не станет.

## Глава 21. Призраки за спиной

Райгрэ просыпался быстро и резко, вздрагивал, тем самым будил Тору, но некоторое время лежал рядом, словно давая ей возможность привыкнуть к пробуждению.

— Доброе утро, — райгрэ всегда целовал ее в макушку, и если сперва Тора не понимала, зачем, то сейчас просто привыкла.

Утро и вправду становилось чуть более добрым.

И глядя на него хотелось улыбаться.

Но не сегодня.

— Мне… нужно с вами поговорить, — по утрам Тора стеснялась себя.

Макэйо предпочитал спать в одиночестве. И терпеть не мог растрепанных женщин, утверждая, что утренние часы лучше проводить в одиночестве. Хильда с ним соглашалась. Были ли они правы?

— Это… это важно.

— Если важно, то говори, — райгрэ перевернулся на бок и перекинул через Тору руку. — Ты знаешь, что у тебя по утрам кончик носа белеет? А щеки, напротив, розовые… мягкие… теплые…

Ужасно.

И волосы растрепаны. И сама она, полусонная, разморенная, выглядит отнюдь не так, как должна бы. И щеки да, горят, особенно, когда он прикасается к ним.

— Тот господин в театре…

— Ты его все-таки знаешь? — райгрэ нахмурился.

Он не любит ложь, но Тора не солгала.

— Я не уверена, что это он… и что он вообще имеет отношение… и просто я подумала, что вдруг это связано, и…

Тора говорила совсем не то и не так, как должна бы. Мямлила. Заикалась. Путалась в словах. Хильда останется недовольна. Она справилась бы лучше.

— И… я действительно только однажды встречалась с высшими… это давно.

— Спокойно, найденыш, — его пальцы перехватывают запястье Торы. — Не торопись. Тот, с кем ты встречалась, тебя обидел?

— Не меня. Не только меня.

— Но кого-то?

У Торы получилось кивнуть.

— И где встречались?

Надо рассказать, вчера они с Хильдой репетировали эту историю, но теперь слова вдруг потерялись.

— Давно?

— Очень. Еще до войны… в Каменном логе.

Мама говорила, что бояться не стоит, что к сожалению ли, к счастью ли, но кровь Ртути не столь сильна. И Тора, конечно, услышит зов, но сумеет с ним справиться.

— Не лезь в низину, — в те дни она почти ни на шаг не отходила от Торы. Видимо, несмотря на собственные уверения все же страшилась, что случится непоправимое — рудные жилы заберут Тору. — Иди по краю.

Это же и отец повторил.

— Пусть Высшие в огне купаются, — добавил он, — а нам и малого довольно…

Конечно же, Тора боялась. И чем ближе подходил назначенный срок, тем сильнее становился страх. Она сбегала на кухню, садилась около огромной печи и смотрела в разверстое жерло ее, приучая себя не бояться пламени. Ведь кухарка-то не боится, ловко подбрасывает дрова, ковыряется железной кочергой, разбивая черные обгорелые поленья, и заставляет огонь служить.

И Каменный лог виделся Торе этакой огромной печью. Только выпекались в ней отнюдь не пироги.

А на самом деле… на самом деле Каменный лог ни на что не похож.

Нет ни стен, ни решеток, ни заборов. Нет ворот, которые отрезали бы путь к отступлению. Но есть Привратник — про него поговаривали, будто бы он вечен и проклят, обречен до скончания времен сидеть у черной змеи разлома — единственного разлома в обсидиановом кольце скал. Зачем Привратник нужен, Тора не поняла. Он просто был, как был дрожащий от нестерпимого жара воздух и сухая растрескавшаяся земля.

Первый же вдох лишил обоняния: нос и рот забило мелкой пылью.

— Это сейчас он спит, — сказал кто-то и за руку схватил, сжал так, что Тора зашипела от боли. — А потом, когда выходить будем, он проснется.

— Отпусти.

Ее не услышали.

Рядом, вышагивая спокойно, словно бы на прогулке, держался мальчишка из Высших. Он был каким-то очень длинным, и Тора не доставала ему даже до плеча. Но она прежде никогда не видела Высших, и наверное, это правильно, что он крупнее.

— Проснется и будет ждать, когда все пойдут назад, — он говорил, не глядя на Тору, точно бы и не для нее, но отпускать не собирался, и как-то так запястье повернул, что стало еще больнее. — И тех, кто будет последним, добьет. Последние — всегда самые слабые… зачем им жить?

Тора видела острый подбородок, и щеку с узором крупных родинок, и брезгливо поджатую губу, словно бы ее сопровождающему было противно находится рядом с Торой.

— Мир надо избавлять от всяких уродов. Так папа говорит. Когда я вырасту, я приму такой закон, чтобы вымески вообще на свет не появлялись…

— Законы принимает Король, — возразила Тора.

— Я вырасту и стану Королем.

Он произнес это так уверенно, что Тора замолчала и поневоле перевела взгляд на Привратника, который и вправду дремал, разлегшись на камне.

— Он никогда не становится ни псом, ни человеком, — продолжил парень. — Это чтобы удобнее было. Зубы-то у пса острее, а у человека — руки ловкие. До кого зубами не дотянется, того молотом добивает…

Он вдруг остановился и, выпустив руку Торы — кожа сделалась красной, воспаленной — сказал:

— Так что, не выходи последней. Я предупредил.

Тора говорила себе, что не надо ему верить: мальчишки вообще врать горазды, ее братец тоже постоянно себе чего-то придумывает. И этот ничуть не лучше. И значит, нечего бояться. Но мимо Привратника шла, затаив дыхание.

А он не спал, дремал, поглядывая на щенков сквозь длинные женские какие-то ресницы.

И стоило переступить край разлома, как все переменилось.

Каменный лог не пугал — он пел.

Тора никогда не слышала музыки более прекрасной. Шелест пепла, и переливы волн раскаленной лавы. Гул камня, самой земли. И свист пара, что вырывается из гранитного плена, спеша предупредить о новом разломе.

Голоса.

И струны, каждая — звучит по-своему.

Белесые тона серебра. И звонкое железо. Контральто белой платины тонет в свинцовых басах.

Золото.

Сурьма.

И шепот Ртути, которая спешит приветствовать со-родича, уговаривая не бояться.

Сила наполняет Тору до кончиков пальцев, что вдруг становятся неимоверно тяжелыми, такими, что не удержать. И Тора опускается на четвереньки. Ей вовсе не больно и не страшно. Ей радостно, потому что пламя, дикое, ярое, ласкает Тору. Оно рассыпает вуаль из искр, приглашая играть.

Это длится долго… бесконечно почти.

Бег по камням — Торе не следует соваться в низину, ей и края хватит, того, где правят тени. Они соглашаются поиграть, и манят, манят за собой. Она выплясывает, с легкостью меняя обличья, счастливая от того, что живое железо в крови покорно. Его слишком мало, чтобы бунтовать, но достаточно, чтобы Тора тоже была живой.

Искры садятся на морду, не жалят, но поддразнивают, и Тора подпрыгивает от счастья, пытаясь собрать все до одной. На языке искры горькие.

Все обрывается с криком, в котором столько боли, что Тора выпускает из пасти пепельного мотылька — они во множестве вьются над разломами базальта.

Крик длится долго…

Он из долины.

И Тора решается сунуться туда, где клокочут старые могучие жилы. Она крадется, и красная, подаренная Ртутью, шкура сливается с раскаленным гранитом. Камней много, и Тора перетекает от одного к другому. И останавливается на краю.

Дальше — столп пламени.

И огромный белый пес. Его тело покрыто чешуей, а три ряда игл на хребте подняты. Щелкает длинный хвост с кисточкой стальных крючьев, и мощные когти оставляют следы на камне.

Пес стоит, склонив голову на бок, и рассматривает огонь. В нем же не то пляшет, не то мечется фигура пса ли, человека… все больше — человека. Тот кричит. И пытается вырваться, но всякий раз, стоит сделать шаг за пределы огненного кольца, и белый пес оказывается на пути. В какой-то момент крик стихает. И тот, кто горел, падает на камни. Пес некоторое время ждет, а не дождавшись, уходит… и Тора прижимается к камням, боясь, что ее заметят.

Она лежит долго.

И когда ветер швыряет под лапы черный жирный пепел, решается встать.

Ей удается вернуться к кромке, и Каменный лог еще зовет поиграть, но Тора больше не слышит музыки, и тогда жилы ее отпускают.

Тора без труда нашла путь к выходу, но не она одна.

Перед разломом лежал пес. Тот самый, огромный пес белой масти.

И стоило Торе показаться, как он обернулся в ее сторону и зарычал…

Он лежал там долго… оказалось, целую неделю, хотя в Каменном логе время шло совершенно иначе. Пес позволял проходить мимо себя всем, кроме Торы. А на нее скалился. Не нападал, просто рычал, предупреждая, что если она подойдет ближе, то умрет.

И она осталась… ждала, ждала… а когда не осталось никого, кроме них с псом, он, наконец, поднялся и неторопливо потрусил к выходу.

Тора же, добравшись до разлома, вдруг вспомнила о Привратнике.

И о молоте.

Мальчишки врут… придумывают… пугают… и этот всего-навсего хотел напугать Тору… и у него почти получилось. Почти. Тора не собирается верить этим россказням.

Она выйдет.

Первые несколько шагов дались легко, но чем дальше, тем страшнее становилось. Вдруг вспомнилось, что голова у Привратника и впрямь скорее собачья, нежели человеческая. И что плечи огромные, а руки длинные, молот в таких держать удобно…

Тора все же доползла до той стороны, удерживая внезапно потяжелевшее второе свое обличье, готовая в любой миг скрыться в разломе. И когда Привратник повернулся к ней, она замерла.

— Ты потерялась, девочка? — спросил он низким сиплым голосом. — Пить хочешь?

Пить она хотела безумно.

И Привратник достал из-под камня не молот, но серебряную флягу.

— Что ж ты так? Родители, небось, изволновались… ничего, я позову, и за тобой придут.

И теплая, с кисловатым вкусом вода, показалась в тот миг вкусной до невозможности. Тора пила и пила, а Привратник не говорил, что ей уже хватит.

И вовсе он был не страшным…

Потом за ней действительно пришли, и хорошо, потому как сил у Торы не осталось совершенно. Мама, увидев ее, заплакала, а папа стал говорить, что все хорошо, потому как хорошо закончилось.

— Не знал, что ты умеешь оборачиваться, — сказал райгрэ.

— Это было только один раз и… больше не повторялось.

Тора пробовала, дома, и потом на Побережье, но живого железа в ней было слишком мало, а жилы — далеко.

— Ты кому-нибудь рассказывала о том, что видела? — райгрэ водил пальцем по запястью, и сердце, колотившееся быстро-быстро, успокаивалось.

— Да. Папе.

— И что твой отец?

— Он сказал, что мне, наверное, привиделось. Что это морок был. В Каменном логе случаются мороки. А у меня воображение живое.

Когда же Тора стала возражать, то накричал на нее. Велел забыть о всяких глупостях… сказал, что если Тора станет рассказывать, то ее отправят в сумасшедший дом.

— А потом мы уехали на Побережье… сестра очень сильно болела. Ей нужен был морской воздух.

Райгрэ кивнул, но видно было, что думает он о чем-то своем, ни с Торой, ни с ее сестрой — как она теперь? — не связанном.

— Только сначала мне лилии прислали…

Огромную корзину белых-белых лилий, в которых пряталась карточка с золотыми виньетками. Тот же белый картон, те же буквы, выведенные неровным нервным почерком.

«Ты не слабая. Обещаю, что мы еще встретимся»

— И вчера вот тоже… с запиской. И я вспомнила. Я действительно не знаю других высших, — шепотом добавила Тора. — И если тот из театра… у него ведь тоже белые волосы.

Только рисунок родинок другой.

— Не бойся, найденыш, — райгрэ поцеловал запястье. — Уж от щенка-то я тебя как-нибудь защитить сумею.

— Он сильный.

И давным-давно перестал быть щенком.

— Сила, найденыш, — далеко не самое главное, — это сказано настолько спокойным тоном, что Торе хочется верить. — Но отныне никаких цветов и подарков. Я распоряжусь.

Белые лилии Виттар отнес к помойке собственноручно, о чем искренне жалел, поскольку успел пропитаться тягучим цветочным ароматом.

Убийство в Каменном логе… Сколько лет прошло? Пять или шесть, а то и больше. Жертва? Не известна. Свидетель? Ненадежен. Перепуганной девчонке и вправду могло привидеться.

Вот только, будь дело в иллюзиях, разве стал бы ее отец затыкать дочери рот и так спешно вывозить семью? А Лунное железо — искать встречи?

Сам Атрум староват, и в Каменном логе он побывал задолго до Виттара.

Тогда кто?

Выяснить будет несложно: достаточно поднять записи за тот год. И при личной встрече хорошенько присмотреться к наглому щенку. Вот только сейчас Виттара должно интересовать совсем другое дело, более свежее, но по предчувствию, никак не менее мерзкое.

Леди Аветта явилась в назначенный срок.

Сухонькая женщина с потерянным взглядом в чересчур большом для нее платье. Оно было неновым и перешивалось наспех, но вряд ли нынешней ночью, и значит, беда пришла в семью давно. Леди Аветта молчала, разглядывая Виттара, и не было в ней ни страха, ни почтения — горе лишило ее способности мыслить здраво. А быть может она и сама рада была бы вызвать его гнев и умереть.

Впрочем, у Виттара были другие планы.

— Присаживайтесь.

Она послушно опустилась на самый краешек дивана. Светло-желтая ткань обивки резко контрастировала с чернотой ее наряда.

— Чем могу служить благородному райгрэ? — шепотом произнесла леди.

— Рассказом о вашем сыне.

Леди Аветта вздрогнула.

— Меня уполномочили расследовать его смерть…

— И вновь представить дело несчастным случаем? Или на этот раз вы назначите кого-нибудь виновным? — она вздернула острый подбородок, демонстрируя, что молчать не намерена.

— Или действительно найти виновных.

А ему не верят.

— Хотите сказать, что действительно посадите кого-то из… этих?

Человек. Только человек способен настолько потерять край, чтобы поставить под сомнения слова райгрэ.

— То есть, вы можете назвать имена? — ее свидетельства недостаточно, но Виттар хотя бы поймет, где искать доказательства.

И леди Аветта, которая никогда не была леди, но обыкновенной женщиной обыкновенной же судьбы, одной из сотни тысяч таких же женщин, обитавших в городе, поникла.

— Я… не знаю их по именам. Айло не рассказывал. Он вообще ничего мне не рассказывал, но… — женщина вдруг растерянно оглянулась, словно бы опасалась, что в гостиной есть еще кто-то, кроме нее и Виттара. — Я умоляла его бросить все… уехать… но он же упрямый, в отца. Сбежал бы… мы на ярмарке встретились с его отцом. Он привез вересковый мед на продажу, а я… я кружева плела.

Она посмотрела на собственные руки, закрытые чехлами перчаток. Не единожды чиненные, те не в состоянии были скрыть, что пальцы разбухли и сделались недостаточно ловки для тонкой работы кружевницы. Ее болезнь и смерть мужа — иначе Виттар беседовал бы с ним, подкосили благополучие семьи.

— Мы хорошо жили… это после войны тяжело стало. И Айло хотел бросить учебу. А он ведь талантливый… был.

Виттар мысленно согласился с утверждением: наброски ему понравились.

— Он по вечерам на бакалейщика работал… и еще по утрам в булочной, посыльным. А потом — на занятия. Только все равно мало. С нас денег за жилье требовали, месяц от месяца больше… он же альв, и значит, враг. Но какой из Айло альв? Силой лоза обошла, ни капельки не досталось… талант только. Айло мой рисовал чудесно. А Романа пела… соловушка.

— Романа — это…

— Кузина его… сестрицы моей покойной дочка. Сестрица давно уже… отошла, а Ромочка с нами осталась. Муж мой так и сказал — ничего, как-нибудь да вырастим. И растили.

Леди Аветта замолчала и молчание длилось минуты две.

— Хотите знать, как все было? А я расскажу! — она вдруг сорвалась на крик и кулачки сжала, словно собиралась напасть на Виттара. — Я расскажу!

— Будьте столь любезны.

Все же разговоры со свидетелями требуют изрядной выдержки.

— Она пела, наша девочка… хорошо пела, но разве пением прокормишься? А работу найти попробуй. О нет, ее не хотели брать… разве что подавальщицей. Неделю отработала, а ей ни монетки медной не заплатили… Она и пошла в натурщицы. Там ведь Айло, что плохого случится, если Айло рядом? Они с рожденья неразлучны были… ближе, чем родные. И в могилу вместе почитай, сошли.

Она не плакала. Не то слезы закончились, не то горе выжгло саму способность их ронять, но леди Аветта теперь говорила спокойно.

— Не подумайте плохого. Она вовсе не была из тех… девок. Она раздевалась и сидела, по часу, по два… порой — весь день. И просто сидела. А ее рисовали.

В альбоме кузена не было тех эскизов.

— Я знаю, что ей предлагали за… но Ромочка отказывала. Всем отказывала.

Или мать так думала.

Королевская Академия Изящных искусств… заповедник юных девиц не самого тяжелого поведения. Кто требует высокой морали от будущей актрисы или же балерины? Напротив, мечта многих — отыскать покровителя, который поможет сделать карьеру.

Или хотя бы скрасит унылое существование в четырех стенах.

Балетные крыски, живущие на крохотную стипендию, по расписанию, по распорядку, слабой надеждой на грядущее величие, всегда отличались цинизмом и особым здравомыслием, которое из всех ухажеров помогало выбрать самого перспективного.

А выбрав, вытянуть из него столько, сколько получится.

Вряд ли что-то сильно с той поры изменилось…

— Она пропала…

— Когда?

— Два месяца… пропала. А через день вернулась… вернули… и… вот, — сложенный втрое лист она вытащила из рукава. — Сказали, что она сама захотела.

Договор на отказ от претензий.

Стандартный. И оформлен по всем правилам.

Подпись. Печать.

Как бы матери ни хотелось признавать, но ее приемная дочь продала себя, всего на одну ночь, но, кажется, и этого оказалось слишком много.

Пожалуй, Виттар поспешил с выводами: опытные девицы к подобным договорам относились с предубеждением. Значит, первый опыт… неудачный, судя по всему.

— Они заплатили… и больше, чем здесь написано.

Двадцать золотых — неплохая цена для девочки из бедного района.

Но опытная крыска вытянула бы минимум втрое.

Безо всяких бумаг.

— За нанесенный ущерб… сказали, что подавать жалобу бессмысленно. Айло все равно подал… пробовал, но оказалось, что моя девочка сама виновата… что нет оснований…

— Ее порвали?

От договора слабо, еле уловимо, пахло кровью. Запах старый. И значит ли это, что девушка, подписывавшая бумагу, была ранена?

Могли ли ее заставить?

Если свидетели, чьи подписи стояли на договоре, из числа стаи, а нотариус хорошо знаком, то да.

Леди Алетта не спешила отвечать на вопрос. Она дышала ртом, часто и неглубоко, а руку прижимала к груди.

— Ее… обесчестили.

Это Виттар и сам уже понял. Его интересовало другое: ни один договор не дает права нападать.

— Тот… тот, кто это сделал… он не был в человеческом облике. Доктор сказал. Мы позвали доктора, чтобы помог… мы заплатили… а он… он сказал, что надо радоваться, что жива. Что если ее… тот, кто с ней был, что если он потерял контроль, то мог просто убить.

Предчувствие не обмануло. Дело оказалось куда более мерзким, чем представлялось изначально.

Кто покупает для подростка неопытную девушку? Это ведь убийство… или дело не в возрасте, но во вкусах? Тогда жертв должно быть больше.

Или схему отработали?

Покупка. Договор. Компенсация семье.

Деньги как способ решения проблемы. Отсутствие пострадавших. И у полиции нет повода открывать дело. Да и не особо стремятся они, понимая предел своих возможностей.

И тот, кто решил играть, постепенно уверяется, что дозволено все.

— А Ромочка жива осталась. Только она отошла и жить не захотела… повесилась.

И кузен не сумел смириться с потерей.

Знал ли он тех, кто был виновен в случившемся? Или речь шла исключительно о подозрениях, которые молодой и глупый альвин решил проверить?

Слежку устроил?

Бросил обвинения в лицо?

Либо же все было иначе: именно его провоцировали безнаказанностью? Двусмысленными шутками и, возможно, эскизами из числа тех, что отсутствуют в альбоме.

Как бы то ни было, но Стальной Король не зря обратил внимание именно на эту смерть.

А хуже всего то, что на договоре стояла знакомая печать: женщину покупал дом Лунного железа.

Совпадение?

## Глава 22. Следы войны

Нет, в чем Одена нельзя было упрекнуть — в непоследовательности.

В отличие от меня.

Я нервничала. И злилась. И тут же успокаивалась, уговаривая, что, в конце концов, всегда могу отступить. И сама же себе возражала, что вести себя подобным образом — глупость.

Но при этом ничего не могла поделать.

Зато ночь прошла без кошмаров, им в том бедламе, который творился в моей голове, определенно не хватило места. И уже от этого становилось смешно.

Я проснулась на рассвете и выползла из-под тяжелой лапы Одена. Травы кланялись, оседланные росами, костер погас, а на краю поля виднелись белые плесы тумана.

Оден или спал, или притворялся спящим, я же, присев на корточки, его разглядывала, пытаясь понять, можно ли считать Одена красивым.

Нет, он определенно лучше того первого моего ухажера, который, если разобраться, и ухажером-то не был, так, сосед и старый приятель, казавшийся мне неимоверно взрослым. И прыщи на лбу не отпугивали, и привычка с важным видом сплевывать сквозь зубы, и уши оттопыренные. Помнится, по лету они обгорали и шелушились.

Что с ним стало?

Надеюсь, жив. Возможно, и отцовская лавка уцелела… и теперь уже он, мой приятель, стоит за прилавком, засунув большие пальцы под ремень…

…а помимо лавки он унаследовал отцовский рост, склонность к полноте и ранние залысины.

Определенно, мое воображение на стороне Одена.

Он большой и сильный… можно ли считать это достоинством? Нет, в том, что касается переноски тяжестей — несомненно, а в остальном? И еще, помнится, старшие девушки, обсуждая кавалеров, советовали смотреть на руки, на то, чтобы средний палец был длиннее прочих… или вот еще смотреть, как он ест.

Пальцы были правильными, ел Оден много и жадно, а у меня правое ухо зачесалось верным признаком того, что краснею. Надо же… я уже и забыла, что когда-то умела краснеть. Неожиданно самой себе смешно стало. Сижу вот. Любуюсь.

Думаю о всякой ерунде.

С востока желтым шаром солнце подымается. И день обещает быть ясным, добрым… чего мне еще надо для счастья? Сама не знаю.

Я провела мизинцем по его скуле… и по переносице тоже. И вообще, вчера он особо не стеснялся, а у меня тоже интерес имеется.

А ресницы-то дрожат.

— Ты не спишь, — я убрала руку, почему-то за спину.

— Не сплю.

— Давно?

Наверное, с того самого момента, что и я.

— Зачем ты притворялся? — я не обвиняю, мне просто интересно.

— Чтобы не спугнуть тебя. Если хочешь, я и дальше притворюсь.

Подумав, я отказалась: это уже совсем не то будет. Да и подниматься пора, самое время путь продолжить, до полудня прилично еще пройти успеем.

Поле выглядело обыкновенным. Сочные стебли астрагала слались по земле, вытесняя тонкую хрупкую тимофеевку. Слался по земле лисохвост в вуали рыжей пыльцы. То тут, то там проглядывали розовые пятна клевера. И дрок тянул к солнцу уже обгоревшие до черноты ветви.

Поле выглядело совершенно обыкновенным.

Кружилась мошкара. Гудели пчелы. И толстый важный шмель пытался усидеть на яркой головке клевера, скатывался и подымался в воздух, раздраженный, но преисполненный готовности добраться до нектара. Меня он рассмешил… да и поле, повторюсь, выглядело настолько обыкновенным, насколько это возможно.

Вот только границы резковаты, без обыкновенной молодой поросли и малинника, выбравшегося из влажной тени леса, да так и застывшего на самом краю. Стоило приглядеться, и я бы увидела, что некто взял и вписал это поле, раз и навсегда поделив земли между ним и старым кряхтящим осинником. И не будь я так занята собственными мыслями, то обратила бы внимание на эту маленькую несуразность.

Наверное, обратила бы.

Но я сделала десяток шагов, прежде чем под ногой раздался такой знакомый хруст.

— Оден, стой!

Поздно. Он держался близко ко мне. И чудо, что сам не наступил на сеть. Я слышала, как боль пробуждает ловчие побеги.

— Не шевелись. Дыши носом. И не глубоко.

Он не стал спорить.

Сеть растекалась, живая и голодная, но спросонья она была неуклюжа… на что реагирует? На запах? Движение? Звук?

Медленно разворачивались хлысты сторожков. И желтые соцветия повисали в воздухе, готовые раскрыться. А если попробовать уговорить… нет, бесполезно. Ее ставил кто-то, кто был много сильней меня. И вряд ли он не предусмотрел возможность взлома.

Нет, усыпить не выйдет.

А вот обмануть…

— Не шевелись, умоляю… — я не могла даже обернуться, но верила — Оден послушает.

Мне же следовало спешить.

Закрыть глаза… вытянуть руку, осторожно касаясь стеблей тимофеевки.

Меня нет. Я ветер. Ветер скользит по верхам, заставляя стебли прогибаться. Волна идет от края до края, и сторожки разворачиваются за ней.

Теперь назад. Шаг. И замереть. Ветер повернем в другую сторону, и спрячем в нем меня… Одена… нет никого. Просто ветер. Сеть не верит — ей сделали больно.

Это зверь. На поле появляются звери. Например, косуля. Она пришла… из лесу пришла… и повернула в другую сторону. Я тревожу травы, вычерчивая на них след невидимого зверя. И ловчие лианы тянутся, стремясь опутать косулю.

Отступаю.

Зверь ловкий. Игра продолжается. Дальше от нас. Ближе к другому краю.

Беру Одена за руку.

Обхожу.

Двигаться надо медленно, прячась в собственной иллюзии, которая слишком зыбка, чтобы обмануть, но мне еще верят. И ветер путает следы косули. Шаг в шаг. Правильно. Мы одно — я и Оден. Нас здесь нет и не было никогда. Но пробудившаяся окончательно сеть вдруг теряет интерес к игре. Она пока не видит нас.

До края пять шагов.

Соцветия сторожков раскрываются, выплевывая облако пыльцы.

Четыре…

Скользят лианы, и скорость их возрастает. Мы обнаружены.

— Беги! — я несусь так быстро, как могу, но Оден движется еще быстрее. Он рывком выбрасывает меня с поля и падает сам, успевая за миг до удара. Зеленый хлыст рвется, задев ближайшую осину. Дерево трещит, и кора отлетает клочьями.

Сыплются листья и мелкие ветки.

Я вскакиваю на ноги и снова хватаюсь за Одена, кричу:

— Дальше!

У меня получается не выпустить его руку. И не споткнуться, хотя корни сами лезут под ноги. Слышу шелест, но не оглядываюсь, только молю лозу, чтобы на поле не было разрыв-цветов.

Наверное, лоза мстит за недоверие, поскольку сзади раздаются характерные хлопки.

И Оден падает, погребая меня под собой.

Мы катимся… куда-то катимся. Мелькают, мешаясь красками, небо, земля и трава. И острые грани камней пробуют меня на прочность. Падение завершается раньше, чем я успеваю испугаться.

— Жива? — Оден приподнимается на локтях, позволяя мне вдохнуть, но вставать не спешит.

Я же не в силах ответить, обняла его.

Меня трясло, не от потери сил, но от того, что могло бы случиться из-за моей рассеянности. Я ведь видела, как это бывает… поле и сеть, дремлющая, сонная, особенно по осени, по первым холодам. И кто-то уверенно шепчет, что сбежать несложно. Под забором уже сделан подкоп, а охрана отвернется, с ней ведь договорено… и надо попробовать.

Мама колеблется. А я знаю, что идти нельзя, что там, за забором, смерть. И у ловчих сетей хватит сил, чтобы проснуться. Более того, они теперь остро, острее чем прежде, чуют тепло.

Но кто прислушается к глупой девчонке?

И после вечерней поверки пятеро идут на прорыв. Им удается пересечь забор. И псов обмануть. И добраться до закаменевшей полосы, где под тонким слоем льда скрываются зеленые лианы.

Именно тогда всех выгоняют из барака. Поле освещено, сейчас оно не поле — сцена. И пятеро актеров играют в прятки с зелеными змеями. А те, и вправду медлительные, не торопятся заканчивать игру, оставляя иллюзию надежды.

И только когда первому из пятерки удается достигнуть края полосы, сеть начинает убивать. Она голодна и ее долго сдерживали, а теперь вот отпустили. И плети опутывают беглецов, давят, рвут… хуже собак. Запоздало, торопливо хлопают разрыв-цветы, но выпускают не пыльцу — игловидные семена, которые, попав на согретую кровью землю, спешат прорасти.

— Все позади, — Оден, убедившись, что угрозы нет, перекатывается на бок. — Сюда они не дотянутся. Эйо, ты же знаешь, что не дотянутся. Все уже позади.

Мы лежим на дне яра. Склоны его поросли тонкими хлыстами граба, и молодые деревья клонятся друг к другу, образуя причудливую аркаду.

На дне сумрачно, влажно и прохладно.

Безопасно.

Я уговариваю себя, что безопасно, что лианы, даже самые сильные, не способны выбраться за пределы сети дальше, чем на десяток шагов. А скорее всего вообще нас потеряли.

Повезло.

Я цела. Оден тоже.

Дважды повезло… трижды… и однажды везение иссякнет. Ему давно пора бы закончится… например, в той деревушке. Или еще раньше, во время грозы… в городке, где я подобрала Одена.

В любом из тех мест, которые остались за спиной.

— Ты поранилась. Кровью пахнет.

— Мелочь.

Ссадины на руках. И щеку, кажется, веткой располосовало. Шею жжет, и все-таки это — ерунда. Могло быть хуже, гораздо хуже. И будет, если я не начну думать головой.

— Я виновата, — в сумке найдется сухой тысячелистник, если разжевать — вкус премерзостный — то сойдет за повязку. — Я слишком задумалась… зазевалась… и едва нас не убила.

Кашица не желает держаться на щеке, сползает, и мне приходится подбирать и приклеивать ее снова и снова. А пальцы трясутся.

Оден молчит. Сказал бы сразу, что думает… но нет же, вежливый.

И выругавшись, я просто зажимаю царапину рукавом. Пытаюсь встать, но ноги не держат. И Оден приказывает:

— Сядь.

Сажусь. Оден обнимает, и сопротивляться сил нет, а мои выставленные локти для Одена — не аргумент.

— Все ошибаются, Эйо.

Пускай. Но сегодняшняя ошибка была глупа.

Мне следовало быть немного более внимательной.

— Конечно, чем больше опыта, тем меньше шанс ошибку совершить, но все ошибаются, — Оден заставил убрать руку и провел пальцем по ссадине. — Больно?

Да нет, не очень…

— И ошибка не твоя. Наша. Я и сам отвлекся.

Он вытащил флягу и, сунув в руки, велел:

— Промой.

Вместо тряпки — сухой белый мох, который остановит кровь не хуже тысячелистника.

— Мне следовало понять, что поле пахнет немного иначе. Знакомо. Мне прежде случалось сталкиваться.

Он сам держит моховую губку у лица, и шершавым сбитым пальцем поглаживает щеку.

— А ты смогла нас вытащить.

Ну да, осталось меня наградить за достижения… кажется, я произнесла это вслух, потому как Оден рассмеялся:

— Наградим. Когда выберемся, так непременно.

Выбираться пришлось в обход и круг сделать приличный, поскольку я не была уверена, как далеко распростираются границы пятна. Можно идти яром, он спокоен и следов вмешательства я не ощущаю. А потом поднимемся и…

Яр вывел к бело-золотой равнине верхового болота. И я выдохнула с облегчением: не знаю уж по какой причине, но альвы болот не любили, псы, впрочем, тоже. Верно, слишком уж нетороплива, тяжеловесна была эта земля, неподатлива к воздействию.

И сейчас протянулись под солнцем выгоревшие гряды, спрятались между ними зеленые ковры мочажин. Цвели багульник и болотный мирт, а на кустах голубики зеленели ягоды. Ноги проваливались в моховое покрывало. Звенело комарье… а ко мне возвращалась утраченная было уверенность. Все будет хорошо.

Я сумею.

К ночи мы добираемся до сухой земли, и я долго прислушиваюсь к лесу, пытаясь выловить тревожные ноты, предупреждающие об опасности. Но ничего не слышу.

И в конце концов, решаюсь покинуть безопасную землю.

Нынешний костер на сосновых сучьях пахнет смолой, я добавляю пару веток багульника, и Оден кривится: запах неприятен, зато гнус отпугнет. Я стягиваю сапоги, насквозь промокшие и, кажется, готовые развалиться, если не сегодня-завтра, то послезавтра точно.

Они и так изрядно вынесли.

Разглядываю собственные ноги. Ступни распухли и покраснели от болотной воды. И кожа на пальцах сморщилась. Мозоли старые. Мозоли новые… руки не лучше. И наверное, я ничем не отличаюсь от тех бродяг, которыми полны были дороги… оно и к лучшему, меньше внимания привлекать буду.

— От Лосиной гривы у нас два пути, — все-таки решения, касающиеся двоих, лучше принимать совместно. — Первый — в обход. Как по мне он безопасней. В предгорьях густые леса и спрятаться легко.

Ноги вытягиваю к костру, и жар щекочет ступни.

— Но я не уверена, что мы доберемся до Перевала вовремя. С середины осени леса в спячку впадают. И я слабею.

— А второй?

Оден не собирается менять привычек и устраивается рядом. Что ж, так даже лучше, сама бы я не решилась подойти к нему.

— Через Долину.

— И чем он тебе не нравится?

Всем. Там почти нет лесов. Поля, поля и снова поля, земля, разрезанная на лоскуты, и усмиренные реки в сбруе многих пристаней. Города, городки. Дороги.

Спрятаться не выйдет.

Однако я не уверена, что прятаться нужно…

Оден слушает, поглаживая след от ссадины, точно стереть его пытаясь. И я, подавив порыв сбежать, устраиваюсь поудобней.

— Ваши заняли Долину еще прошлой весной… так говорили.

И устроили знатную резню.

Псы долго пытались прорваться через заслоны альвов, а когда удалось, то попросту не сумели сдержать удар. А за линией обороны были даже не городки — деревни и хутора…

Нет, я не знаю, сколько во всем этом правды, быть может, ее вовсе и нет, а быть может, есть, но не та, что живет в историях, которые разносятся по землям лозы, обрастая жуткими подробностями.

Наверное, жертвы были. Куда на войне без них?

Войны больше нет, но есть ли в Долине мир? И если есть, то для всех ли?

— Год, значит, — Оден ласкает шею, и я запрокидываю голову. — Это много. Достаточно, чтобы навести порядок. И если там действительно встал гарнизон, то нам повезло.

Ему — возможно.

Но говорить не хочется. Я закрываю глаза, позволяя себе расслабиться. Его пальцы скользят по горлу, с каждым разом опускаясь все ниже, на волос, на нить, но в этой неторопливости есть своя прелесть.

Меня, кажется, дразнят.

— Когда случается прорыв… например, при осаде, — голос у Одена низкий. — То избежать некоторых… инцидентов невозможно.

Вторая рука оказывается под рубашкой.

— Война не бывает доброй, Эйо.

Это я и без него знаю.

— Но когда территория занята — дело другое. И свои, и чужие должны знать, что закон по-прежнему в силе. И что за преступлением последует наказание. Вне зависимости от того, кто это преступление совершил.

Ну да… наверное, при нем было именно так. И Оден наивно полагает, что все остальные сделаны по его образцу и подобию. Но спорить не стану.

Рука подымается. Шершавые подушечки пальцев едва-едва касаются кожи.

А Оден невозмутимо продолжает говорить.

— Только так возможно удержать равновесие. Особенно, если ты пришел надолго…

Он все-таки замолкает и, наклонившись, целует шею. И очень-очень нежно, доверительно, шепчет:

— Если вести себя иначе, мелкие конфликты обязательно перерастут в крупные… а с ними разобраться куда как сложнее.

Большой палец вычерчивает полукруг под грудью…

— Не бойся, моя радость.

Чего именно в данный момент не бояться?

— Ты ведь будешь со мной. А меня никто из наших тронуть не посмеет.

Мне бы его уверенность.

— Мы просто попадем домой много быстрее.

Он — точно. Я — возможно.

— Все хорошо?

Оден останавливается, позволяя мне сделать выдох. Но это еще не значит, что он позволит уйти.

— Да.

Мама бы эти игры точно не одобрила. Папа, скорее всего, понял бы… но больше нет ни папы, ни мамы… и вообще, может статься, никого, кроме Одена, с которым мы, вероятно, расстанемся куда раньше, чем я предполагала.

Но об этом я думать не стану.

Не сегодня. Не сейчас.

И повернув голову, я дотягиваюсь губами до белой шеи, за которую так и не взялся загар. На коже еще вьется узор из шрамов, а на вкус она солона, как те камушки, которые мы собирали на пляже. Тогда нам они казались вкуснее сладостей из лавки найо Руами.

А Оден вдруг замирает.

— Скажи, место действительно так уж важно?

О чем он… ах да.

— Имеет. Мертвое, как то поле, выпьет меня досуха. А живое — наоборот… и чем больше оно живое, тем больше я смогу взять.

И отдать Одену. В этом же весь смысл.

— На Лосиной гриве открываются ключи. Чистая вода. Чистая земля. Она поделится силой.

Если повезет, я услышу зов. Поэтому Оден прав — сейчас следует остановиться. Но когда он встает и уходит, мне становится обидно почти до слез.

Все-таки привязалась, глупая Эйо.

Вместо того чтобы плакать, возвращаюсь к костру, сапогам, уже изрядно продымившимся, но еще мокрым, и обычным ежевечерним заботам. И то — время позднее, а вставать придется с рассветом.

Чем раньше дойдем — тем оно лучше.

Возвращение Одена я прозевала. Он двигался совершенно бесшумно, не специально, предполагаю, но в силу привычки. И на сей раз место занял по ту сторону костра.

— Кажется, я немного переоценил свою выдержку, — это не извинение, скорее уж объяснение. — Эйо…

Огонь окрашивает его лицо в багряные тона.

— Если вдруг окажется, что дома тебе… не очень рады, ты позволишь о себе позаботиться?

— Из чувства долга?

— Нет.

Я жду продолжения, и Оден подчиняется:

— Я хочу, чтобы ты и дальше была со мной.

— В качестве кого?

Скользкий вопрос, и ответ очевиден для обоих: в качестве любимой игрушки.

— Ты хотела дом. У тебя он появится. Ты больше не будешь ни голодать, ни нуждаться, ни подвергать свою жизнь ненужному риску. Если появится желание заниматься чем-либо — я не буду препятствовать. Равно, как если и не появится.

Чудесное предложение. Вот только тянет вытащить из костра ветку и со всей дури опустить ее на эту светлую голову. Глядишь, в ней что-нибудь и прояснилось бы.

— А твоя невеста что скажет?

— Забудь о ней.

Ну да, где уж даме из Высших обращать внимание на такую досадную мелочь, как я. А мне уж и вовсе по статусу не положено над подобными вещами задумываться.

И ведь в чем-то он прав.

Он действительно даст мне дом, такой, который я захочу, и защиту. Не нужно будет прятаться, выживать, думать о том, где и как я проведу завтрашний день.

Я забуду о голоде.

И о том, каково это спать на земле, которая начинает подмерзать, чувствуя приближение осени. О затяжных дождях и вечном ознобе, что рано или поздно закончится воспалением легких. О хищниках, не важно, двуногих ли, четвероногих…

Я получу если не все, что пожелаю, но многое.

Вот только тошно отчего-то.

— Если мне будут не рады, — руку от ветки я убрала, поскольку очень уж велико было искушение, — то я просто-напросто вернусь за Перевал. Осяду в каком-нибудь городке поспокойней.

Если сумею таковой найти.

Мне ведь уже не страшны будут ни грозы, ни люди, а силы останутся, говорят, их даже прибавляется, немного, но при моих талантах любая кроха важна.

— Или в деревню подамся… там мои умения пригодятся.

— Это неразумно.

Ну да, наверное.

— Почему?

Ему действительно важно знать? Похоже на то.

— Потому что я не смогу жить по твоим правилам. И если уж заводить семью, то настоящую, такую, где я люблю, и где меня любят.

— А если такую не получится?

— Тогда буду одна.

Он молчал минуту или две, а потом тихо произнес:

— Все время забываю, насколько ты молода.

И склонна к пустому мечтательству. Знаю. Но реальность и так слишком многого от меня требует, поэтому хочу себе кусочек сказки в личное пользование.

Пусть бы и совсем-совсем маленький.

## Глава 23. Охота

Как и следовало ожидать, ни в морге, ни на месте преступления Крайт ничего нового не обнаружил, отчего испытывал глубочайшее чувство вины. Ему все еще казалось, что любую проблему можно решить с лету, а когда не выходило, Крайт терялся и впадал в задумчивость.

— Переоденься во что-нибудь приличное, — велел Виттар.

Одежда щенка пропиталась городской вонью, среди которой солировала яркая нота формалина, небось, привязавшаяся еще в морге. И самого Виттара запах этот не сильно смущал, но вот в месте, куда им предстояло отправиться, лучше было бы не привлекать особого внимания. Да и запахи — полбеды. На обшлагах пиджака появились пятна. И манжеты рубашки выглядели затертыми, неопрятными.

Как у него выходит?

— Я… — Крайт не спешил уходить. — Я бы хотел кое-что показать вам… в лаборатории. Если вы… может быть, вы найдете время…

Он глянул исподлобья.

— Это за Перевалом, — добавил, точно зная, что теперь Виттар найдет время и спустится. — Аномалия.

И тут же, словно испугался, что пообещал слишком много, добавил:

— Я не знаю, связано ли это с… с вашим братом.

Под лабораторию Виттар отдал подвалы. Хорошие каменные подвалы, появившиеся задолго до того, как дом принял нынешнее обличье. Некогда сами эти коридоры и были домом. И убежищем. И тюрьмой. И склепом, который, впрочем, лет двести тому решено было перенести. Здесь устраивали то ледник, то винный склад, то хранилище, при том, что хранили не всегда разрешенные законом вещи… Ходили слухи о подземных ходах, ведущих к реке, и о сокровищах, спрятанных Торхеймом Злою Секирой, который якобы не погиб в море, но сумел вернуться домой.

О призраках. Невинно замученных жертвах.

О крысах столь огромных, что сами способны были охотиться на кошек, а то и на людей.

О потайной жиле, которая начинается от самого центра мира и идет в обход Каменного лога. Будто бы в ней заключена истинная сила дома Красного золота.

Как бы там ни было, но среди всех обличий последнего времени — Виттар помнил свое разочарование, когда вместо ожидаемых им сокровищ, он наткнулся на бочонки с солониной, кувшины оливкового масла и каменные полки, на которых вызревали сыры — лаборатория больше всего соответствовала настроению дома.

Газовые рожки наполняли древний зал зыбким светом, и тот преломлялся в зеркалах и отполированных плоскостях приборов — назначения многих оставались для Виттара загадкой. Привычно гудел воздуховод, расширенный, невзирая на затраты, и крылья ветряка слабо шевелились, как и многосуставчатые лапы копира, что замер в углу этаким стальным пауком. Кульман под ним был чист, а глаза из горного хрусталя задернуты шторками. В переплетении стеклянных и железных труб, тонких, с волос в разрезе, металась молния, рыжая, как Крайт. На столах царил знакомый беспорядок.

Тубы с чертежами. Тубы без чертежей, раскрывшие черные зевы, словно оружейные стволы. Чертежи без туб, перемешанные с листами кальки. Банки всех размеров. Пробирки в железном штативе, почему-то перекошенном на один бок. И механический сепаратор, оседлавший табурет, который чудом выдерживал вес прибора.

Куски хрусталя и металла.

Записная книжка, исчерканная, изрисованная.

Миска с костями, кажется, куриными. И фарфоровый кофейник, правда, без крышки, которую с успехом заменял круглый ониксовый шар.

— Я… я уберусь, райгрэ Виттар. Честное слово, — Крайт подобрал потемневший огрызок и отправил его в мусорное ведро.

А ведро зазвенело, и Крайт, охнув, кинулся спасать что-то очень важное и ценное.

Неисправим.

Карта, раскинувшаяся на полу, являлась копией той, которая висела в библиотеке, вот только над ней раскинулась паутина разноцветных нитей. Вычерченные на стекле, они казались висящими в воздухе.

— Видите?

Крайт прижимал к груди нечто сложное, стеклянное-металлическое, ощетинившееся патрубками и каменными иглами.

— Поставь своего…

— Это для поисков, — пояснил Крайт и, встав на колени, выпустил существо. Во всяком случае, оно казалось довольно-таки живым.

Бронзовая сороконожка, чей панцирь сиял и переливался. И тонкие конечности с трудом удерживали слишком грузное тело. Но вот внутри что-то щелкнуло, и чешуйки панциря поднялись, выпуская тончайшие стебельки-паутинки. Одни были выше, другие ниже, и вот уже сороконожку окружило облако шевелящихся шелковых нитей.

— Ее можно настроить на определенный образец… — Крайт не спешил подниматься. — Она очень чувствительная… даже на большой территории. А если зону поиска ограничить, то чувствительность возрастает.

Сороконожка не спешила двигаться, она раскачивалась, и пушинки клонились то влево, то вправо.

— Как десяток самых лучших ищеек… я ведь слышу все и сразу…

А сотворенное Крайтом существо — одну-единственную ноту в симфонии мира.

— Сначала я пробовал искать вашего брата, — Крайт протянул руку, и сороконожка защелкала, словно жалуясь на что-то. — Но параметры очень размытые…

Но на этом эксперимент закончен не был, иначе Крайт вряд ли бы рассказал об опыте, который считал неудачным. Все-таки щенок и сам не способен адекватно оценить то, до чего доходит.

— Я настраивал… на вас вот… всегда показывала, где вы есть. И еще на других тоже… и на королеву, — последние слова он произнес шепотом и торопливо пояснил. — Мне подумалось, что если она где-то след оставила, то это место будет опасным. И надо предупредить…

— Нашел?

— Вот, — он ткнул в красную паутину, раскинувшуюся от холмов. — Там еще долго эхо стоять будет. А здесь что-то другое…

Судя по карте — топи, в которые определенно лезть не стоит.

Следующее красное пятно — Карийская пустошь, где до сих пор нет надежных троп.

О да, Королева оставила изрядно подарков тем, кто пойдет по землям Лозы. И нынешняя карта — дорогой подарок.

— Но самое странное, это тут, — Крайт указал даже не на нить, на несколько алых точек, которые бы Виттар принял за случайные капли краски. — Я не сразу внимание обратил. Ну она вроде как нашла точку…

Сороконожка медленно поползла по паутине.

— …и ее отметила. А потом вдруг отметила ту же точку, но совсем рядом… я подумал, что просто слабый след, расплывчатый, она же примерно место показывает. Но еще через пару дней опять… и вот снова.

Зависнув над пятном, сороконожка судорожно шевелила конечностями и раскачивалась. Шелковая паутина облепила тело, и существо выглядело озадаченным.

— И если бы след был совсем уж слабым, она бы не услышала. Получается, что вроде бы и не слабый… и на месте не стоит.

Аномалия.

Та самая аномалия, которая движется.

— И ночью она его легче находит. А днем бывает, что и не слышит вовсе.

Крайт замолчал. Хмурый. Недовольный или скорее взбудораженный. Он желал получить разгадку, желательно прямо в сей миг, но Виттару нужно время.

От точки к точке… дорога?

Но дороги в стороне, а с ними и города, городки, гарнизоны. А здесь что? Лес? Не из исконных, отмеченных алыми пятнами, но обычный настолько, насколько в той стороне может быть обычен лес.

Равнина…

Предгорья. И чаша Долины на пути… а за чашей — Перевал.

И не к нему ли движется Аномалия Крайта?

Но почему таким странным путем… и что будет, когда эта аномалия достигнет цели?

— Она ведь не может вернуться, правда? — для Крайта Королева Мэб — воплощение зла, иррационального, размытого, но меж тем вполне реального, чтобы испытывать страх.

— Не может.

Но это не значит, что Королева не способна нанести удар.

С нее станется уничтожить мир по прихоти своей.

Что ж, грядущий разговор с Королем будет непростым. Но до встречи Виттар желал бы выяснить еще кое-какие детали по порученному ему делу.

Королевская Академия изящных искусств располагалась в старом трехэтажном здании. Драгоценной мантией покрывала его глянцевая зелень плюща, и стрельчатые окна отливали на солнце, словно камни, эту мантию украшающие. Корону из трех декоративных башенок украшали флюгера. За пышными гривами кустов скрывались хозяйственные постройки, и домик смотрителя, и узкие длинные корпуса для учеников, которым было дозволено проживать при Академии.

Крайт, позабыв о солидности, крутил головой. Это детское любопытство забавляло Виттара, потому он и не одергивал щенка.

Все-то ему интересно.

И высокая ограда, чьи стальные прутья завершались остриями в виде королевских лилий, и ворота, распахнувшиеся с похвальной поспешностью, и широкая аллея, по которой неторопливо катился экипаж: Виттар не сомневался, что о его появлении доложат, и ректор найдет время встретить гостя лично. Крайт же разглядывал тяжелые старые каштаны, которые, впрочем, отцвели. И лавочки в тени каштанов… и студентов, на этих лавочках…

Студентов не было.

Странно. День ясный, теплый и время послеобеденное, когда большая часть занятий уже окончена. Виттар помнил собственную учебу, пусть бы и не в этом заведении — порядки в псарнях были не в пример строже. И тем удивительнее полная безлюдность парка.

Крайт же вдруг насторожился.

— Тут… тут нехорошо, — сказал он и ущипнул самого себя за ухо. — Не понимаю…

Он, позабыв о приличиях, высунул голову в окошко и дышал, уже не носом, ртом, часто и поверхностно, словно пробуя воздух на вкус. Виттар не вмешивался: хорошо или нет, но в Академии определенно творилось что-то неладное.

— Тут… боятся.

— Кто и кого?

— Все, — Крайт достал из кармана очочки в тонкой оправе. Стекла были желтыми. — Наверное, все… просто вот… ощущение такое.

Если раньше Виттар собирался отпустить мальчишку — пусть бы прогулялся по территории, поговорил со студентами, ему всяко больше бы узнать удалось — то сейчас эта мысль показалась неудачной.

— Далеко не отходи, — Виттар бросил взгляд в зеркало, убеждаясь, что выглядит должным образом. — Смотри. Слушай. Помалкивай.

Как и предполагалось, ректор вышел встречать.

Человек. Довольно высокий. Крепкий. Тяжелый в кости. Пожалуй, из него вышел бы воин, но человек предпочел другой путь, лучше, хуже — Виттар не знал. Он лишь видел, что прожитые годы и маленькие слабости оставили свой след. Человек обрюзг, расплылся, обзавелся залысинами и круглым животом, на котором ныне сложил пухлые ладони, не то из-за удобства, не то из опасения, что сам по себе живот не удержится. За его спиной возвышались четверо, тоже люди, и мантии их были на тон светлее. Что ж, ректору пристало являться со свитой.

— Премного рады приветствовать райгрэ Виттара из рода Красного Золота, — глубокий бас звучал весьма торжественно. И степенный поклон был исполнен с чувством собственного достоинства.

— И я рад. Экскурсию устроите?

— С превеликим удовольствием.

Свита расступилась, пропуская Виттара и Крайта, который держался тихо, незаметно, насколько это было возможно.

— Наше скромное заведение…

Ректору не раз и не два случалось встречать гостей, быть может, не столь высоких, но всяко стоявших выше его. И он научился держаться одновременно и почтительно, и свободно, без обычного для людей подобострастия. Рассказ его был выверен, и в то же время чувствовалось, что этому человеку в удовольствие еще раз продемонстрировать собственные владения. Он с гордостью показывал просторные классы и лекционные залы, наполненную светом студию и зеркальный зал, где занимались маленькие балерины.

Вот только двери зала, новые, из толстого дуба, были снабжены массивными засовами.

А помимо педагога — сухой женщины со стервозным лицом, при балеринах находились трое мужчин. Ректор назвал их помощниками.

И Крайт, было завороженный балеринами, вдруг дернулся, как от пощечины.

Ужас в глазах девушек и внезапная неловкость их, которую попытались выдать за скромность — не привыкли ученицы к подобным гостям — и вовсе был непонятен.

Равно как и тишина в коридорах Академии.

И после музыкальных комнат, Виттар прервал монолог ректора:

— Думаю, нам стоит побеседовать наедине…

Крайт остался на попечении профессоров, которым было предложено экскурсию продолжить.

Кабинет ректора не отличался ни размерами, ни особой роскошью. Виттар осмотрелся.

Стол. Секретер. Книжные полки. Пара кресел и старый шкаф, за стеклянными дверцами которого выстроились ряды разноцветных папок. Запах кофе и… коньяка?

— Простите, могу я узнать цель вашего визита? — ректор не смел садиться и явно нервничал. — Вы желали бы устроить к нам вашего… подопечного?

О том, чтобы отправить Крайта доучиваться, Виттар думал, но от мысли отказался: с характером мальчишки от такой учебы вреда больше, чем пользы. Смирно вести себя не сумеет, а будет хорохориться — порвут.

— Я желал бы понять, что здесь происходит, — Виттар сел в гостевое кресло, показывая, что пока готов играть по правилам.

— Вы… вы сами видели, — ректор поспешил занять место напротив, а в глаза смотреть отказывается.

Говорить он не станет. Не сразу.

Боится?

Не Виттара, точнее, его тоже, но кого-то кроме…

— Хорошо, начнем издали. Айло Баттенс ваш студент?

Вопрос был удачен. Ректор подобрался, сжал губы, словно запирая то, что хотел бы сказать.

— Он был отчислен.

— Давно?

— Две недели тому.

— За что?

— За… за грубость.

И не только. Возможно, этим отчислением ректор пытался перерубить нить, что удерживала студента в городе. Переезд мог бы спасти мальчишку.

— Он что-то натворил? — все же человек не выдержал. — Он, возможно, резок, но это в силу возраста… и мальчик весьма талантлив. Исключительно талантлив, я бы сказал. На недавней выставке его работа могла бы получить первую премию… стипендию…

— Но не получила?

— Нет, — ректор сжал кулачки. — Вы же сами понимаете… его кровь… и нынешняя ситуация… совет попечителей был категорически против. Нас могли счесть неблагонадежными.

И мальчишка остался без стипендии, на которую рассчитывал.

Девчонка решила спасти.

— Я прошу вас проявить снисходительность и…

— Его убили, — Виттар прервал ректора. — Мне поручено найти виновных.

Он не стал уточнять, кем именно поручено: человек неглуп, сам поймет.

— Вы же понимали, что к этому все идет?

Ректор вытащил из рукава платок и промокнул лысину.

— Не до убийства… не до убийства… я предлагал ему уехать. Я написал рекомендательные письма моей… знакомой. Она искала художника, а мальчик был талантлив. По-настоящему. Идемте, я вам покажу.

За кабинетом имелась еще одна комната, крохотная, едва вместившая кровать и умывальник.

— Мне иногда приходится задерживаться здесь, — пояснил ректор.

И Виттар сразу понял, что именно ему хотели показать: картину.

Комната. Зеркало. Синее трико и белый пух пачки. Девочка-балерина, застывшая на кончиках пальцев. Не из прим, и вряд ли когда-нибудь станет, так, типичная балетная крыска, отданная родителями в Академию с робкой надеждой не то на грядущую славу, не то на верный заработок. Старательная. Усердная. И не без искры таланта, иначе бы не взяли… По выражению лица ее, даже не лица, тени его, отраженном в зеркале, можно было прочесть всю историю недолгой ее жизни.

Картина написана крупными небрежными мазками. И цвета яркие, резкие даже.

— Я хотел спасти его…

Не получилось.

— Вы знаете, кто мог желать ему смерти?

Знает. Но будет молчать. И голос совести куда слабее голоса благоразумия.

— Нет, — ответ дан так, что становится ясно: ректор принял окончательное решение. Возможно, будь Виттар человеком, поверил бы.

Но он позволил ректору вернуться в кабинет и сел, показывая, что разговор не окончен.

— Давайте я изложу факты. Вы боитесь. В основном, как понимаю, за девушек, если приставили к вашим балеринам охрану. Но не считаете ее достаточно надежной, поэтому заменили дверь. Однако это все, на что вы способны. Следовательно тот, кого вы боитесь, стоит выше вас. И полагаю, выше попечительского совета, если даже он не способен остановить произвол. Кто-то из Высших?

Молчание.

— Мальчик умер потому, что пытался добиться справедливости. Но началось все с вашей натурщицы… неприятная история, но девушка была связана с вами весьма условно.

Почему люди думают, что упрямое молчание заставит собеседника отступить?

— Напрямую ее смерть с Академией не свяжут. Да и оснований для суда нет… не напрямую… помнится, в свое время я сам заглядывал в Академию. Любовался на балерин. Натурщиц. Или вот арфистки еще очень нравились… я им тоже. Но все было добровольно. Кто изменил правила?

Тишина. Человек покраснел, и глаза налились кровью, Виттар надеялся, что этот разговор не закончится для ректора апоплексическим ударом. Было бы жаль потерять хорошего профессионала, искренне за дело радеющего.

И повернувшись к окну, Виттар продолжил.

— Род Лунного железа? Конкретное имя узнать будет не так и сложно. Я готов переговорить с каждым… профессором, служащим, студентом… но это отнимет изрядно времени.

Которого у Виттара не так и много.

Сколько понадобится стае, чтобы прийти к закономерной мысли о собственной безнаказанности. И о том, что местные аллеи весьма подходят для охоты.

— У… вас не получится доказать.

Виттар и не собирается что-либо доказывать. Ему нужна информация, а Стальной король уже сам решит, что с ней делать.

— И они просто шутят… я пытался разговаривать с райгрэ… но это же просто шутки. Он обещал, что ничего не случится.

Случилось. И шутки далеко не всем гляделись шутками, если людям пришлось принимать меры.

— Их не в чем обвинить.

Человек был прав и в то же время ошибался.

— С этого дня территория Академии закрыта для посторонних. Всех посторонних… — Виттар пришлет своих людей, которые проследят, чтобы запрет исполнялся. — Это временная мера, связанная… сами придумаете, чем объяснить.

— Но…

— К каждой группе студентов вы приставите куратора, который будет находиться при группе неотлучно. В случае опасности куратор подаст сигнал. И уведет студентов в безопасное место.

Если успеет. И по выражению лица ректора ясно: подобные меры он полагает излишними.

— Вы не понимаете. Стая попробовала крови, и те шутки, которые они играли раньше, действительно были шутками. А вот теперь вам будет не смешно.

Королевская Академия находится под покровительством Стального Короля.

И кровь, пролитая здесь, вполне может считаться вызовом.

Случайность?

Или еще одна нить из гобелена, сотканного жилой Лунного Железа?

— И да, я хотел бы выкупить у вас картину…

Ректор кивнул. Похоже, проблемы живописи теперь его волновали мало.

В Академии пришлось задержаться надолго, а дома Виттара ждало приглашение и записка: Стальной Король будет рад принять его, но завтра. Перед балом.

И следовательно, присутствия на балу не избежать, что совершенно Виттара не радовало.

Жаль, что Тору нельзя взять с собой. Ей бы понравилась…

Его найденыш опять играл, и на сей раз не стал прерываться. Музыка тоже осталась прежней, мягкой и убаюкивающей.

Стянув перчатки, Виттар развязал галстук, отправил сюртук в угол, а сам устроился на ковре. Он положил голову ей на колени и, когда Тора прекратила играть, обнял ее ладошку.

— Устали?

Ее пальца пробежались по волосам.

— Как собака, — честно ответил Виттар.

Надо заказать ее портрет, чтобы потом, когда она покинет этот дом, хоть что-то осталось.

Но Виттар смутно подозревал: портрета будет недостаточно.

## Глава 24. Разноцветные сны

Она давно не приходила, но было бы наивным считать, что Оден вовсе избавился от внимания Королевы. Правда, на сей раз обошлось без ямы и пыточной.

— Настроение не то, — меланхолично заметила Королева. — Зло тоже нуждается в отдыхе. Садись.

Оден огляделся.

Зеленый луг, расшитый травами, и мутноватое небо. Солнце просвечивает сквозь туман, словно бельмо на гигантском глазу, и его зыбкий свет меняет Королеву.

Она сидит на краю платка, из тех, черных, разрисованных алыми маками или же розами, что так милы крестьянским девкам. И Ее Величество ныне сменили облик. Ей к лицу простая белая блуза, и саржевая юбка, грубая, подчеркивающая девичью хрупкость Королевы. Вместо драгоценных камней на шее висят стеклянные бусы. И косы уложены короной, и цветные ленты, что спускаются по плечам — чем не лоза перевоплощенная.

— А у тебя приземленные вкусы, если такое нравится, — заметила Королева и повторила: — Садись, не испытывай терпение.

Оден присел на край платка. Бросил взгляд на руки, убеждаясь, что свободен. И Королева небрежно бросила:

— Мир Грез переменчив.

И не надо гадать, в чьей власти совершить перемену.

— Правда, маленькие девочки очаровательно наивны? И так похожи… все верят в любовь. И в то, что если уж суждено влюбиться, то это навсегда?

— Не трогай ее, пожалуйста.

— Почему? — она потянула за ленту, и косы упали на плечи, темные, тяжелые, Оден помнил, что на ощупь они похожи на змей.

— Это лишь твое больное воображение, дорогой, — заметила Королева. — Ты меня несколько… демонизируешь.

— Причины есть.

— Неужели?

Странный разговор и странный мир. И Оден не удивляется, когда в подставленный королевой кувшин льются небесные туманы, чтобы превратиться в молоко.

— Скажи, зачем ты пришел на Перевал? Точнее не ты, вы… — она разлила молоко по глиняным кубкам. — Будешь?

Отказываться было бы неблагоразумно.

Да и пожелай она отравить Одена, не важно, во сне ли, наяву ли, давно бы сделала.

— Именно, — согласилась Королева, передавая некрасивую, кривовато обожженную посудину. Оден постарался взять так, чтобы не прикоснуться к белым пальцам Мэб. — Десять лет тому граница проходила по ту сторону гор… двадцать — за рекой… тридцать… да и мне ли рассказывать, ты же не глуп, ты сам все понимаешь.

Война началась давно, тихая, подспудная, состоящая из пограничных стычек, которые чаще всего заканчивались поражением альвов. И постепенно, год за годом, граница подползала к горам. А потом и Перевал, узкая расщелина в каменной плоти скал, соединяющая обе стороны мира, перешел под власть Стального Короля.

— Тебе поручили Гримхольд. Тебе, Оден, второму по силе после Короля, и крохотнуюю приграничную крепостицу?

— Мне нужен был отдых.

— И как отдохнулось? — лукавая улыбка и по-прежнему мертвые глаза. — Отдыхают дома, Оден. Ты же хотел вернуться… но тебя попросили. Всего-то год… или полтора… больше никаких войн, раз уж ты устал от схваток. Просто навести порядок. И молодняк поучить.

— Что в этом плохого?

— Ничего, — согласилась Королева. — Признай, вы ведь готовились нанести удар.

— Если и так, то я был не в курсе. В Гримхольде только гарнизон и стоял.

Из тех самых мальчишек, которых Оден учил. И должен был сберечь, но вместо этого заставил держаться, пока пробивалась к поверхности лютая дикая жила.

— Конечно, только гарнизон, — Королева склонилась над плошкой. Молоко она лакала. Мелькал длинный язык, и белые капли оседали на алых губах королевы. — Пока только гарнизон… но вы тянули жилу. И Стальной Король лично явился ее закрепить. Сколько лет ей нужно, чтобы набрать силу? А там и отростки пустить под горами… за горы… я лишь ударила первой.

И проиграла.

— У нас был шанс. Пей.

Молоко не имеет вкуса, наверное, Оден просто забыл, каким оно должно быть.

— Если бы у нас получилось пройти Перевал, мы бы победили. Ты дал Королю время, а мой венценосный брат был достаточно умен, чтобы воспользоваться и временем, и предлогом. Перевал открыли с вашей стороны… спустя месяц. Всего-то месяц, Оден. Хочешь сказать, он не готовился к войне?

— Я не могу обсуждать действия моего короля.

Даже в безумном сне. И Королева Мэб фыркает, отчего молоко разлетается клочками тумана.

— В этом ты весь, верный пес, готовый служить всегда и во всем… тебе и награды не нужно. С тебя хватит осознания, что ты исполняешь свой долг. Меня это в вас всегда поражало. Но не волнуйся, он тебя наградит. Объявит героем. Вручит медаль… или даже две… пожертвует земли за Перевалом, там на многих хватит. И закроет глаза на твою маленькую слабость, противоестественную по мнению многих. Что хмуришься? Это ведь ты сказал, не я, я лишь повторяю.

От молока мутит. И не молоко это вовсе — яд, пусть и не смертельный.

Нельзя глотать отравленные туманы.

— Это не яд, Оден. Это совесть, — Королева выливает последние капли в ладонь, позволяя катиться по синей ниточке вены. — Ты ведь сам все прекрасно понимаешь. Ей позволят существовать… где-нибудь на краю твоей замечательной жизни, так, чтобы твой героический образ не портила.

— Я не позволю ее обидеть.

— Неужели? Ну да… ты постараешься ее приручить. И у тебя получится, мы оба это знаем. Создашь сказку для двоих… будешь поддерживать, пока не надоест. А когда надоест, Оден? Что с нею тогда станется? Для нее ведь все всерьез будет. Она не умеет отличать иллюзии от реальности.

Совесть ли, молоко ли, но тугой вязкий ком подступил к горлу.

— Зачем ты это говоришь?

— Хочу, чтобы ты задумался.

И отступил. Королева не стала разубеждать, но вытащила ленту из волос и подарила ветру. Тот подхватил, атласную, легкую, змеей скользящую над травяными покровам.

— Помнишь сказку о живой и мертвой воде? Вся вода рождается живой, но в мертвой больше силы.

— Поэтому ты убивала источники? Таких вот девочек, как она?

— А ты — мальчиков, — у нее всегда были ответы. — Когда отправлял на прорыв во имя Короля. Жалел пехоту? Жалел… но жалость плохо уживается с долгом. И не было девочек, не было мальчиков, но были ресурсы, а еще цель, которая казалась достаточно великой, чтобы оправдать любые средства. Кстати, Оден… ты ведь и сам в какой-то мере ресурс. Главное, ведь не задумываться над этим, верно? Не задавать ненужных вопросов. Излишнее любопытство не простят даже герою… да и вообще, мертвые герои куда как удобней живых. Там, куда ты идешь, понадобится сила… много силы.

— Я знаю, чего ты хочешь, но я не причиню Эйо вреда.

Еще несколько лент теряются в травах. И волосы, темные тяжелые волосы Королевы, рассыпаются, укрывая узкие плечи. Даже руки скрываются в этих волосах. Она становится похожа на большую мерзкого вида птицу, и белые ладони — те же птичьи лапы.

— У вас могут оказаться разные представления о том, что есть вред.

Она взмахнула руками, уже не руками — крыльями, с которых осыпались обсидиановые перья. Они полетели в лицо, целя в глаза, и Оден едва успел прикрыть глаза руками.

Проснулся.

На рассвете, который научился ощущать так же, как ощущал закат или полдень. Эйо спала. Забралась под руку, прижалась к груди и еще вцепилась, точно боясь, что он вдруг встанет и уйдет.

Вереск. Мед.

И капля серебра.

Оден провел пальцем по тыльной стороне ее ладошки. Шершавая занозистая кожа, наверняка смуглая, потому что Эйо некогда думать о том, как уберечься от загара и от царапин, мелких ежедневных ран. И она уже отвыкла от той, прежней жизни, какой бы она ни была.

Ей нужен дом, надежный и каменный.

И сад — альва не сможет долго прожить взаперти.

Безопасность. Спокойствие. Защита.

В деревню она уедет, как же…

И Оден, коснувшись теплого носа, сказал:

— Доброе утро, радость моя.

Ему хотелось бы увидеть, как она просыпается. Потягивается — это да, не понимая, насколько дразнит его. Зевает. Морщит этот самый нос, обгоревший на солнце и шелушащийся. Ресницы слипшиеся… темные? Светлые? Какого цвета ее глаза?

Сама она, какова?

— Доброе утро, — ворчит… сонный вереск, пьяный мед. — Туман…

Прощальный подарок королевы?

— Не люблю туманы.

Оден знает. И еще ей не по вкусу ранние пробуждения. И лес после дождя, когда любое прикосновение вызывает водопад. И открытые пространства — она чувствует себя незащищенной.

Наверняка, есть множество других вещей, которые она не любит.

Или любит, как сливки.

Придется ли ей по вкусу мороженое? Оден надеялся, что та лавка, в которой уже три сотни лет делали королевский пломбир, пережила войну. И рецепт, передававшийся из поколения в поколение, сохранен. А шоколад? Какой ей нравится? Исконный, горький, который принято пить, добавляя каплю коньяка… или новомодный, вареный с молоком и орехами?

В городе сотня мест, которые Оден хотел бы ей показать, но… какие из тех дверей он действительно сумеет для нее открыть?

— Какой-то на редкость мерзостный туман, — Эйо зевнула.

Именно. От него и мысли дурные, путаные.

И тошнит по-прежнему.

Лосиную гриву он почуял издали: ветер донес аромат цветущего вереска. И сосновой живицы, что плавилась на солнце. Песка. Камней. Воды, пробиравшейся сквозь толщу гранита.

Звенел в поднебесье жаворонок.

И Оден понял, что теряет разум. От тягучего, густого воздуха, от жара, запахов, самого этого места, которого он даже не видел.

Родник плеснул в лицо ледяными брызгами и спрятался под камни, чтобы выбраться чуть дальше. И снова, подарив один-единственный глоток воды, уйти.

Он играл, дразнил, но сдавшись, напоил-таки допьяна, и зубы заломило от холода.

— Догоняй, — за волосы дернули и отпустили.

Вода смеялась.

Вился след, вереска по вереску. Рядом. И чуть дальше.

Всегда на расстоянии вытянутой руки.

— Не поймаешь…

Она сама хохочет, Эйо, радость… его радость.

Не спрячется. Не уйдет.

И дикий хмель бродит в крови, как когда-то очень давно, когда Оден был свободен от долга, Короля, войны… этот хмель заставляет забыть обо всем.

Оден, оставив погоню, падает на спину. Земля мягкая, и стебли вереска касаются щек, шеи, рук… царапают и ласкают, делятся своим ароматом.

— Что ты делаешь, собака дурная? — Эйо подходит слишком близко и тоже оказывается на земле. Теперь не уйдет. Она и не хочет, тянется сама, ловит губами губы. Смеется.

— Что ты со мной сотворила?

— Это не я, — шепчет, трется щекой о щеку, — это место такое… живое… Ты слышишь?

Нельзя не услышать.

И место, и ее саму. Сердце колотится быстро, нервно. И замирает на долю мгновенья, стоит коснуться горячей оголенной кожи. Отпустить.

Поймать.

И удержать в руках. Больше нет места — только Эйо.

— Радость моя…

Она не ускользает, тянется навстречу. Неловкие прикосновения, через робость и страх. Нежность, которая только подхлестывает. И запах, изменяющийся, тяжелый, выдающий ее возбуждение.

И не спешить не выходит: иначе Оден сойдет с ума.

Он уже… но какая разница?

Все же Эйо в последний момент попыталась его оттолкнуть, уперлась ладошками в плечо, вытянулась струной… поздно.

И от обиды, неловкости, боли впилась в шею.

— Все уже, все… сейчас пройдет.

Она судорожно выдохнула и разжала зубы. На поцелуй ответила, но вряд ли услышала хоть слово.

Эйо перестала существовать, но появился источник чистой первозданной силы. Она вливалась бурлящим живым потоком, и Оден пил, глотал, захлебываясь почти, и в то же время страшась упустить хоть каплю.

Сладкая.

Горькая.

Ледяная, как родниковая вода. И обжигающая до того, что он сам того и гляди вспыхнет. Подобная сила жила в открытых ранах Каменного лога, в его огне, что рождался под самым сердцем земли, в мучительном жаре, переплавлявшем каждого. Она оставалась в теле клеймом и даром.

А нынешняя, накрыв первой волной, схлынула.

— Эйо…

Она дышала. Во всяком случае, дышала.

— Эйо, очнись…

Дыхание было глубоким и спокойным. Сердце билось ровно. Только вот тело ее было легким, тряпичным, и отзываться Эйо не желала.

Оден звал. Тормошил.

И добился только того, что Эйо вздохнула, обняла его и пробормотала сонно:

— Отстань. Я больше не хочу. Я устала.

Королева Мэб явилась ночью. Она шла, касаясь вереска, и лиловые цветы осыпались под ноги.

— Ты все-таки решился, — сказала она. — И убивать не стал… добрый?

— Что с ней?

— Спит. Устала. Думаешь, легко удержать в себе целый мир? — Королева собрала сухой вереск и протянула. — Возьми.

— Зачем?

— На память.

Вереск падал на ладонь и рассыпался прахом.

— Видишь, какая ненадежная у тебя память…

— Пока не жаловался.

— Пока, — спокойно согласилась Королева. — Отпусти ее. Не прикасайся больше. Не привязывай. Ей будет больно, но эту боль можно вынести. Более того, она забудется очень и очень быстро.

— А если нет?

Мертвый вереск ничего не весил, и ветер сдувал его с ладони, высевая по пустым склонам гор. На вопрос Королева не ответила.

— Я пришла попрощаться.

— Насовсем?

— Теперь это зависит только от тебя. Но если вдруг понадобится моя помощь, то цену ты знаешь. Позови, откликнусь и… Оден, не думай, что Стальной Король чем-то лучше меня.

Оден не думал.

В этом его сне больше не было место ни для Королевы, ни для Короля. Но сон рассыпался. Он был непрочным, зыбким и ненастоящим, и очнувшись, Оден четко ощутил запах сухого вереска. Впрочем, это солнце выжаривало склоны докрасна. Туманы не при чем.

Я была небом. И жаворонком.

Ястребом на гнезде.

И старой гадюкой, что грелась на камне.

Семейством мышей. Пауком. Паутиной. Мухой, прилипшей к ловчим нитям. И пчелой, что собирала вересковый нектар. Я была самим вереском, каждым стеблем его. И тонкими корнями, и землей, в которую они уходили. Водой…

Сотней родников и звонкими жилами, запертыми в камне. Камнем тоже, но совсем немного.

Я была.

Всем и сразу.

А еще собой, сложенной из разноцветных кусочков места и мира. Им было тесно во мне, а мне хотелось поделиться. С кем?

Не знаю.

Не помню. Разве это имеет значение?

Я отдавала силу, а ее не становилось меньше. И я устала быть всем миром сразу, поэтому уснула. А потом проснулась и поняла, что я — это снова я.

У меня имя есть.

Эйо. Радость.

Память возвращалась как-то странно, отрывками… я помнила Лосиную гриву, которая показалась издали, узкий хребет, словно и вправду принадлежавший огромному окаменевшему зверю. И седину рассвета, облака, что сползали по гранитным бокам его. Лиловую дымку.

Солнце, которое медленно двигалось, вычерчивая время.

Страх еще помню. И желание отступить, которому я почти поддалась, уговорила, что свернуть можно прямо в Долину, а там уже как-нибудь…

Помню первый родник, подвернувшийся под ноги, точно он сам искал встречи, и горьковатую ледяную воду. Перезвон ключей, который становился громче и громче. Зов, не тот, что в грозу, иной, более мягкий, обволакивающий.

Земля меня слышала.

А я слышала ее… и не только я.

Но что дальше? Кажется, я бежала… или не только я? Вереск цвел и запах был настолько сильным, словно не вереск это — дурман. И Оден ошалело крутился на месте, пока не упал. Смеялся… и я смеялась. А потом я стала небом. И жаворонком.

Странно как…

Мне представлялось, что запомнить я должна была бы немного другое.

Открыв глаза, я убедилась, что небо существует само по себе, безотносительно меня. И земля. И вереск. И весь остальной мир.

— Эйо? — Оден был рядом.

Теплый какой… уютный. Это хорошо, а то вдруг ночь наступила и пятки мерзнут. А рукам наоборот горячо.

— Я, — я зевнула и потерлась о него носом. — Уже ночь?

— Ты заснула.

Да? Этого я тоже не помню. И обидно как-то…

— Я испугался, — он подтянул меня ближе.

И все-таки горячо не только рукам. Жар рождался внутри, не под сердцем, а в животе, словно я проглотила уголь… или нет, не уголь, по ощущениям похоже на клубок солнечных змей. Жег. И растекался по крови, только пяткам не доставалось тепла.

— Звал, а ты просыпаться не хотела.

— Долго?

Я выдыхаю пламя, но Одена оно не обжигает. Кажется, Оден вовсе не замечает огня. И если прижаться к нему, то становится легче.

— Сутки. Больше. Так должно быть?

— Не знаю, — но знаю, что вот-вот, кажется, полыхну. — Я вообще мало что помню…

И белые змейки силы переползают с ладони на Одена. Они рассыпаются искрами, а те уходят под кожу. Так не должно быть… сутки прошли, а я все еще слышу землю, и она щедро делится силой, которой слишком много для меня одной.

— А… — мне почему-то неудобно спрашивать. — У тебя получилось?

— Кажется.

— Можно посмотреть?

Голова немного кружится, как бывает на взгорье, где сам воздух пьянит. Оден поворачивается спиной, и я касаюсь осторожно, сдерживая силу.

Это больно.

Кожа под пальцами гладкая, ни ран, ни даже шрамов, ничего не осталось. И я, не способная удержаться, целую спину. Выпирают крупные позвонки. И массивные треугольники лопаток. Мышцы твердые. Тяжелое плечо с резко обрисованным суставом, который я изучаю как-то очень уж пристально.

Завтра мне будет стыдно.

Наверное.

— Эйо, ты что творишь?

Самой бы понять, но мне во всяком случае нравится. И я позволяю себя поймать.

— Девочка, слишком рано. Тебе будет больно.

— Мне уже больно.

Я не справлюсь одна. А если вдвоем… и это не я, это место виновато. В нем слишком много жизни, которую мне не удержать. Щедрое.

— Родничок, — шепчет Оден.

Источник.

Но какая разница? Никакой.

Почему-то очень страшно все снова забыть, и я заставляю себя запоминать. Его прикосновения, и мягкие, и требовательные. Пальцы, которые медленно скользят по шее, по груди, задерживаясь на животе, и жар внутри, поддавшись ласке, стихает. Капли пота на коже.

И вкус ее.

Действительно вкус камней, которые остались на берегу моря, где-то очень далеко, в моем детстве. Губы сухие. А от прикосновения к ногам щекотно.

Самую малость.

Боли нет. И у меня получается остаться собой. Но потом я все равно засыпаю, странно-счастливая. Оден рядом. Теперь я слышу его во сне, и так правильно. Почему? Не знаю. Просто правильно.

Счастье не исчезает за ночь.

Только пить охота, и я собираю капли росы, оседлавшие сухие стебли вереска. А Оден приносит флягу, но с вереска вода вкуснее.

— Мне казалось, что я сразу видеть начну, — Оден садится и протягивает сухарь, черствый, но вкусный до безумия. Оказывается, я зверски голодна.

— Ты не видишь?

— Солнце. Оно яркое, только размытое очень. И светлое вокруг — это небо?

Светлое, прозрачное и последняя звезда еще висит над горизонтом, грозясь истаять.

— Забыл, как небо выглядит.

Если зрение начинает восстанавливаться, то это хорошо… наверное.

— Вчера было совсем тускло. Сегодня ярче.

А завтра?

Или послезавтра? Когда он настолько восстановится, чтобы видеть не только размытые цветные пятна? И что станет со мной.

— Оден, ты помнишь, что я…

— Альва? Помню, — он стягивает плащ и ложится рядом. Сорвав травинку, он начинает рисовать на коже узоры. И мне щекотно.

Поначалу.

— Как помню твой запах… и вкус тоже… и то, что у тебя здесь ямочки.

На ягодицах? Я пытаюсь вывернуться и рассмотреть, только не получается. Оден все выдумал.

— И под коленкой, — он не собирается оставлять меня в покое. — Здесь кожа очень чувствительная…

Сухой стебелек касается нежно.

— Как на запястьях… или вот здесь…

Клубок солнечных змей в моем животе рассыпается, и сила тянется навстречу тому, кто готов ее принять. И я уже не боюсь сгореть, просто… мне нужно поделиться.

Сами по себе родники умирают.

Мы остались на Лосиной гриве еще на восемь дней, совершенно безумных, когда каждый похож и не похож на другие. И я почти разучилась видеть время. Почти поверила, что так будет всегда. Ну или еще очень и очень долго…

Все-таки наивность неискоренима.

Я проснулась от взгляда, внимательного и весьма недоброго. Оден был рядом. Он сидел, упираясь кулаками в землю, выгнув плечи и голову опустив. И выражение лица такое, словно раздумывает, сейчас меня убить или немного попозже.

— Оден, я…

Он зарычал.

А потом его вырвало.

И да, больно быть наивной дурой.

## Глава 25. Волчьи игры

Стальной Король перекатывал в руке речные камушки, круглые, вылизанные водой до блеска, но было бы наивным полагать, будто бы Его Величество и вправду увлечены этим занятием столь сильно, сколь хотят показать.

Завершив доклад, Виттар замолчал.

— Аномалия, значит…

— Возможно, что пустышка.

Крайт — мальчик талантливый, но и он ошибки совершает.

— Возможно, — согласился Король, разглядывая пальцы. — На Перевале режим ограниченного доступа. Вот пусть и остается… а данные передай разведке, глядишь, и спасибо скажут.

В этом Виттар крепко сомневался, Королевскую Разведку он недолюбливал. Впрочем, нелюбовь эта была сдержанной, устоявшейся и не мешавшей взаимопониманию.

— От нашей дорогой сестры, — лицо Короля исказила болезненная гримаса, — всего можно ожидать… пусть присмотрятся. Аккуратно.

— Я подумал, что…

…вариант был совершенно безумным, но в то же время логичным.

— Понимаю. Возможно. Но это ничего не меняет, Виттар. Пусть присмотрятся, — с нажимом произнес Король. — Очень аккуратно. Если Оден до сих пор жив, то пара дней изоляции ему точно не повредят.

Разведка умеет работать.

И меры предосторожности оправданы.

Исключений не будет ни для кого, слишком уж дорого они обходятся, но предчувствие мерзостное.

— Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, — Король не сразу нарушил тишину, позволяя Виттару высказаться, да только говорить было не о чем.

Все верно.

Но неправильно. А почему — Виттар не способен объяснить внятно.

— Гораздо лучше. Отдых пошел тебе на пользу.

Фрак на Короле сидит почти хорошо. С нескладностью королевской фигуры воюют лучшие придворные мастера, правда, и они зачастую оказываются бессильны. Но в этот раз им удалось скрыть обычную для Короля сутуловатость, и выровнять его плечи, сделав их чуть шире, внушительней.

Король должен походить на Короля. И у него получалось, естественно, когда он давал себе труд приложить к этому хоть какие-то усилия.

— Это хорошо… а вот с Театром мысль была неудачной. Не надо больше таких эскапад. Я рад, что тебе понравилась девушка, но… ты выбрал неподходящее время, чтобы рассказать об этом.

— Мне жаль, если Ее Величество сочли себя оскорблёнными.

— Я принес извинения от твоего имени. И пообещал, что подобное не повторится.

— Не повторится.

Обещание далось тяжелее, чем хотелось бы Виттару.

— Вот и замечательно… я слышал, что девушка и вправду очень красива, — камушки лежат на королевской бледной ладони. — Но не увлекайся.

Следовало ответить шуткой, перевести разговор на вещи действительно важные, но помимо воли вырвалось:

— Ты обещал, что я сам себе невесту выберу.

— Обещал, — взгляд Короля был безмятежен. — И сдержу слово. Только мы оба знаем, что эта… партия неудачна.

Партия.

Еще одна фигура на большой шахматной доске. Маленькая пешка, о судьбе которых не принято задумываться. Сегодня она есть.

Завтра — нет.

А послезавтра и сама память исчезнет.

Так принято. И правила этой игры установлены задолго до рождения Виттара.

Что с ним не так сегодня? Почему вещи обыденные, обычные даже, вызывают столь глубокое внутреннее отторжение?

— Надеюсь, ты останешься сегодня… Ее Величество желают показать, что простили тебя. И было бы мило с твоей стороны вести себя… соответствующим образом. Окажи внимание гостям.

— Или гостьям?

— Видишь, к тебе вернулась прежняя догадливость, — Король позволил себе улыбку.

Это пока не приказ, но просьба, отказывать в которой нет причины. И значит, придется задержаться не на час, как Виттар предполагал изначально, а дольше, гораздо дольше.

— Даргет из рода Темной Ртути был благоразумен. И честен. Полагаю, в тот раз ему пришлось нелегко, но он все же решился написать письмо. Он пытался быть беспристрастным, понимал, что такое убийство доказать невозможно, а произошедшее с его дочерью, вероятно, будет истолковано как неудачная шутка. Его взволновала даже не она, а… как бы это выразиться, перспективы.

Король выложил камушки на стол.

— Бессмысленная жестокость порой является признаком душевной болезни. Но врачи уверили нашего отца, что Сверр из рода Лунного Железа всецело здоров.

Но поверил ли Король врачам? И он, кивком подтвердив догадку Виттара, ответил:

— Врачи сочли, что он излишне впечатлителен… и слаб здоровьем, чтобы учиться в Королевском Корпусе. Это была большая потеря, но наш отец не мог рисковать наследником столь уважаемого дома.

Вот только отчисление ставило крест на будущем парня.

На службу его не примут, ни на военную, ни на цивильную. Разве что рядовым гвардейцем или мелким чиновником, возможно, позволят подняться, но не слишком высоко… достаточный ли повод для мести? Быть при дворе. Видеть, как твои одногодки растут, строят карьеру, играют в политику, не имея возможности к этой игре присоединиться? При том, что ты лучше, сильнее, умнее, но эти таланты никому не нужны?

Виттар знал, сколь сильной может быть ненависть.

— Вижу, ты понял. И будь дело исключительно в этой личной неприязни, проще всего было бы отдать ему девушку.

— Нет.

Живое железо вскипело, и Виттар с трудом успел его осадить, прежде чем оно прорвало мягкую оболочку человеческой плоти. Король сделал вид, что не заметил.

— Однако ты прав в том, что стая попробовала крови. Они уже не остановятся. За Академию спасибо… Ее Величество весьма к этому заведению благоволят и очень бы расстроились, случись там скандал. Завтра твоих людей сменят.

Охрана — это временная мера, что Король прекрасно понимает. Да и столкнувшись с сопротивлением, стая просто-напросто подыщет себе другой объект. Не сразу. Сейчас они еще отходят от первого убийства, но как долго продлится передышка?

И куда будет направлен следующий удар?

— Без вожака стая бессильна, — палец Короля скользит по серым горбам камней.

— Доказательств нет.

— И не будет. Но… женщина — хороший повод для драки. А ненависть и первая кровь зачастую лишают благоразумия.

Ссора. Вызов. Арена и честный поединок, который не остановится на первой крови. Что ж, при прочих равных вариантах нынешний выглядит наиболее простым и эффективным.

А со щенком Виттар как-нибудь справится.

Спустя пару часов он уже не был в этом так уверен.

Девочка безумно робела. Как и та, которая была до нее, и предыдущая, и кажется все они, неуловимо похожие друг на друга.

Дебютантки.

Платья всех оттенков белого, отличающиеся друг от друга исключительно нюансами кроя. Жемчуг. Платина. Изредка, почти вызовом обществу, бирюза.

Аккуратные прически.

Изысканные манеры.

И привычка смотреть сквозь ресницы, украдкой.

— Благодарю вас, леди, — Виттар поклонился, и девушка выдохнула с облегчением. Она так старательно танцевала, пожалуй, впервые вне классной комнаты родного дома, так боялась сбиться, что считала шаги шепотом, думая, будто Виттар не слышит.

Она мила, как и все прочие.

Среднего роста. Крепкая, но не настолько, чтобы вовсе быть лишенной изящества. Приятное лицо с мягковатым подбородком и очаровательным курносым носиком. Она — точная копия матери, правда, та давно не робеет и не боится, скорее уж разглядывает Виттара с явным интересом, прикидывая шансы. О новом Законе много говорят, но пока шепотом…

— Ваша дочь прелестна, — Виттар краем глаза отмечает, как вспыхивают щеки юной красавицы. Она и вправду красавица или станет ею через год-другой.

Но с Торой ей не сравнится.

Тора дома и ждет. В библиотеке ли, отгородившись от мира очередной книгой, в музыкальной ли комнате, беседуя со старым клавесином, в гостиной… не важно, где, но она будет ждать до полуночи. И дальше тоже, не потому, что все еще боится засыпать одна.

Она предложит ужин, который по времени скорее будет завтраком. И сделает вид, будто не замечает на нем чужих запахов. Пешкам не положено.

Вот только глаза снова станут чужими.

С Торой такое случается.

Мать девочки что-то говорила, Виттар отвечал, улыбался и пытался представить вот эту, светловолосую, в своем доме… она ведь тоже умеет играть. И рисует акварелью пейзажи. Читает с выражением, когда требуется…

Воспитана. Мила. Послушна. Что еще надо?

Виттар не знал. Но почему-то от мысли, что однажды именно она встретит Виттара по возвращении домой, становилось невыносимо горько.

— Очень надеюсь, что мы еще встретимся…

Врать он научился давно, и угрызений совести не испытывал.

А часы пробили полночь… еще немного осталось. Несколько танцев. Разговоры. Шутки. И взгляд, который Виттар ощутил затылком.

Сверр из рода Лунного Железа и вправду походил на отца. Он был высок, худощав, но в то же время эта худоба была вовсе не от болезни. Виттар отметил размах плеч, массивную шею и крупные кисти. Во второй ипостаси мальчик был не мелкого размера.

И его, Виттара, не боялся. Напротив, обнаружив, что интерес его не остался без внимания, приподнял бокал, не то приветствуя противника, не то насмехаясь.

Подойти?

Рядом с сыном возник Атрум и, положив руку на плечо, принялся что-то говорить. Вот только мальчишка не слушал. Он смотрел Виттару в глаза и улыбался.

Силен.

Настолько силен, что тянет отвернуться первым. Железо внутри слышит чужака, но впервые откатывается, признавая его превосходство. Вот только Виттар достаточно опытен, чтобы удержать нить, протянувшуюся между ним и Сверром.

Ее разрывает лакей, на миг заслонивший Виттара.

А когда лакей отходит, то оказывается, что мальчишка исчез. И Виттар позволяет себе выдохнуть. Арена? Бой будет непростым… но сила — это действительно еще не все.

Виттар заставил себя остаться еще на час. Не отпускала мысль, что дом его не настолько хорошо защищен, и мальчишка вполне способен воспользоваться ситуацией.

Не посмеет.

Это нападение замять не удастся… и Атрум знает.

Он удержит щенка от глупостей.

Экипаж подали сразу. Его, Виттара, экипаж. Короб. Черный глянец. Герб рода на дверцах. Бархат обивки и странный чуждый запах, от которого кружилась голова. Виттар пытался вспомнить, где и когда сталкивался с ним, но мысли плыли и путались.

Надо дышать глубже, тогда Виттар поймет.

Дышать.

Глубже.

Он дышал, постепенно избавляясь от сомнений, испытывая какую-то беспечную давно позабытую радость, которой хотелось поделиться. У него есть с кем.

Тора ждет.

Ждала. Не одна. С ней Крайт. Рыжий. Наглый. Не умеет себя вести. Забылся совсем… посмел… женщина принадлежит Виттару. А они вдвоем. Склонились над столом, над бумагами… ярко-рыжая макушка почти касается медной.

И радость исчезает.

Виттар давно не испытывал столь всепоглощающей злости. И живое железо охотно откликнулось на призыв.

Этим вечером Тора не знала, чем себя занять. Она пробовала играть, но звуки рассыпались, словно бисер у неловкой вышивальщицы. И пустота библиотеки, обычно действовавшая умиротворяюще, вдруг показалась отвратительной. Тора хотела сбежать, но остановилось у зеркала.

Хильда смотрела с упреком.

Переживания Торы казались ей пустыми.

Женится? Это хорошо. И чем скорее, тем лучше.

Он сдержит слово и купит для Торы поместье. У нее, наконец, появится собственный дом, такой, каким ей захочется видеть. Исчезнет необходимость притворяться…

— А если я не притворяюсь? — тихо спросила Тора. — Он… хороший. И заботится обо мне.

Макэйо тоже заботился о Торе и прочих редкостях.

— Нет, это другое…

То же самое, Хильда знает лучше. Она сильнее. Умнее. Видит больше. И она не враг Торе, напротив, Хильда не желает, чтобы кто-то причинил Торе боль. Ведь ей сейчас больно, верно?

— Он вернется.

Конечно, вернется. И сегодня. И завтра. И будет возвращаться некоторое время, как это делал Макэйо, но рано или поздно Тора ему надоест.

Так всегда случается.

Поэтому привязываться к райгрэ глупо, куда как разумнее использовать его.

Беззвучно отворившаяся дверь прервала Хильду, и Тора обрадовалась: спорить с ней было невероятно сложно.

— Я думал тут никого, — Крайт мялся на пороге, не зная, как поступить. После того похода в театр Тора его не видела. Она знала, что Крайт обитает в подвалах, при лаборатории, и несколько раз порывалась спуститься, но Хильда останавливала.

Крайту она не доверяла.

— Я… уже ухожу, — она не представляла, куда идти и чем заняться, чтобы заглушить неприятное щемящее чувство тоски. — Я не буду мешать.

— Вы не мешаете.

Он забавный. И волосы опять дыбом торчат, рукава рубашки закатаны до локтей, а мешковатые штаны измяты, держатся исключительно на подтяжках. Причем подтяжки широкие, с карманчиками, из которых торчат карандаши и стальные перья. Под мышкой Крайта — рулоны бумаг, их слишком много, чтобы удержать, он честно пытается, но рулоны падают. И Тора спешит помочь…

— Здесь большая библиотека… — она относит бумаги на стол. — И книги совсем другие…

— В каком смысле — другие?

Ей сложно объяснить.

— Некоторые я читала, но большинство…

Наверное, ее сочтут полной дурой.

— Нет, не так. Они другие, потому что альвы иначе все видят. Ну вот… — она прошлась вдоль полок и вытащила тяжелый том в сафьяновом переплете. — «Основы землеописания».

— Вы такое читали?

Читала. Пожалуй, Тора согласилась, что книга была не из самых интересных.

— Тут речь о рудных породах и камнях. Жилах исконных и жилах приведенных. О шахтах…

Крайт дернул плечом, и подтяжки едва не слетели.

— Альвы же в первую очередь упоминают реки, озера, ручьи, родники. О том, какие леса растут… у них есть исконные, живые, и еще те, что просто слышать могут. Про землю тоже, забирает она или отдает… только, наверное, это не имеет значения теперь.

— Почему?

— Альвы ушли.

— Но леса-то остались, — закономерно возразил Крайт.

Как-то так получилось, что разговор затянулся. Сначала Крайт выспрашивал о книгах, которые Тора читала, занудно, заставляя вспомнить едва ли не каждую. И Тора вспоминала.

А он записывал.

И хмурился, делаясь неуловимо похожим на райгрэ.

И забыв о том, что находится в обществе дамы, замирал и принимался бормотать что-то под нос… и нос этот расчесывал пятерней докрасна, а потом чихал и снова хмурился… и задавал новые вопросы.

Его любопытство было жадным, необъяснимым и заразительным.

— Они вывезли библиотеку, — сказал Крайт, когда Тора заявила, что устала дальше вспоминать. — А те, что не вывезли — сожгли. Понимаешь?

Хильда поняла: мальчишка хочет выслужиться. Он собирается вытянуть из Торы все, что она знает, а знает она не так и мало, ведь память у Торы хорошая.

Вот только мозгов нет.

Если делиться информацией, то не даром. Пусть рыжий тоже что-нибудь расскажет. Например, о райгрэ. Он ведь давно при нем и должен был изучить хорошенько.

— Давай прервемся, — Тора разгладила складки домашнего клетчатого платья. — Ненадолго? Я устала говорить.

Это было правдой: в горле пересохло. Ей давно уже не случалось разговаривать так долго.

Чай подали в гостиную. И Крайт, сначала хмурый, оживился, наверняка вспомнив, что голоден. Он ел жадно, почти не жуя, но запихивая крохотные пирожные в рот целиком. И сахара в чай добавил ложек шесть. И размешивал долго, со звоном, которым, казалось, наслаждался сам.

Дикий.

И в то же время милый.

Хильда окончательно уверилась, что Тора ничего в людях не понимает.

— Ты давно с райгрэ? — спросила она, пряча улыбку: Крайт переливал чай из чашки в блюдце и, поставив на пальцы, долго дул. Губы он вытягивал трубочкой, а дул так, что брызги разлетались.

— Угу.

Покосился, но все же ответил.

— Четвертый год уже… он меня подобрал. Я на приграничье жил… мамка, и сестра еще, и батя, только его сразу порезали, а мы ничего, держались. Потом альвы пришли… и я не прятался!

Он глянул на Тору так, словно она подозревала его в чем-то нехорошем.

— Меня просто не добили, — сказал Крайт тихо и пирожное отложил. — Я бы все равно умер, но райгрэ нашел… и забрал… и в доме оставил… ему сказали, что я талантливый. И он учителей нанял. И в Каменный лог отправил, чтобы кровь разбудить… полукровок не любят. Пускают, но…

Хильда в подобную доброту не верила.

— Он очень хороший, а от меня одни проблемы…

С этим Хильда охотно согласилась.

Но сегодня Тора не хотела ее слушать. И вспоминать про то, как это было… не деревня, конечно. Дом в два этажа и с мезонином. И серебряная клетка с кенаром, который распелся на ночь глядя. Из приоткрытого балкона прохладой тянуло, белые занавеси шевелились, и Торе в их движениях чудилась жизнь. Так, наверное, танцуют призраки.

И вместо того, чтобы заснуть, Тора любовалась этим танцем.

А внизу вдруг раздались голоса. И крики. И звуки, которых Тора никогда прежде не слышала, но все равно испугалась. Страх поднял ее из кровати и заставил покинуть комнату. Брат был в соседней, он спал по обыкновению крепко, и Торе пришлось стащить его с кровати. Сестра проснулась сама и плакала, но бонна к ней не спешила, и Тора, взяв сестру на руки, попросила замолчать. Ей удалось выбраться на кухню — Тора знала, что есть черный ход, через который доставляли продукты, но за дверью стоял высокий альв. И Тора не нашла ничего лучше, как спрятаться в кладовке.

Она сидела там долго… и сестра опять начала плакать, успокаиваться не желала. А брат не хотел слушать Тору, и рвался уйти. Только не успел: дверь кладовки открылась и кто-то сказал:

— А тут целый выводок…

И наверное, Торе повезло, что в доме уже появился Макэйо.

Он позволил Торе попрощаться с родителями, сам отвел наверх, в спальню. Мама была в ночной рубашке и чепце, смешном таком, с рожками. А папа успел до меча дотянуться, но он всегда говорил, что боец из него слабый.

— Понимаешь, девочка, — сказал Макэйо. — Началась война. И твои родители — враги. А врагов — убивают.

— А я?

— И ты, дорогая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать…

Макэйо предложил выход. И Тора согласилась.

Она еще долго видела их во сне: маму в чепце и папу… меч и ночная сорочка с бурым пятном на груди… и кенар поет-заливается. А занавеси танцуют. От сквозняков.

Нет, Тора не хочет больше вспоминать. И сама заводит разговор о книгах… и об альвах… и об энергетических контурах, про которые читала, но ничего не поняла. А Крайт вот прекрасно все понимает. И отодвинув чашки, раскладывает на столике бумагу, пытается чертить. Его рисунки ничуть не похожи на те, которые Тора видела в книге. И она исправляет ошибки, а Крайт утверждает, что с таким контуром ничегошеньки не выйдет, потоки будут не стабильны.

…и тихое рычание заставило Крайта выронить карандаш.

А Тору — обернуться.

Райгрэ стоял в дверях и… его второе обличье еще там в лесу показалось Торе ужасающим, но сейчас…

— Не шевелись, — одними губами произнесла Тора.

Наклоненная голова. Пасть оскалена. И хвост нервно щелкает, ломая тяжелые доски паркета. Когти впились в дерево. А иглы на спине дыбом встали.

— Не смотри в глаза, — Тора втянула воздух, от райгрэ пахло очень знакомо и… если так, то он не понимает, что происходит. — Не смотри ему в глаза.

И Крайт опустил взгляд.

Хильда шептала, что Торе не следует вмешиваться. Рыжий погибнет, но… какое Торе до этого дело? Ей бы самой уцелеть.

— Я… — нельзя молчать, Тора чувствовала это, но не знала, стоит ли доверять себе самой. — Ждала вас…

Крови на нем нет.

Пока.

Цветы шинай, темного лотоса, лишают разума… и значит, райгрэ сейчас совсем не человек. Его надо увести.

Но получится ли? Хильда требовала оставаться на месте. А Тора зачем-то поднялась. Она сама сделала шаг, не смея отвести взгляд. И если он не человек, то… сменив обличье, Тора поймет его лучше?

У нее ведь не получалось, тогда, после Каменного лога.

Она пробовала, а не получалось.

— Хотите, я вам сыграю?

Больше не скалится.

У Торы есть силы… немного, но хоть что-то да вернулось… и главное, чтобы Крайт не мешал.

Хильда обозвала Тору нехорошими словами. Какое ей дело до Крайта? Даже лучше, если рыжего не станет. Любимцев не должно быть много.

— Вам ведь нравилось, как я играю? — вытянув руку, Тора осторожно коснулась носа. И тот, влажный, уперся в ладонь. Райгрэ дышал шумно и… шинай не только разума лишал.

Что ж теперь спрятаться не выйдет.

Райгрэ толкнул Тору в живот, не сильно, но она не удержалась на ногах, упала. И поплыла… было не как в Каменном логе, иначе. Болезненно. Страшно.

Неудобно.

Тора пыталась встать на четыре лапы, но они почему-то разъезжались. И еще хвост мешал очень, он дергался то влево, то вправо, унося за собой Тору.

И не способная хвост перебороть, она села.

Ненадолго. Просто, чтобы осмотреться.

Почему-то сейчас райгрэ не выглядел ужасным. Напротив, он был очень красивым… особенно чешуя. Плотная. Крепкая. И переливается. Тора вытянула шею и нерешительно поднялась. Ее еще немного покачивало, но во всяком случае на бок она не заваливалась.

Вожак заворчал… и отступил.

Иглы поднял, которые тоже понравились Торе — длинные и острые.

А потом сел, позволяя себя рассмотреть. И Тора, обойдя его — с каждым шагом она держалась все более уверенно — остановилась в полушаге. Она понимала, что происходит нечто непонятное, но… ей это нравилось. И ему, кажется, тоже.

Был кто-то третий, но теперь его присутствие ничуть не мешало.

Вожак заворчал, не угрожающе, скорее вопросительно. Поднявшись, он попытался приблизиться к Торе, но она отступила. И села сама, отвернулась, делая вид, что ей совсем не интересно, чем он там занимается. Вот лента от платья, повисшая на шее, та мешала… не настолько, чтобы не приглядывать за ним сквозь ресницы. Описав полукруг, вожак попробовал зайти с другой стороны. Он не торопился, красуясь, и Тора невольно залюбовалась, даже вылизываться прекратила.

Но все же заставила себя повернуть морду в другую сторону.

И сдержала улыбку, когда сзади раздался разочарованный вздох.

Нет, вожак был хорош, а вот место — неправильным, Тора к другому привыкла, к тому, которое дальше… И вскочив, Тора щелкнула кончиком хвоста вожака по носу. Он же затряс головой, но с места не сдвинулся, только засопел обиженно.

И Тора зашла с другой стороны, она подобралась близко, позволив ощутить свой запах. А когда вожак потянулся к ней, опрометью бросилась вверх по лестнице.

Она была легкой. И гибкой. И ей нравилось играть.

Она умела приседать, проскальзывая у него между лап. И обидно щелкала хвостом по морде. И поддавалась, ну почти поддавалась, в последний миг ускользая. Он же, слишком крупный и неуклюжий, сначала сердился, а потом понял, что это игра такая.

И разве плохо?

Весело.

Ей давно так весело не было.

В комнате Тора упала на ковер, показывая, что сдается. Она дышала тяжело и едва сдерживала смех. Вожак подходил медленно, не то опасаясь, что Тора снова сбежит, не то желая показать, что совсем не устал. Он поднял иглы и чешую расправил, и когти выпустил полностью…

Обойдя Тору, вожак оказался у кровати, которая заскрипела под немалым его весом. Когти вспороли покрывало, и перину, а подушку вожак подбросил и, поймав на лету, перекусил.

Чудесный белый пух закружился по комнате, оседая на чешуе, и на шерсти Торы, приглашая поймать.

И Тора ловила.

Она пух. Вожак — ее. И поймал все-таки. Провел шершавым языком по шерсти, ворча, словно сетуя, что Тора такая неопрятная. Она же потерлась мордой о шею и замерла, уловив чужой запах…

Тора не знала, что умеет так.

Зубы клацнули. И на горле вожака остались длинные царапины.

А во рту появился гадкий вкус крови.

От обиды, непонятной горечи сознание почти вернулось, и Тора поняла: сейчас ее убьют. Но вожак отпрянул и заскулил. Он смотрел на Тору с упреком, потом вдруг упал и принялся качаться, вытираясь о ковер, пытаясь избавиться от этого запаха.

А поднялся весь в перьях.

И сел, поглядывая на Тору искоса, потом вовсе отвернулся.

Так не честно!

Он обвил хвостом лапы и запел. Сначала низко, утробно, но с каждой секундой — все выше, и голос его пробирал Тору, завораживал, манил подойти ближе. Она сделала шаг… а потом еще один. И оказавшись вдруг совсем близко, прижалась к горячему боку.

Царапины еще не затянулись.

И Тора нежно лизнула кровящую полосу. Ей жаль, что так получилось.

Она не стала убегать, когда песня оборвалась… и позже, когда мягкий нос коснулся уха. Ей было щекотно, смешно и уютно. Не страшно ничуть, хотя конечно, краем сознания Тора понимала, что все происходящее — очень и очень неправильно.

Недопустимо даже.

Потом, много позже, она дремала, а ее вожак осторожно выбирал из шерсти пушинки.

И Торхилд чувствовала себя совершенно счастливой.

## Глава 26. Трещины

Почему из всех возможных лиц — именно это?

Альвы вовсе не похожи друг на друга, пусть бы изначально Одену лица их гляделись одинаковыми. Но нет, это он узнал бы из тысячи.

Сколько раз он видел его?

Бессчетно.

И всегда — сквозь туман боли.

Нет, нынешнее — другое, еще не застывшее вне времени, не столь идеальное, опаленное солнцем и в чем-то детское.

То же самое.

Форма губ. Слегка длинноватый нос. Высокие скулы. Разрез глаз.

Ошибиться невозможно, пусть Оден и заставлял себя поверить, что ошибается, что просто запомнил плохо, ведь в яме темно, а в камере — больно. Но обмануть себя не получалось: у девочки в рубашке с чужого плеча было лицо королевы Мэб.

А еще светлые волосы, выгоревшие на макушке добела. Они обрезаны неровными прядками и на концах прядки сохраняют исконный, чуть рыжеватый оттенок.

Запах вереска и меда, сшитый серебряной нитью.

Чересчур широкие, многажды латаные штаны, которые держатся на старом ремне. Пряжка еще тугая. Сапоги по колено. Голенища широкие, а ноги — узкие, болтаются, что карандаш в стакане. И сумка норовит съехать с узкого плеча, опускается все ниже, ниже, и Эйо, раздраженно дернув плечом, подбрасывает ее. Сумка легкая, но Оден предлагал забрать, вот только…

…все разладилось.

Его рвало, выворачивало наизнанку и безумие нашептывало, что избавиться от проблемы просто. Надо лишь убить. Сейчас. Пока девчонка не сообразила.

Она больше не нужна.

У Одена хватит сил спуститься в долину, и… разве он сам не желает отомстить? Она не королева? Допустим. Но сходство — само по себе приговор. Разве Одену не станет легче, если он убьет врага?

Ведь столько раз мечтал, как добирается до горла.

Сжимает руки. Давит. Душит. Ломает. Не важно, главное, что до смерти. И все будет именно так, как он себе представлял. Медленно и с наслаждением. А потом кошмары уйдут. Они уже ушли, потому что Оден избавился от метки. Осталось убрать это живое напоминание о Королеве, и Оден будет совершенно свободен.

Разве не замечательно?

Нет.

Тогда у него получилось справиться с собой, но и только. Объяснить не сумел. Стоило открыть рот, как тот наполнялся тягучей слюной, и желудок каменел.

Эйо ушла.

А он смог дышать. И на четвереньках добравшись до родника, умыться кое-как. Вода еще не давалась в руки, уходила, обиженная, чтобы выбраться чуть дальше, плеснуть в лицо холодом, словно пощечиной. Игры закончились.

В тот день он забрался дальше, чем обычно, благо, подвернулся свежий след косули. И сама она, беспечная, любопытная, верно, не видевшая прежде существ, подобных Одену, позволила подобраться близко. Жаль, не было копья.

Но и камень при определенной сноровке — оружие.

Косуля, сбитая наземь, подняться не успела. Клинок вспорол ей горло, и Оден, склонившись к ране, пил горячую солоноватую кровь. Вкус ее был привычно отвратителен, но польза — несомненна.

Силы пригодятся.

Сердце было жестким. Печень знакомо горчила. И когда ком тошноты подкатил к горлу, Оден стиснул зубы: хватит. В конце концов, он не щенок, чтобы не справиться с собственным телом.

И то сдалось, приняв еду.

Но не Эйо.

Не исчезла, как того Оден опасался. Перенесла вещи, вытряхнула на траву содержимое сумки и с задумчивым видом перебирала сухие стебельки трав.

— Ты? — она растерла серо-зеленый лист и обернулась.

Зачем он обернулась?

Если со спины… если лица не видеть… если бы вообще не видеть…

Кажется, Эйо поняла, пожала плечами и вернулась к бессмысленному занятию. Оден сам раскладывал костер, и жарил мясо, вместо соли посыпая пеплом. А лист лопуха — чем не блюдо.

Подходил осторожно, боясь не столько ее, сколько себя.

Поставил на землю.

Коснулся плеча.

И отпрянул прежде, чем она обернулась вновь.

— Знаешь, — Эйо заговорила под вечер, наверное, надоело в сотый раз вещи перекладывать. — Мне кажется, что нам лучше разойтись.

— Нет.

— Я покажу, как спуститься в Долину. И дальше ты справишься.

— А ты?

Сложно разговаривать, сидя к кому-то спиной. А дым костерка мешается с таким родным запахом, который манит подойти ближе.

— И я справлюсь.

— Время, — Оден не собирался ее отпускать, во всяком случае пока не убедится, что она в безопасности. — Дай мне время. Пожалуйста.

Четыре дня. И четыре ночи. Спать она устраивается отдельно, закручивается в старый плащ, тот самый из деревни, по самую макушку, и засыпает почти мгновенно.

Беспечный родничок.

Без нее плохо. И Оден подбирается настолько близко, насколько это возможно, не потревожив сон, он ложится рядом и закрывает глаза. В темноте все по-прежнему.

А рассветы он начинает ненавидеть.

Страх причинить ей вред заставляет просыпаться за миг до того, как небо начинает светлеть. И перекинув второй, нагретый на ночь плащ — в предгорьях прохладно, и Эйо под утро сворачивается калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла — уходить.

Она все понимает, но ни о чем не спрашивает.

Просыпается.

Складывает вещи. Идет. И терпит присутствие Оден рядом. И сегодня Эйо подобралась к Долине.

— Дорога там, — она остановилась на краю холма и уперлась руками в колени. Сумка соскользнула. Ветерок взъерошил светлые волосы, обнажая полоску загоревшей кожи на шее. — Сегодня спустимся, а завтра уже и до деревни доберемся. Здесь много деревень.

Эйо не говорит о том, что будет дальше.

Долина. Патруль, который в подобном месте просто-таки обязан быть.

Возвращение.

Дом.

Этой ночью подойти незаметно не получается.

— Перестань, пожалуйста, — она подымает край плаща, словно стену матерчатую возводит между собой и Оденом. — Я тебя не понимаю.

Оден сам себя не понимает.

Но все равно ложится рядом и, раз уж Эйо не спит, обнимает ее. В складках плаща легко найти руку, и Оден помнит ее распрекрасно, узкую ладошку и каждый палец. Мизинец чуть кривоват, а на большом ноготь ребристый, неровный, почти как те, которые у него отросли. Тоже сорвала где-то?

Ему знаком полукруглый шрам на тыльной стороне ладони. И острые косточки запястий.

А вот царапина свежая.

— Почему? — голос Эйо дрожит. Она не плакала. Не обвиняла. Не требовала объяснений. И вот теперь заговорила. — Потому что я на альву похожа?

— На королеву.

В ее волосах запутался узкий ивовый лист, еще вчера, наверное, потому что сегодня Оден не помнит, чтобы проходили мимо ивы. И осмелев, он лист вытягивает.

— Неправда. Я видела… ее портреты.

— В них мало правды.

Портреты одобрены цензурой. И на них Королева Мэб куда более живая, нежели в жизни.

— Но я… я же все равно не она! — острый локоток впивается в ребра, намеком, что стоит отодвинуться. Но Оден не готов слышать такие намеки.

— Я знаю.

Но оказывается, знать — недостаточно.

Попытаться рассказать?

Хотя бы затем, чтобы еще ненадолго задержаться рядом.

— Это ложь, что пытки можно выдержать. Некоторое время, конечно, можно. Кого-то хватает на день… на два… на три… впрочем, там скоро теряешь счет времени. Я пытался определять по палачам, у них посменная работа. Один уходит, второй — возвращается. Значит, прошло двенадцать часов. Ничтожно мало по сравнению с тем, сколько еще впереди. Второй мне нравился больше. То есть не нравился, не то слово. Но он иногда перерывы делал. И еще выпивал, а с похмелья руки не те… легко переборщить. И тогда я уходил в забытье, а это — отдых.

И все-таки Оден коснулся той смуглой полоски на шее, пусть бы и получил второй удар.

— Когда просто палачи, я еще держался, но… она умела чувствовать боль. Она появлялась, садилась и начинала отдавать распоряжения. Никогда не повышала голос, но ее слышали, даже когда я кричал. А я кричал. И плакал. И умолял прекратить. Рассказал все, что знаю… я много знал, но ей было недостаточно.

За ухом запах теплый, насыщенный.

И дрожь проходит.

— Она училась играть на мне, как на инструменте. Нажимаешь клавишу, и раздается звук… выше или ниже… ей нравилось сочинять такую музыку. Как-то я сорвал голос, и королева отпаивала меня теплым молоком. С ложечки. А при рассказывала, насколько я никому не нужен, там, дома… и что дома скоро не останется.

Луна ушла. И костер погас. Темноту нельзя назвать непроглядной, но ее достаточно, чтобы не видеть лица королевы.

— Ей инструмент не нужен был, она словами причиняла боль. Как-то делала так, что я понимал — я действительно не нужен. Ни Королю. Ни брату. Ни кому бы то ни было. У меня ничего нет. И ничего не было. Тогда я придумал себе невесту.

— Самую прекрасную девушку в мире…

— Да. Королеве это показалось забавным.

Ответом — тихий вздох.

— Эйо, я знаю, что ты — это ты… и ты мне нужна.

Сейчас. И завтра тоже. И много дальше, чем завтра.

— Но когда я вижу лицо… ее лицо, я вспоминаю все, что было. Это пройдет, но мне нужно время.

То, которое до рассвета, нельзя терять. В темноте все немного иначе, почти как прежде, только поцелуй какой-то горький получился. И Эйо отвечает не сразу.

Но отвечает.

И касается его лица, оставляя след меда и вереска.

— Нам все равно придется расстаться, — шершавый шепот, шелест даже. — Зачем себя мучить?

— Я тебя не отпущу.

Это не обещание. Это данность.

Но ночи не так и много, чтобы тратить ее на слова. И Эйо трется щекой о щеку, выдыхая:

— Глупая ты собака.

Я выбралась во двор на цыпочках.

Светало.

Лиловый воздух. Запах навоза, молока и свежего сена. Высокий забор и кошка, которая переступает со штакетины на штакетину. Низкий колодец под крышей, и ведро воды на крюке.

Пить хочется, но я, склонившись над ведром, разглядываю собственное отражение.

Лицо как лицо. Обыкновенное.

Я привыкла к нему, пусть бы и давно не видела себя в зеркале. Провожу по щеке, подбородку, трогаю губы, пытаясь понять, где Оден нашел то самое сходство с Королевой.

Ее портрет висел в лагере. И в храме. Места разные, но портрет одинаков, из тех, что дозволены к печати. Королева в церемониальном платье цвета молодой травы. Платье роскошно, а королева — прекрасна. И мне ли с нею равняться?

Но дело не в ней и не во мне.

Дело в том, что следовало уйти сразу.

Была ведь возможность, в предгорьях легко затеряться, и Лосиная грива помогла бы след скрыть. А Оден вряд ли стал бы искать. Но я осталась?

Чего ради?

В ведре ответ точно не сыщется. И я, разрушив водяное зеркало прикосновением, умылась, стряхивая остатки сна, и напилась. Вода в Долине была сладкой, с металлическим привкусом, который долго оставался на языке. Нельзя сказать, чтобы не вкусно, скорее уж непривычно.

Да и само это место… Деревня, но из богатых. Дворов всего с полсотни, однако каждый раскинулся привольно, вмещая и дом, зачастую массивный, старый, но ухоженный, и сарай, и хлев, и низенькую пристройку для птицы. Земля здесь была жирна и щедра, да и подкармливали ее ежегодные разливы, вынося сытный темный ил. И местные крестьяне паче своих дворов берегли старые каналы с рукотворными плотинами.

Здесь росло зерно, что капризная пшеница, что ячмень, и греча, и тонкий хрупкий лен, который продавали на местную мануфактуру. А на другую — овечью шерсть, благо, хватало земли и для скота.

Держали коров, лошадей…

И будто бы позабыли про то, что была война.

Нас встретили настороженно, но без опаски. И староста, мужик солидный, особенно животом, который нависал над широким поясом, окинул Одена цепким взглядом:

— Уж не побрезгуйте, — сказал он, кланяясь. — Чем богаты, тем, как говорится… дорогому гостю.

Что ж, следовало признать, что чужая земля началась много раньше Перевала. И Оден это понял.

— Девушка со мной, — тяжелая лапа легла на плечо. — Надеюсь, проблем не будет?

— С нашими-то нет. А с вашими вы, чай, сами как-нибудь порешите.

Был ужин с горячей пшенной кашей, щедро сдобренной маслом, с молоком в высоком, праздничном кувшине, расписанном незабудками. С сыром и солониной, что достали из подпола по особому случаю. Со свежим зеленым луком, редисом и кислым молоком… староста желал угодить, но страха я в нем не чувствовала, скорее уж любопытство. Демонстрировать его открыто человек не спешил, а вот Оден расспрашивать не стеснялся. Он был непривычно дотошен и зануден.

Хотя… что я еще о нем знаю?

Ничего, если разобраться.

Он обещал помочь, но есть ли смысл верить подобному обещанию? И я не хочу смотреть на него, поэтому разглядываю старосту, жену старосты — женщину дородную и неповоротливую. Старших сыновей, жен… детей, которые держались поодаль, но все же жадно прислушивались к взрослым разговорам.

После ужина топили баню, на березовых легких дровах, с вениками, которые старшая невестка разделяла на женские и мужские. Сама же и запаривала, поглядывая на меня искоса, с осуждением.

Ну да и плевать. Баня вот получилась хорошей, горячей. Я лежала на полке, позволяя жару вытапливать грязь из тела, долго лежала, до головокружения и трепыхающегося сердца, которое вовсе не успокоилось от ледяного купания.

Принесли и мыло, и полотенца, и даже белую длинную рубаху, коротковатую для меня.

Ощущение чистоты пьянило. Или не оно, но хлебный горький квас?

Главное, что мысли невеселые ушли, и стало хорошо. Просто хорошо. Я легла на лавку, собираясь передохнуть, и придремала. Сквозь сон слышала, что меня поднимают, несут, укладывают на что-то мягкое, но колючее, и укрывают.

— Родничок, — Оден рядом, и сейчас, в полусне, я могу его обнять. А он шепчет. — Даже не думай от меня сбежать.

Оден уходит еще до рассвета, оставив, правда, не плащ, но тяжелый тулуп, под которым тепло, и я просыпаюсь. Лежу, слушаю, как шелестят в стогу мыши — у них свежее гнездо в надежном месте, куда не заглядывает кошка. Где-то рядом тяжко вздыхает корова, у которой за ночь прибыло молока…

…покой.

Благодать. Но жажда ее разрушает, и я выбираюсь во двор, к колодцу, к горькой воде, забору и кошке на нем. Она, устроившись на столбике, принялась умываться, стало быть, к гостям.

Надо бы спросить у хозяев, где моя одежда, а то в этой рубашке до середины голени я чувствую себя голой.

— Ты альва? — из колючих кустов крыжовника высовывается вихрастая мальчишечья голова. — Взаправду?

— Наполовину.

— А он — собака? Хочешь? — мне протягивают горсть зеленых ягод, кислых, но все равно вкусных.

Помнится, и сама я чужие сады навещать любила.

— Пес, но так лучше не говорить.

Мальчишка выбрался из кустарника и задал вопрос, ответа на который я и сама не знала:

— А почему вы вместе?

— Так получилось…

Вдруг громко забрехали собаки, впрочем, заткнулись тут же, а мой случайный знакомец дернул за рукав:

— Прячься!

— От кого?

Ответить не успел: на пустую улицу вылетели всадники. С гиканьем, свистом, с хлыстом, что вспарывал воздух, подгоняя лошадей, и без того ошалевших. И те хрипели, били копытами, подымая облачка пыли, а я думала, что бежать — поздно.

Первый из кавалькады, на вороном кишанском жеребце, влетел во двор.

— Эй, хозяева! — его голос мог бы и покойника поднять. Но пес, молодой, породистый, счел, что этого мало. Сунув пальцы в рот, он свистнул да так, что уши заложило.

И жеребец попятился, пошел боком, но был остановлен крепкой рукой.

А всадник заметил меня.

Как-то вот неуютно сразу стало. Пес ухмыльнулся и перекинул хлыст из руки в руку, и длинный измочаленный конец его упал в песок.

— Надо же…

Хлыст шелохнулся и бросился к ногам, не пытаясь ударить, пугая.

Я не побежала.

И псу это не понравилось. Он тронул коня, заставляя подойти ближе… тесня меня к стене дома. А когда отступать мне стало некуда, резко дернул поводья, поднимая жеребца на дыбы. Передо мной мелькнуло вороное брюхо с полосой перевязи, тонкие ноги и круглые копыта с полумесяцами подков. А над самым ухом щелкнул хлыст.

— И как это понимать? — сначала я даже не узнала голос.

Оден.

Он вовремя.

Еще немного и я бы побежала, то-то было бы радости устроить травлю.

Конь опустился на все четыре ноги, и хлыст выпал из руки всадника.

— Эйо, иди сюда.

С превеликим удовольствием.

— Ты цела?

Я кивнула, но Оден не поверил. Он привлек меня к себе и обнюхал, выискивая, должно быть, запах крови. Не ранена. А слабость — это от страха пройдет.

Уже проходит.

— Переоденься, — Оден посторонился, пропуская меня в дом. — И соберись. Мы уезжаем.

Одежду мне вернули, выстиранную настолько, насколько это было возможно, еще влажную, но это мелочи. А рубашку зашили. Я одевалась так поспешно, как могла.

— Имя?

Дверь оставили приоткрытой. Люди были любопытны, я тоже.

— Трайс, господин. Это… это была просто шутка, господин.

Интересно, как далеко она могла зайти? Отчего-то мне и знать-то ответа на этот вопрос не хотелось. Руки дрожали. И ноги. Я села на лавку, пытаясь успокоить себя же: у пса не было причины убивать меня.

А страх… страх это мелочи.

— Ты командуешь?

— Нет, господин.

— Кто?

Оден не повышает голоса, но в этом нет надобности: его слушают.

— Я, господин. Тарум, хожу под гербом Серого Свинца.

— Почему не остановил?

— Так… молодой же, господин. Горячий. Он не хотел дурного. Шутил просто…

— И давно у вас здесь приняты подобные шутки?

Тарум забормотал что-то, явно оправдываясь. Скорее всего он проклинал и того парня на вороном, и собственную невезучесть, и меня заодно… дальше слушать я не стала. Вышла на крыльцо.

Уступили нам того самого кишана, вспененного, нервного, с изодранными боками. Хозяину его достался старостин толстый мерин непонятного окрасу, к седлу явно непривычный. И Оден, глянув на коня, бросил:

— Загонишь — выплатишь в тройном размере.

Никто не осмелился спорить.

Я же провела по мокрой шее жеребца, уговаривая его, что вреда не причиню. И конь поверил. Успокоился, потянулся даже, касаясь теплыми губами ладони, словно извинялся за то, что пугал.

На коня я не злилась.

Не на коня.

Оден с легкостью поднял меня в седло и, подобрав поводья, сам взлетел.

— Все хорошо, родничок?

Не уверена.

Конь идет мягко, Оден держит крепко и еще руку поглаживает, успокаивая.

— Все хорошо. Скоро мы будем дома.

Мы? Он — вероятно, а вот что касается меня…

— Верь мне, пожалуйста.

— Верю, — я опираюсь на него.

Верю. Что мне еще остается делать?

Разве что разглядывать дорогу, пыльную и широкую, которая раскаталась желтой тесьмой по зеленому полотнищу луга. Видны за дымкой поля, совсем уж вдалеке река поблескивает, мутная, как рыбий глаз. Машут крыльями мельницы, пережевывая остатки прошлогоднего зерна: совсем скоро потянутся к ним возы, спеша привезти молодое золото, и будут бросать его в поистершиеся зубы жерновов, заставляя воду ли, ветер ли, но работать.

— Оден, почему они тебя слушают?

Я спрашиваю тихо, но он слышит. И понимает истинную суть моего вопроса. Что будет, если эта пятерка поймет, что Оден — слаб?

Он сильнее любого человека, но… в нем ведь не осталось живого железа.

— Они знают, что я… не совсем здоров. Такое не скроешь, — он цокает языком, поторапливая жеребца, и тот отзывается охотно. — Но я — это не только я. Это еще и род Красного Золота. И Великие дома. И Король. В этом суть, Эйо. Неповиновение мне — это почти то же самое, что неповиновение Королю.

Оден замолчал, но ненадолго.

— Кто-то другой из Высших может оспорить мое решение. Или бросить вызов. Но до подобного доходит редко, всегда проще решить проблему мирным путем.

— То есть ты можешь приказать любому?

— Почти, — он улыбается, мне не надо смотреть на его лицо, чтобы понять — улыбается. — Но есть некоторые правила… скажем так, младшие дома трогать не принято. К примеру, я не буду наказывать того щенка и его командира, который виноват куда больше. Я изложу ситуацию их вожаку, и уже он примет решение. Если же я вмешаюсь напрямую, это подорвет его авторитет. Так не принято поступать.

У стаи своя иерархия.

— Эйо, — Оден перестал улыбаться. — Я прошу тебя относиться ко мне с должным почтением.

— Это как?

Отвечать не спешит, и перехватывает покрепче, боится, что с коня спрыгну от избытка почтительности?

— Не спорь. И даже возражать не пытайся. И уж тем более не называй меня собакой. Ни глупой, ни бестолковой, никакой.

Надо же, не знала, что это его настолько задевает.

— Не задевает, — он наклоняется к самому ухо. — Мне нравится, но… другие не поймут. Сочтут оскорблением. И то, что я его позволяю, будет воспринято как слабость. Или ненормальность.

Мысли Оден не читает, скорее уж, слишком они очевидны.

— Когда мы наедине — делай, что хочешь. А в обществе я должен вести себя по правилам.

И я в рамки этих правил, надо полагать, не вписываюсь.

— Конечно. Я постараюсь.

А что мне еще остается?

## Глава 27. Неожиданные пробуждения

Сон снился до того странный и яркий, что пробуждение Виттара не обрадовало. Да и было оно каким-то… неправильным. Голова раскалывалась, под веки точно песка насыпали, и еще солнце прямо в глаза светило. Виттар пытался отвернуться, но это простейшее движение принесло такую вспышку боли, что он застонал.

Да что с ним такое?

Левый глаз получилось приоткрыть.

Комната. Его, Виттара, комната.

Определенно.

Окно, откуда солнце слепит. Высоко как-то… нет, с окном все в порядке, просто Виттар на полу. Почему? Ковер продран… пух повсюду. И во рту тоже. Попробовал сплюнуть, но не вышло, только закашлялся.

Щепки. Ошметки ткани… зеленой… портьеры? Осколки какие-то…

На живот перевернулся с трудом и несколько секунд просто лежал, упираясь лбом в паркет. По паркету змеилась трещина.

Что вчера произошло?

Разговор с Королем. Бал. Дебютантки… еще девица считала шаги… Сверр из Лунного Железа. Экипаж… и запах тот странный, от которого повело. А дальше — сон. Яркий, красочный и совершенно безумный. Или не сон?

Виттар снял с губ белую пушинку.

Не сон.

Бред наяву, рожденный сладким дымом.

Тора!

Она лежала рядом, укутавшись в пыльный бархат портьеры, и нежная ручка выглядывала из прорехи. Узкое запястье, лодочка-ладошка. И пух на волосах мазками белой краски.

Та, внешняя боль, отступила перед пониманием: убил.

В беспамятстве, в бреду, потеряв контроль над собой.

Вернулся домой, Тора его встретила, как встречала всегда, а он взял и… и вряд ли быстро. В воспоминаниях он был псом.

И то, что делал…

…насколько можно верить безумным снам?

Почему не убежала? Не спряталась? Слишком верила? Или пыталась, но он нашел? Дверь в комнату выломана… пробовала запереться?

Виттар дотянулся до руки, коснулся пальцев, которые дрогнули. Жива?

— Тише, девочка моя, — если жива, то есть шанс спасти.

Теплая. Горячая даже. И дышит.

Врач нужен… и перенести, не надо ей на полу лежать. А прикасаться страшно.

Виттар давно уже не ощущал себя настолько растерянным.

— Скоро доктор придет…

Придет и поможет.

Спасет.

Исправит хотя бы то, что исправить можно.

— Потерпи…

Виттар поднял ее вместе со шторой, которая потянулась следом, не то шлейф, не то узкий павлиний хвост. На лицо Торы он старался не смотреть.

И все же взглянул.

Чистое. И нежное. И словно спит, но если бы спала, то проснулась бы. А значит, все серьезно… она Виттара возненавидит. Уже ненавидит, но лишь бы жила.

А доктор ждал внизу, и ожидание явно затянулось. Он был недоволен, этот человек в черном костюме с белым воротничком. Виттару случалось встречаться с ним прежде, человек был опытен и хорошо известен, но вот имя его напрочь из головы вылетело.

— Помилуйте! — воскликнул доктор, подымаясь. — Я третий час жду! У меня есть и другие пациенты…

— Вам компенсируют, — Виттар облизал губы. — Идемте.

Тора не шелохнулась.

Но она дышала. И сердце билось ровно. И запаха крови, который должен был бы присутствовать, Виттар не ощущал.

Врач, подхватив саквояж, направился к лестнице. На лице его явно читалось недовольство, что Виттаром, что ситуацией в целом, однако у человека хватало ума помалкивать.

Слухи пойдут…

…не только слухи.

Плевать.

В гостевой спальне, маленькой, но чистой, пахло свежей сиренью. Лиловые, белые, багряные грозди клонились под тяжестью цветов. Пузатая ваза стояла на столике у окна, и само оно, приоткрытое, впускало ветер и солнечный свет.

Парусами разворачивались занавески.

И зеркало в серебряной тонкой раме отразило Виттара, нелепого, голого, облепленного пухом и пылью. Он был бы смешон, если бы не был столь страшен. Отвернувшись от зеркала, Виттар уложил свою ношу на кровать и коснулся-таки темных волос, снимая пушинку.

Сзади раздалось вежливое покашливание.

— Если вы хотите, чтобы я помог, то будьте добры подпустить меня к пациентке, — доктор надел очки. Узкая дужка оседлала мясистый нос, а стеклышки заслонили глаза человека. — А вам, пожалуй, лучше выйти.

Оставить его наедине с Торой?

— Послушайте, — он поставил кофр на столик, рядом с сиренью. — Ваше нынешнее состояние также требует врачебной помощи, хотя вряд ли вы это признаете. Но вы перевозбуждены. И никому не станет легче, если вы потеряете контроль и убьете меня.

Он вытащил из кофра полотняные перчатки и длинную слуховую трубку.

— А поскольку так уж вышло, что жизнь моя мне дорога, — продолжил доктор меланхолическим тоном, — то в вашем присутствии я к пациентке не притронусь. Соблаговолите покинуть комнату.

Из собственного дома Виттара еще не выставляли.

Он убьет этого человека позже.

За дверью, которую Виттар прикрыл осторожно, опасаясь громким звуком помешать врачу, ждал Крайт. Он подал влажное полотенце и халат.

— Почему не разбудил?

— Я… — мальчишка упорно отводил взгляд, и руку левую как-то неловко к боку прижимал, — пытался. Трижды. Вы… не хотели просыпаться.

Виттар не помнил.

Но Крайт не врет и значит, действительно пытался.

— Что с рукой? Куда влез?

Крайт покраснел.

— Вы… очень не хотели просыпаться.

И тотчас, словно оправдываясь, поспешил сказать:

— Ничего страшного. Растяжение. Доктор наложил повязку и… завтра уже пройдет.

На полотенце захотелось удавиться, Виттар даже прикинул, выдержат ли его балясины. Но идея была мимолетной, трусливой.

— Рассказывай.

Полотенце отправилось на перила, эти хотя бы целыми были. А те, которые на первом этаже, менять придется… и паркет тоже. Сиальские вазы двухсотлетней давности, из маминого приданого, Виттар вряд ли найдет.

Но к предвечной жиле вазы.

Значит, вчера в дом он вошел еще человеком. А потом? Виттар помнит вспышку ярости, но не ее причину. И Крайт утверждает, что ничего не делал.

Сидели.

Обсуждали магию альвов… его девочка много читала и память у нее хорошая. Она, конечно, не все понимает, но знает больше Крайта… а потом появился Виттар и сразу перекинулся.

Вспышкой яркой воспоминание — двое склонились над столом, и головы касаются друг друга.

Ярость.

Желание убить.

А Тора не побоялась встать между ним и Крайтом, храбрая маленькая девочка… и перекинулась. Она говорила, что перекидываться не может, но это был единственный шанс уцелеть.

…потом игра для двоих.

…и дверь, и комната, подушки, пух… влажный язык зализывает раны на шее… и виноватый взгляд лиловых глаз… шерсть цвета меди с белой проседью узоров. Острые иголочки вдоль позвоночника, слишком мягкие, чтобы и вправду защитить, они царапали подбрюшье, дразнили.

Что из этого правда?

И как все было на самом деле?

Когда Виттар почти потерял терпение, дверь открылась.

— Прошу, — человек снял очки и принялся протирать их полотняными пальцами. — Садитесь куда-нибудь… например, сюда.

Он указал на кресло, и Виттар подчинился.

Тора лежала в кровати. Дышала. Была жива.

— И позвольте вашу руку, — очки вернулись на переносицу.

— Что с ней?

И зачем человеку рука Виттара?

— Ничего страшного. Девушка просто-напросто спит. Как бы это выразиться… полагаю, ночь была весьма… бурной. И я не ошибусь, сказав, что ей пришлось менять облик?

Виттар кивнул.

А доктор извлек из нагрудного кармана серебряный брегет на толстой цепочке.

— И что для нее это действие… непривычно?

Виттар снова кивнул.

— Полагаю, она несколько увлеклась… не рассчитала сил… она устала физически. Добавьте сюда почти полное энергетическое истощение. И эмоции. Глубокий сон — более чем нормален в данной ситуации.

Тора будет жить.

Она спит. Проснется. И будет жить.

— И что делать?

— Ну… попробуйте напоить ее бульоном, силы пригодятся. И теплое молоко с медом тоже будет неплохим лекарством. А в остальном — отдых и еще раз отдых… единственно, — крышка брегета откинулась со щелчком, — я оставлю вам лауданум для успокоения нервов. Сами решайте, нужен он девушке или нет.

Пальцы перехватили запястье, а доктор замолчал, уставившись на часы.

Виттар и без него слышал, что пульс ускорен, и сердце бьется не так, как обычно, то замедляясь, то пускаясь вскачь. Испарина — тоже ненормально.

И головная боль.

У бешенства другие симптомы.

— Я могу вас попросить о небольшой услуге? — доктор отпустил руку. — Мне бы хотелось взять ваши… жидкости для анализа. Кровь. Слюну. Мочу.

— Это не первый случай?

Теперь, когда страх за Тору отступил, к Виттару стала возвращаться способность мыслить.

— Вы догадливы… насколько мне известно, третий.

О предыдущих двух Виттар не слышал.

Почему?

Потому что тот, с кем подобное произошло, сделает все, чтобы огласки не случилось.

— Война на многих сказалась, — доктор извлек из кофра стальную коробку со шприцом и иглами. — И когда меня позвали к первой… пациентке, я решил, что имею дело с банальным срывом. Тот мой… клиент отличался крайне высокой возбудимостью. И в город вернулся не так давно.

— Девушка?

— Ваша подруга — единственная, кто выжил, — доктор перетянул руку жгутом, и Виттар сжал кулак, выдавливая вены на поверхность. — Остальные… не имели возможности сменить облик. А вы сами должны понимать, чем чреват контакт с… кем-то вроде вас во второй ипостаси.

Игла вошла под кожу безболезненно, и Виттар, сняв перевязь жгута, смотрел, как темная кровь наполняет шприц.

Значит, еще двое проснулись однажды с головной болью и чувством совершенной ошибки. Непоправимой, потому как те девочки были людьми.

Всего-навсего.

— Один — прецедент. Двое — совпадение. А трое — уже закономерность… — доктор вытащил шприц. Кровь он сливал в высокую пробирку, которую тотчас заткнул пробкой. — Поэтому при всем моем к вам уважении я должен буду сообщить о… происшествии.

Этот человек был отчаянно храбр. Будь на месте Виттара кто-то другой, подобная откровенность могла бы дорого стоить.

— Считайте, что уже сообщили. Мне нужны имена, — Виттар пережал руку.

— Боюсь, я не имею права…

— Боюсь, у вас выбора нет. Если нужен ордер, выпишу.

Двое. Трое. И та девочка, которую рисовал альв. И альв тоже… Виттар был почти уверен, что список жертв внезапного безумия неполон.

— Образцы, — Виттар подставил вторую руку, — нужны в тройном повторе.

Королевским алхимикам будет с чем поработать. И Крайт пусть попробует, профиль не его, но мальчишке везет на находки. И доктор, раз уж взялся, пускай продолжает.

Впрочем, Виттар точно знал, кого благодарить за вчерашний подарок.

Дело перестало быть просто королевским поручением.

Позже, когда доктор вышел, Виттар присел у кровати. Тора спит. И вправду спит. Спокойная такая… улыбается даже. Молоко с медом принес Крайт, но не дожидаясь приказа, убрался.

— Просыпайся, — Виттар пощекотал ладошку. — Ну же, девочка моя, просыпайся…

Бесполезно.

И когда на руки взял, попытался усадить, только зевнула да голову на плече поудобней устроила. Первый глоток Тора сделала, не открывая глаз. И второй тоже. И допив до капли, все-таки проснулась.

— Ты? — в лиловых глазах нет ни страха, ни отвращения.

— Я.

— Спать хочу, — она обвила руками шею, доверчивый ребенок, который не понимает, что чудом выжила вчера. — Очень.

— Знаю, найденыш. Сейчас ляжешь.

Виттар сбросил штору на пол. Кровать мягкая. Белье чистое. И в комнате не жарко.

— Здесь сиренью пахнет… я люблю сирень.

— А еще что?

— Еще шоколад… и лакричные конфеты. Но мне их не покупали, — Тора отпускает его с явной неохотой.

— Почему?

— От них зубы портятся, — она вздохнула. — Я не больно тебя вчера укусила?

Укусила? Вчера? Да, в его сне было что-то такое…

— Не больно, — укрыв ее одеялом, Виттар поцеловал в щеку. — Отдыхай.

— А ты уйдешь?

— Ненадолго.

Если Виттар правильно понял схему, то скоро за ним пришлют. Лишь бы Тору грохотом не разбудили.

— Не уходи. Мне страшно, когда ты уходишь. Хильда говорит, что я глупая…

— Кто такая Хильда?

— Это тоже я, только лучше… она сильная. Я ее придумала. Раньше. Давно. Она меня защищает.

Не от Виттара.

— Она говорит, что тебе нельзя верить. Ты все равно нас бросишь, — Тора зевнула в подушку. — Но в другой раз, не сегодня, ладно?

— Ладно.

Она ухватилась на большой палец Виттара.

— Посидишь еще?

— Посижу. Только ты засыпай. Когда проснешься, я уже буду дома. Что тебе принести? Шоколад?

Тора не ответила. Она спала, крепко и спокойно.

— Неделя, — Стальной Король прибыл лично.

Высокая честь? Отнюдь, скорее уж знак доверия, за которое Виттар был благодарен.

— Две, а лучше три, — из окна видно оцепление. Гвардейцы, правда, на оловянных солдатиков похожи, одинаковые фигуры в ярких мундирах.

Лучше вовсе обойтись без Торы.

— Ты же понимаешь, что это слишком долго, — Стальной Король подошел к окну и, окинув оцепление взглядом, сказал:

— Они пока останутся… пусть думает, что у него получилось.

Почти. Малости не хватило.

Королевский доктор почти слово в слово повторил то, что Виттар уже слышал, разве что от лауданума настоятельно рекомендовал отказаться. И почему-то запретил корсет.

— Он наглый, — Король решительно задернул портьеры, и это тоже было правильно: за домом наверняка наблюдали. — И везучий, если только сейчас прокололся… и да, мой друг, полагаю, ты снова прав, он метит на мое место.

Казалось, данное обстоятельство нисколько не задело Его Величество. Остановившись перед зеркалом, Король принялся оправлять сюртук унылого серо-зеленого цвета, скроенный по фигуре. За время поездки он успел изрядно измяться, пойти складками, и ныне сидел на Короле криво.

— Вот только его ли это идея…

Король раздраженно дернул рукав, из-под которого выбивалось кружево манжет.

— В любом случае, мальчишку следует убрать. И неделя, Виттар. Дольше он не выдержит.

Оставалось еще кое-что, в чем Виттар не мог не признаться:

— Я не уверен, что справлюсь. Он очень силен.

Достаточно силен, чтобы вообразить, будто сможет бросить вызов Королю и победить.

— За вами присмотрят. И да, я знаю, о чем ты хочешь поговорить. Если за неделю не передумаешь, то я не стану возражать. Только, прошу, подумай хорошенько. Чувство вины — не то, на что стоит ориентироваться…

Райгрэ не обманул. Он действительно был рядом, когда Тора проснулась. Сидел у кровати и разглядывал ее.

— Доброе утро, точнее вечер уже, — сказал райгрэ, протягивая веточку сирени. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

Только есть очень хочется. Пожалуй, Тора в жизни не испытывала такого голода, даже сирень, белая, с восковыми лепестками, почему-то выглядела съедобной. И Тора, отщипнув цветок, отправила его в рот. Горький!

— Проголодалась? Не вставай, я сейчас принесу…

Встать все-таки пришлось, хотя бы затем, чтобы заглянуть в ванную комнату. Тора испытывала странную слабость, словно после долгой болезни, и спать опять хотелось, пусть бы и не так сильно, как утром. Она, кажется, позволила себе больше, чем должна бы…

Райгрэ вернулся раньше, чем Тора предполагала. И наверное, хорошо, потому что голова вдруг закружилась, и Тора поняла, что еще немного и упадет. Она стояла, опираясь руками на стенку, и уговаривала себя сделать шаг.

До кровати всего три.

— Тихо, найденыш, — ее подхватили, не позволяя упасть. — Я же сказал, не вставай.

— Мне… надо было.

— Тебе надо было сказать, — теперь от него пахло жареным мясом и так, что у Торы в животе заурчало. — Ничего, это пройдет. Еще день или два — и пройдет. Так бывает.

Райгрэ, устроив Тору в кровати, подал высокий кубок.

— Пей.

Бульон. Говяжий. Вываренный до густоты, с кусочками зелени и перепелиным яйцом, нарезанным мелко. И вином красным, кажется, сдобренный. Вкусный до того, что Тора искренне огорчилась, когда бульон закончился. Впрочем, огорчение длилось недолго. Был еще ростбиф с пюре из дикой моркови и сельдерея, пироги с зайчатиной, и тушеные в меду перепелки. Воздушные корзиночки с ягодами.

Шоколад.

Тора ела и ела, не способная как насытится, так и остановиться. А райгрэ лишь улыбался, подсовывая новое блюдо.

— Не пугайся, — сказал он. — Тебе надо восстановить силы. Вторая ипостась забирает их немало. В Каменном логе тебя питали жилы, а здесь — все немного иначе.

Значит, это не болезнь.

— Тора, — райгрэ пересел на кровать, взял ее за руку и носом провел по ладони. — Если ты еще не очень устала, я бы хотел с тобой поговорить.

Она не устала. Спать, конечно, все еще хочется, но не так уж сильно.

— Хорошо. То, что произошло вчера, недопустимо. Я потерял контроль над собой, и ты пострадала, — райгрэ прижал палец к губам Торы. — Да, я знаю, что все могло быть гораздо хуже… на это и был расчет. Ему хотелось, чтобы я тебя искалечил. Или убил.

Но ведь все получилось иначе? Правда, дому очень сильно досталось… и кровати, кажется… и еще подушкам, пух которых летал по комнате.

— Я не умею просить прощения, и пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. Тогда я, как обещал, куплю тебе поместье. Или дом. Или что тебе самой захочется.

Хильда бы обрадовалась.

Поместье и дом — это свобода. И жизнь только для себя, без нужды подстраиваться под чьи-то желания… разве это не чудесно?

— Ты не будешь ни в чем нуждаться. И присматривать буду, чтобы никто тебя не обидел…

Он замолчал и руку убрал, а вот Торы ладонь не выпустил.

Тот, новый дом, будет чужим, огромным и пустым. В нем поселятся совсем другие запахи, и среди них, многочисленных, не останется того, который нужен Торе.

— Мне обязательно уходить?

— Только если ты хочешь.

Она совсем не умеет ладить с собственными желаниями.

— А если нет?

— Тогда все будет немного иначе.

— Как?

— Потом расскажу, — все-таки он был очень красивым… даже без чешуи. — Отдыхай, найденыш. Закрывай глаза и спи…

Тору подвинули, и она почему-то не удивилась, когда райгрэ лег рядом. Хорошо, что лег, ей спокойней, когда он рядом.

А Хильда назовет Тору идиоткой. Возможно, что будет совершенно права. Ну и пускай… когда-нибудь потом Торе придется уйти, но к этому времени она соберет достаточно воспоминаний, чтобы суметь выжить в новом доме.

— Вы… — она вдруг вспомнила что-то важное. — Вы не сами изменились… от вас травой пахло… я знаю… Макэйо ее иногда жег и… дым забирает разум. Он становился очень злым. И еще подолгу не отпускал, иногда до утра или дольше. Больно было.

Ему можно пожаловаться.

— Вчера тебе тоже было больно?

— Нет… вчера было иначе… странно, но хорошо, — в полусне легко разговаривать, и завтра Торе будет стыдно, но когда еще наступит завтра? — Только ты подушки все порвал… зачем?

— Не знаю.

— Я пух ловила… мы с братом подушками дрались… и пух летал… мама сердилась… выговаривала, — Тора подавила зевок. — А мы не слушали… часто ее огорчали. И теперь ничего не исправить.

— Так случается. Делаешь что-то, а потом получается, что сделал не так… и действительно, ничего не исправить, сколько ни пытайся.

Тора поняла, что говорил он о себе. И наверное, райгрэ тоже совершил что-то, о чем очень сильно жалеет. Она погладила его по руке и, уже почти соскользнув в сон, пробормотала:

— Все будет хорошо…

— Конечно. Я очень постараюсь, чтобы все было хорошо.

## Глава 28. Перемены

К полудню мы пересекли первую границу — выжженный дочерна вал, на котором, словно пряжка на ремне, выделялись стальные ворота. Они были открыты настежь, и стража, разомлевшая на солнце, придремала. Да и чего им бояться?

Ползут неторопливо обозы, идут люди, порой проносятся верховые, всяк занятые собственной службой, и время течет неторопливо, волочится за длинной тенью солнечных часов.

За валом начинался пригород. Грязные домишки взбирались на выжженный склон, грозя вскорости вовсе оседлать его. Городу было тесно, и вскоре окраины выплеснуться за кольцо вала, поползут по зелени полей. Командир, осмелев за время пути — Оден не обращал на почетный караул внимания — криком расчищал дорогу. Улочки были узки, а дома стояли тесно, порой цепляясь друг за друга веревками, на которых сохло чье-то белье.

И лошади с благодарностью перешли на шаг.

— Уже почти, — наклонившись, Оден поцеловал меня в макушку. — Устала?

— Ехать?

— Ну да… — он хмыкнул. — Ехать лучше, чем идти.

Не знаю, согласился бы с ним наш вороной, но его и не спрашивали.

— Оден… откуда они вообще взялись? Ну, почему так быстро?

Стража все еще поглядывала на меня, с любопытством и опаской, явно не желая демонстрировать откровенный интерес. И если прежде их появление казалось мне чем-то само собой разумеющимся, то чем больше я думала, тем больше возникало вопросов.

— Староста сообщил.

Староста?

— Это естественно. Мы довольно странные гости, а за ним — деревня. И пришлых покрывать не станут. Поэтому, думаю, как только нас заметили, так сразу гонца и послали.

Верно.

Правильно.

— Эйо, то, что местные помогают, хороший признак. Значит, у наместника получилось навести порядок.

Похоже на то.

Чем дальше, тем чище становился воздух, шире — улица, а дома — роскошней. И многоэтажные птичьи башенки сменялись сначала солидными кирпичными строениями, а затем и вовсе белоснежными виллами, окруженными зеленью и вязью металлических оград.

— Тебе нравятся такие дома? — поинтересовался Оден.

— Нет.

— Почему?

— Просто.

Храм тоже выглядел красиво, даже не так — он был великолепен, изыскан, полон света… и в каждом из этих домов я вижу его отражение.

— Здесь не лес, но тебя никто не обидит, Эйо.

Я надеялась, что Оден знает, о чем говорит.

В резиденции наместника нас не слишком рады были видеть. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но передо мной предстал очередной белоснежный дом, выращенный в классическом стиле. Крылья. Колонны. Портики и ступени со статуями. Кованые короны газовых фонарей. Тишина холла, в которую Оден ступил так, словно бы имел полное право распоряжаться и здесь. А охрана осталась за воротами, кажется, с немалым облегчением: подозреваю, что у них был приказ доставить нас вовсе не сюда.

Дворецкий с ледяным взглядом.

И ожидание.

Мое отражение в натертом до блеска полу.

Хозяин, который, казалось, не слишком рад гостям и я его прекрасно понимаю. Несколько вежливых фраз, словно выпадов шпаги. И он сдается.

Нас провожают.

Точнее Одена, а я так, неизбежным злом… и чем дальше, тем сильнее хочется сбежать. Этот дом большой и мертвый, хотя некогда был живым. А коридор темен, длинен, как тот, который в моем сне.

— Девушка останется со мной, — Оден не спорит, он ставит в известность.

Апартаменты в бирюзовых тонах под стать дому — огромны, изысканы и мертвы. Я осматриваюсь, потому что лучше ковер разглядывать — роскошный, мягкий — или вот обои, картины в посеребренных рамах… гардины… мебель… что угодно, но не Одена.

Слишком он чужой.

— Сейчас ты примешь ванну, — его тон снова меняется, становясь ласковым, пожалуй, так с детьми разговаривают. — И переоденешься. Обед подадут. Чего бы ты хотела?

Сбежать.

— Мы здесь… надолго?

Оден задергивает шторы плотно, запирая комнату от солнечного света.

— На пару дней. Виттар по ту сторону Перевала, а тот, как я понял, закрыт. И пока передадут шифрограмму, пока он обернется…

В темноте мое лицо не вызывает у него отторжения.

— А потом ты мне поможешь?

— Конечно, моя радость.

— Ты бы определился… — прикусываю язык, готовый уже обозвать его собакой. — Или родничок, или радость.

— А почему нельзя и то, и другое? — вот когда он меня обнимает, страхи уходят. И я сама цепляюсь за Одена, пока он еще есть, тот, которого я знала.

Скоро исчезнет.

Я ведь не глупая, я понимаю, что дорога — это одно, а дома, подобные нынешнему, — другое. В них, таким как я, не место.

Оден, чувствуя мое настроение, отсылает прочь служанок. Правильно, я сама способна ванну принять. И с платьем управлюсь, пусть бы и великоватым, неудобным.

Зато чистое.

И новое почти… это несколько примиряет меня с действительностью.

Но все равно я чужая здесь, и эта мысль не дает мне покоя. А ночью я не могу уснуть.

Слишком тихо в доме.

Перина чересчур мягка. А шелковые простыни и вправду скользкие, льняные лучше…

Сорочка, выданная мне молчаливой горничной, мешает.

— Ты права, — Оден помогает выпутаться из ситцевого плена, — без нее тебе лучше.

Суматошная ночь. Бестолковая. Жадная. Пока еще для двоих, но дом наблюдает. Он дает нам время. Еще день. И еще ночь. И снова день… их много, и чем дальше, тем сильнее нервничает Оден, которому не нравится это затянувшееся ожидание.

Перевал закрыт?

Но телеграфная линия работает. И наместник, которого я видела лишь однажды — не скажу, чтобы мне так уж хотелось продолжить это случайное знакомство — уверяет, будто доложил о нашем появлении. Ему самому наверняка хотелось бы избавиться от незваных гостей.

Нет, Одену рады, а вот я…

Я альва.

Я враг.

Я недоразумение, с которым приходится мириться из-за чужого каприза.

Чтобы понять это, хватило одной прогулки по дому. Мне надоело сидеть взаперти, да и просто было интересно, ведь особняк стар, куда как старше наместника с его семейством, и выращен был отнюдь не для псов. Под каменными панелями я, пусть не сразу, но услышала живое сердце дома, и оно, почуяв во мне кровь альвов, позвало.

Ему так хотелось поговорить с кем-то.

А я просто любовалась… барельефами. Стеблями колонн, которые распускались тончайшими ветвями капителей. Зеркалами, что некогда вросли в стены. И молодыми еще, едва ли разменявшими сотню лет, чашами фонтанов. Вода шептала о корнях, которые глубоко уходили в плодородную почву Долины, до самой каменной подложки…

Мне было почти хорошо, но взгляд — не хозяйки, кого-то из слуг, но высшего ранга — пойманный в зеркале, разрушил очарование момента.

— Вам лучше будет вернуться, — холодно произнесла женщина в сером платье, и губы поджала, словно бы сама необходимость разговаривать со мной унижала ее. И я вернулась, спиною ощущая назойливый взгляд. За что они боялись? За ковры? Мебель? Столовое серебро? За то, что кто-то вдруг узнает обо мне… это же так неприлично. Нет, я не жалуюсь, но вечером Оден — по вечерам он уходит, на час или на два и становится совсем невыносимо — говорит:

— Пожалуйста, не выходи больше.

— Совсем?

— Без меня, — он за спиной, всегда за спиной, потому что к лицу моему так и не привык. — Это чужой дом, Эйо…

И здесь свои правила, изменить которые Одену не под силу.

— Я не хочу, чтобы кто-то тебя оскорбил… или причинил вред, — он касается губами макушки. — Мне не нравится то, что здесь происходит. Повода для претензий нет, но предчувствие нехорошее.

— Тогда давай уйдем.

В дороге все вернется на круги своя. Точнее, я знаю, что по-прежнему уже не будет, но все равно хочется верить в лучшее.

— Не уверен, что нас отпустят. Эйо… сейчас послушай меня очень внимательно.

Слушаю. Стараюсь во всяком случае, если он еще шею поглаживать перестанет, то внимания прибавится в разы.

— Если вдруг что-то произойдет… например, ты останешься одна.

Здесь? Одна?

— И кто-либо попытается тебе угрожать, не важно, чем, скажи, что ты находишься под защитой дома Красного Золота. И под моей лично.

— А я нахожусь?

— Конечно, — Оден развернул меня и, приподняв подбородок, заглянул в глаза. — Ты моя радость.

Возможно, только видеть меня он все еще не может, заставляет себя, ломает, но разве есть смысл в насилии. Он закрывает глаза и касается носом носа.

Смешной.

— Мое возвращение выглядит странно, и королевская разведка не пройдет мимо. Тронуть тебя или меня они не посмеют. Но вот запугать попытаются… просто не верь. Что бы тебе ни говорили — не верь.

Не верить?

Я умею. Меня хорошо учили.

— Методы у них не самые честные… я не люблю Разведку, но понимаю, что у них своя задача. И злиться на то, что они ее выполняют, глупо, как и на то, что используют все доступные средства.

Это какие же?

Хотя глупый вопрос, Эйо.

— Я не совсем верно выразился, — Оден не позволяет отстраниться. — Применить ко мне силу они могут исключительно с санкции Короля. Задержать — это да. Изолировать. Угрожать… да и то угрожать таким, как я чревато. Поэтому все сведется к словесным играм.

Что ж, за него я могу быть спокойна.

— И тебя тронуть не посмеют.

Мне бы его уверенность.

— Эйо, защита рода — это не мелочь. Любая нанесенная тебе обида, реальная обида, — это оскорбление, которое нанесено самому роду. Они это знают. И я хочу, чтобы ты тоже поняла.

— Я понимаю.

— Надеюсь. Если вдруг что-то произойдет, просто жди. Никого не слушай и жди. Ладно?

Киваю. Я сделаю так, как он говорит, а сегодня у нас есть еще немного времени наедине друг с другом. Оден падает на спину, увлекая меня за собой. А платье — я здорово от платьев отвыкла — не желает ему уступать. Он не спешит, и я тоже.

Больше нет травы, неба, жаворонка, но в какой-то миг мне становится все равно.

Я даже примиряюсь с домом.

— Эйо…

— Что?

— Ничего, — он целует спину. — Мне просто нравится, как звучит твое имя… Эйо…

А два дня спустя Оден уходит, он всегда уходит по вечерам — кофе, биллиард и новости — я же остаюсь. Жду… и жду… и до рассвета — без Одена заснуть я не способна. Уговариваю себя, что с ним все в порядке, что он задержался и непременно вернется.

Утром же меня выпроваживают.

Из комнаты.

Из дома.

За ту самую границу, на которой стоит городская тюрьма. Камера-клетка под самой крышей и на вопрос — мне надо знать, что случилось с Оденом, сопровождающий отвечает:

— Его забрали домой.

И когда дверь камеры закрывается — надежная, дубовая со стальными завесами — я начинаю смеяться. Хохочу долго, до прокушенной губы, слез и истерики.

Забрали домой.

А ты чего ждала? Игра в жмурки не может длиться вечно.

Шляпка-таблетка с кокетливым перышком, что изгибалось вопросительным знаком. Бархатные мушки в облаке вуали, слишком короткой, чтобы скрыть лицо.

Черная жемчужина на мочке уха.

Она неимоверно раздражала Виттара, эта жемчужина, даже не черная — темно-лиловая, с каким-то неприятным лоском, похожая на клеща, и он сдерживал порыв снять ее.

И глядел на шею.

Нежную линию плеча, на кружевную тень от кружевного зонтика, которая скользила, лаская кожу Торы.

Кабриолет плыл по широкой аллее Королевского парка.

Остались позади кованые ворота и Большое кольцо, на котором по обыкновению было людно. День выдался ясным, солнечным, весьма подходящим для прогулок. И Королевский парк спешил принять гостей.

Бонны, няньки, гувернантки, дети всех возрастов.

Мячи. Круги. Собаки.

Шарманщик с огромной паровой шарманкой. И крохотная мартышка в алом колпачке, которая крутит ручку этой шарманке. На морде зверька написана величайшая скорбь, и если бы Виттар не знал, что ручка декоративная, поддался бы обману.

Стайка девочек в одинаковых бело-голубых платьях женского пансиона Ее Величества одинаково вздыхают, жалея бедняжку, и не верят воспитательницам, что обезьянка вовсе не голодна… впрочем, всего за медяк шарманщик продаст кулек орешков.

В открытых экипажах дремлют дамы постарше, им слишком жарко, чтобы следить за подопечными, а юные леди спешат воспользоваться минутой свободы. Им все интересно, особенно мальчишки, явившиеся в парк покрасоваться.

Сияют сапоги и эполеты. Лоснится шерсть жеребцов. Позвякивают вовсе ненужные шпоры…

Когда-то и Виттар охотно проводил здесь время.

— Здесь красиво, — Тора повернулась к нему. — И шарманщик остался… тот или другой? Наверное, уже другой, но… почти как раньше. Правда, я всего один раз была.

— Если тебе нравится, мы будем выезжать часто.

Она не ответила.

Ей и нравилось, и в то же время было неуютно.

— Все смотрят, — тихо произнесла Тора и сжала ручку зонтика.

Не все, но многие. И эта прогулка породит новую волну слухов, которые не сегодня — завтра дойдут до Сверра. Он ведь отчаянно желал узнать, что же произошло той ночью в доме Виттара.

Он и еще несколько сотен, а может и тысяч, любопытствующих.

…Король молчал.

…и тройное кольцо гвардейцев надежно отрезало особняк Виттара от города.

…райгрэ рода Темной Ртути тщетно добивался аудиенции, не забывая громко сетовать, что его волнует судьба племянницы.

…королевский доктор появлялся ежедневно, не особо скрывая визиты, пусть бы в них и не было особой нужды.

…в кулуарах дворца шептались о расследовании и суде, делая ставки, состоится ли он, либо же Король простит фавориту даже убийство.

…а в «Сплетнике», прегрязной газетенке, столь любимой чернью, появилась пространная статья о том, что порой за запертыми дверями Великих домов творятся страшные вещи.

Всего неделя.

И вчерашний разговор. Его девочка умела слушать, а Виттар попытался ей объяснить, почему придется покинуть дом. Ненадолго.

— То есть, все думают, что вы меня убили? — в лиловых глазах недоумение.

— Или сильно искалечил. Помнишь, я говорил, что на это был расчет? — ему нравится смотреть на Тору снизу вверх, особенно когда она устраивается у окна, вот так как сейчас, чтобы солнце за ее спиной, чтобы на меди волос появлялись золотые отблески, а кожа словно бы светилась изнутри. — В экипаже нашли осколки…

Шар или колба, наполненные дымом. И алхимическая пробка, которая тает в соприкосновении с воздухом. Точно время рассчитать сложно, но Сверру точность не нужна была.

— Сейчас многие требуют расследования. И желательно, суда.

А еще лучше: казни. Врагов у Виттара хватало всегда.

— И ты хочешь показать, что я жива?

— Да. И это тоже, но…

Если бы просто показать, Виттар не нервничал бы перед этой поездкой. Искушение солгать велико, к чему пугать ее? Но девочка заслужила правду.

— Видишь ли, этот мальчишка если еще не взбесился, то уже на грани. А в этом состоянии неудачи воспринимаются особенно остро.

Тора ничего не сказала, ждала продолжения.

— Ты… вернее собственная глупость, но винит он именно тебя, лишила его карьеры. А я не позволил до тебя добраться. Это очень личное. И не может не злить. Сейчас он гадает, получилось ли все так, как он хотел. И когда узнает, что ты осталась цела…

— Захочет меня убить.

— Я не позволю до тебя добраться, поверь.

Она верит. И Виттару страшно это доверие обмануть. Сказать легко, но… мальчишка силен, а бешенство сделает его нечувствительным к боли.

И неспособным думать.

Шанс есть.

А еще негласное сопровождение и королевские ловчие.

И Торе не обязательно оставаться дома. Королевский дворец охраняется весьма неплохо. Всего-то и надо: прокатиться по парку, чтобы увидели. Донесли.

Взбесили.

Гвардейцев уберут. И мальчишка, даже подозревая ловушку, не устоит перед искушением. Он ведь приходил, оставлял у забора белые лилии, которые выделялись среди прочих цветов.

Вызов.

Насмешка.

Хорошо смеется тот, кому удается выжить.

Об этом Виттар успел подумать, когда соловая кобыла, всегда отличавшаяся спокойным характером, вдруг заартачилась, а затем и вовсе на дыбы встала.

На широкой аллее Королевского парка, ощетинившись иглами, стоял пес. Просто стоял, поводя головой влево-вправо, из приоткрытой пасти стекали нити слюны, падали на песчаную дорожку.

Виттар отметил нервно опадающие бока. И хвост, что методично ударял по земле. И длинные царапины на левом боку, глубокую рану на шее… пса пытались остановить. Атрум из рода Лунного Железа не сумел справиться со своим оружием.

— Найденыш, не бойся.

Ее зонтик опасно накренился, а перышко на шляпке затрепетало, выдавая страх.

— Он болен, но… я справлюсь.

Постарается. Всего-то надо — продержаться до появления гвардейцев.

— Если же увидишь, что дело худо, оборачивайся и убегай. Он тяжелее меня…

А она умеет играть в прятки.

И Виттар, передав поводья, поднялся.

— У тебя есть еще возможность уйти, мальчик.

Пес заворчал.

— Или обернуться и подождать. Тебе нужна помощь…

Бешенство неизлечимо. И тот, кто научился получать удовольствие от чужой смерти, не остановится. Виттар расстегнул китель, снял и бросил на дверцу кабриолета.

Спрыгнул.

Шагнул, позволяя живому железу проснуться, сейчас оно было послушно, как никогда прежде. Мир, кувыркнувшись, прочно встал на четыре лапы. И тот, другой, который бросил вызов, не упустил момента. Мальчишка бросился, норовя ударить грудью в плечо, опрокидывая набок.

Клацнули клыки.

И змеевидный хвост нырнул под лапы.

Не вышло… и мальчишка отступил. Он пятился, низко опустив голову, оскалившись и оставляя глубокие царапины на песке. Пена падала клочьями.

Бой будет долгим, тем и лучше… Виттару нужно время и пространство.

Пространство и время.

Он ловил запахи.

Травы. И маргариток, что портили зелень газона. Воды где-то неподалеку. Крови.

Лошади.

И Торы.

Плохая идея была тащить ее в парк… Сверр остановился и припал к земле, словно приглашая поиграть. Он двигался быстро, куда быстрее, чем прежде. Нападал, заставляя отступать. Изворачиваться. Уходить из-под удара. И бить, пытаясь дотянуться до белого бока.

Щелкал хвост.

И клыки скользили по броне. Рот Виттара наполнился кровью… А мальчишка оставил шрамы на боку. Он веселился, прекрасно осознавая собственную силу, тратил ее легко, уверенный, что все равно победит.

Сейчас ему хотелось Виттара унизить.

Пускай.

Удар и снова. Скрежет. Лязг. Хруст брони. Боль, которая туманит разум. Холодная расчетливая ярость. И белый загривок с тройным гребнем игл. Они впиваются в нёбо, но Виттар заставляет себя сжать челюсти. Визг мальчишки бьет по нервам… он рвется, выворачиваясь, норовя дотянуться когтями, и дотягивается, оставляя на подбрюшье глубокие рваные раны.

Виттар лишь крепче сжимает челюсти.

Поглубже бы захватить.

Чтобы с позвоночником. Чтобы до хруста, до перелома…

Сверр замирает, на долю мгновенья, а потом резко заваливается на бок, отталкиваясь всем телом, выдирая кусок из себя же… он хрипит, но пляшет, как рыба на крючке, оставляя в зубах Виттара шкуру и мышцы. Рваная рана тянется вдоль хребта.

И Виттар разжимает зубы.

Его хватает, чтобы удержаться на ногах. Оскалиться и принять очередной удар.

Но Сверр находит другую цель…

Боялась ли Тора?

До безумия. До головокружения и полной неспособности дышать.

Два пса кружили по зеленому газону, и райгрэ уводил белого все дальше и дальше.

Надо уходить. Сейчас, пока они заняты друг другом.

А она смотрит, сжимает поводья и зонтик, красивый, но совершенно бесполезный. Ждет… чего?

Хильда требует бежать.

Хильда говорит, что райгрэ Тору использовал, и теперь будет справедливо, если Тора использует его самого.

Хильда знает, что райгрэ не выстоит в этом бою. Он меньше. И слабее.

Вот только Тора опять не слушает. Смотрит за танцем, который даже красив… и красота исчезает, когда два пса начинают рвать друг друга. Клубок из живого железа.

Лязг.

Грохот.

И острый запах крови, как тогда, в лесу… или раньше, в их доме на побережье.

Тору мутит от этого запаха, и она закрывает рот рукой, но на перчатке незримый след райгрэ. И тошнота отступает, сменяясь растерянностью.

Бежать?

Все равно она ничем не поможет, но… так неправильно.

Нечестно.

Клубок распадается.

И ее райгрэ стоит между Торой и белым. Впрочем, они оба — красны от крови. И Тора вдруг понимает, что сейчас произойдет: белый не рискнет ударить.

Не райгрэ.

Он ведь не за ним пришел.

Тора видит, как медленно поворачивается лобастая голова, и клочья алой пены падают на разодранную землю, пригибаются плечи, а когти выворачивают куски дерна.

Ее руки подымаются, и поводья летят медленной волной.

Они касаются лошадиной спины с каким-то громким, неестественным звуком. И собственный голос слышится словно бы издалека:

— Пошла!

Кобыла снимается с места, медленно, слишком медленно… и Тора рычит, подгоняя животное. Второй раз меняться легко… она соскальзывает с кабриолета за миг до столкновения. Подковы лошади колотят по броне белого зверя, уже разбитой многими ранами. Скрежет. Хруст. Истошное ржание. И снова кровь, свежая… лошадь белого не остановит.

Кабриолет заваливается набок, погребая его под обломками.

Отсрочка.

Надо бежать. И Тора бежит к райгрэ, утыкается мордой в раскровавленное плечо, понимая, что победить не выйдет. А умирать вместе… Хильда сказала бы, что это — глупость.

Арбалетный болт впивается в открытую рану на шкуре белого.

Тора не видит стрелка, но… второй болт бьет в бок, отскакивает… и третий летит… четвертый. Дождь из стали набирает силу. И медленно разворачивается кружевная сеть.

А райгрэ ложится на землю.

Он весь изодран, под кровью чешуи не видно, словно и нет ее, но есть одна сплошная рана. И Тора, поскуливая, опускается рядом. Она зализывает раны, понимая, что не справится, что слишком много их и кровь не остановить…

На вкус она сладкая.

И с запахом земли.

Тора не знала, что и эта ее ипостась способна плакать.

— Леди, позвольте мне, — рядом появляется королевский доктор. Откуда? Она не знает. — Леди, пожалуйста, вам надо сменить облик. Вам вредно слишком долго пребывать в этом.

Вредно? Тора жива. На ней ни царапины.

— Леди, пожалуйста… он пойдет за вами, и тогда у меня будет шанс.

Тора не помнит, как идти назад, но если это поможет, то она попробует. И тело слушается, становится неловким, медленным. А на плечи плащ падает.

Ее заставляют подняться, отводят в сторону, усаживают в экипаж.

Вокруг гвардейцы, темно от мундиров. И где они раньше были?

— Выпейте, — Торе суют что-то в руки. — И постарайтесь успокоиться.

Кто это говорит?

Король. Она видела портреты, и узнала сразу.

— Пейте, пейте… в вашем положении вредно нервничать.

Отвар был горьким, с ромашкой и мятой.

Положение? Тора не понимает.

— Срок небольшой, но мой врач не ошибается.

Положение, это значит… у Торы будет ребенок?

— У вас кровь на губах, — Стальной Король протянул платок.

Крови много. И она сладкая. Тора помнит, платок держит в руке, а губы облизывает.

— Вы… вы его поймали?

— Боюсь, что нет. Ушел. Но это ненадолго. Теперь я могу объявить большую охоту, — он сцепил руки в замок и пальцы хрустнули. — Мальчишка оказался не так глуп. Его стая задержала гвардейцев, и… мне искренне жаль, что все так вышло.

Он молчал, и Тора больше не смела задавать вопросы. Сидела, кутаясь в чужой плащ, ждала. И королевский доктор вернулся.

— Он молод. И кровь сильная. Шанс есть. Один из десяти. Если переживет сегодняшнюю ночь, то все обойдется, через неделю на ноги встанет, — его руки были в крови, но доктора это волновало не слишком. Он захватил запястье Торы и знаком велел молчать.

Пульс сосчитал. Затем прижал мизинцы к шее, в глаза заглянул и, кое-как отерев ладони тряпкой, провел над животом Торы, прислушиваясь к чему-то.

— Угрозы нет, но несколько дней в постели не повредят.

— Хорошо, — Король протянул руку. — Позвольте вашу руку.

Он не был похож на Королеву Мэб, и все же…

— Идемте.

Райгрэ дышит. И раны стянуты полосами бинтов. Его укрыли, но Тора слышит боль, и не знает, что сделать, чтобы унять ее.

— Возьмите его за руку.

Теплая и непривычно бессильная.

Он выживет. Ведь доктор обещал… один шанс из десяти…

Рука Короля накрыла сцепленные ладони. Под его прикосновением на коже проступили серебряные пятна, которые расплывались, свиваясь узорами обручальных браслетов.

— Я не могу позволить этому роду угаснуть.

Тора подумала, что если Виттар выживет, то разозлится…

У него ведь другие планы были.

Лишь бы выжил.

— Глупая, — сказала Хильда, выглянув из зеркала, старого зеркала в библиотеке. — Если он умрет, то ты получишь все.

Ей не надо все.

— Шансов мало… никто не удивится… достаточно взять подушку и прижать к лицу… это несложно… доктор не будет сидеть неотлучно. Жди. Когда-нибудь он выйдет, ненадолго, но тебе и малости хватит.

— Нет.

— Глупая. Подумай. Ты будешь свободна и очень богата.

— Нет, — Тора сумела посмотреть в глаза своему отражению. — Уйди!

— Ты без меня не выживешь.

— Уйди!

— Ты ему не нужна. И когда он поймет, что сделал Король, то придет в ярость. Ты же помнишь, на что способен разъяренный мужчина? Он убьет тебя… позволит родить ребенка, а потом убьет.

— Уйди! — Тора зажала уши руками, чтобы не слышать. — Ты… тебя не существует! Тебя никогда не было. И не будет. Я сама справлюсь!

Отражение в зеркале стало просто отражением.

А Тора, сняв с полки книгу, на цыпочках вернулась в комнату райгрэ. Она забралась на кровать, достаточно большую, чтобы не мешать ему, и книгу раскрыла. Райгрэ нравилось, как Тора читает…

Слово за слово…

Надо очень много слов, чтобы хватило до рассвета.

Эту ночь райгрэ пережил.

А живое железо на его запястье окончательно застыло причудливым узором, точь-в-точь повторяющим рисунок Торы.

## Глава 29. Решения и ошибки

Первый день я убеждала себя, что произошла ошибка. Так ведь бывает. Нелепая, глупая ошибка, которую обязательно исправят. Знала, что все не так, но… мне хотелось верить.

И я верила.

Оден ведь предупреждал…

Надо просто набраться терпения.

Терпение таяло с каждым днем. Ведь если бы и вправду ошибка, Оден уже вернулся бы. Сколько его продержать могут? Сутки? Двое? Трое?

И что потом?

Отпустят. Его — несомненно, а вот я — другое дело.

Намекнут, что лучше бы не встревать, да и надо ли брать на себя чужие проблемы?

Я ведь знаю ответ.

Не было боли, скорее уж мною овладело странное оцепенение, когда вдруг стало все равно, что будет дальше. Я просыпалась. Умывалась — благо, воду приносили и даже горячую. Завтракала — кормили пусть и не роскошно, но сытно. Потом обедала… ужинала… а время между не запоминалось.

Так бывает.

В тот день, когда нас выгнали из дома, я испытывала удивление, все не могла поверить, что вот эти люди, которых я с детства знаю, предали. И не меня, не маму, но ежегодную ярмарку с ее тихим местечковым весельем, с пирогами и домашним вином, с выступлением городского хора, с распродажей луковиц и волшебным шатром, в котором за мага был ниорэ Лемар. Все знали, кто скрывается за маской, но волшебства не становилось меньше.

Я испугалась, оказавшись в лагере, увидев, что одни люди способны сделать с другими.

А в Храме, помимо ужаса, испытала глубочайшую обиду, ведь я и вправду поверила, будто бы здесь мой дом. И потом в дороге всякого хватало…

Сейчас все было иначе. Наверное, я устала. И кошмары вернулись. Правда, теперь Мать-Жрица обнимала меня и гладила по голове, приговаривая:

— Я же говорила тебе, маленькая Эйо, что мир жесток.

Ее живот был в крови, потому что нанесенные мной раны не зарастали.

— Мир причиняет тебе боль.

— А ритуал? — я спорю с ней, пусть бы и не имею больше сил на споры, но и сдаваться не хочу.

— Та боль сильна, но скоротечна. Час, два… а затем — покой. Разве ты не желаешь покоя?

Желаю. И это желание сжигает меня изнутри. А может, не желание, но лихорадка. Я щупаю свой лоб, но пальцы горячи, поэтому не получается понять, есть ли жар или же мне только кажется.

Да и какая разница? Не врача же требовать.

На шестой день дверь моей камеры открылась, а на пороге появился молодой пес в черной форме.

— Прошу следовать за мной, — сказал он.

И я проследовала, благо, недалеко было. Два лестничных пролета, три двери и новая камера, переделанная под кабинет. Сквозь забранное решеткой окно пробивается солнце, и его хватает, чтобы наполнить серую унылую комнатушку светом.

Все равно неуютно. Серые стены. Старый стол, на котором лишь тонкая папка, сияющий бронзовым панцирем самописец и колокольчик с голубым бантом на ручке. Меня буквально зачаровал этот бант из органзы, яркий, неуместный и удивительный. Очнулась я, лишь когда дверь за спиной хлопнула, а чей-то ласковый голос велел:

— Присаживайтесь.

Стул был. Крепкий. С массивными ножками, высокой спинкой и подлокотниками, с которых свисали ремни.

— Не стоит бояться. К сожалению, не я занимался выбором мебели, — пес, устроившийся по ту сторону стола, был немолод. Породистый? Пожалуй. Но не чистых кровей. Лицо у него было мягкое, располагающее, с кустистыми бровями, что смешно топорщились, массивным мягким носом и полными щеками. Стыдливый девичий румянец дополнял картину, лысина и та смотрелась преумилительно.

— Мы с вами просто поговорим… — он погладил самописца, длинные лапы которого шелохнулись, оставляя на бумаге чернильные засечки.

Кто их будет расшифровывать?

А не все ли равно?

— Эйо, верно?

— Да.

Молчать не следует. Как и обманываться: мой собеседник не столь уж мил, как хочет казаться.

— Вас здесь не обижали?

— Нет.

— Не грубили? Не пытались… приставать?

К чему такая забота?

Но нет, охрана была весьма любезна. Мне принесли ковер, и перину, и пяток подушек, и теплое пуховое одеяло… и даже стопку женских журналов.

— Нет.

— Возможно, у вас есть какие-то особые пожелания?

— Отпустите меня, пожалуйста…

Я понимаю, сколь глупа моя просьба, и собеседник качает головой. Ему бесконечно жаль, но отпустить меня пес не вправе.

— Я… — слабая надежда, но попробовать стоит. — Я нахожусь под защитой рода Красного Золота.

Лапы самописца на долю секунды замерли, точно механом раздумывал, стоит ли записывать и это мое высказывание.

— Вы уверены? — вкрадчиво поинтересовался пес.

— Да.

Нет, и он прекрасно это осознает.

— Вы ведь умная девушка, Эйо. Вы сами все понимаете. И да, вам обещали защиту, но… окончательное решение принимает райгрэ.

Пауза, несколько секунд на то, чтобы я осознала сказанное: обещания, данные Оденом, имеют вес не больший, чем прошлогодние листья.

— Не стоит пугаться. Я не собираюсь причинять вам вред. Мы просто-напросто поговорим.

— Как мне называть вас? — я пытаюсь унять дрожь в руках.

— Господин Крегг, — представляется он, касаясь банта кончиками пальцев. Полные, пухлые даже, обманчиво мягкие. — Эйо, расскажи мне все, начиная…

Он делает вид, что задумывается, а я — что верю ему.

— Скажем, начиная с того момента, как ты встретила господина Одена…

И я рассказываю. Про город и площадь, столб, мальчишек, лес и дорогу. Про грозу, которая меня звала, и затерянную в лесах деревню… господин Крегг слушает, подперев щеку ладонью, словно сказку, и скоро я сама поверю, что вот все это — сугубо плод моего воображения.

Но продолжаю говорить.

Скрывать что-либо? А смысл? Разве что кое-какие мелочи.

…ему ведь интересны Оден и я, а не мой брат.

И мелькают лапы самописца, спеша уложить вязь слов на бумагу.

— Выпей, деточка, — господин Крегг наливает мне воду из высокого кувшина. А в горле и вправду пересохло, давно я так долго не разговаривала. — Значит, утверждаешь, что встретились вы случайно?

— Да.

— И ты его просто пожалела?

— Да.

Он мне не верит. Да и кто поверит в подобное?

— Ты же сама понимаешь, милая, сколь неубедительно все это звучит. Его ведь искали… долго искали, тщательно. Прочесывали город за городом. Лучшие ищейки работали.

А я взяла и случайно наткнулась.

— Именно, — господин Крегг достаточно опытен, чтобы читать мысли по выражению лица собеседника, тем более что я их не скрываю. — Подобрала. Калеку. Слепого. Взяла с собой. Возилась из жалости…

Он выжидающе смотрит на меня, а я — на него. Не знаю, что ответить.

— Потом позволила себя обесчестить…

Пауза.

Я не собиралась возражать и возмущаться, но коснувшись кожаных ремней, твердых, прочных с виду, спросила:

— Скажите, в чем мне следует признаться?

— А ты признаешься?

Я пожала плечами: к чему упрямиться? Если им надо, чтобы я в чем-то призналась, то они своего добьются. Так зачем себя мучить, тем более что мне и вправду было все равно.

— Деточка, — господин Крегг сцепил пальцы. — Твое признание мне не нужно. Я лишь хочу знать, что именно тебе поручила Королева.

— Кто?

— Королева, — он открыл папку и вытащил лист, который протянул мне. Я взяла.

Карта. И точки на карте. Карта черно-белая, пусть и нарисованная скрупулезно, а точки красные.

— Это ведь ваш маршрут, верно?

Не знаю. Я плохо разбираюсь в картах. Но вижу пятна серных источников. И Лосиную гриву. И… и штриховка — это луга…

— Вас засекли по всплескам… новейшая разработка, — он выглядел донельзя довольным собой. — Остаточная энергия, если тебе это о чем-то говорит. Она контролировала тебя, верно? И руководила тобой. Но связь разорвалась…

Еще одна пауза.

— …во всяком случае, наши специалисты так утверждают…

Молчу. Где мне спорить с их специалистами?

— …поэтому тебе нечего опасаться ее мести. Мы понимаем, что ты — лишь инструмент. Просто скажи, чего она хотела.

Я возвращаю лист.

Отрицать? У них доказательства и стройная версия.

Согласиться? И что дальше? Они ведь не остановятся теперь, что бы я ни сказала, не остановятся.

— Ты не спеши, деточка, — господин Крегг вытащил из пальцев лист, расправил и вернул в папку. — Подумай хорошенько… день или два… а там мы дальше поговорим. Ладненько? Только уж будь добра, реши, как говорить станем, как сегодня или иначе.

Его новые апартаменты были куда как менее роскошны, нежели предыдущие. За неделю Оден успел хорошенько их изучить.

Ванная комната. Два шага на два шага. Дверь отсутствует. Сама ванна вырублена в полу и глубиной едва ли по колено. Вода подается снизу, стоит перекрыть сливное отверстие. И останавливается строго на одном уровне.

Мыло одноразовое, каждый кусок завернут в тончайшую бумагу.

И полотенца бумажные.

В комнате, довольно просторной, имеется окно, правда, под самым потолком. А за окном — массивная решетка, вмонтированная в стену. Прутья — с палец толщиной. И ни следа ржавчины. Впрочем, и стекло толстое, такое сходу не разобьешь.

Мебель — кровать, стол и стул — намертво прикручены к полу. Ковер не то приклеен, не то прибит.

Ну хоть стены не мягкие.

В целом — вполне терпимо, только холодно очень.

Нет, Оден знал, что Королевскую Разведку факт его возвращения равнодушным не оставит, и допрашивать будут непременно, но подобная прямолинейная наглость ставила в тупик.

Раз за разом Оден прокручивал события, пытаясь понять, где допустил ошибку.

Дом наместника.

Сам наместник, Гаррад из рода Мягкого Олова. Сорок три года. Коренастый. Кряжистый. С крупными чертами лица. Двойной подбородок, широкий рот, приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и массивные, оплывшие щеки, которые подпирал воротничок кителя.

Не райгрэ, но по силе мог бы стать. Возможно, он и согласился уйти в Долину, рассчитывая, что если не ему, то его сыну будет позволено взять собственную жилу. По эту сторону гор хватало свободных земель. И для многих — это неплохой шанс. Но тогда тем более Гарраду нет смысла наживать врагов.

Дом Красного Золота способен все испортить… нет, дело не в политике.

Гаррад говорил короткими отрывистыми фразами, и рукой дергал, словно сам себе ритм отбивая. И новости рассказывал скупо, выверяя каждое слово, точно не был уверен, что имеет право делиться информацией с Оденом. Гаррад из рода Мягкого Олова терпел гостей, и по-своему старался быть любезен, хотя врожденная прямолинейность изрядно в этом мешала.

— Альва, — он выпятил подбородок. — В моем доме. Из уважения к вашему роду. Сугубо.

В нем не было неприязни, скорее уж брезгливое недоумение.

Снисхождение.

И еще сочувствие, пожалуй.

Этого хватило, чтобы установился взаимный вежливый нейтралитет.

Вечерний кофе, коньяк и бильярд, до которого Гаррад оказался большим охотником. Играл он хорошо, профессионально почти, получая от игры истинное удовольствие. После партии — разговор по единожды заведенному сценарию.

Перевал закрыт. Оптограмма передана. Ответа нет, но будет. Иногда на линии случаются разрывы. Следует набраться терпения… и если Одену что-то нужно, то достаточно сказать.

Одену нужно было попасть домой. Близость цели и вместе с тем ее недостижимость злили, но приходилось держать себя в руках. После бильярда, особенно когда случалось выиграть, Гаррад становился чуть более разговорчив. И пусть бы не избавившись от своей подозрительности вовсе, он все же рассказывал то, что не считал секретом.

Виттар был жив. И род Красного Золота по-прежнему славен.

Война шла долго, кроваво, но закончилась. И альвы на самом деле ушли, правда, остались полукровки и прочий мусор, но Гаррад не сомневался: эту проблему решат.

— Это теперь наша земля, — сказал он как-то, глядя на Одена сквозь призму коньячного бокала. — За нее кровью плачено.

И во взгляде его читалось то, что Гаррад не решился бы озвучить: Оден не воевал.

Он просто исчез, а потом вернулся.

Был в плену?

Так говорят… но можно ли верить всему, что говорят? Оден ведь здоров, ну почти здоров, и разве это само по себе не подозрительно? Еще и альва…

Пожалуй, приказ Разведки Гаррад исполнил с чувством глубокого внутреннего удовлетворения, и потому был так любезен в тот вечер. Очередная партия и проигрыш — Оден давненько уже шары не гонял; коньяк, камин и кофе. Неторопливый разговор о том, что по слухам Перевал должны открыть, как только закончат переброску драконов… Оден не слышал о драконах?

О нет, не живых, железных. В последний год войны появились, еще те твари, но полезные, тут уж ничего не скажешь. По воздуху-то порой проще пройти, чем по земле…

Он говорил о воздушном мосте, связавшем обе стороны гор. И крыльях, что заслоняли солнце, и о гроздьях стеклянных шаров, в каждом из которых пряталось пламя исконной жилы… об огненном дожде, летевшем с неба… о пылавших предвечных лесах и городах, которых не стало…

И гулкий рокочущий бас Гаррада убаюкивал.

Оден попытался стряхнуть сонливость.

Не вышло.

И очнулся он в этом месте, чем бы оно ни было. На тюрьму оно походило слабо, скорее уж на лечебницу для душевнобольных. И одежда, чистая, но простого кроя, ко всему лишенная ремней и пуговиц, подтверждала догадку.

Вечером подали ужин, почти роскошный, вот только посуда была из тонкой глины, а мясо заботливо нарезали на маленькие кусочки, и есть его полагалось ложкой. Военная же выправка санитаров, присутствовавших при трапезе, окончательно уверила Одена, что дело он имеет с разведкой.

— Будьте добры, — он не стал отказываться от ужина, равно как пробовать охрану на прочность. Вероятнее всего эту пару страховали, а попытка к побегу даст повод задержать Одена на более длительный срок. — Передайте вашему начальству, что на мою женщину распространяется защита моего рода. И любая попытка причинить ей вред будет воспринята мной как личное оскорбление.

Тот из пары, который повыше, ответил едва заметным кивком: предупреждение услышано и принято во внимание.

Не тронут. Напрямую — не тронут. Побоятся связываться, потому как если бы было у них на руках что-то действительно серьезное, то не стали бы устраивать игры в больницу. Значит, просто проверка.

Это нормально.

И надо просто переждать. Оден неплохо знает методы работы. Несколько дней взаперти, когда кажется, что про тебя все забыли. Душевная беседа. Скрытые угрозы. Обвинение на домыслах — с реальными, подтвержденными фактами, работали по другой схеме. Предложение подумать.

Еще пара бесед.

Ведро грязи, которое придется проглотить.

Но в конце концов, — дверь, открытая вроде бы как нехотя. И ощущение, что выпустили исключительно по недоразумению.

Оден староват для подобных игр. А вот Эйо, доверчивый ребенок, наверняка перепугается.

Что ей скажут?

Ничего хорошего. Разделение. Дезинформация. И призрачным шансом выжить — полная откровенность. Она расскажет обо всем, но этого будет мало, им всегда мало. И добрый следователь предложит хорошенько подумать…

Проклятье.

И ведь бессмысленно кричать, требовать свободы, трогать санитаров… они сильнее, а неадекватное поведение — хороший повод затянуть «лечение».

Оден ждал.

Дождался.

Вероятно, этот кабинет и вправду принадлежал врачу, поскольку создавать декорацию столь сложную было бы чересчур накладно да и лишено смысла. Табличку с двери сняли, и убрали рамки с дипломами — на выгоревших обоях остались более темные пятна характерной прямоугольной формы. Прочие же предметы, пусть и не были безлики, но и напрямую на хозяина не указывали.

Оден осмотрелся, отмечая некоторую тяжеловесность мебели, добротной, вероятно, сделанной многие годы, а то и десятилетия тому. Массивные книжные шкафы. Стол. Кушетка. Пара кресел.

Высокая стойка, на которой висел плащ.

Зеркало задернуто полотном.

А вот окно не завесили, но вид из него открывается самый обыкновенный: газон, расчерченный линиями дорожек, кусты и аллея, по которой медленно катит двуколка.

Лето в разгаре.

Но в кабинете так же холодно, как в его камере.

— Умиротворяюще, правда? — следователь не стал притворяться доктором. Черный китель Королевской Разведки был ему куда как к лицу.

— Возможно.

Высокий. Сухопарый. И руки держит, прижав к груди, отчего делается похож на огромного богомола. Форма и какая-то крупная, приплюснутая словно бы голова, лишь усиливают это сходство.

— Тормод из рода Желтой Сурьмы. Мне поручено заниматься вашим делом.

— А оно существует? — Оден присел. — Мне показалось, что произошло… недоразумение, которое в самом скором времени разрешится.

Кисти рук, длинные, белые, дернулись, и следователь любезно ответил:

— Естественно. Как только мы с вами выясним некоторые… спорные моменты.

— Тогда давайте выяснять.

Санитары, повинуясь жесту следователя, вышли за дверь.

— Вы же не будете делать глупостей? — Тормод занял свое место. Мизансцена подготовлена, разведка любит играть на мелочах. И доминирующая позиция следователя — из их числа. Кресло повыше. И поставлено напротив окна, так, чтобы солнечный свет резал глаза. Иллюзия проигранного поединка, когда соперник кажется более грозным, чем есть на самом деле.

На кого помоложе, глядишь, и подействовало бы.

— Смотря что вы считаете глупым, — Оден потер озябшие ладони. — Нападать на вас я точно не собираюсь.

— Замечательно… — Тормод замолчал.

И Оден тоже.

Разглядывать следователя было скучно, и он отвернулся к шкафам. За потемневшим стеклом молчаливыми свидетелями выстроились шеренги книг. Оден разглядел «Большую Королевскую энциклопедию», и вот тот справочник в темно-синем сафьяне выглядел знакомо.

— Вы… ничего не желаете спросить? — вежливо поинтересовался следователь.

— Спросить? Нет. Узнать, когда закончится этот балаган, хотелось бы.

— Мне кажется, вы не совсем отдаете себе отчет, в насколько… неприятной ситуации оказались.

— Так объясните.

Тормод не спешит, он долго готовился к разговору, присматривался и присматриваться продолжает в попытке определить ту самую, выигрышную стратегию. Эти танцы могут длиться долго, и будь Оден один, он бы не стал портить чужую игру.

— Давайте начистоту, — Оден откинулся на спинку кресла, довольно мягкого, удобного, такое отвлекает. — Последние четыре с половиной года меня только и делали, что допрашивали. По-разному. Это несколько сказывается на восприятии мира и, в частности, специалистов, подобных вам. Я понимаю, что вы выполняете свою работу, и не собираюсь в этом мешать. Спрашивайте. Я отвечу. Если захочу. Если не захочу, я отвечать не стану. Полагаю, ваши полномочия не распространяются так далеко, чтобы привлечь к делу… специалистов узкого профиля. Более того, полагаю, что этих полномочий не хватит даже на то, чтобы задержать меня здесь на сколь бы то ни было длительный срок.

— Что ж… — Тормод провел пальцем по манжете, отделанной золотым позументом. — Кое в чем вы, безусловно, правы. Никто не посмеет вас пытать… но вот задержать… не как подозреваемого, видит жила, мое руководство прекрасно осознает, сколь неосмотрительно было бы делать подобные подозрения, но вот как того, кто нуждается в лечении… профессиональном уходе… Вам ведь столько всего довелось пережить. И пережитое не могло на вас не отразиться…

Какой выразительный взгляд, почти признание в любви и откровенный вопрос.

— То есть моя вина в том, что я слишком хорошо выгляжу?

— Скорее в том, что вы слишком странно себя ведете.

— И в чем же странность?

— В ком, — белые ладони легли на столешницу. — Девушка рассказала очень… занимательную историю. Душевную весьма. Не история — сказка.

— Надеюсь, вам передали, что обиды этой девушки я приму гораздо ближе к сердцу, нежели собственные?

Злость лишена смысла. И Тормод просто-напросто сменил стратегию, теперь пытается выбить Одена из равновесия.

— Передали. Вам самому эта ситуация не кажется… наигранной? В тот момент, когда вы остро нуждались в помощи, вдруг появляется некто, кто эту помощь оказывает. Спасает вас. Возится. Лечит. И не получает ничего взамен.

Пальцы Тормода следуют за рисунком дерева на столешнице.

— И этот кто-то — очаровательная девушка… к очаровательным девушкам куда легче испытывать благодарность. А возможно, что-то и помимо благодарности. Вы не думали, что вам просто-напросто ее подсунули?

— Зачем?

— Сначала она помогает вам… потом вы помогаете ей… скажем, перебраться за Перевал. Устроиться в Городе… или в вашем собственном доме, — он делал выразительные паузы, позволяя Одену самому додумать то, что сказано не было. — Вы к ней привязались…

— И полагаете, что Эйо будет использовать эту привязанность?

— Почему нет? Женщина вполне способна внушить мужчине… опасные мысли.

— Я вижу, разведка не избавилась от своей привычки в каждом видеть потенциального заговорщика. Что до вашей теории, она любопытна, но лишена оснований.

Эйо не умеет лгать.

И за Перевал ей нужно, потому что там ее брат ждет. А дом Одена — это последнее место, в котором ей хотелось бы остаться. Эйо восемнадцать, она ждет любви, которая навсегда, потому что иначе быть не должно. Она была рядом.

Верила.

Одену и в Одена. А теперь какой-то урод в черном мундире с золотым позументом, спокойно и деловито эту веру разрушал. Останется от нее хоть что-то?

— Посмотрите, — перед Оденом легла папка. — Это ваш маршрут.

Карта. И тонкая нить пройденного пути. Бусинами на ней — алые точки.

— А это энергетические выбросы… скажем так, эхо.

Точка… и снова точка… и получается, Оден не сошел с ума.

В мире грез Королева существовала.

— Такое эхо — звучит весьма индивидуально… как след… или запах… — продолжил Тормод. — Знаете, чей именно запах?

Ядовитого белого тумана. Ямы. Огня. Раскаленного железа. Боли. Стыда. Воды, просочившейся сквозь камень. Беспомощности.

Крови.

Гноя. Слепоты.

Но этому нужен другой ответ, и Оден даст его:

— Королевы Мэб. Оставьте девочку в покое, она не при чем. Метка была на мне.

Проверяли же, обоих, исподволь: хорошему нюхачу не обязателен личный контакт, но если им надо, пусть перепроверят. Пусть что угодно делают, но отстанут от Эйо.

Оден вложил лист в папку.

— Я хочу ее видеть.

— Боюсь, при всем моем желании…

— Мне плевать на ваши желания. И на ваши полномочия. Мы оба знаем, что рано или поздно, но я выберусь отсюда. Причем, скорее рано, чем поздно. И даже при том, что нынешнее мое состояние далеко от нормального, у меня хватит возможностей испортить жизнь и вашей конторе, и вам лично.

Прямого взгляда Тормод из рода Желтой Сурьмы не выдержал, отвернулся и дернулся, инстинктивно прогибаясь перед более сильным соперником. Впрочем, он тут же взял себя в руки, выпрямился, вот только смотреть в глаза больше не смел.

— Вы угрожаете?

— Я хочу, чтобы меня поняли правильно. До этого момента я относился к происходящему, как неизбежному злу. Я отдаю себе отчет, что разведка исполняет возложенные на нее задачи.

На помощь не зовет.

И только назад подается, вжимаясь в спинку кресла.

— Я рад буду сотрудничать и дальше, но я хочу видеть девушку.

## Глава 30. Вопросы везения

В камеру меня вернули прежнюю. Дверь захлопнулась с привычным лязгом, а я, опустившись на ковер, сжала голову. Оден… во что он меня втравил?

Королева — его кошмар. Лютый, ненавистный — я помню, каким он выныривал. Подобное не подделаешь. И эти их вспышки… она действительно к нему приходила? Нет, невозможно… точнее, маловероятно. А вот дернуть за поводок, заставить клеймо сработать, подстегнуть…

Но почему он промолчал?

Какая разница, Эйо? Пора уже привыкнуть, что ты ничего не смыслишь в людях. И подумать о себе самой. Как ни странно, сегодняшняя беседа — все же назвать ее допросом язык не поворачивался — привела меня в чувство. Апатия исчезла, сменившись каким-то лихорадочным желанием немедленно убраться из камеры. Я ходила из угла в угол, уговаривая себя успокоиться.

Подали ужин, в отличие от предыдущих, почти роскошный. И вместо обычной каши, пусть и сваренной на мясном бульоне, меня ждал солидный кусок мяса с печеным картофелем, мягчайший хлеб и даже молоко в высоком кувшине. Господин Крегг был весьма любезен.

И я заставила себя съесть все до крошки.

Как знать, когда в следующий раз получится нормально наесться?

Поднос забрал тот самый утрешний молодой пес, который весьма вежливо осведомился, не нуждаюсь ли я еще в чем-нибудь. Заботливый какой… Он оставил мне лампу, заправленную маслом доверху, и пожелал спокойной ночи. Почти издевка, честное слово.

Следили ли за мной? Не знаю. Окошко на двери оставалось закрытым, как и сама дверь, но спокойствия это не добавляло. Я разделась и, прикрутив фитиль, легла в кровать. Пусть смотрят… час или два… или три… я как раз подумаю, что дальше делать.

Бежать. Но каким образом?

Уйти через дверь? Нет, она заперта, да и с охранником я не справлюсь, потому он и чувствует себя спокойно, знает, что сильнее.

Окно?

Ставни снять легко, а решетки на нем нет, поскольку само окошко узенькое, человек в такое не пролезет. Но я не человек, и попытаться стоит. Если застряну, всяко хуже не будет.

Остается еще одна проблема: камера моя расположена под самой крышей, и до земли далековато. Конечно, я могу соорудить веревку из простыни, но она тонкая и выдержит ли… Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как выглядела башня снаружи.

Мрачная. Массивная. Старая… опутанная диким виноградом. Он добрался до самой крыши, и если позвать… все лучше, чем дожидаться, когда господин Крегг решит изменить стиль беседы.

Защита рода?

Какой род станет заступаться за альву, которую вот-вот обвинят в покушении на жизнь Короля?

Нет, побег — мой единственный шанс… и чем скорее, тем лучше.

И мир, словно пытаясь меня подбодрить, отозвался: снаружи громыхнуло.

Теперь гроза звучала для меня иначе. Многоголосьем бело-синих молний. Вздохами капель, готовых сорваться с привязи туч. Медным стаккато грома.

Еще час-полтора и накроет.

Станет темно. Холодно.

Псы грозу не любят, а значит и охрана во дворе предпочтет спрятаться в безопасное место. Люди же, если таковые есть в охране, тоже не особо рады будут ночному дежурству.

Мне определенно везло.

Я дождалась первой вспышки и, скатав платье и нижнюю рубашку — снаружи пригодятся — кое-как пристроила узел на спину. До окна я добралась, водрузив на кровать стул — конструкция получилась шаткая, но меня выдержала. А гроза разворачивала действо. Водяные плети стегали пыль и камень, рождая мутные потоки, которыми давились водосточные трубы. Небо было черно и сердито. И вода, коснувшись моих рук, отозвалась сразу. Она полетела по камням навстречу виноградным лозам, и те, уловив крупицы силы, кинулись ко мне. Признаться, до последнего я сомневалась, хватит ли меня на зов.

Хватило.

В животе вновь разворачивался клубок горячих змей, вот только не было того, кому я могла бы их отдать. И змеи стекали с ладоней, скрываясь в тяжелой зелени винограда. Гранит трещал, и хлысты молодых побегов расползались по нему. Ко мне.

Ближе.

Еще немного. Я протискиваюсь в окно и ставлю ногу на виноград. Выдержит ли? Обидно будет разбиться… выдерживает. Скрипит. Скользит.

Я спускаюсь. Медленно. Осторожно. Пытаясь прощупывать каждый шаг, но все равно то и дело соскальзываю, и от падения удерживают только чудо и злость.

…не надо было соваться в Долину.

…время терять.

…рассчитывать на чью-то помощь.

А гроза ярится.

Ветер пробует на прочность, что виноград, что камень, что меня. Он выкручивает руки, повисает на ногах, норовя подставить подножку.

Удержусь.

Доползу.

И сбегу… во что бы то ни стало, сбегу. А дальше… дальше будет видно.

У меня почти получилось, но тугая виноградная плеть лопнула под моим весом. И руки обожгло внезапной болью. А ветер толкнул в плечо, опрокидывая навзничь.

Я не успела испугаться.

Упала.

И закричала от боли, но крик погас в громовом раскате. Второй же я подавила, прикусив губу. Мне снова повезло. Упала. Ничего. Лежу. Поскуливаю. Глотаю ледяную воду. Но ведь жива. Цела. Кажется. Настолько цела, что сумела повернуться на бок, а потом и встать. Гроза вытерла слезы: потом поплачешь, Эйо, убираться надо.

Башня в темноте выглядела… жутко. Каменный стакан, вершина которого терялась в черноте.

Снаружи мой план выглядел куда более безумным, чем изнутри, но я же выбралась! Почти.

Встать на колени, отдышаться.

Глотнуть воды, которой здесь потоки. И тошноту унять. Подняться, убеждаясь, что руки и ноги целы… бок ободрала о камни? Переживу. Найду место поспокойней и отлежусь. Надо только уйти отсюда.

Как?

Как-нибудь…

Гроза-сообщница пришла на помощь, и вспышка молнии на мгновенье осветила двор.

Стена. Высокая с виду. И никакого винограда, да и я вряд ли смогла бы вскарабкаться по нему. Низкое строение караулки. Сторожевые башенки, от которых, правда, толку нет: вряд ли охрана способна увидеть дальше собственной руки. Низкое здание неясного назначения.

И вдалеке — ворота… естественно, заперты, но… ворота нужны для карет, а вот людям достаточно калитки. Небольшой. Неприметной. Ее, конечно, тоже охраняют. И на что мне надеяться? На себя, грозу и удачу.

Гроза не подвела. Удача — тоже. У самых ворот, дожидаясь завершения осмотра, стоял экипаж. Обыкновенная карета, запряженная четверкой битюгов. Лошади мокли, кучер сгорбился на козлах. Других слуг нет. Или хозяин кареты отказался от сопровождения, или был в достаточной мере добр, чтобы впустить лакея в экипаж.

Охранник, обойдя карету, заглянул под днище, постучал палкой по крыше и приподнял крышку дорожного сундука… у меня будет несколько секунд.

Он уйдет. Слишком уж разгулялась гроза, чтобы ждать, когда откроются ворота, как того требуют правила. Это ведь небольшое нарушение, несерьезное…

Створки ворот медленно поползли в стороны.

Охранник не уходил.

Ну пожалуйста…

Щель между створками ширилась, лошади пританцовывали, готовые пуститься вскачь безо всякого понукания, а он все не уходил.

Думай, Эйо… силы еще есть, хватит, чтобы пустить белую змею под ноги охраннику. Он не увидит, но почувствует.

Почувствовал.

Отпрянул. Оглянулся и отступил. Всего на шаг, но гроза, поддавшись искушению, бросилась по следу моей силы. Сухо щелкнула молния. Близко. Еще ближе… и белая гроздь расцвела в воздухе на расстоянии вытянутой руки.

Завизжали лошади. И кучер, матерясь так, что я услышала сквозь громовые раскаты, натянул поводья. На долю секунды воцарилась тишина, а мир стал медленным, размытым. Я видела, как охранник разворачивается, поскальзываясь на камнях, падая на четвереньки… и подымается, бежит прочь… Трясут мокрыми гривами кони, грозя порвать тонкую нить поводьев. Карета покачивается. Ворота почти открыты… и у меня есть несколько секунд.

Бегу.

Под прицелом ледяных капель. Уже не думая ни о чем, кроме этой кареты, моего единственного шанса на спасение. Успеть… я должна успеть… и на последнем шаге падаю, сбивая сбитые уже ребра в кровь, ныряю под дно и цепляюсь руками и ногами за опорную раму.

Мне снова повезло, что она есть.

С протяжным скрипом проворачиваются колеса. И днище экипажа покачивается. Рама скользкая, но я сжимаю пальцы, понимая, что стоит отпустить и все…

Лошади берут с места в галоп.

Держаться. Во что бы то ни стало, держаться.

Иначе — смерть.

Подо мной — горбатая мостовая, омытая дождем. И колеса выбивают искры, заставляя подтягиваться, жаться к шаткому днищу. Я не знаю, куда еду и как долго поездка продлится, но просто держусь. Цепляюсь. И умоляю себя же потерпеть. Немного… и еще немного… и секунда к секунде… дорога становится лучше. И кони замедляют бег.

Карета останавливается.

Я слышу голоса и еще плотнее вжимаюсь в днище, хотя не чувствую ни рук, ни ног. Сколько вишу? Самой кажется, что долго, возможно, целую вечность, но на деле вряд ли больше нескольких минут. Падаю в лужу, и холод заставляет двигаться дальше.

Я выползла из кареты и обнаружила, что стою на заднем дворе особняка, который, несмотря на несколько непривычный ракурс, весьма неплохо мне знаком: меня вернули к дому наместника.

И этот двор был заполнен экипажами.

Сквозь пелену дождя — гроза отступила, бросив тучи — желтели окна дома и редкие цветы газовых фонарей, защищенных от воды стеклянными колпаками. Все это выглядело таким мирным… Наверное, если подойти ближе, я услышу музыку. А вдруг, среди теней, что мелькают по-за витражными стенами, узнаю знакомую.

И не потому ли стою, уставившись на этот растреклятый дом, вместо того, чтобы сбежать.

Оцепенение длится недолго. И я отступаю, прячась среди карет. Лошади меня не боятся, а люди, спрятавшиеся от дождя под безразмерными плащами, не замечают.

И даже хорошо, что я сюда попала. Если королевские ищейки сумеют взять след от тюрьмы, то здесь, на этом дворе, наверняка его потеряют.

Очередной экипаж перегораживает путь. И я замираю.

Он похож на остальных, брат близнец в черной лаковой шкуре, по которой стекают потоки воды, грозя смыть и позолоту. И герб на двери, что клеймо. Я не верю собственным глазам и, забыв про осторожность, тяну руку, касаюсь этого клейма. Белое поле, разделенное на четыре части. Алая звезда. Черный полумесяц. И разрезанное пополам древо.

Я видела этот герб.

Над дверями старого особняка.

И на посуде.

На фамильных портретах.

На старом перстне, который дед носил, не снимая… я видела этот герб столько раз. И увидев снова, испугалась: вдруг да я придумала его? Вот именно здесь, от отчаяния и страха?

Пальцы говорили, что глаза не лгут.

И решение следовало принимать быстро, пока меня не заметили. Забраться внутрь? Там тепло, теплее, чем на улице. Нет. Герб рода еще ничего не значит, любой из со-родичей может воспользоваться экипажем. Да и в карете вполне вероятно укрылся лакей… камердинер… паж…

Не важно кто, но он закричит и…

…нет, я не готова потерять этот шанс.

На мое счастье задний ящик был не заперт и пуст, маловат, но если свернуться калачиком… и теплее будет. Я заползаю и падаю на жесткое дно, сворачиваюсь и лежу, обняв мокрый грязный тюк.

Холодно.

Боль возвращается. Урывками. Кусками. Клочьями. И пальцы судорогой сводит, они вообще распухли и перестали двигаться. Меня знобит. И кажется, сознание вот-вот ускользнет, но я цепляюсь за него, как за ту виноградную лозу.

И дую на руки, пытаясь хоть как-то согреться, но, кажется, все равно проваливаюсь в небытие, потому что когда прихожу в себя, обнаруживаю, что карета движется. Скрип колес. Покачивание, почти как в колыбели, и снова тянет сомкнуть глаза… нельзя.

Мне надо увидеть того, кто в карете.

Мне надо…

Ехали долго. Или просто время вновь растянулось, я лежала, повторяя про себя детскую считалочку. Сбивалась. Начинала снова. А мы все ехали и ехали… и когда приехали, я просто не смогла остановиться.

Надо закрыть рот, пока меня не услышали, я пытаюсь, но не получается.

Руки не слушаются.

И кажется, поздно. Кто-то идет. Останавливается.

Крышка поднимается с оглушительным скрипом, и я все-таки прикусываю язык. Перед глазами двоится желтое пятно — это лампа, и тот, кто прячется за ней, меня убьет.

Или прогонит.

Или вернет в тюрьму… на что я надеялась?

Пятно отодвигается в сторону и такой знакомый голос нерешительно спрашивает:

— Хвостик?

Надо ответить, но я не могу. Мне слишком холодно и страшно. Но ответ не нужен.

— Хвостик, боги… как ты… не важно. Все хорошо.

Плохо.

Меня тянут, а я не в состоянии пошевелиться. Деревянная кукла, или точнее ледяная.

— Это я, ты узнаешь меня? Ты ведь узнаешь меня, правда?

Конечно, как я могу его не узнать. Я бы ответила, но сил нет.

— Тише, — Брокк держит осторожно и как-то неловко, но я только и могу, что прижаться к нему. Вдруг понимаю, как я выгляжу, мокрая, грязная… голая… — Тише, маленькая моя, не бойся… сейчас позовем врача.

— Нет.

Я должна ему сказать.

Вдруг он не захочет связываться с беглой преступницей?

И я говорю, кажется, сбиваясь, про следствие, тюрьму, побег, про то, что гроза и камни, и холодно очень, и еще, что я не хочу доставлять ему проблемы. Я отогреюсь и уйду.

А Брокк все уговаривает немного потерпеть.

— Закрой глаза, — просит он.

И я подчиняюсь. Становится вдруг плохо, настолько плохо, что меня буквально наизнанку выворачивает.

Жаль. Ужин и вправду хорошим был.

— Так бывает после перехода, — Брокк даже сейчас не отпускает меня. — За Перевалом тебя не найдут.

За Перевалом?

Перевал закрыт, так мне сказали…

— Не всем он нужен. Эйо, сейчас мы тебя искупаем, ладно? А потом я все-таки позову доктора.

Я не хочу…

— Так надо, Хвостик… я слишком долго тебя искал, чтобы потерять из-за глупой простуды. И нечего бояться. Ты вернулась домой.

И только сейчас я поняла, где нахожусь: в старом особняке.

Я и вправду вернулась домой.

И мой брат меня любит. Кажется, я произнесла это вслух, потому что Брокк серьезно ответил:

— Конечно. Разве могло быть иначе?

Виттар научился двигаться осторожно.

Живое железо затягивало раны, но их было слишком много. И королевский доктор, прочно обжившийся в доме, раз за разом повторял, что спешить не следует.

А Виттар ненавидел себя за слабость.

Пройдет.

В первый день он и глаза-то с трудом открыл, просто хотел убедиться, что нос не обманывает, и Тора рядом.

Рядом. Лежит на самом краешке кровати, сунув ладони под щеку, дремлет, и только ресницы подрагивают… он, кажется, отключился, потому что в следующий раз Тора уже сидела. В ее руках была книга, и Тора читала что-то, Виттар не понял, что именно, но сам звук ее голоса, запах, родной, близкий и уютный, успокаивали.

И он снова закрыл глаза.

На этот раз сон был долгим, но неглубоким. Сквозь него Виттар слышал голоса, и чувствовал боль в истерзанном теле, которое не должно было жить, но жило, дышало, кровило… это тело перевязывали и обмывали, поили горькими отварами и какой-то на редкость мерзостной кашей, в которую наверняка добавляли лауданум, и Виттар проваливался в забытье.

Когда у него, наконец, получилось выбраться надолго, доктор сказал:

— Вы на удивление живучи.

Виттар хотел послать его к жиле, но не сумел разомкнуть губ. А когда получилось, спросил:

— Сколько?

— Четвертый день пошел…

А Виттару казалось, что он провалялся в кровати не меньше месяца. Всего-то четвертый день.

— Думаю, теперь дело пойдет быстрее, но спешить не стоит.

— Я…

— Восстановитесь полностью.

Хорошо.

Виттар снова закрыл глаза, пытаясь уловить эхо живого железа. Залечит. Затянет. Срастит кости и мышцы, сосуды, сухожилия, протянет золотую нить нервной ткани… и пусть сейчас плохо, но ведь случалось получать и раньше.

По ту сторону гор.

Камнепады. И серые кляксы мертвой земли, что въедались в чешую, плавили, догрызая до мяса. И руки потом заживали месяц, кожа слоилась, нарастала, отмирала и вновь…

Были разрыв-цветы.

И водяные хлысты, срезавшие броню пластами.

Клыки и когти — это проще, честнее. Зарастет. С такой мыслью Виттар заснул.

На сей раз по пробуждении доктор исчез, правда, как выяснилось, ненадолго. Зато у постели сидела Тора, и уже ради этого проснуться стоило.

— Здравствуй, — он хотел улыбнуться, но лицо тоже болело, кажется, разодрали.

— Здравствуй, — ответила она, отводя взгляд. — Вам… тебе лучше?

Намного. Правда, во внутренности словно кипятка плеснули, но это — нормально, живое железо спешило поделиться силой. И не его вина, что Виттар не способен был силу забрать целиком.

— Доктор сказал, что вы должны поесть, — Тора избегала смотреть на него. Неужели настолько отвратительно выглядит? Но она же была рядом прежде, Виттар помнит.

И то, как читала.

И то, как повязки разматывала, уговаривая потерпеть.

И то, как успокаивала, когда он пытался вырваться из поверхностного, но такого плотного сна.

— Кашу… не хочу. Мерзкая.

— Это не каша, — она все-таки улыбнулась. — Сырая печень. Рубленая. С травами. И еще бульоном. Доктор сказал, что очень полезно.

Вот сам бы и ел. Виттар всегда подозревал, что докторами движет подспудное желание поиздеваться над теми, кто попал в безвыходную ситуацию.

— Но если вы… ты не хочешь, то…

— Давай. Если полезно.

Каша. Кровяная. Густая. Только и надо, что глотать. А может хорошо, потому что жевать Виттар точно не смог бы.

— Тора, ты не пострадала?

— Нет, — она вытерла ему губы салфеткой. — И… мне… точнее, я… не я, но…

Вздохнув, она протянула руку, позволяя разглядеть сложный узор из живого железа на запястье.

— Его Величество сказали, что род не должен прерваться… а я… доктор утверждает, что я… — она покраснела. — Жду ребенка.

Наверное, следовало что-то сказать, Тора ждала, но Виттар растерялся. Он понятия не имел, что принято говорить женщинам в подобных случаях. Если бы не было так больно, обнял бы.

А потом она ушла.

Возвращалась, конечно.

Читала. Книги. Газеты. Приносила завтраки, обеды и ужины. Пыталась помогать доктору с перевязками и обиделась, когда Виттар потребовал, чтобы она убралась.

Ей только с кровью сейчас и возиться.

Но наверное, он делал что-то неправильно. Тора отдалялась. А Виттар понятия не имел, как ее вернуть. Он пытался шутить. И расспрашивать о том, что происходит в доме. Говорить, как прежде, о книгах или музыке…

Она была послушна. Вежлива. Отстраненна.

Только засыпая, Тора становилась похожей на себя прежнюю. И во сне поворачивалась к нему, прижималась и позволяла себя обнять.

— У беременных женщин свои странности, — сказал доктор, когда Виттар попытался у него выяснить, что происходит. — Они капризны. Мнительны. И склонны к пустым страхам.

Если бы Виттар знал, чего именно она боится, то справился бы.

— Примите это как данность. Потом пройдет.

Когда же наступит это «потом», доктор уточнять не стал. А на следующий день в доме появился гость, которого Виттар ждал давно.

На сей раз Стальной Король прибыл с обычным кортежем, и гвардия осталась по ту сторону ограды, вновь привлекая внимание любопытных.

— Рад, что ты встал на ноги, — Стальной Король привез вино в темной, покрытой толстым слоем паутины бутылке. — Хотел бы сказать, что верил в подобный исход, но это было бы ложью. Надеялся. Очень сильно надеялся.

Он сам разлил вино по кубкам и подал Виттару.

Удерживать пришлось обеими руками.

— Полагаю, — Король коснулся запястья, — ты не в обиде?

— За это — нет.

Виттар и руку стал поднимать, потому что хотел рассмотреть нежданный подарок поближе. За прошедшие дни он успел изучить каждый завиток, проступивший на коже. Его интересовало другое:

— Ты знал, что она беременна?

Знал. Конечно.

Поэтому доктор запретил лауданум и корсеты. Поэтому настоял на визитах, которые Виттару виделись необязательными. Поэтому самолично заваривал особый чай, якобы укрепляющий…

— Не буду отрицать, — Стальной Король пригубил вино. — Ты же сам понимаешь, что так было надо.

Ловушка без приманки лишена смысла.

— И мальчишка не показался мне столь уж опасным противником… да и не ждали его в парке.

А из дому Тору переправили бы во дворец. Почти никакого риска.

Почти.

— Сверр вне закона. После всего, что было, никто не заикнется о его невиновности.

И уж точно не свяжет произошедшее со Стальным Королем.

Двое не поделили женщину.

И мальчишка взбесился от обиды. Случается…

— Атрум?

— Мертв. Как и его племянники… с прискорбием вынужден сообщить, что род Лунного Железа почти угас.

Почти?

— Есть девочка, бастард, которую я признаю наследницей. Подберем ей супруга… из надежных людей.

…и хорошо, что Виттар уже женат. Уже за одно это мальчишке следовало бы сказать спасибо.

— План был Атрума?

Король кивнул и, повернув вино к свету, заметил:

— Он дрессировал сына, но не сумел удержать на привязи.

Что ж, не важно, как именно погиб Атрум из рода Лунного Железа, виновный уже назначен.

Вино было горьким.

— Но я здесь по другому поводу… — Король присел напротив Виттара. Вытянув ноги, он принялся щупать узловатые колени, и морщился, дергал плечом, пытаясь избавиться от призрака боли.

Не все раны живое железо способно затянуть.

— Недели полторы тому в Долине объявился некто, назвавший себя Оденом из рода Красного Золота… сядь.

Виттар, вскочивший было, вновь опустился в кресло.

— Наместник отбил телеграмму.

Полторы недели… полторы недели тому Виттар не знал, выживет ли.

— А Канцелярия перенаправила ее Разведке… — Стальной Король вывернул ногу. — О тебе ходили самые разные слухи, начиная о том, что ты взбесился и приговорен к смерти, и заканчивая тем, что тебя порвали и ты умрешь сам. Я думаю, новый глава Разведки будет менее склонен верить слухам. И действовать аккуратней. Специалисты, мать их…

— Оден?

— Жив. Более здоров, чем можно было бы ожидать. И насколько я знаю, весьма зол. Ты же знаешь методы разведки.

Виттар знал. Сам работал.

— Говоря по правде, ситуация и в самом деле подозрительная до крайности. Будь на месте Одена кто-то другой, я бы разрешил действовать… по необходимости.

На стол лег свиток, перевязанный тройной алой лентой. Тончайшая папиросная бумага измялась, а буквы были едва читаемы.

— Это доклад. Протоколы, если захочешь, тебе предоставят.

Доклад был кратким. Емким. И да, Король прав.

Подозрительно.

Странно.

И настолько нелепо, что вполне может оказаться правдой.

Виттар помнил тонкую нить на родовом гобелене, которая день ото дня наливалась силой.

— Я могу забрать брата?

— Естественно. Я распорядился, тебя будут ждать и… Виттар, сам понимаешь, в городе ему показываться не стоит… некоторое время.

Неделя? Месяц? Год?

Это не ссылка. Разумная предосторожность, на которой в любом ином случае Виттар сам бы настоял.

— И портал пусть открывает кто-то другой. Силы тебе пригодятся.

Стальной Король поднялся, опираясь на подлокотники кресла.

Он не был стар.

Но война оставила слишком глубокие раны.

— Я очень надеюсь, — тихо произнес Стальной Король, — что твой ребенок родится здоровым. И поверь, будь иной выбор, я не стал бы подвергать его риску. Да и девочка хорошая… скажи ей.

— Что?

— Что сам хотел этой свадьбы. Женщинам порой нужно говорить очевидные вещи.

Быть может, он был прав, и в любом случае, совет стоил того, чтобы им воспользоваться. Но Виттар спешил, а Тора спала. У нее было такое умиротворенное выражение лица, что будить Виттар не решился.

Коснулся щеки и, наклонившись, поцеловал.

— Ты мое золотце, — сказал он шепотом. Но вряд ли был услышан.

## Глава 31. Цветы и камни

Я вернулась домой.

Я открыла глаза и поняла, что вернулась домой.

Я ведь помню… балдахин из розового газа и, просвечивающий сквозь тонкую ткань, потолок с мозаикой из яшмы и малахита. И широкий подоконник, на котором стояла ваза с тонким журавлиным горлом. И прозрачные легкие шторы, что даже в безветренную погоду шевелились. Помню ощущение тепла и чистоты.

Безопасности.

Уюта.

Это моя комната, и моя же кровать, пусть несколько тесноватая на сегодняшний день. Но я касаюсь резной спинки — цветы и листья. Лак потускнел, но пальцы помнят узор.

И на огромной пуховой подушке по-прежнему неудобно лежать.

А одеяло норовит соскользнуть…

— Доброе утро, Хвостик.

Брокк сидит в кресле, которого прежде здесь не было, его наверняка принесли для Брокка, поскольку остальная мебель в комнате была слишком мала для него.

Хвостик… я повсюду за ним ходила.

— Доброе, — мне с трудом удается подавить зевок.

— Тебе удобно? Я подумал, что здесь тебе будет привычней.

— Удобно.

И хорошо. Я жмурюсь, потому что солнце яркое, расплескало по полу лужицы света. Я ходила по ним босиком и радовалась ощущению тепла…

…это было давно.

И спуская ногу с кровати, я до жути боюсь, что все хорошее осталось там, в прошлом.

Но пальцы касаются гладкого разогретого солнцем дерева, и мне хочется смеяться.

И плакать.

— Все хорошо? — Брокк подается навстречу.

— Все замечательно…

Наверное.

Я разглядываю брата, понимая, что неизменными остаются вещи, не люди. Он уже не выглядит таким высоким, Оден…

Не стоит думать про Одена.

— Все иначе, да? — Брокк смущенно пожимает плечами.

— Немного. Ты…

Какой?

С сединой в светлых волосах? Ее почти не видно. А ранние морщины его ничуть не портят. Он красив, и все-таки похож на маму. Мне хочется так думать. И разглядывать немного неловко, но Брокк так же жадно рассматривает меня.

Кого видит?

— Ты стала совсем взрослой, — правой рукой он накрывает левую, которая в перчатке.

— Альвой, да?

Когда он улыбается, морщин становится больше, и почему-то я понимаю, что улыбаться он разучился. Наверное, тоже повода не было.

— Альвой ты всегда была. А сейчас… я ожидал увидеть тощую девчонку с длинным любопытным носом. А она взяла и выросла… как теперь быть?

— Не знаю, — подтягиваю одеяло, пусть бы в комнате и не холодно. — А мне казалось, что ты выше… и больше… Брокк, я…

— Ты дома, Хвостик. Тебе нечего бояться.

За исключением Королевской Разведки, которая наверняка меня ищет, уверившись, будто бы я и вправду вынашивала коварные планы в отношении Короля.

— Поверь, сюда никто не посмеет сунуться, — Брокк расцепил руки. — Давай ты позавтракаешь, и мы поговорим?

— Давай.

Есть захотелось сразу и вдруг, даже в животе заурчало совершенно неприлично.

— Спустишься? Или лучше здесь?

— Здесь.

Я не готова пока выйти из комнаты. И он не настаивает.

Брокк уходит, я же встаю и, как в детстве, по солнечным островкам добираюсь до гардероба. Надо же, мое бальное платье… и атласные туфельки… и сумочка даже, крохотная, отделанная речным жемчугом. Еще наряды, я их не помню, но наверное, мама сочла их не подходящими для побережья. Или после той ссоры не пожелала принимать от деда подарков.

Кукольный домик остался.

И фарфоровая леди в платье с кринолинами… и мой сервиз, точь-в-точь как настоящий… и плюшевый медведь с потертым носом. Я обнимаю его: от шерсти исходит слабый аромат лаванды.

На туалетном столике нашлась щетка из свиной щетины и гребешок… шкатулка, отделанная раковинами… пустой флакон из синего стекла — в нем некогда была розовая вода.

И я понимаю, что надо бы одеться, что пусть на мне и длинная, широкая сорочка, но завтракать в таком виде неприлично.

Да и неудобно: мебель здесь сделана для двенадцатилетней девчонки.

Мы с братом устраиваемся на полу.

И завтракаем. А я вспоминаю кукольные чаепития, которые отличались претенциозной степенностью. Мои дамы вели светские беседы и… и ведь кто-то когда-то сделал эту комнату для меня.

Сохранил.

Уберег ставшие ненужными вещи.

И значит, я действительно нужна здесь. Сейчас и раньше.

— Если бы не запах, я бы тебя не узнал, — Брокк первым нарушает молчание, пусть бы оно не тягостное вовсе.

Он сидит, скрестив ноги, и левую руку, ту, в перчатке, прячет под столом.

— Расскажешь, что произошло?

— С чего начать?

— С начала…

Знать бы, где оно было. И рассказ выйдет долгим, но есть еще чай в высоком чайнике, и фарфоровая ваза со взбитыми сливками, свежая черника, булочки с изюмом… я отражаюсь в зеркале — тощая нечесаная девица в белой сорочке не по размеру. И ничего общего с той девочкой, которая когда-то примеряла платья, утверждая, что слишком взрослая, чтобы носить косы.

Она исчезла, потерялась где-то на пыльной дороге… или в лагере… или в Храме.

А рассказывать легко.

Говорю… останавливаюсь, чтобы перевести дух. Пью уже не чай — молоко, которое принесли в высоких стаканах. И к нему — пышную сдобу. И тонкие кружевные блинчики.

Мед.

Шоколад. И вазочку с миндальными орешками. На столике почти не осталось свободного места, а завтрак слишком затянулся. Но я снова говорю… и еще… и наверное, обо всем, сразу. Здесь, в этой комнате, рассказывать не страшно, и даже воспоминания уже не пугают.

Когда же я, наконец, умолкаю, Брокк протягивает руку через стол и касается запястья:

— Все закончилось, Эйо. Теперь все действительно закончилось.

Я ему верю.

Закончилось. Я вернулась домой. И… надо просто привыкнуть к этому.

— А… разведка?

— Забудь. Вряд ли у них было что-то и вправду серьезное. Для вида побегают, а там найдут занятие поинтересней.

Пусть ищут, там, в долине, но я-то сейчас по другую сторону гор, хотя и не совсем понимаю, каким чудом здесь оказалась.

— Даже если найдут, то разговаривать им придется со мной. А я тебя не отдам. Никому.

Брокк нахмурился и ущипнул себя за ухо.

— Эйо… тот высший. Я знаю, о ком идет речь. И если тебе интересно, что с ним, я попробую выяснить…

Интересно?

Или нет? Это не интерес, я просто хочу знать, что он жив и дома.

— Пока о возвращении не слышал. Полагаю, после твоего побега к нему возникли… вопросы.

То есть я…

— Эйо, он взрослый и в состоянии сам о себе позаботиться. Без санкции Короля его не тронут. Подержат и отпустят…

— А если нет?

— Не будет «если», Хвостик. Будет так, как решит Король, — Брокк отвел взгляд. — В последнее время, конечно, всякие слухи ходили, но… мне кажется, что дом Красного Золота по-прежнему в фаворе. Поэтому давай просто немного подождем.

— Хорошо.

Оден говорил то же самое. А я испугалась.

Сбежала.

Вернулась домой. Дома ждать легче, чем в камере… и наверное, действительно волноваться не о чем. Но я волнуюсь.

А Брокк вздыхает и говорит то, что должен сказать:

— Я попытаюсь выяснить, что с ним по своим каналам. И если ты вдруг захочешь встретиться… не буду возражать.

Хотя сама идея ему явно не по вкусу.

— Но будет лучше, если ты просто-напросто забудешь о том, что между вами было.

Попробую.

Наверное, об этом рассказывать не стоило. Там, в дороге, все было правильно и логично, а здесь… здесь весьма определенное отношение ко внебрачным связям. Да и стоит ли кривить душой, далеко не все, что происходило между мной и Оденом можно оправдать необходимостью.

И теперь мне должно бы быть стыдно перед братом, но…

Брокк провел пальцем по запястью.

— Высшие — особый случай, Хвостик. От них лучше держаться подальше. Легко потерять голову. Поверить, что все — на самом деле так, как тебе говорят. Это как опиум курить, хотя с опиумом ты хотя бы знаешь, что картинки в голове — лишь твои фантазии. А вот с Высшими… они умеют сделать так, что перестаешь думать о разных мелочах, вроде того, насколько безнадежны эти отношения. Хочется немного счастья.

Он говорил не обо мне. И в глазах застыла такая тоска, что я взяла брата за руку, как много лет тому… правда, тогда именно он утешал меня.

— Это ведь не преступление — быть счастливым, верно? — Брокк вытащил из-под стола левую руку. — Только однажды тебе говорят, что все окончено. Муж возвращается.

Ему было больно, и боль до сих пор не ушла. Мы с Брокком одной крови, и я знаю — он действительно любил ту женщину.

А она его?

Возможно. Но это не имело значения.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, Эйо.

На следующий день я решаюсь выйти из комнаты.

Меня никто не заставляет, но сама понимаю, что нельзя вечно прятаться в детстве. Причем понимание приходит в ванной из розового мрамора, настолько тесной, что сидеть приходится, поджав колени к груди. И краны, и зеркала, и резной столик, и пушистые полотенца выглядят игрушечными.

А я слишком взрослая, чтобы в куклы играть.

Но моюсь долго, растираю себе плечи мочалкой докрасна.

И потом кутаюсь в пушистый халат…

В комнате уже приготовлено платье, простое, легкое, из ярко-зеленого ситца, оно явно было выбрано наугад, поэтому слегка великовато.

— Я бы пригласил портниху, — Брокк помогает одолеть шнуровку. — Если ты хочешь ее видеть. Тебе нужен гардероб… и обувь, наверное. И все остальное тоже, но ты сама решай.

— А… — я трогаю тонкую ткань. — Можно, я не буду носить платья?

Они красивые.

Но… в платье неудобно бегать.

Брокк это понимает, и вместо того, чтобы убеждать, что из этого дома мне убегать не придется, говорит:

— Как хочешь, Хвостик.

Мне нужно время, чтобы привыкнуть жить по-новому, вернее, по-старому. Но сегодня мы осматриваем дом. Он тоже изменился… стал меньше?

— Это ты выросла, — Брокк улыбается.

Наверное… потолки не столь высоки, а залы — необъятны. Вот этот гарнитур с гобеленовой обивкой я не помню, наверняка, он появился недавно… а перед маминым портретом задерживаемся надолго.

— Ты на нее похожа, — Брокк прячет левую руку за спину.

Зеркала утверждают: лукавит.

— Я просто вижу чуть дальше, чем зеркало, — отвечает брат, когда я говорю об этом.

Есть и его портрет… Брокк молодой и в форме, которая ему к лицу.

А вот и дедушка…

— Он умер… если хочешь, мы потом сходим.

Хочу. Я так и не сказала ему спасибо за те подарки, и еще за комнату, и наверное, за то, что все-таки считал меня частью рода. И портрет повесил. Пухлая девочка в зеленом платье…

— Его срисовывали с миниатюры. Меня уверяли, что сходство — максимально возможное.

Потом был зал для тренировок, и Брокк, который дернулся, придерживая руку, но не стал отстраняться, когда я перехватила его за локоть. И перчатку сняла.

— Несчастный случай… отрезало начисто. Еще до войны.

Чуть ниже локтя.

— И пришлось придумать… замену, — он разжал пальцы, сплетенные из металлической паутины. — Ты же помнишь, у меня замечательно получалось придумывать.

Я смотрела на кожаные ремни, которые крепили железную руку к живой, на тонкие патрубки, уходившие в розовую культю, на массивный остов и плетение металла, которое почти кожа.

— Тебе не больно?

Рука была теплой. И нежной.

Я прижалась щекой к раскрытой ладони, и железные пальцы царапнули щеку.

— Уже нет… только покатать теперь не получится. На хромой собаке особо не поездишь.

— Дурак, — я обняла брата, понимая, что еще немного и опять разревусь. Не от боли или обиды, но просто потому что рядом есть кто-то, кому я не безразлична.

— Знаешь, а я почти отчаялся тебя отыскать…

— А ты меня искал?

— Конечно.

А ты сомневалась, глупая Эйо.

— Когда все началось, дед места себе не находил… он все из-за той ссоры переживал, — металлические пальцы гладят мои волосы. — И еще, что не решился написать первым. Помириться. Думал, что тогда вы бы приехали в гости…

И остались бы в доме, когда началась война.

Там, где безопасно.

Был ли он прав? И вдруг та старая ссора действительно все изменила?

— Я сделал все, чтобы Перевал открыли как можно раньше… но до побережья далеко. Нам не сразу удалось найти людей, которые согласились бы вас переправить.

— Они опоздали, да?

— Да. Дед предложил больше денег. Столько, сколько нужно, чтобы подкупить охрану… или вообще сам лагерь приобрести…

Только у них не получилось.

— А его ликвидировали.

Мертвая рука дрожит так же, как живая.

И я только крепче обнимаю брата.

— Тогда у деда сердце и не выдержало…

Он ведь и маму любил. Не отрекся. Принял назад вместе со мной. Ну да, характер у деда был скверным. И мама отличалась изрядным упрямством, наверное, от него же доставшимся.

— Я знал, что ты жива, надеялся увидеть, но…

Но хорошо представлял себе, что такое — дороги войны.

— Главное, я дома, да?

— Да, — выдохнул он. — Я тебе комнаты приготовил… взрослые.

Просторные и светлые.

Огромные, в пол, окна. И занавески из газа. Широкие подоконники, на которых нашлось место белым горшкам с гиацинтами.

— Мама когда-то прислала и… в оранжерее есть еще, но я подумал, что тебе, когда ты вернешься…

…Брокк хотел сказать «если», но осекся. И только ладонь мою сжал.

— …что тебе понравится.

— Мне нравится.

Я узнаю сорта. Вот «Плутовка» с темно-лиловыми, в черноту лепестками. И «Гречишный мед». И знаменитая «Шампань». И даже тот, редкого пурпурного окраса «Бордо», который у папы вечно получался на полтона темнее, нежели принято.

— Закрой глаза, — просит Брокк, и я подчиняюсь.

Он же ведет меня куда-то.

— Можешь открывать. Я ведь обещал, что сделаю его.

На высоком столике из белого нефрита сидел дракон. Небольшой, размером с ловчего сокола. Он был точь-в-точь таким, как я представляла, длинношеим, изящным и… совершенно волшебным.

— Протяни руку, — Брокк коснулся макушки, и дракон зевнул. — Хвостик, это — Эйо… Эйо — это Хвостик.

Дракон расправил какие-то неимоверно хрупкие крылья и лениво, переваливаясь с боку на бок, переполз на мою ладонь.

Хвостик, значит…

Я рассмеялась.

У меня есть брат, дом и собственный дракон. Что еще нужно девушке для счастья?

Наверное, чтобы не было так жарко…

Оден тихо зверел.

День.

И еще.

Снова. И опять. Он считал их, пытаясь уговорить себя, что произошла ошибка, которая вот-вот разрешится. Сегодня… или завтра.

Он пытался заговорить с охраной, которой лишь прибавилось, но та не отвечала, да и вовсе делала вид, что не слышит Одена.

Это он тоже запомнил.

И то, что Эйо не вернули.

И то, что дверь перестала открываться вовсе, а еду подавали через узкое окно.

Боятся?

Или следователь решил продемонстрировать, что в новом мире Оден ничего не значит. У него было имя. И положение. Род. Но именно, что было.

Все изменилось.

И Одену следует смириться и принять правила игры. Наверное, если бы он выразил желание сознаться, охрана пригласила бы его на беседу, и тот же следователь подробно объяснил, что именно он желает услышать.

Мешала гордость.

И еще недоумение: если бы Одена и вправду подозревали в предательстве или хотя бы пособничестве, пусть бы невольном, то разведка не остановилась бы на изоляции. Допрос вели бы иначе, жестче, с применением тех, особых средств, столь любимых Королевой Мэб.

Она не появлялась, держала слово.

И все же со снами было неладно, мутные, расплывчатые картины, от которых на языке оставался горький привкус. И Оден полоскал рот водой, но привкус становился лишь сильнее.

А к вечеру в палате ощутимо холодало. И Оден, пытаясь согреться, ходил по кругу до тех пор, пока голова не начинала кружиться. Но стоило присесть хотя бы ненадолго, как пальцы леденели.

Это не было пыткой…

Но чем тогда?

Хуже всего — он по-прежнему не представлял, что происходит с Эйо.

И когда дверь все-таки открылась — резкий слишком громкий звук ударил по ушам — Оден с трудом заставил себя остаться на месте.

Выдохнуть.

Разжать кулаки.

И к двери поворачивался медленно, сдерживая желание напасть.

— Меня предупредили, что ты зол, но вот чтобы настолько… — Виттар стоял, опираясь обеими руками на трость. — Здравствуй.

— Здравствуй.

И снова все не так, как Оден себе представлял. Он ведь помнил Виттара. Ребенком, молчаливым и где-то замкнутым, но упрямым. И подростком, который вдруг обнаружил, что мир куда сложнее, чем ему представлялось раньше. И юношей, длинным, еще немного нескладным и по привычке стеснительным…

Потом были встречи, раз от раза реже, но Виттар почти не менялся.

Или просто казалось так?

Оден разглядывал его, пытаясь привыкнуть к этому, новому Виттару. Слишком взрослому. Слишком другому. Еще не чужаку, но где-то рядом.

— Опять в драку влез? — Оден понятия не имел, что еще сказать.

— Ну… бывает… ему тоже досталось, — Виттар улыбнулся, вот только улыбка вышла кривоватой. Живое железо, срастившее раны, оставалось неподатливым. — Оден… пошли домой.

Вот так просто.

Он пять лет ждал этих слов. Услышать и понять, что дом у него все еще есть.

И там ждут.

И готовы принять.

И наверное, все-таки примут… но вот чтобы так просто.

— Я не могу.

— Если из-за разведки, то они идиоты. И получат сполна, — Виттар оставил дверь открытой и вошел-таки. Он ступал тяжело, подволакивая ногу, и видно, что каждое движение причиняло ему боль, однако братец был по-прежнему упрям. И подмывало спросить, как же его угораздило: драки простительны для мальчишек, а Виттар вроде взрослый уже…

— Из-за разведки тоже. Со мной была девушка.

— Знаю. Я читал доклад…

— Чушь?

— Чушь, — как-то слишком легко согласился Виттар. — Оден, они не собирались причинять ей вред… просто побеседовали…

…напугав до полусмерти, надо полагать.

— Где она?

— Она… Оден, пожалуйста, только успокойся. Девушка сбежала.

— Что?

— Сбежала. Я же говорю, никто ее всерьез не принимал. Запереть заперли, но и только. А она сбежала. Сама.

— И?

— И была гроза.

…грозы Эйо не страшны. Больше грозы не страшны… она ведь этого хотела.

— Следы просто-напросто смыло. Ее искали. Ищут. И будут искать. Весь этот город по камню перевернут столько раз, сколько потребуется.

…уже перевернули и не единожды, но найти Эйо не смогли. А значит, ушла, из Города, из Долины… поймать альва в лесу…

— Я остаюсь, — Оден потер глаза, пытаясь избавиться от внезапной боли.

— Не дури. Что ты можешь?

Хороший вопрос. Ответ очевиден: ничего.

Обещания. Слова. Гарантии.

Пустые звуки.

— Послушай, — голос Виттара относился словно бы издалека. Мир поплыл, наполнившись туманами, и знакомая уже горечь вызывала рвоту. — Я оставлю здесь своих людей. У меня лучший нюхач по обе стороны гор. И свежий след возьмет. Есть ее вещи…

…бесполезно, иначе вышли бы по вещам.

Холодно.

Пальцы и вовсе онемели.

— А тебе лучше будет дома… пойдем.

— Слушай, — Оден сунул руки в подмышки. — Почему здесь так холодно?

И дома ничуть не теплее. Он был вечен, старый дом, который вдруг тоже стал чужим. Слишком мало света. Слишком много камня.

И давит, душит, пробуждая воспоминания о камере. Кажется, что стены вот-вот сомкнуться, запирая Одена. А старая лестница пойдет вверх, перерождаясь в решетку.

Вернется шелест воды.

И звук шагов.

В его комнате все по-прежнему, но этот порядок не приносит успокоения. Оден ходит, ходит, переставляет вещи, пытаясь понять, что не так.

Все не так.

Эйо ушла.

…ищут… награда объявлена… и еще что-то… ему говорили, но Оден теряет способность понимать. И время тоже. Камня вокруг слишком много. И холод с ума сводит.

— Оден… — Виттар держится в стороне, не мешая. Он приходит. Рассказывает. Спрашивает. Не выпускает. Оден пытался уйти, но оказалось — нельзя. — Тебе что-нибудь нужно?

Нужно.

Но у Виттара этого нет.

— Спустишься к ужину? Оден, ты меня слышишь?

— Да.

— Оден, ты не будешь возражать, если тебя врач осмотрит?

— Я здоров.

Только холодно… лето, а в доме холодно. Из-за камня.

А Виттар не верит.

По взгляду понятно, что не верит.

— Я был болен, — Оден заставил себя остановиться и сосредоточиться. — Сейчас я здоров.

— Конечно…

## Глава 32. Иррациональности

Встав перед зеркалом, Тора положила руки на живот. Он оставался плоским, ровным, да и чувствовала она себя обыкновенно. Королевский доктор, который появлялся раз в три дня, подробно выспрашивал Тору обо всем, словно бы подозревая, что она по глупости или недомыслию утаит нечто важное.

Ее не тошнило.

И головокружений не случалось.

И слабости не было… и дурных снов… пожалуй, именно во снах она была спокойна и почти счастлива. Райгрэ приходил поздно, и Тора слышала его сквозь дрему. Он раздевался, ложился рядом, обнимал ее нежно и целовал в шею.

— Спи, мое золотце, — шептал он, и Тора засыпала по-настоящему крепко.

А утром он долго ее разглядывал, касался волос, но осторожно, опасаясь потревожить. И Торе надо было бы решиться, открыть глаза и сказать, что вовсе она не спит, но ей было хорошо.

Когда-нибудь все закончится.

Она ждала этого с того самого момента, когда стало очевидно, что райгрэ будет жить.

— Надо же, — сказал королевский доктор, смывая с рук кровь. — Удивительной силы организм.

Он обещал одну ночь.

А она растянулась на трое суток.

И Тора очень боялась уснуть, потому что казалось, что стоит сомкнуть глаза, и ее райгрэ уйдет навсегда. Она заставляла себя сдерживать слезы и не уступать уговорам врача. Тот полагал, что беременным женщинам не следует видеть кровь.

Но не настаивал.

И травы заставлял пить, от которых Тора словно бы дремала, но не совсем. Она слушала дыхание райгрэ, медленный, тяжелый стук его сердца. И шептала, что надо потерпеть.

Немножко.

Он ведь сильный и справится. А если не справится, то кто защитит Тору? Король обещал помощь, но Торе вовсе не нужен Король…

А потом доктор после очередной перевязки — он милостиво разрешал Торе присутствовать, наверняка потому, что заслышав ее голос, райгрэ затихал и не пытался содрать бинты — сказал про организм и про то, что райгрэ точно выживет.

Тогда на смену старому страху пришел новый.

Выживет.

Поправится.

И увидит, что женат. На Торе. Разозлится. Несомненно, разозлится. И скорее всего гнев свой выплеснет именно на нее. Ведь из-за нее же он в бой ввязался. И едва не умер. И теперь еще это…

…решит, что Тора уговорила Короля.

…обманула.

…или виновата просто потому, что есть.

Тора раз за разом придумывала, как ему сказать, но все слова почему-то казались недостаточно убедительными. И когда он все же пришел в себя надолго, заговорил, она решилась показать браслет.

И про ребенка, в существование которого все еще сама не верила, сказала.

Ждала… она не знала, чего именно ждала, но не молчания, которое затянулось.

Она ушла. А вернувшись, поняла, что все изменилось. Немного.

Нет, райгрэ по-прежнему был ласков с Торой, даже больше, чем прежде. И разговаривал, но о вещах совершенно неважных. Просил почитать. Или рассказать что-нибудь… и подарил очередное колье, на сей раз из крупных изумрудов.

А потом еще одно…

…и меха…

Кому нужны меха летом?

Он приходил в музыкальную комнату и садился у ног Торы, слушал, как она играет. А про то, что они женаты, так не сказал ни слова… словно бы ему все равно было.

…или и вправду все равно?

…мерзкий шепот Хильды стоял в ушах.

Тора не нужна, сама по себе. Да, она больше не любовница, но тем для нее хуже… от жены избавиться сложнее, но райгрэ сумеет.

…если захочет.

Тора возражала самой себе. Получалось… по-разному. Наверное, она все-таки решилась бы спросить, но в доме появился Король.

А потом Виттар уехал, и теперь почти все время проводил или в Поместье, или за Перевалом, возвращаясь поздно. Торе оставалось ожидание, мысли и зеркала, в которые теперь она смотрелась почти без страха.

— Ты прекрасна, — Виттар в зеркале обнял зеркальную же Тору.

Его руки были теплыми.

Но Тора все равно вздрогнула: он появился слишком рано. Что-то случилось?

— Мне хорошо, когда ты рядом, — райгрэ уткнулся носом в плечо. — И я рад, что мне не придется тебя отпускать…

Пальцы легли на запястье Торы, пробежались по узору из капель живого железа.

— И что ребенок будет, тоже рад… я дам вам все, что смогу. Только скажи, чего именно ты хочешь.

Чтобы он был рядом.

Сегодня, завтра, всегда…

Чтобы желал ей спокойной ночи и называл золотцем. Целовал. Засыпал рядом и просыпался тоже. Чтобы возвращался домой, пусть бы уставшим или раздраженным, не важно, лишь бы возвращался. И слушал, как Тора играет… чтобы вот так брал ее за руку, это ведь не сложно.

Чтобы расспрашивал про дом.

Или сад.

Или о том, как у Торы прошел день… и про собственный рассказывал.

…но это же совсем не то, что положено отвечать на подобные вопросы.

— Спасибо. Ты… очень добр. У меня все есть.

Виттар вздохнул и отстранился.

— Завтра мы уедем из города. Придется некоторое время пожить в поместье. Там неплохо… и я хочу познакомить тебя со своим братом…

Пошла вторая неделя после возвращения Одена.

Тора знала, что ему запрещено появляться в городе, и наверное, правильно, что райгрэ все же решился на переезд.

Непонятно только, почему тянул так долго.

Завтра…

— Оден тебе понравится. Раньше… точно понравился бы, а теперь и не знаю. Он… очень странный, но так бывает, понимаешь? — Виттар гладил волосы, он говорил, словно бы извиняясь за то, что Торе предстоит увидеть. — Он очень много времени провел…

— В пыточной, — шрам на шее не исчез.

И Виттар, перехватив ее руку, поцеловал пальцы.

— Да. Он не заслужил такого. И то, что вернулся, уже чудо. Я думал, что если он дома окажется, то я уже найду способ помочь… любой способ, лишь бы исправить все. И он дома, а я ни на что не способен. Ты же видела нить.

Тора кивнула.

— Я ничего не придумал. Она была яркой, а теперь снова гаснет. Из-за той с… стервы.

Виттар рассказывал скупо, словно боялся делиться именно этой памятью, а Тора не смела настаивать. Она просто слушала.

Гримхольд. Перевал. И Королева Мэб…

Пять лет рядом с Королевой Мэб.

Это почти вечность.

Разве можно в этой вечности остаться действительно нормальным?

— Он поправится, — Виттар сжал руку. — Но сейчас… пожалуйста, не подходи к нему. Я не хочу его запирать, и доктор считает… считал, что Одену будет лучше, если обращаться с ним так, будто ничего не произошло. И что он совершенно безопасен, но… пожалуйста, не подходи к нему слишком близко, ладно?

— Не буду, — пообещала Тора.

И не удержавшись, повернулась, коснулась теплой щеки губами. Райгрэ было больно, а она опять не знала, как унять эту боль.

— Спасибо, мое золотце…

На первый взгляд Оден из рода Красного Железа выглядел совершенно нормально. Пожалуй, излишне худой, но не истощенный, и во взгляде нет той обреченности, которая свойственна умирающим. Скорее уж взгляд этот задумчив, рассеян…

Слишком уж рассеян. И когда этот взгляд останавливается на Торе, она понимает — ее не видят.

— Оден, — райгрэ держится рядом, — познакомься, это моя жена, Торхилд.

Он впервые назвал Тору женой и… и нежно коснулся ладони, словно успокаивал.

— Оден…

— Леди, вы чудесно выглядите, — ответ вежливый, пустой, и очевидно, что если Оден и заметил Тору, то вряд ли разглядел. Он кланяется, целует руку, исполняя давным-давно заученный ритуал, но за ним ощущается пустота.

— Благодарю.

Он не услышал. Или все же…

— Здесь очень холодно, леди, — в светлых глазах все же мелькнула искра интереса. — Мне кажется, вы слишком легко одеты. Возможно, следует послать за шалью?

Холодно? Летнее солнце раскалило крышу, и на верхнем этаже было душно, пусть бы окна и оставляли открытыми. Духота не добралась до низа, но все же и зимний холод, с которым редко справлялись камины, отступил.

— Да, пожалуй, вы правы, — ответила Тора, и райгрэ сжал ладонь чуть крепче.

Благодарил?

— На редкость холодное лето…

Не лето виновато. Жарко, но его явно знобит.

— Это нервический шок, — шепнул на ухо райгрэ. — Тело его живет памятью о прошлом. Поэтому он не согреется, даже если сунуть его в костер.

А в столовой Оден занял место райгрэ.

И это было неправильно.

— Пускай, ему так привычней, — Виттар был рядом. — Это всего-навсего место…

Еда со вкусом плесени. Холод.

Что бы Оден ни сделал — холод. По ночам особенно. Оден не способен больше спать, потому что во снах он замерзает почти до смерти. И тянется, тянется куда-то, умоляя помочь.

Не слышат.

А наяву его считают сумасшедшим. Наверное, он и вправду похож. Оден пытался объяснить, что вовсе не обезумел. Ему просто холодно.

И Эйо исчезла.

Он же разучился управляться со словами, и одни склеивались с другими, получалась сумятица. Ее записывали. Высокий. Тощий. С запахом ладана и камфоры на рукавах. С черным кофром и взглядом опытного палача. Со скрипучим раздражающим голосом, которым он объяснял, что происходит с Оденом.

Не врал: верил каждому своему слово.

Он видел много сумасшедших. Ему было скучно.

Эйо ищут, да, но не найдут. И значит, осталось уже недолго.

У Виттара красивая жена. Девочка не из Высших, и значит, в мире изменилось многое, возможно, что к лучшему. Вернуться стоило уже ради того, чтобы увидеть брата счастливым.

И жаль огорчать, но… он смирится.

Из него получился хороший вожак и сегодняшняя — сегодняшняя ли? — выходка была детской. Впрочем, поговаривают, что все безумцы — немного дети. Но Оден не сошел с ума. Ему холодно.

Только ему.

Еще там началось, в палате… отравили? Возможно. Яды встречаются разные, но доктор, при всем его равнодушии, распознал бы симптомы, если только… нет, Стальной Король не имел причин избавиться от Одена. Да и кому помешает калека, остаток жизни которого — к счастью недолгий — пройдет под защитой рода? Значит, не яд… и что тогда?

Эйо.

— Девушку ищут, — в сотый раз повторил Виттар. — И найдут, если это возможно.

Выходит, Оден разговаривает вслух.

Еще один симптом безумия.

…для него найдется строка в кожаном блокноте доктора. Краткое описание. Комментарий. И подчеркивание, всегда двойное, с нажимом, отчего перо рвет бумагу.

— И яда нет. Проверял… не только этот доктор, — Виттар по-прежнему недоверчив.

Да, кажется, были другие. Сколько дней прошло?

— Семь…

— Десять…

— Три недели…

Время перестало иметь значение. Его закупорили в склянке с высоким горлом, растворили в мутном содержимом, и оттого Оден то и дело проваливается в сон. А во сне замерзает.

Пить заставляют.

Пытались подмешивать в еду, но Оден чуял запах, и отказывался от еды. Так, из бутылки, честнее.

Лекарство? Допустим.

Только разрушает оно едва ли не сильней, чем холод. Оден пробует рассказать, и наверное, получается, если склянка вдруг исчезает. А мир на время становится прежним.

Ужин… ужины были… часто… он помнил, но почему-то все и сразу, как будто один длинный, бесконечный почти. Еда по-прежнему со вкусом плесени. А пальцы настолько замерзли, что Оден не способен был удержать вилку в руке.

Пожалуй, ему не следовало выходить из комнаты.

Разве что в салон с клавесином. Там музыка, которая отогревает ненадолго, возвращая способность видеть и понимать.

— Она чудесно играет, правда? — Виттар любуется женой, а Оден пытается вспомнить, как оказался в этой комнате. Пришел. Наверное. И солнце такое яркое… он давно не выходил на солнце. А ведь нравилось, чувствовал кожей, согревался. Сначала в куче прелых листьев, то, первое купание вряд ли возможно забыть.

И еще горячую кашу из какой-то крупы… толика жира. Шершавые края котелка. А вечером — заяц.

— Расскажи еще, — просит Виттар.

О зайце? Его было слишком мало, чтобы утолить голод, тогда казалось, что этот голод в принципе невозможно утолить. Внутри Одена дыра, в которую проваливается пища.

Или лучше о вороне, воде, о ручье, предлагавшем поиграть.

Собаках.

И яме. Мертвеце…

Дороге. Она все длилась и длилась. Эйо.

Королева.

Одно лицо на двоих, и надо же, когда-то это казалось важным. Вереск, серебро и мед. Все перепуталось. И Оден рассказывал ей о себе, потому что ему хотелось. А потом обидел.

Под рукой — лист бумаги, и Оден вычерчивает спираль за спиралью. Он понятия не имеет, что они означают, возможно, ничего. Но ему нужно рисовать. Так легче.

— Оден, пожалуйста, послушай меня… попытайся сосредоточиться. Ты видел где-нибудь подобные рисунки? Оден не уходи! Ну же, ты сумеешь. Ответь…

— Нет.

— А место, где ты девчонку завалил… да, злись, правильно, завалил ведь… то место каким было?

— Живым, — Оден попытался зацепиться за реальность. — Место имеет значение. Там родники были… вода играла… вода… и силы.

Обледеневшие губы не подчинялись.

Ее сила была горячей, не руда — солнце. А теперь солнце отобрали.

— Хорошо. Молодец. Сколько вы там провели?

— Семь… восемь… дней восемь… суток.

Наверняка, это важно, если его не оставляют в покое. И надо взять себя в руки.

— И одним разом дело не ограничилось? Трахались как кролики? Ответь.

— Да.

Грязно говорит. Неправильно. Виттар не понимает и… нарочно. Хорошо. Пусть говорит. Кроме злости сил не осталось.

— Ты сказал, что она сюда шла. Знаешь, к кому?

— Нет.

Злость уходит.

Снова холод. Стены покрываются белесыми узорами, сквозь трещины туман сочится. И Одену кажется, что скоро туман заполнит комнату до краев. А потом окно исчезнет и вернется яма.

Надо уходить.

Сейчас.

Он выбрался и соскользнул по водосточной трубе, которая затрещала под его весом. Ладони обожгло болью, и сознание ненадолго вернулось. Что с ним происходит?

Не так важно. Лишь бы закончилось побыстрее. Виттару не нужен сумасшедший брат.

У него жена и будет ребенок.

Род не прервется.

Хорошо.

Земля была мягкой и влажной, видимо, недавно прошел дождь. Странно, что Оден этого не заметил. Кажется, его память существует обрывками… пускай.

Добравшись до дерева с низкими раскидистыми ветвями, Оден лег на землю. Трава пахла травой, а кора — корой, и камень — камнем. Он прижался щекой к мокрой земле, позволяя ей забрать толику холода.

Кажется, он приходил к этому дереву раньше. Когда? Он не помнил.

Ночью снилась Эйо.

Эйо означает Радость.

Оден не забыл.

То, что с Оденом не все ладно, Виттар понял сразу.

Он был здоров. Физически. Шрамов и то почти не осталось.

Вот только…

— Ты же не ожидал, что он вернется прежним, — Стальной Король повернул шахматный столик и задумчиво склонился над парой пешек, готовых сойтись в бескровном, но яростном бою. — Он и так в гораздо лучшем состоянии, чем можно было надеяться.

Это правда.

И королевский доктор, к постоянному присутствию которого в доме Виттар почти начал привыкать, уверил, что опасности нет. Раны телесные затянулись, а разум… разуму требуется куда как больше времени. И маленькие странности — невысокая цена за то, что Оден жив.

Вот только странности не исчезали, напротив, день ото дня становилось хуже. Его рассеянность, которой за Оденом прежде никогда не замечалось, росла. И теперь он замолкал на половине фразы, а потом не мог вспомнить, что собирался сказать и вообще терял нить беседы. Смотрел удивленно, порой словно выбирался из какого-то затянувшегося муторного сна, но лишь затем, чтобы спросить о девчонке.

Кажется, Оден вовсе не понимал, где находится.

И постоянно мерз.

Он садился у камина — Виттар приказал разжигать, несмотря на жару — смотрел в огонь, бросал какую-то фразу, смысл которой был непонятен Виттару, и ждал ответа. Причем, не имело значения, что именно ответить, Оден кивал и отворачивался.

А однажды вдруг сунул руку в пламя.

— Ярко выраженная декомпенсация, — сказал королевский доктор, обрабатывая ожоги, к счастью, неглубокие. Оден если и чувствовал боль, то никак это не демонстрировал. — Боюсь, я несколько поспешил назвать вашего брата здоровым. Со временем состояние будет усугубляться.

Он оказался прав. Той же ночью Оден выбрался из дома. Ушел недалеко, до ближайшего вяза, у корней которого устроился.

Этот побег стал первым.

И Виттар смирился, лишь приказал принести к дереву плед и корзину с едой. Присматривать. Не приближаться. Не мешать.

Оказалось, этого недостаточно.

— Надеюсь, вы осознаете, что ему нужна помощь иного рода, — теперь королевский доктор раздражал каким-то откровенным любопытством. И Одену он не нравился.

— Какого?

— Для начала попробуем мягкие меры…

Мутное успокоительное в стеклянной бутыли. Его пытались подмешивать в еду, но Оден от еды отказывался. Так появились мерная рюмка и ложка на длинном черенке, которой полагалось кормить пациента. Оден принимал лекарство безропотно. И сбегать перестал.

Он засыпал в комнате. Просыпался.

Пил успокоительное и погружался в полудрему, из которой его не получалось вытряхнуть. Однажды он поднял руку, точно пытался защититься от Виттара или доктора — осталось непонятным, и этот непроизвольный жест заставил Виттара отказаться от лекарства.

— Вы допускаете ошибку, — доктор не настаивал, но скорее делал пометку, и в голове, и в своем блокноте, с которым не расставался. — Пытаетесь найти разум там, где его нет. Я понимаю, что вам состояние вашего брата видится уникальным, но в моем заведении десятки подобных… пациентов. Им нужна не жалость, а лечение.

Оден вновь сбежал.

А еще через день он обнаружился в музыкальной комнате, сел в углу, рядом с камином, ноги вытянул и слушал, как Тора играет… ему и раньше нравилась ее музыка, еще когда он не разучился разговаривать.

Декомпенсация, значит?

Виттар ничего не смыслит в медицине, но…

Был доклад. И протокол допроса, где Оден вполне связно изъяснялся. Были показания наместника, и того старосты, у которого Оден провел несколько дней. И никто из тех, кому довелось встречаться с ним, не заметил и тени ненормальности.

Напротив, все сходились на том, что Оден полностью отдает отчет в своих действиях.

Тогда виновата разведка?

Или…

Рисунки на рисовой бумаге, которая хранилась в кабинете, и не понятно, как и когда Оден добрался до нее. Бумаги не жалко, если ему нужно, пусть рисует. Спирали. И снова. И раз за разом…

— Чем дальше вы тянете с решением, тем хуже ему становится, — эти рисунки вполне укладывались в картину болезни, уже созданную доктором. Он больше не проявлял любопытства, скорее уж откровенно скучал и сдерживал раздражение. Ему наскучило поместье, и неудобный пациент, а паче того — сам Виттар с его недоверием. — Болезнь уже в той стадии, когда не обойтись без жестких мер. Но ледяные ванны и электротерапия дают неплохие результаты.

— Что?

Доктор сбил с белоснежной манжеты пылинку. Пояснял нехотя, сквозь стиснутые зубы, всем видом давая понять, что тратит драгоценное время попусту.

Исключительно по просьбе Короля.

— Мне доводилось работать с пациентами, которые, подобно вашему брату, перенесли пытки. И тревожное расстройство — весьма и весьма частое последствие. Да, бывает, что оно проявляется не сразу. Но единожды проявившись, уже не пройдет само собой. Вашему брату не помогут музыкальные экзерсисы и прогулки на свежем воздухе. Ему необходимо лечение, а не…

— И в чем будет заключаться это лечение?

— В воздействии электрического тока на отдельные зоны мозга. Поверьте, методика столь же уникальна, сколь эффективна. Мне удалось добиться стойкой ремиссии у многих пациентов!

— К ним возвращался разум?

— К сожалению, это пока мне не подвластно. Но они успокаивались и становились послушны.

Виттару не нужно, чтобы брат был послушен.

Он лишь хотел понять, что с ним происходит. И кто в этом виноват.

— Не нужно электричества, — Тора сказала это шепотом, когда доктор покинул дом.

— Я вернусь завтра, — он долго и придирчиво осматривал цилиндр, и собственный тренч, словно бы опасался, что слуги Виттара испортят столь ценные вещи. — И вам придется принять решение. Если вы откажетесь… что ж, последствия будут на вашей совести.

Дверь закрылась беззвучно, а Тора, коснувшись руки, попросила:

— Не нужно электричества. Я… Макэйо рассказывал про такие… опыты. Это тоже пытка. Хуже. Ему будет очень больно. И… и он уже никогда не вернется.

Она стояла рядом и гладила Виттара по ладони, задумчиво, рассеянно даже.

— И… еще… я видела такие рисунки. Не точно такие, но очень похожие. Мне так кажется.

— Где?

— В книге… — у нее виноватый взгляд. — Я ее начала читать, но там совсем непонятно было. И я отложила. А рисунок вот… я должна была вспомнить сразу. Мне все казалось, что я видела их раньше… а где? И он сказал про электричество… в книге про электричество тоже много картинок было. Они почти рядом стояли.

Нельзя ее напугать.

Она и так растеряна.

— Прости, — тихо добавила Тора. — Но книг было так много… а в эту — я только заглянула. Я думала, думала и… и даже не знаю теперь, действительно они были или я хочу, чтобы они там были.

— Золотце мое, — Виттар обнял ее. — Пожалуйста… закрой глаза и сосредоточься.

Она подчинится.

А Виттар поможет. Он касается губами медных волос.

— Ты умница у меня… и ты все прекрасно помнишь. Послушай, представь эту книгу. Как она выглядела?

— Небольшая. Переплет зеленый… темно-зеленый, как вызревший малахит, только из кожи. Старая очень и с трещинами.

— А название?

— «Ритуалы»… нет, не так… какие-то ритуалы… народные… или старинные… или еще другие… Макэйо сказал, что она бесполезная… так, смешные обычаи.

В Королевской библиотеке наверняка найдутся книги альвов, но сколько уйдет времени, чтобы найти именно эту? Зеленую, как малахит.

— Все хорошо. Не заставляй себя. Внутри книга какая?

— Страницы серые. И бумага дешевая… печать тоже. Там еще пометки были… от руки… не Макэйо, кто-то другой. У Макэйо почерк аккуратный… он говорил, что электричеством можно убить, и на теле не останется следов…

Пусть говорит и об этом ублюдке, если ей надо. Воспоминания — материя хрупкая. И Виттар кивает, поглаживает ее, успокаивая, убеждая, что все верно.

— А речь о чем шла?

Тора хмурится.

— О… о свадьбе. Да, точно, о свадьбе… свадьбах. Невеста… жених… и про то, что место важно, оно должно быть живым, но я не поняла, как именно это определяют. И еще про источник… если они не разлучаться сразу, то будет источник… не будет… привяжется. Да. Привяжется.

— Сразу — это…

— Семь дней, там говорилось про семь дней точно.

Место.

Ритуал, пусть и не свадебный. Это было в протоколах допроса девчонки.

Сила, которую получил Оден…

— А спирали должны быть две. Зеркальные. Тогда в итоге получится одно.

Одно целое, разрезанное надвое. Девчонка исчезла, и Одену стало хуже.

Он не сумасшедший.

И Крайт, умница Крайт, которому Виттар заочно прости прегрешения на годы вперед, понял с полуслова.

— Теоретически возможно… надо попробовать его расспросить.

Оден спустился в мастерскую, наспех перенесенную в поместье. И удалось поговорить. Он отвечал, а потом и вовсе рассказывал, не Виттару, но кому-то другому, кто готов был слушать. А сеть проводов, его опутавших, воспринял спокойно.

— Мне нужно будет время, чтобы выяснить подробности, — сказал Крайт, раскладывая на поверхности стола узор из схем, сцепок, камней и металлических узлов, создавая нечто новое, — но… райгрэ, ее действительно следует найти.

Девушку искали. В городе. В Долине. За пределами этой проклятой Долины.

— Если она — зеркало, то скорее всего ей ничуть не лучше… не получается… подождите, я спектр сменю…

Менять пришлось трижды. Крайт злился, сопел и, теряя терпение, откровенно матерился сквозь зубы. Теория ему нравилась, а неспособность найти ей подтверждение, злила.

— Конечно… их спектр… все пользовались нашим, а если альвы, то… будет смещение. И поправку следует сделать. Узкое окно. Они двое… связаны… и друг на друга… точно, зазор почти ничтожен.

Виттар ничего не понял.

— Смотрите.

На экране из горного хрусталя разворачивалась алая воронка с рваными краями.

— Это как пуповину раньше времени перерезать… ваш брат теряет силы. А та девушка, скорее всего, изнемогает от невозможности их отдать.

Крайт сел и, сунув руку под рубаху, поскреб плечо.

— Ее ведь искали по запаху…

…и не нашли, потому что гроза смыла следы.

— …или по тем слепкам, которые удалось снять с камеры. А они тоже искаженные… и чем больше времени проходит, тем сильнее искажение.

— И что ты предлагаешь?

Мальчишка повернулся к экрану.

— Построить зеркало и попытаться найти по нему… только вы уговорите его еще немного посидеть, ладно?

Уговаривать не пришлось, достаточно оказалось развернуть экран к Одену. Он завороженный уставился на алые всполохи и, протянув руку, коснулся хрусталя.

— Холодный…

— Скоро согреешься.

Больше он не произнес и слова. А сил не хватило даже на то, чтобы вернуться в комнату.

— Сколько времени осталось?

— Теоретически? — уточнил Крайт, растирая руки. — От нескольких недель до нескольких дней… райгрэ, я очень постараюсь и… пойду от Долины, но по спирали… и если она жива, то наткнусь. Должен.

…он соскользнул в паутину мира, застыл, уставившись на карту, но не видя ее. Пальцы подрагивали, и кончик носа тоже. Крайт раскачивался, бормоча нечто невнятное.

Привычно хлынула кровь из носу.

И поползла алая дорожка по шее…

А потом Крайт открыл глаза и удивленно, словно не доверяя самому себе, сказал:

— Она не там… тут и близко.

Мазнув ладонью по шее, он ткнул в карту…

— Здесь.

Ошибка?

Нет, Крайт качает головой. Он проверил и перепроверил. И если так, то… многое становилось ясно.

Девчонку не нашли в Долине, потому что в Долине ее не было.

— Оден, — Виттар знал, кому принадлежат «Яшмовый перекресток». — Ты не мог найти себе кого-нибудь попроще?

И он вовсе не удивился, услышав, что Королевский Мастер-Оружейник уже третий день добивается встречи. Разве что обозвал себя идиотом.

## Глава 33. Встречи

Жар усиливался.

Лихорадка, так мне сказали. И семейный доктор, невысокий, с белым пухом волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, охая и вздыхая мял руки, щеки и живот. В рот он тоже заглянул, и долго слушал сердце через длинную слуховую трубку.

А потом, покачав головой, вытащил из кармана конфету.

И я вспомнила… ну конечно, он ведь приходил, тогда, перед самым балом, и тоже осматривал меня внимательно, пусть бы я и была совершенно здорова. А завершив осмотр, точно также конфетой утешил.

— Банальнейшая простуда, — он протирал двойное стеклышко лорнета, и длинная цепочка дергалась, словно хвост пойманной мыши. — Ничего серьезного.

Простуда.

Случается, если бегаешь под дождем, да еще и без одежды.

И отвар из ромашки, мяты и горечавника — наименьшее из зол. Но Брокк упрямо пытается запихнуть меня в постель. И отвар приносит сам, следит, чтобы выпила до капли, а потом сердито выговаривает, что я отношусь к болезни несерьезно…

Простуда — это не болезнь.

Тем более что кашля нет, и горло мое здорово, и даже насморк стороной обошел. А жар… пройдет.

Не проходил.

И в следующую ночь я проснулась от жажды и одиночества. Открыла глаза, протянула руку, зная, что если дотронусь до Одена, то все станет хорошо, и поняла, что Одена больше нет.

Совсем нет.

Он жив. Конечно, жив. И скорее всего вернулся домой… и я ведь предполагала, что все будет именно так. Мы расстанемся на Перевале, и что за беда, если случился он несколько раньше?

Брокк для меня узнает, дома ли Оден… и если дома, то что дальше?

Отправить письмо?

На розовой бумаге с водяными рисунками.

Виньетки изящного почерка… и капля духов намеком… тайная встреча… и быть может, не одна. Или не тайная: брат не станет удерживать от глупостей. Только я сама ведь понимаю, что будущего у нас нет. Год. Два. Три или четыре краденого стыдного счастья, а затем финал со слезами и неизбежным разрывом, и снова боль, та самая, которую я испытываю сейчас.

Ее не запить ключевою водой.

И остается — перетерпеть.

Терплю, уговаривая себя, что ночные странные мысли — это тоже простуда, тем более что жар не уходит. Напротив, он становится сильней, и к травяным отварам доктор добавляет пилюли.

А Брокк становится мрачней день ото дня.

Мне очень хочется успокоить его, и я пытаюсь встать с постели, поначалу даже получается. Жар не мешает ничуть, голова вот слегка кружится, но это — мелочи жизни… я знакомлюсь с домом и портнихой, которую приводит Брокк. Массивная неторопливая женщина, словно высеченная из камня, и руки ее выглядят грубыми, но меня завораживает сноровка, с которой они управляются с иглой.

Мне шьют платье.

Я не хочу, но портниха уговаривает, всего-то одно… а еще полторы дюжины белых сорочек с кружевными воротниками. И манжеты их тоже пышны, я ведь девушка, пусть бы со странными вкусами, которым со-родич потворствует, тогда как, по мнению портнихи, меня следовало бы выпороть. Мнение читается в поджатых губах и квадратном подбородке, на котором пророс темный кучерявый волос.

К рубашкам она приносит жакеты, жилеты и бриджи — черные и коричневые, темно-зеленые с золотым позументом… с пуговицами по внешнему шву, со все теми же кружевами, пусть бы и крашеными в разные цвета. Пожалуй, постепенно она примирялась со странной идеей. И мне бы радоваться, но…

Пилюли не помогали.

Нет, жар не мешал, но выматывал страшно. Я по-прежнему просыпалась среди ночи, иногда пыталась найти Одена, иногда сразу осознавала, что его нет, но все равно расстраивалась почти до слез. Не плакала — жар высасывал воду. Я пила, пила… у кровати стоял кувшин, который наполняли ключевой водой, но ее не хватало. И наутро меня вновь терзала жажда.

Приходил Брокк. Заставлял есть, и вновь глотать таблетки — раз от раза их становилось больше.

— Все будет хорошо, Хвостик, — говорил он. И я соглашалась: будет.

Я не могу умереть сейчас. Тем более, от какой-то там лихорадки… у меня есть брат, дракон и дом. Их нельзя бросать. Но однажды — я не знаю, сколько прошло времени — наступил день, когда я просто не смогла встать с постели. Жара было слишком много…

И он не уходил.

А я поняла, что происходит: не лихорадка, но солнечные змеи свили гнездо в моем животе. Они пытались выбраться, но не могли. И я пыталась выплеснуть силу… на гиацинты… или на Брокка… или просто избавиться.

Не получалось.

Вода меня не слышала. Земля не отзывалась. А солнца внутри становилось больше.

— Брокк, — мне было невыносимо стыдно, и этот стыд отсрочил разговор еще на несколько дней. — Я… я не больна. Не совсем, больна.

Говорить было тяжело, потому что губы пересохли, да и язык был неповоротливый, распухший.

И в голове все путалось.

Ритуал.

И не ритуал вовсе… место… потом еще жаворонок этот. Оден… ему много было нужно. А у меня чужое лицо… это неправда, но он так решил.

Бросил.

Не сам, но я ждала, что он вернется… а теперь солнечные змеи иссушают меня. Если он не заберет силу, я умру. Кажется, я потерялась в словах, не сумев все толком рассказать, помню, что вцепилась в руку Брокка и повторяла, что не брежу… или все-таки?

Он сидел рядом, успокаивал…

И когда между сжатых губ протиснули лопаточку из слоновьей кости, я только и смогла, что открыть рот. Снадобье было горьким. А во сне, впервые за долгое время, я не испытала одиночества.

Сон этот длился и длился… он был таким ярким.

Про костер. И еще вереск.

Про того самого жаворонка, чей голос рассыпался по небу, божью коровку и искры, которые пляшут на коже… про силу — ее слишком много, чтобы удержать, и я отдаю…

Пытаюсь.

Некому взять. И сила, запертая во мне, растет.

Наверное, я все-таки умру.

Поэтому Брокк уговаривает потерпеть. Еще немного потрепеть… надо сказать, что боль пройдет, любая проходит, если не здесь, то за гранью мира. И я поворачиваюсь к нему, с трудом открываю глаза, ведь сон еще держит, и вижу Одена.

Нет… показалось.

Это другой пес. Просто похож. Очень похож, но другой.

— Ей станет лучше, — этот голос выталкивает меня в забытье. — …а потом решим общую проблему.

И снова есть вересковая пустошь Лосиной гривы, родники, пробившиеся к свету, и такой знакомый завораживающий стук сердца. Жар вдруг гаснет. А я понимаю, что сон закончился.

Исчезли родники и грива, но оставили мне Одена.

Он замечательно холоден, и я, обнимая его, прошу поделиться этой прохладой.

Я просыпаюсь в чужом доме.

Потолок из серо-зеленого камня. Лежу. Разглядываю рисунок из тонких прожилок, пытаюсь понять, как оказалась здесь. Я болела и… на больницу это похоже мало. В больницах не бывает настолько роскошных кроватей. И окон в половину стены. И уж тем более не стоят на резных столиках каменные вазы с цветами.

Цветы были живыми, свежими.

Перевернувшись на бок, я дотянулась до махрового бутона розы, чтобы убедиться, что передо мной не подделка. Мягкие лепестки посыпались на столешницу, легли белым узором на темном камне.

Нет, место определенно было мне незнакомо.

Толстый ковер. И массивный секретер. Зеркало, в котором отражается солидных размеров кресло и книжные полки за ним.

Я лежу на мягкой перине под одеялом из овечьей шерсти. На мне рубашка, но она тонкая и вся промокла от пота… надо бы сменить или хотя бы избавиться, но мне так лениво двигаться, не оттого, что плохо, скорее уж наоборот.

— Эйо, — шеи коснулось что-то теплое. — Эйо…

Меня сгребли в охапку и сдавили.

Знакомый запах. И знакомый голос.

Я готова рассмеяться от счастья, но оно вдруг заканчивается.

— Эйо…

— Я, — я попыталась высвободиться из объятий, но попытка эта изначально была обречена на провал. — Отпусти.

— Нет.

Оден позволил мне повернуться лицом к нему.

Ну да… давно не виделись. И наверное, надо что-то сказать, но я не представляю, что именно принято говорить в подобных случаях. Зато обеими руками упираюсь в грудь.

— Где я?

— Дома.

— Мой дом не похож на этот.

А выглядит Оден отвратительно, не настолько, конечно, как при первой нашей встрече, но много хуже, чем при расставании. Худой, я бы сказала — истощенный. Впавшие щеки, заостренные скулы и губы в трещинах. Некоторые глубокие, до крови, и красные пятнышки ее присохли к коже.

— Это мой дом, — он разглядывает меня пристально и… и вообще, что я здесь делаю?

Брокк… я сама ведь просила. Пыталась рассказать. У меня получилось.

И Брокк поверил. Нашел Одена и… и дальше что?

— Где мой брат?

— Он… появится позже.

— Когда?

И почему он вообще ушел. Оставил меня здесь и… и Оден молчит.

А я вдруг понимаю, что сейчас светло, он же смотрит на меня так, словно видит впервые, и есть во взгляде что-то такое, отчего мне плакать хочется.

Нельзя поддаваться, Эйо.

Было больно, а будет еще хуже. Сказки, они только в книгах выживают.

— Я пока и сам не понимаю, что произошло, — он касается лбом моего лба. — Все плохо, да?

— Не знаю.

Лихорадка прошла. Мне было душно, жарко, но этот жар не шел ни в какое сравнение с прежним, изнуряющим, обессиливающим. И наверное, это как-то связано с тем, что кожа Одена холодна, и я, прижав ладони к его груди, не столько отталкиваю его, сколько делюсь теплом.

Это длится долго… пожалуй, чересчур долго. Мы просто лежим. Просто рядом. Просто смотрим друг на друга. А в сумме получается что-то невероятно сложное, непонятное пока.

— Ты сможешь встать? — Оден уступает и разжимает руки. — Или хочешь остаться в постели?

— Я хочу узнать, что происходит.

И выбраться из кровати.

Она большая, но нам двоим в ней будет тесно.

Сажусь. Голова кружится-кружится, и я, пытаясь удержать ее, сжимаю пальцами виски.

— Не спеши, — Оден придерживает меня за плечи. — Я позову кого-нибудь?

— Нет.

Я сама.

Встану — пол теплый, пусть и каменный, но под камнем наверняка проложены трубы, по которым идет горячая вода. Справлюсь со слабостью и сделаю первый шаг. Оден держится рядом, но не мешает.

— Ванная комната — там, — он открывает дверь.

Камень и снова камень… прорезь окна и витражи с бабочками, которые как-то не увязываются с Оденом. И хочется спросить, почему бабочки, но я прикусываю язык.

Какая мне разница?

Ванна утоплена в полу, и даже не ванна — небольших размеров бассейн, отделанный зеленым и белым нефритом. На полу — узор из водяных лилий. И узор этот повторяется на массивных каменных чашах, что свисают низко. Из серебряных львиных голов, оцепивших бассейн по периметру, льется вода. Звук ее нарушает молчание, и я присаживаюсь на бортик.

— Давно ты очнулся?

— Вчера, — Оден садится рядом. Мог бы вспомнить о манерах и выйти. — Вечером. Я не хотел тебя будить.

Если вечером, то он наверняка способен ответить хотя бы на некоторые мои вопросы.

— Как я здесь оказалась?

— Виттар принес. Мой брат.

— А Брокк?

— Насколько я понял… они немного не сошлись во взглядах. Виттар вспылил. И твой брат вынужден был уйти.

Очаровательно.

Если не смотреть на Одена, то разговаривать легче, нет ощущения, что от меня ждут чего-то, чего я не способна дать.

— Эйо, никто не будет удерживать тебя силой. Ситуация была… нервная. Ты сгорала. Я замерзал. И получается, что мы должны находиться рядом.

Вода подбирается к пальцам ног, она разноцветная, разукрашенная и преломленным витражами солнечным светом, и самим бассейном.

Сгорала я?

Да. И Одену, судя по его виду, пришлось нелегко. Теперь и ему, и мне легче. И что сказать?

Находиться рядом?

Насколько рядом?

— Лето почти закончилось, — он сам заполняет пустоту между нами. — Еще неделя осталась…

Это выходит, что я… месяц? Полтора почти? И осталась неделя? От всего длинного лета?

— Я скажу, чтобы подали завтрак, — Оден поднялся. — Эйо, пожалуйста, если чувствуешь, что не справляешься сама, то позови. Не меня, так служанку. Вот шнур.

Он вкладывает мне в руку витую ленту с массивной кисточкой на конце.

— Или просто если понадобиться что-то.

— Моя одежда.

— Конечно.

Вода горяча, и я просто лежу, позволяя ей избавить меня от грязи. Собственное тело становится легким, невесомым почти, и если закрыть глаза, то легко представить, что нахожусь я вовсе не в бассейне чужого дома, но где-нибудь на берегу…

…или в чаше, где открываются горячие ключи, которые выносят серую грязь…

…в той чаше хватило бы места двоим.

…та чаша осталась позади, вместе с дорогой и всем, что в дороге случалось. И что бы ни привело меня в этот дом, он так и останется чужим.

А Оден?

И я?

Притвориться, что все, как раньше? Но это ложь. А что тогда правда?

— Эйо, — тяжелая ладонь легла на волосы. — Ну кто спит в ванной? Это небезопасно.

— Зато приятно.

Не хочу соглашаться сугубо из упрямства, пусть и назовут его детским. А вода остыла и уходит, с шумом исчезая в железных трубах дома.

— Вставай.

Меня заставляют выбраться на бортик бассейна.

— Не упрямься, — спокойно говорит Оден, когда я пытаюсь оттолкнуть его руки. — Я не трону тебя. Если ты не захочешь.

— Я сама.

Губку и мыло он все-таки отдает, но не уходит, наблюдает. И когда мыло попадает в глаза, фыркает, словно давая понять, что это меня высшие силы за строптивость наказали.

И поливает из ковшика горячей водой.

— Я захлебнусь.

— Я не позволю, — возражает Оден, набрасывая на плечи пушистое полотенце. Вытирает сам, бережно, разминая затекшие мышцы. И слабость уходит. — Вот и все. Сейчас поешь и станет совсем хорошо.

Одеваюсь я сама, но под бдительным присмотром.

И да, одежда моя, я помню ту портниху, которая ее шила и еще ворчала, что приличные девицы из приличных же семей не носят подобное… алые бриджи и белая рубашка с кружевным воротником. Алый же жилет, отороченный золоченым шнуром. И два ряда крупных золотых пуговиц.

— Что-то в этом есть, — Оден обходит меня по кругу. Сам он одет просто, по-домашнему, но видно, что и рубашка, и вельветовая куртка слегка великоваты, и меня тянет потрогать ткань и разгладить вону ту складочку на плече. А еще лучше — спрятаться под эту куртку, обнять его и стоять долго-долго… просто так, без причины.

Мало мне было?

Похоже на то…

Стол накрыт на двоих. Розы. Вазы. Белый костяной фарфор. И столовое серебро во всем его многообразии… пересчитав вилки, ложки и ножи, я пришла к выводу, что подобные завтраки не для меня. Манеры не настолько хороши, чтобы получать удовольствие от этого церемониала, странно, что за спиной не выстроилась когорта лакеев.

— Что не так?

Он издевается? Не похоже…

— Меня, конечно, учили… — я подняла вилку о двух зубцах, — но не так, чтобы очень старательно… и я кое-что помню… но боюсь, воспитание мое далеко от идеального и…

— Эйо, — Оден сдвинул серебро на край стола. — Не думай о всякой ерунде. Просто поешь, ладно?

Ем. Благо, я, оказывается, зверски голодна, а повар — превосходен… пресные корзиночки с паштетом из гусиной печени. И тончайшие блинчики с кремовой начинкой. Перепелки в меду. И полупрозрачные ломтики семги, завернутые в листья салата. Терпкий соус. И кунжутные крендельки, которые полагается размачивать в мясной подливке.

Оранжерейная клубника со сливками.

И пирожные.

Горячий шоколад…

Пожалуй, завтрак почти примирил меня с жизнью, настолько, чтобы заговорить. Но из всех вопросов, которые следовало бы задать, я выбрала самый бессмысленный.

— Я тебе больше не… противна? — я не могу не смотреть на Одена. И то, как он болезненно хмурится, поджимает губы, словно запрещая себе говорить о чем-то, пугает.

И боюсь почему-то не его, но за него.

— Ты никогда не была мне противна, Эйо, — он встает.

И спиной поворачивается, собака упрямая.

— Я не мог смотреть на тебя, потому что видел не тебя, но Королеву.

— А теперь?

— Теперь…

Отросшие волосы он собирает в хвост, забавный такой, короткий и пушистый. А над ушами подшерсток выбивается светлым пухом.

— Я думал, что потерял тебя. Навсегда, понимаешь? То, что произошло в Долине…

— Не надо. Пожалуйста.

Я не хочу об этом говорить. Вспоминать. Выслушивать оправдания. Или объяснения. Что изменится?

Мне было страшно.

И плохо.

Я не желаю, чтобы однажды все повторилось. А это случится, если я хоть на миг забуду правила игры. Сейчас мы нужны друг другу. Но как надолго? И что будет после того, как необходимость отпадет?

— Как скажешь, — Оден кланяется и протягивает конверт. — Тебе просили передать.

Письмо?

И знакомый герб на печати заставляет сердце забиться в ускоренном ритме. Брокк! И если так, то… то надо ли открывать? Он обещал, что не отдаст меня никому, но я в чужом доме.

А его нет рядом.

Почему?

Не потому ли, что ему сделали предложение, от которого Брокк не счел нужным отказываться.

— Не прочтешь, — Оден садится на пол. — не узнаешь правды.

Открываю. Бумага хрустит, печать разламывается пополам, а я пытаюсь развернуть жесткий лист, исписанный нервным почерком Брокка.

Хвостик, мне безумно жаль, что когда ты откроешь глаза (а судя по тому, насколько быстро тебе стало лучше, это произойдет весьма скоро), меня не будет рядом. Боюсь, виной тому исключительно мой скверный характер и нежелание идти на уступки, которые я счел неприемлемыми.

То, что я не желаю рисковать твоей жизнью и соглашаюсь на этот безумный эксперимент, еще не означает, что я готов полностью передать тебя под опеку чужого дома (хотя редко когда выпадает возможность столь серьезно укрепить благосостояние рода). Это выгодно им, поскольку даст полное право распоряжаться тобой, однако невыгодно тебе. Поэтому, драгоценная моя сестричка, если тебе станут говорить, что ты должна просить защиты у дома Красного Золота, не соглашайся.

В данный момент ты пребываешь в статусе гостьи.

Тебя не вправе удерживать или принуждать к чему бы то ни было.

Не скрою, что ситуация сложилась весьма непростая. Да, я согласен, что вы с этим Высшим объективно нуждаетесь друг в друге. Однако это не означает, что он имеет право использовать тебя. Ты сама должна решить, какие отношения тебе нужны и где пройдет граница.

Хвостик, я не собираюсь тебе что-то запрещать, но, пожалуйста, прежде чем принять какое-то решение, хорошенько его обдумай. Меня действительно смущает ситуация, в которой ты оказалась. И я не знаю, есть ли из нее выход, но я буду требовать, чтобы к тебе относились с тем уважением, которого ты заслуживаешь.

Пожалуйста, маленькая моя сестренка, потерпи.

И не позволяй этому прохвосту задурить себе голову.

Он тебя не достоин.

Твой любящий и скучающий братец.

Скоро мы встретимся.

Возможно, Король поможет разрешить этот спор.

Оден сидел у моих ног и дремал. Но стоило мне дотронуться до светлых волос — все-таки не удержалась, — он произнес:

— Твой брат не пожелал тебя отдать… но я тебя не отпущу.

— А если я захочу уйти?

— Я постараюсь, чтобы ты не захотела.

Прохвост. Определенно.

Среди моих вещей обнаружился и Хвостик. Он дремал, обернувшись вокруг вазы, прихватив зубами тонкий хвост. И на мое прикосновение отозвался взмахом крыла.

— Оден… мне нужна своя комната.

И своя кровать.

Хотя бы затем, чтобы подумать, как быть дальше.

В поместье осень заглядывала рано. Она пробиралась сквозь кованую решетку, вплетая золотые нити в гривы берез. И касалась травы. Пускала по ветру тонкие паутинки, которые оседали поутру на кустах белого и красного шиповника. Он цвел долго и держался до самых первых морозов, когда тонкорунные розы уже исчезали в шубах из еловых лап.

Осень меняла воздух, делала его легким, как молодое яблочное вино, которое ставили скорее обычая ради, нежели из необходимости. И каждый год управляющий вздыхал, что этот обычай давным-давно пора упразднить, поскольку он лишь отнимает время и силы.

А господам ходить в деревню на сельский праздник и вовсе непотребно…

Эйо понравится.

Наверное.

Она забралась в кресло, обняла колени и сидела, уставившись в окно.

Не упрекала.

Не требовала объяснений.

Молчала. Третий день кряду молчала, отделываясь краткими односложными ответами. Оден пытался разговорить, но Эйо ускользала. Она удивительным образом умудрялась держаться рядом, делясь теплом, но все же наособицу.

— Эйо, ты устала?

— Нет.

На лбу — капельки пота, и дышит часто. Ей жарко, и ведь не признается сугубо из упрямства. Но все-таки руку забрать не пытается.

Ладошка горячая. И это тепло прогоняет холод.

— Я покажу тебе дом?

— Если хочешь.

— Хочу, — у нее есть причины злиться. Но это не злость, скорее уж обычная настороженность. И письмо, зачитанное до изломов на бумаге, прижимает так, словно боится, что Оден отберет его.

Она больше не верит Одену.

И дому, который для нее не менее чужой, чем тот, что принадлежал наместнику.

— Здесь мне нравится куда больше, чем в Городе, — ее рука горяча, и расстаться с этим теплом немыслимо. — В Городе слишком много камня.

Косой взгляд.

— Да и… суматошно там. Пойдем.

Наряд Эйо странен, но меж тем удивительным образом идет ей.

— От самого первого дома остался лишь фундамент, хотя и его пришлось перезаливать частями, когда проводили трубы. Дом перестраивали раз семь… или восемь? Я уже не помню. Расширяли. Изменяли, но что-то осталось прежним.

Эйо идет, но непроизвольно жмется к нему.

Она напряжена, как струна.

Вернуться?

Страх не уйдет сам по себе. И Оден продолжает путь.

— Сейчас здесь только кухарка и пара горничных. Если тебе что-то понадобится…

— Нет, — ответ резкий и категоричный.

— Вдруг тебе что-то понадобится, ты скажи…

Рассеянный кивок и вопрос:

— А почему мы здесь?

— Потому что в Городе мне не следует появляться…

— Из-за разведки?

Эйо останавливается перед мозаикой. Старый лес, где стволы деревьев выложены из яшмы и янтаря всех оттенков, отчего сам лес кажется пронизанным солнцем. Узор нефритовых листьев. И хрупкий белый олень, выглянувший к водопою. Он ступает настороженно, готовый скрыться в каменном лесу при малейшем шорохе. Но все же оленя манит вода…

— Да. Они сюда не сунутся.

— Неужели?

— Эйо, те, кто работал в Долине… уже не работают. Вернее работают, но не в разведке.

…на землях Камня и Железа много глухих уголков. Крохотные сонные городишки, в которых никогда и ничего не происходит. И в этом болоте амбиции тонут быстро.

Конечно, кого-то вернут, а о ком-то забудут.

— Отомстил?

— Не я. И это не совсем месть. Их поведение было недопустимо. А еще — непрофессионально. Соответственно, эти люди находились не на своих местах. Это исправили.

— Но в Город нам нельзя?

— Не нам. Запрет касается только меня. Если ты хочешь выслушать…

Нервное пожатие плечами. Хочет. Но не признается в интересе, будет делать вид, что ей совершенно все равно. Но именно, что вид.

— Пойдем в сад.

В старую беседку, увитую лиловым вьюнком. Его цветы проваливаются сквозь сетчатую крышу, тянутся к Эйо.

— Не все рады, что я вернулся… точнее, не все рады, что я вернулся таким.

— Каким?

Она садится рядом и позволяет себя обнять, но и только. Спина напряженная, и руки на груди скрестила.

Его радость думает, что сумеет удержать равновесие.

Быть рядом, но не слишком близко.

В одном доме.

Не в одной постели.

Обойтись прикосновениями, раз уж не обойтись совсем без прикосновений.

— Ты видела, чем я был. Это приняли бы. И этого ждали. А теперь подумай сама, моя радость. Я отсутствовал почти пять лет. Исчез, хотя меня искали, и объявился… скажем так, глядя на меня нынешнего сложно представить, что…

…все было на самом деле.

Гримхольд и скалы, которые трещат, готовые развалиться под напором жилы.

Огонь.

Кровь на камнях и развороченный живот, из которого на камень вываливаются кишки. И шипят… запах мяса. И шаги. Рука, вцепившаяся в волосы.

Неимоверное усилие, пусть бы Одена и тянут вверх, но голову задирать тяжело.

— Живой, — сказали ему…

…а потом наступила темнота. Долгая-долгая. Когда же она иссякла, стало только хуже.

— Подожди, — Эйо хмурится и ерзает, подвигаясь ближе. — Они что, думают…

Виттар не говорит напрямую, он осторожен, но Оден умеет слышать.

— Они еще не думают. Они… истолковывают факты.

— И тебя могут…

— Нет. Меня не тронут. Хотели бы, но обвинение в предательстве требует веских доказательств. Поэтому мне позволили остаться.

— Здесь?

— Да. Видишь ли… — ей нельзя рассказывать все, но кое-что следует. — После того, как ты… исчезла, я вел себя не совсем адекватно. И чем хуже становилось, тем больше появлялось странностей. Их истолковывали весьма определенным образом. По официальной версии я болен… душевно.

— Что? — от удивления Эйо забывает обиду. — Они решили, что ты сумасшедший?

— Именно.

И собрались лечить. И не будь Виттар столь упрям, вылечили бы…

Оден предполагал, что его похороны были бы пышными. И речей хвалебных прозвучало бы немало. О героизме. Терпении. Невосполнимых потерях.

— Но ты же…

— Это хороший предлог, Эйо, чтобы держать меня в стороне от Города. И… и да, за мной присматривают. Если вдруг покажется, что я представляю опасность для Короля, то меня ликвидируют.

Некролог, вероятно, уже приготовлен.

…после долгой изнурительной болезни…

— Тебя снова заперли, да? — она устраивает голову на плече, и снова делится теплом.

— Да.

— И меня с тобой? — Эйо водит пальцем по ладони Одена, словно начисто перерисовывая линии.

— Да.

— И как надолго?

— Лет на десять… может, дольше.

И обстоятельство это не могло не радовать Одена.

— Если бы мне не было так плохо, — Эйо отвернулась и руку убрала, — я бы решила, что ты это все выдумал. Только… Оден, я не злюсь на тебя. Я понимаю, что ты не всесилен. И получилось так, как получилось. Но просто не хочу повторения. Ты ведь не можешь пообещать, что это не случится снова?

— Могу, но боюсь, что слово сумасшедшего ничего не стоит.

## Глава 34. Непростые решения

— Виттар, ты же понимаешь, что если бы я действительно в чем-то подозревал твоего брата, он уже был бы мертв, — заметил Стальной Король. — Все, что происходит, исключительно временная мера. Предосторожность, не более. И не касайся дело Одена, ты сам бы на ней настоял.

Пожалуй, Стальной Король был прав.

Сегодня он выглядел почти хорошо. Он сидел у окна и жмурился, но не спешил задергивать тяжелые портьеры. За толстым двойным стеклом, расчерченным стальной оплеткой, виднелось восточное крыло дворца, и кусок парка.

Треугольники газонов. Ромбы клумб, и сложный цветочный орнамент.

Статуи.

И фонтаны.

Дорожки, выложенные желтым камнем.

Геометрическая гармония.

— Пусть пройдет время…

— Сколько?

— Месяц… два… три… — дыхание Короля оставалось на стекле прозрачной пленкой влаги. — Я доверяю тебе. И если ты сейчас скажешь, что совершенно уверен в своем брате, что не допускаешь и мысли, будто Оден способен причинить мне вред…

— Осознанно — нет.

— Осознанно, — Король подчеркнул это слово. — Но ни ты, ни я не знаем, как глубоко она забралась. Возьми хотя бы историю с этой девочкой…

Еще одна проблема, которую Виттару предстояло решить и в самом ближайшем времени.

— Оден зависит от нее, — на тыльной стороне ладони Короля проступило красное шелушащееся пятно, метка, которая в скором времени исчезнет, как исчезают иные призраки былых ран. Когда-нибудь живое железо зарастит все.

Когда?

— Как и она от него, — Виттар отвел взгляд.

— Именно. И эта связь тебя не… удивляет?

Мягкое слово, обтекаемое. Пожалуй, эта связь вызывает много эмоций, и удивление — не главная из них.

— Девчонку проверили.

Альва. Наполовину.

Дитя Камня и Железа. Наполовину.

Светловолосая. И зеленоглазая.

Почти сгоревшая — ей немного оставалось, но упрямо отталкивавшая руки Виттара. Ее жара хватило, чтобы согреть Одена, а значит, Виттар будет терпеть это недоразумение и сделает все, чтобы она жила и была по возможности довольна жизнью.

— Проверили, — снова согласился Король. — И сочли не представляющей опасности. Я знаю. Только… помнишь Саварж?

Не крепость, но город, добровольно перешедший под руку Короля. За полтора года до окончания войны, за год до вылета Черных Драконов.

Открытые ворота. Улицы.

Парад и речи.

Губернатор, который сгибался не то от избытка подобострастия, не то под тяжестью собственной цепи. И бархатная подушка с золотыми кистями, на которой возлежал символический ключ.

Бал в Ратуше.

И светлое местное вино, легкое, казавшееся таким… неопасным.

Тосты во славу Короля.

Предвечной жилы.

За успех похода… жареные перепела. И ягнячьи ребрышки в ежевичной подливке. Седло тура. И голова же его, которую выносят на посеребренном блюде. Рога зверя обернуты фольгой, а в глазницы вставлены куски хрусталя.

Мясо нарезают тончайшими ломтиками… и подают Виттару.

Он сидит по правую руку Стального Короля. Он пробует все, что подают Королю. И кусок мяса разрезает пополам. Оно нежное, и ароматные травы подобраны чудесно.

А голова начинает кружиться минут через пять…

Яда нет в мясе. Яда нет в вине.

Там лишь части, которые собираются в одно целое… и счастье, что Стальной Король устойчив в своих предпочтениях. Виттар горел четыре дня, но выжил.

— Я почти уверен, — Стальной Король отворачивается от окна. — Что подозрения безосновательны, но…

…но лучше не рисковать.

Разум согласен с Королем. Что же касается сердца, то… Оден будет жить.

И значит, все наладится.

— И Виттар, ты нужен мне здесь, — Король дернул кружевной манжет, пытаясь прикрыть пятно. Надо полагать, уже вечером он вспомнит о старой привычке и перчатках из тонкой лайки.

Когда-то они были в моде.

Месяца три, а то и четыре… и мало кто знал, что стоит за модой.

— Сверр? — в папке из тонкого картона лежали отчеты, сколотые массивной медной скрепкой, и мятая листовка.

…убийство на доках.

…двойное убийство в пригороде.

…исчезновение семьи в Картон-Хаус, залитый кровью дом и след, который вывел к болотам.

…труп, повешенный на королевском путевом столбе, изрядно обглоданный, по официальной версии — волками.

Все погибшие — полукровки, хотя из альвинов был только последний.

— Он пока еще держит стаю, — Король смотрел на бумаги с выражением величайшего отвращения. — И он не глуп. Успевает уйти до облав… держится болот.

Следит.

Выводит стаю. Позволяет рвать.

Есть.

И отзывает раньше, чем появляется гвардия.

Дороги наверняка перекрыты. И болота оцеплены, но слишком они велики, чтобы поймать призрака.

— Пока получается… сдерживать слухи, — Король пальцем указал на листовку. — Но прокламации их… находят отклик.

«Новому миру — чистая кровь!».

— Перемены, как понимаешь, многим не по нраву.

«Кровь никогда не лжёт, лжёт только примесь. Нет ничего печальнее, чем наблюдать за ничтожеством, барахтающимся меж двумя потоками крови, текущей в его жилах, неспособным определить, кто он есть. Такие существа от рождения моральные утопленники и уничтожение их — есть благо и первейшая задача любой расы».

Стальной Король вновь повернулся к окну, предоставляя Виттару возможность самому сделать выводы.

Новый закон.

Отобранное право сохранить чистоту крови.

И ослабление.

Так они видят, не способные признаться самим себе в том, что виноваты в смерти собственных детей. Смотрят друг на друга, пытаясь понять, кто первым уступит Королю. Ждут.

«И нет преступления страшнее, чем преступление против своей крови…»

— Их где-то печатают, — Виттар закрыл папку.

— Уже нет. Но многие прочли.

…и согласились.

— Некоторые идеи альвов нашли весьма живой отклик в умах, — Стальной Король убрал папку в верхний ящик стола. — И может случиться так, что на призыв откликнуться… решат, что смерть полукровки — это благо.

А это куда опасней одичавшей стаи. И безумец вполне может стать символом.

Сверр из рода Лунного Железа должен был умереть.

Быстро.

И по возможности тихо.

— Я займусь, — у Виттара зачесался шрам на животе.

На этот раз поединка не будет.

Охота. Травля.

И точка в затянувшейся игре.

— Хорошо, — Король поднялся и сделал знак следовать за собой. Он шел, почти не опираясь на трость, которую продолжал носить с собой. — Остался открытым один вопрос, решить который, надеюсь, получится быстро…

Виттар вздохнул: решение было очевидно.

И вмешательства Короля не требовало.

— Видишь ли, у меня нет ни малейшего желания ссориться со своим Мастером-Оружейником.

Брокк из рода Белого Никеля нервно расхаживал по кабинету. Правая рука была заложена за спину, пальцы левой сжимались и разжимались, словно Брокк пытался удержать нечто невидимое.

Королю он поклонился, а вот присутствию Виттара был не рад.

Злится за то предложение?

Оно было выгодным. И запроси Брокк собственную цену, Виттар выплатил бы, не раздумывая.

— Прошу, — Король занял кресло и указал на два, оставшихся свободными, — присаживайтесь. Полагаю, разговор будет непростым. Итак, я вкратце изложу суть, чтобы убедиться, что все понял верно. Между твоим, Виттар, братом и твоей, Брокк, сестрой было заключено устное соглашение.

Брокк кивнул.

— И обе стороны участвовали в ритуале совершенно добровольно? Без принуждения?

— Да, но…

Король остановил Брокка жестом.

— Однако ни твоя сестра, ни Оден не имели понятия о некоторых… нюансах ритуала?

Виттар мог бы поклясться, что Королю данное разбирательство доставляет немалое удовольствие.

— В частности о том, что его многократное… повторение способствует стабилизации источника. Более того, привязывает источник к… тому, кто его открыл.

Брокк хмурится.

Не скалится, держит себя в руках, вернее в руке, пальцы которой сжались.

— …и наоборот.

Оден не выживет без девчонки, в этом вся суть, а остальное — детали.

— Насколько я понимаю, — завершил речь Стальной Король, — в данном случае выбор не так и велик.

— Моя сестра не будет игрушкой для… — Брокк осекся, и пальцы разжались со скрипом. — Я не позволю использовать ее…

— Тогда она умрет, — Виттара и злило упрямство этого калеки, и восхищало. Оно было алогично, и в то же время чутьем Виттар понимал — правильно.

— Выход очевиден…

…передать девушку под опеку рода Красного Золота. В конце концов, ее никто не собирается обижать.

— …если эти двое так нужны друг другу, и если эту связь нельзя разорвать, не причинив вреда, то следует смириться с неизбежным. И заключить брак.

После этой фразы воцарилась напряженная тишина.

Стальной Король вытянул руки, обнимая резных львов на подлокотниках кресла.

— Но… — Брокк стянул перчатку, под которой обнаружилась железная кисть.

Виттару доводилось слышать о несчастном случае, произошедшем еще до войны. И еще о том, что молодой Мастер предпочитал скрывать увечье, которое пошатнуло позиции и без того не самого сильного рода. Если бы не вмешательство Короля…

— Для твоей сестры, полагаю, это лучшая партия из возможных.

Он мотнул, не то соглашаясь, не то запирая в себе возражения.

— Этот брак укрепит позиции и твоего рода, не говоря уже о том, что опасениям не останется места. Девушка будет защищена настолько, насколько это возможно.

Железные пальцы бесшумно разжались, и Виттар увидел каплю масла, стекающую по тыльной стороне ладони.

— Что же касается Одена, то я готов выслушать твои, Виттар, аргументы, — Король коснулся кончиками пальца подбородка и кивнул, позволяя говорить.

— Она наполовину альва.

— Этого сложно не заметить, но… она признана родом. Виттар, ты же не станешь отрицать, что твой брат не в том положении, чтобы выбирать. Его… болезнь в глазах многих столь же сомнительна, как и лекарство от нее.

И среди Высших невесты для Одена не найдется.

Но есть же Малые дома и… и формально альва относится к такому.

— К тому, если я правильно понял, им требуется постоянный контакт, в том числе физический. И как ты себе представляешь жизнь… втроем?

Король сказал все, что хотел сказать.

— Объявление о помолвке напечатают в ближайшем номере «Светской хроники». Со свадьбой тоже затягивать не стоит. Полагаю, недели две — достаточный срок…

Достаточный для чего?

Чем больше Виттар думал, тем меньше ему нравились собственные мысли.

Чистая кровь.

Оден. Альва.

Свадьба.

Преступление.

И спокойный, умиротворенный даже взгляд Короля.

К концу недели я вполне освоилась в поместье.

Здесь было… хорошо.

Старый дом и глянцевая крыша, за которую цеплялся виноград, но, не удерживаясь на гладких ребрах черепицы, сползал. Стены из крупного камня. Окна. Дичающий сад, в котором как раз выспевали яблоки. Их медвяный аромат мешался с терпким запахом кошеной травы, и я, забираясь на низкие ветви, дремала.

Оден держался рядом. Он усаживался под деревом, обычно с какой-нибудь книгой, — библиотека при доме была весьма обширная — и читал. Когда вслух, когда — про себя. Ближе к полудню нас находил управляющий, мелкий суетливый человек, который изо всех сил пытался казаться солидней. Он рядился в твидовые костюмы и ботинки на толстой каучуковой подошве, отчего походка его делалась неуверенной, качающейся. На сгибе локтя он носил трость, а в кармане — монокль, которым, правда, пользовался редко.

Управляющий полагал своим долгом приносить обед лично.

В огромной плетеной корзине находилось место для скатерти, которая торжественно расстилалась на траве. Следом появлялись тарелки и все то же, порядком раздражавшее меня столовое серебро.

— Положено, — ответил управляющий, когда я спросила, зачем оно здесь. И еще посмотрел так, искоса. Его определенно мучило любопытство, но неприязни я не почувствовала.

Он расставлял закуски, и вынимал глиняные горшочки с горячим, вздыхая, что если бы господа соизволили перебраться в дом, кухарка порадовала бы действительно приличным обедом…

Сегодня у нас был лосось, запеченный с грибами и диким чесноком.

— Спускайся, — Оден отложил книгу, сунув меж страниц сухую травинку.

Я приоткрыла глаз.

— Остынет…

Он протянул руку, и я приняла помощь. А ладонь все еще холодная, моя же, готова спорить, казалась Одену горячей. Он потерся о нее носом и чихнул.

— Кстати, форель разводить сложнее, чем карпов, — Оден усадил меня перед собой.

Почти как раньше.

Почти.

— Почему?

— Для форели требуется чистая проточная вода, — на мои колени легла салфетка с бахромой. — Придется создавать систему прудов, имитирующую горные реки. Это дорого и сомневаюсь, что в принципе осуществимо.

Лосось был великолепен.

И пироги.

И вообще этот день, последний из оставшихся на мою долю солнечных летних дней. Скоро слетит позолота с берез. И сад, с которым я почти подружилась, погрузится в полудрему.

Мне придется обживаться в доме.

Почему мысль эта, прежде невозможная, не вызывает больше отторжения. Уйти? Я не могу уйти от Одена. Или мне не хочется?

Не знаю. Кажется, я запуталась.

А он больше ни о чем не спрашивает, вовсе не заговаривает ни о том, что было в Долине, ни о том, что станет с нами дальше, но просто держится рядом.

Читает книги.

О карпах вот думает, точно и вправду собирается заняться их разведением.

Иногда исчезает на пару часов, возвращаясь взбудораженным, нервным. И тогда сам вытягивает в сад, ходит по дорожкам, без цели и объяснения причин. Вчера я не выдержала и задала вопрос.

А Оден ответил:

— У разведки остались ко мне вопросы. И они… не самых приятных воспоминаний касаются.

— То есть тебя допрашивают?

— Расспрашивают, — уточнил он. — Виттар старается быть тактичным, но некоторые вещи сложно обойти по краю.

Виттар? Я прикусила язык: родной брат Одена его же допрашивает? Старается при этом быть тактичным?

— Эйо, лучше он, чем кто-то совсем чужой.

Не понимаю. И наверное не пойму. Я представила, как Брокк задает вопросы, вытягивая малейшие подробности моей лагерной жизни, день за днем… или выспрашивает о том, что я видела в Храме… или позже… да, я ему рассказала сама, но ведь того рассказа разведке мало.

А Оден расценил молчание по-своему.

— Тебе не о чем волноваться.

Хотелось бы верить. И я попробую. А тогда я спросила:

— Что случилось в Долине?

Оден рассказал. И ничего не изменилось.

День прошел. Наступил новый. Все тот же дом, и сад, и яблони. Обед вот… лосось с грибами. И крохотные пирожки. Тишина, которая не кажется тяжелой.

Оден.

— Эйо, — он дует на шею. — У тебя там паук.

— Врешь.

— Ага… — и ни тени раскаяния. — Вечером у нас гости… думаю, скорее у тебя.

Я замираю.

— Твой брат…

…приедет забрать меня?

Он нашел способ разорвать эту странную связь, протянувшуюся между мной и Оденом?

Тогда я должна радоваться, но радости нет.

…или все наоборот. Брокк уверился, что связь эта неразрывна и… и огорчения тоже нет. Как и страха.

— Мне кажется, что твой брат меня недолюбливает, — Оден водил носом по моей шее, и оттолкнуть бы, но я сыта и умиротворена. — Хотя признаю, что у него есть… были на то причины. Да и с моим братом познакомишься.

Вот чего мне меньше всего хотелось бы.

Брокк был мрачен.

И значит, ничего хорошего меня не ждало.

— Здесь… где-нибудь можно переговорить? — мой брат опять спрятал искалеченную руку за спину.

— В саду… сад красивый.

Я покосилась на Одена, который явно начал нервничать, пусть бы и пытался притвориться равнодушным. Он кивнул и отвернулся, но продолжал следить за мной через зеркало.

В сад не пойдет, гордость не позволит.

— Он тебя не обижает? — Брокк заговорил первым. Он шел по дорожке, чеканя шаг, и гравий похрустывал под жесткой подошвой военных сапог.

— Нет.

— Я рад, что тебе лучше.

— Намного.

— Ты… не сердишься?

— На тебя?

Он другой. Ему к лицу темно-зеленый китель, отделанный серебряным кантом. И наборные плашки на плече что-то да означают.

— Брокк… — я остановилась. — Ты не представляешь, как я по тебе скучала.

Ему неловко.

Он взрослый и серьезный, а тут я и обниматься лезу. Но Брокк обхватывает меня здоровой рукой, а кожаный чехол металлической нежно касается щеки.

— Я тоже… Эйо, ты еще горячая. Почему?

Вероятно, потому что я перебралась в отдельную спальню, а Оден не стал возражать.

Мы больше не ссорились.

Мы не помирились.

Мы просто сосуществовали рядом, и я изо всех сил пыталась удержать равновесие. Оден в свою очередь не нарушал его. Но мы оба знали, что надолго нас не хватит.

— У тебя не получилось, да? — мне неудобно обсуждать Одена с братом.

— Как сказать… — Брокк вздохнул.

А перчатка из тонкой лайки мягкая, нежная, почти как кожа.

— Эйо, я не знаю, как ты отнесешься, но… Король решил, что брак — наилучшее решение вопроса.

Брак?

Это… это получается, что я… я и Оден…

Или Оден и я…

— Эйо, — Брокк заглянул мне в глаза. — Отказать Королю я не имею возможности.

Это я понимаю прекрасно.

Я просто растерялась. Я… я не хочу замуж! Не так, чтобы по чьему-то распоряжению исходя из вопросов целесообразности.

— Когда со мной произошло… несчастье, — он все же снял перчатку и потянул рукав вверх.

— Дай сюда.

Эта рубашка была особого кроя, где левый рукав был короче правого, да и манжет лишен. Зато снабжен тремя массивными пуговицами, удобными в захвате.

— Неточность в расчетах, и опытный образец взорвался, — Брокк вытянул руку, позволяя разглядеть ремни креплений, и обожженную, скованную многими шрамами кожу. — Мне повезло выжить, но руку отсекло начисто. И кровью не истек чудом. Но хуже всего, что я стал калекой.

— Ты не…

— Нет, Хвостик, помолчи. Я уже не мог защитить род. Дед был слишком стар. Я… да меня любой щенок порвал бы в клочья… ну не любой, но те, кто готов был вызов бросить, давно вышли из щенячьего возраста. Конечно, они ждали, когда я встану на ноги. Такая, знаешь, иллюзия честного боя…

Я гладила шрамы, касаясь и металлических патрубков, пусть и не слышала живого железа.

— Хуже, что уступить место некому. Варт слабее меня и трусоват, предпочитает откупаться. Каст и вовсе драться не умеет…

Имена ничего мне не говорят. Кажется, это двоюродные братья… или троюродные.

— Я рассчитывал на Сурьму, у нас была договоренность о свадьбе. Но они разорвали помолвку по причине моей… недееспособности, — у него уголок губы дернулся. — Решили, что и без свадьбы подомнут. И у них получилось бы.

— Это ведь вторая помолвка?

— Вторая. После нее я как-то… успокоился, что ли. Не везет мне с невестами. Но не в этом дело. Эйо, я не знаю, что стало бы со мной и нашим родом, если бы не защита Короля. Я, наша семья, наши земли и со-родичи неприкосновенны.

Но взамен Король вправе потребовать полного подчинения.

Хотя, сколь я понимаю, он и без того вправе требовать полного подчинения от всех и каждого на землях Камня и Железа.

— Это не милосердие, — Брокк опустил руку. — Королю нужны Мастера и я… говорят, что я лучший. Возможно и так. Это оставляет за мной какую-то свободу. Но в некоторых вопросах перечить… неблагоразумно.

— То есть, мне придется выйти замуж?

— Теоретически я могу отказать, но по очень веской причине.

— Например?

Если бы такая причина была, Брокк бы ее использовал.

— Например, неоправданная жестокость, которая может являться симптомом нестабильности.

— Оден не жесток!

— Он не бил тебя? Не унижал? Не оскорблял на словах или действием? — Брокк спрашивал, внимательно за мной наблюдая. Неужели опасался, что я промолчу? — И последнее: ты можешь сослаться на его душевное нездоровье и потребовать медицинского освидетельствования.

Это даже не унижение, а… не знаю.

Но я не поступлю с Оденом так. И отведя взгляд, я спросила:

— Этот брак как-то… поможет тебе? И нам…

У меня тоже есть род. И наверное, правильно будет подумать о его интересах тоже. Как Оден тогда объяснял? Помимо желаний есть и ответственность.

— Да. Дом Красного Золота силен, и родство с ними — само по себе защита.

Что ж, если попытаться мыслить здраво, то…

…Оден не слишком обрадуется новости, помнится, у него были собственные представления о том, что есть брак и зачем он нужен. И я в светлый образ невесты никак не вписывалась.

— Не волнуйся, — я застегнула пуговицы и помогла натянуть перчатку. — Я не опозорю тебя.

— В этом я ни на секунду не усомнился, — Брокк щелкнул меня по носу. — Возможно, этот твой… и вправду не самый худший вариант. Говорят, что он порядочный… был во всяком случае. Раньше. А теперь…

— И теперь тоже. Брокк, он не сволочь. И не сумасшедший. И не предатель. И… и ему сейчас нелегко, возможно, хуже чем мне. Мне-то вообще жаловаться не на что.

…и мой братец фыркает.

А потом и вовсе смеется, запрокинув голову. От голоса его срываются с яблонь грачи, черные, солидные, они взлетают, описывают круг и вновь возвращаются к деревьям, чтобы собрать с урожая птичью дань. Солнце яркое. Небо чистое.

И я пытаюсь спихнуть Брокка с гравийной дорожки.

— Прекрати…

— Неа, — он перехватывает меня и, играючи, забрасывает на плечо. — Не прекращу. Только не давай ему на шею сесть.

— Не дам.

У меня шея хрупкая, в отличие от братца.

— Покатаешь? — я дергаю за волосы.

— Разве что так…

Сидеть высоко, и грачи глядят на меня с неодобрением. Мало того, что я по яблоням лазить повадилась, так и теперь срываю тяжелые, налитые плоды. И с Брокком делюсь.

Мы просто идем.

И дорожка петляет. Яблоки сладкие, сок брызжет, и рубашку наверняка переодевать придется. Макушкой задеваю ветви, шепчутся листья, а за шиворот падает мелкий мусор.

Доходим до пасеки, и Брокк поворачивает обратно.

— Эйо, — он заговаривает вновь, когда вдалеке показывается знакомый массив усадьбы. — Только… хуже нет, чем однажды понять, что ты здоров, но бессилен.

Я понимаю.

Но мне нужно время.

И не только мне.

Ужин проходит в обстановке торжественной.

Давит.

Пустота столовой.

Шеренги слуг. Белоснежные скатерти. Салфетки в плену серебряных колец. И стол, чересчур длинный для пятерых.

Во главе — Виттар, райгрэ рода Красного Золота. Он похож на Одена, но почему-то это сходство вызывает у меня непроизвольную дрожь. Да и во взгляде Виттара, который время от времени задерживается на мне, виден холодный расчет.

А вот брата он действительно любит. И кажется, из этой любви готов мириться с моим присутствием в жизни Одена. Но сомневаюсь, что решение Короля его обрадовало.

— Я полагаю, что ради свадьбы, — он все же поворачивается ко мне. — Вы смените ваш наряд на… менее вызывающий?

— Конечно.

— Объявление о помолвке уже дано. Завтра прибудет интервьюер. Я прослежу, чтобы вам не задавали ненужных вопросов. Что же касается слухов, — нож в руке Виттара проворачивается, описывая круг. — То они неизбежны.

Мой ответ не требуется.

Согласие Одена тоже, он откладывает вилку и выпрямляется.

Что его злит больше? Решение Короля? Необходимость жениться на мне? Или манеры собственного брата? Он хмур и чем дальше, тем мрачнее становится.

Брокк вежлив.

А супруга Виттара молчалива. Мне жаль ее, с таким-то мужем. И себя тоже, потому что я никогда не смогу стать ее подобием, леди, которая знает свое место и не посмеет желать иного…

И когда ужин все же заканчивается, я вздыхаю с немалым облегчением.

— Все будет хорошо, Хвостик, — обещает Брокк и, плюнув на правила с приличиями вкупе, обнимает меня. — Все будет хорошо…

Да. Возможно.

Спустя две недели я выйду замуж за Одена.

Он хорошо ко мне относится, но полюбить вряд ли сможет… а я?

Не знаю.

В свою спальню возвращаюсь на цыпочках и, коснувшись двери, разделяющей наши комнаты, замираю. Открыть? Я знаю, что Оден не спит, не потому, что ждет визита — слышу, как расхаживает по комнате. И зол, наверняка… и я ведь не виновата, что все так получилось.

Надо поговорить, но…

Не сегодня.

## Глава 35. Интервью

Бессонные ночи еще никому не шли на пользу, но Оден держался. Сны были страшней, точнее их не было вовсе, скорее уж ощущение мути, тонкой пелены, за которой перекатываются белые клубы тумана. Он слышал шорох, шелест и томные вздохи. Причмокивания, словно нечто, скрывавшееся в тумане, а быть может, являвшееся самим туманом, живым, из тех, что подвластны Королеве, уже распробовало Одена на вкус. Еще немного и падет хлипкая завеса, тогда…

Во снах он замерзал.

И холод странным образом выдергивал в явь, правда, в ней же оставался.

Оден расхаживал по комнате, всякий раз замирая перед дверью, порой касаясь ручки, но решаясь открыть. Ему нужно было тепло, но не настолько, чтобы о нем умолять.

Пока еще.

Остановившись у стены, Оден уперся лбом в камень.

Он был дома.

В старом поместье. В комнате своей, где ничего-то за пять лет не изменилось. И даже ставни заедали по-прежнему. Но теперь эта неизменность казалась утонченной издевкой.

Виттар стал другим.

И сам Оден.

— Все сложно, правда? — шепот тумана раздавался в ушах, и Оден попытался стряхнуть его. — Ты верил, что стоит дойти и все закончится?

— Почему ты не оставишь меня в покое?

Ей нельзя отвечать. Да и нет ее здесь и сейчас, иначе засекли бы. И выходит, Оден и вправду сошел с ума, возможно, Виттару следовало бы согласиться на лечение…

— Мне казалось, тебе нужно с кем-то поговорить. А лечение убило бы тебя. И не только тебя. Но если ты стремишься умереть, то…

В оружейной комнате великолепная коллекция клинков. И надо лишь решиться.

— Нет.

— То есть, жить ты хочешь? — смешок, и сеть яви дрожит и рвется, пропуская лозы тумана. — Несмотря ни на что?

— Не знаю.

Раньше хотел. Выживал. Цеплялся. Было, ради чего… а теперь вот.

— У тебя была невеста, — напомнил голос.

— И есть.

У него есть невеста.

Оден улыбнулся… у него есть невеста, самая прекрасная девушка в мире. У нее светлые волосы, которые выгорают до рыжины, и кожа, пахнущая вереском и медом. Ее глаза зелены, как молодая трава. А в руках — серебро.

Он сполз по стене и, вытянув руку, коснулся белой взвеси.

— Я тебя не боюсь.

Туман отпрянул.

Оден очнулся на полу. Он видел комнату, почему-то перевернутую. И Эйо. Она сидела на корточках и крепко сжимала его голову.

— Опять? — скорее по губам прочел, чем услышал.

— Все хорошо, — ее руки были восхитительно горячи.

— Я вижу. Ты… кричал.

— Что?

Шевелиться не хотелось. Лежать. Дышать. Смотреть на нее. И согреваться, пусть бы и ненадолго.

— Ничего. Просто кричал. Оден, она… опять к тебе приходила?

— Не знаю. Возможно, я просто сошел с ума. Еще там, в яме… — Оден повернулся, прижимаясь к ее бедру. — Это самое простое объяснение. А самое простое обычно является и самым верным.

— Ты сам в это не веришь.

Эйо хмурится.

— Я уже и сам не знаю, во что верю. Спасибо.

— За что?

— За то, что пришла.

И прежде, чем она снова отвернулась, Оден встал.

— Почему ты молчал?

Не отвернулась. Смотрит снизу вверх, ждет ответа. А Оден и сам не знает, что ответить. Молчал. И молчал бы дальше столько, на сколько хватило бы сил.

Ему не нужна жалость.

А что тогда?

— Там, — Эйо скрестила ноги и ладонями в колени уперлась. — Этот пришел… который интервьюер. И с ним еще двое… ждут внизу и… и они собираются делать дагерротип. А я…

Она провела по бархатным штанишкам, на сей раз светло-желтого оттенка.

— Я не похожа на леди.

— Совершенно не похожа, — согласился Оден и руку протянул. — Ты хочешь переодеться?

— Да… и нет… и вообще, зачем это надо? — а взгляд обреченный.

— Так принято, радость моя. Они не станут задавать тебе неудобных вопросов. А если станут, то отвечать вовсе не обязательно. Поверь, интервью — это не страшно.

Скоро Оден понял, что ошибался.

Их и вправду было трое. Высокий молодой щенок в белом твидовом костюме, который сидел слишком хорошо, чтобы быть купленным в магазине готовой одежды. К костюму прилагались лаковые ботинки с узкими и длинными носами, котелок и монокль на длинной рукояти.

На лице щенка застыло выражение безмерной усталости.

Он покачивал ногой, помахивал моноклем и едва ли не зевал со скуки.

Сопровождающие были попроще, из той репортерской братии, с которой Одену случалось иметь дело прежде. Невысокие, они походили друг на друга не столько лицом, сколько манерами и одеждой, равно недорогой, в меру измятой и ношеной. Репортер глядел на них свысока и брезгливо морщился, словно досадуя, что приходится иметь дело с личностями столь недостойными.

Из Сурьмы паренек, не из первой ветки, но крови сильной. И странно, что такой пошел в газетчики, неужели род не нашел ему лучшего применения?

При появлении Одена репортер поднялся и отвесил небрежный поклон. А вот Эйо уделил куда как более пристальное внимание. Он разглядывал ее нагло и даже оценивающе.

— Забываешься, — тихо произнес Оден.

И мальчишка оскалился притворно дружелюбной улыбкой.

— Гарстен из рода Желтой Сурьмы, — представился он, приподымая котелок. — Несказанно счастлив тому обстоятельству, что именно мне выпала высокая честь…

Он говорил, продолжая пялиться на Эйо. А она сегодня была чудо как хороша. И платье ей шло, только Эйо в этом не была уверена. Она то и дело порывалась расправить складки, пригладить кружево, трогала жесткое шитье. И под этим наглым взглядом совершенно терялась.

— Ближе к делу.

— Конечно… давайте для начала сделаем дагерротип. Будьте добры…

Кресло в завитках позолоченной резьбы. Ваза и непременные розы, без которых, кажется, ни один свадебный дагерротип обойтись не способен. Эйо позволяет себя усадить, но все же хватается за руку и тут же отпускает.

— Все хорошо, — Оден встал рядом и, нарушая неписанный канон, положил ладонь не на спинку кресла, но на белое острое плечико, которое выглядывало из кружевной пены.

Кажется, Эйо вздохнула с облегчением.

— Вы не могли бы… — жест не остался незамеченным.

— Нет.

— В таком случае будьте любезны смотреть вот туда…

Круглый глаз камеры, тяжелый короб которой, казалось, чудом удерживался на трех ножках. И плотная черная ткань, скрывшая дагерротиписта. Его помощник, повинуясь кратким отрывистым командам, что-то сдвигал, соединял, подкручивал…

— И еще раз? Лучше сразу сделать несколько пластин, чтобы выбрать наиболее удачный вариант, — щенку подали черный кофр, из которого он вытащил многосуставчатое тело самописца. — Не возражаете, если я его здесь пристрою? Старая модель, порой глуховата…

Самописец разворачивал тонкие паучьи лапы, покачивался и скрежетал. Успокоился он, лишь получив в зажимы пачку бумаги. Валики из свиной щетины прошлись по листу, стряхивая мельчайшие пылинки, и пики стальных перьев замерли у самой белой поверхности.

— Конечно, перед публикацией интервью пройдет тщательное согласование. Ваш брат особо настаивал на этом.

Разумная мера, когда имеешь дело с репортерами.

Особенно такими.

Щенок злил Одена, пусть бы пока и не пересекая границы дозволенного.

Первые вопросы были обыкновенны и касались исключительно предстоящей свадьбы, но они иссякли довольно быстро. Гарстен пришел не за тем, чтобы уточнить список гостей или нюансы убранства дома. Ему было плевать, чем украсят старое поместье — фрезиями, анемонами или же водяными лилиями.

Оден и сам, признаться, не был в курсе.

— Знаете, многих весьма удивило ваше возвращение, — заметил Гарстен, когда помощники убрали-таки короб камеры. Небрежным жестом он отослал их прочь.

— Чем же?

— Вас считали мертвым.

Монокль описывает полукруг, едва не падает, но эта его неустойчивость — лишь часть игры.

— Ошибались.

Пальцы Эйо поглаживали ладонь, успокаивая.

— Нашим читателям хотелось бы знать, что вы испытываете теперь, по возвращении домой? Здесь ведь многое изменилось. А у вас было не так много времени, чтобы к переменам привыкнуть. Итак, что вы чувствуете?

В мутно-зеленых, болотного цвета глазах появилась искра настоящего интереса.

— Чувствую, что наша беседа несколько затянулась.

— Вас ведь все равно будут спрашивать об этом… и о многом другом, — мальчишка не двинулся с места. — Не лучше ли сказать все и сразу?

— Если все и сразу, то я счастлив оказаться дома.

— Кратко.

Лапы самописца дрожали над белыми листами, готовые зафиксировать каждое слово, произнесенное Оденом.

— Вероятно, — Гарстен подался чуть вперед. — Вы еще не совсем свыклись с… новой жизнью. Порой ведь требуется время… но с другой стороны та поспешность, с которой вы вступаете в брак не может не удивлять. Да и ваш выбор…

Пальцы на ладони замерли.

— …чем он обусловлен?

— Моим желанием.

И шансом, отказываться от которого Оден не станет.

— Или волей Короля?

— Одно другому не противоречит.

Он поцеловал ладонь, сегодня показавшуюся просто-таки раскаленной.

Ей тоже плохо.

И надо что-то решать, это затянувшееся равновесие вредит обоим.

— А слухи о вашей болезни, естественно, несколько преувеличены?

— Естественно.

Это не болезнь. Просто холод, туман и голос в голове.

— И все-таки, — Гарстен наклонился ближе, и шею вытянул. Оден видел ее, тощую, передавленную шнурком модного галстука до того, что артерии набрякли и проступили под бледной кожей, — признайтесь, что именно побудило вас взять в жены это… существо.

Шея была не так и далеко.

А мальчишка окончательно потерял край. Он не успел одернуться и только захрипел, когда Оден вцепился в горло. Дернул вниз, заставляя выпасть из кресла, почти позволив встать на четвереньки, но тут же потянул вверх.

Под рукой билось, стучало живое железо.

— Только попробуй, — ласково произнес Оден. — Ты в моем доме. Обернешься и дашь повод себя убить. Поверь, для этого много сил не нужно.

Щенок хрипел, дергался, но мягкие иглы, проступившие в волосах, спрятались.

Значит, остатки благоразумия не утратил.

В болотных глазах плескались ярость и страх. Ничего, такому полезно испугаться.

— А теперь скажи, кто тебя надоумил? — Оден слегка ослабил захват, позволяя сделать вдох.

— Ты…

— Вы.

— Вы… — мальчишка перестал дергаться. — Вы… сошли с ума.

Вполне вероятно, Одену в последнее время часто об этом говорили.

— Она же… альва…

— И моя невеста, перед которой ты извинишься.

— Их надо… под корень… всех… — Гарстен мазнул рукой по запястью. — Лоза должна умереть. А вы… вы… герой… и женитесь… на ней вот.

В его голосе прозвучала такая детская обида, что Оден растерялся.

Какое им дело до того, на ком он женится?

Род мог бы выказать недовольство, но у Красного Золота есть Виттар.

К счастью.

— Вон из моего дома, — он отшвырнул мальчишку, и тот, отлетев, зацепил столик. Посыпались листы, со звоном покатился самописец, оставляя на паркете чернильные пятна.

А Гарстен, поднявшись на четвереньки, зарычал.

Сдержится?

Его контуры поплыли.

— Эйо, подымись наверх.

Но щенок взял себя в руки. Отряхнувшись, он поднялся на ноги, одернул полы перекосившегося пиджака, и произнес.

— Ты не герой, Оден из рода Красного Золота. Ты предатель. Ты сдал Гримхольд. И всю войну отсиживался под Холмами, лизал Королеве пятки, вот она тебе и сохранила жизнь. А теперь твой бешеный брат тебя спасает.

— Все было не так.

Бесполезно вступать в спор. Щенок просто не понимает. Но ведь он не сам додумался до такого. Значит, велись разговоры…

— Ты предатель, — Гарстен облизал губы. — И позор своего рода. Все это знают. Только сказать боятся.

Я нашла его в саду.

Оден лежал на траве, даже переодеться не подумал, собака бестолковая, так, китель бросил на ветку яблони, пояс расстегнул и ботинки отправил под куст шиповника.

Запрокинув руки за голову, Оден разглядывал облака. И шевелил пальцами на ногах.

— Не помешаю? — я присела рядом.

— Ты? Никогда.

Вдвоем на облака смотреть интересней. Вон то, огромное, похоже на зефирный замок. А за ним конская голова тянется, точно желает отхватить кусок облака.

— Я не предавал, — Оден щурился, и от глаз разбегались тонкие морщинки.

— Я знаю.

— И жалеть меня не надо.

— Не буду. Я просто вот…

Лежу. Смотрю на небо сквозь кружево листвы, наслаждаюсь последним теплом. Скоро осень, а за ней зима. И я стану сонной, неповоротливой.

— Эйо… то, что он сказал…

Было ложью, но боюсь такой, в которую поверят многие.

— Это не случайность, — он перевернулся на бок и попросил. — Не убегай. Нам надо очень серьезно поговорить.

Полагаю, не только о сегодняшнем происшествии.

— Я не мог понять, почему Король разрешил этот брак. Стой, — Оден перехватывает мою руку. — Постарайся выслушать, пожалуйста.

Уже слушала однажды. И помню все прекрасно.

Я не подхожу.

Ни по крови. Ни по положению.

Вообще никак… мне не следовало выходить из тени.

— Эйо, — Оден обнимает меня и держит. — Я не знаю, кого благодарить за это его решение. Вряд ли ты поверишь, но… мне не нужна другая женщина.

Не поверю.

Я и так чересчур доверчивой была, за что и поплатилась.

— Но я боюсь.

— Чего?

— Того, что не сумею тебя защитить.

На его рубашке зеленые травяные пятна. А хвостик развязался и теперь длинные пряди падали на лицо Одена.

— Может, я и сумасшедший, но не глупец. Наш брак… своего рода вызов. И брошен он Королем.

Какая у него шея холодная.

— Я верен Стальному Королю, однако… я понимаю, как мне кажется, что он такое. Любое решение его имеет два, а то и три скрытых смысла.

— То есть?

Я сдаюсь и прижимаюсь к нему, пуская солнечных змей под рубашку.

— Он мог бы вынудить твоего брата отдать тебя. Хватило бы приказа. Ваш род слишком многим обязан Королю. Он мог бы обменять тебя, скажем, на невесту для Брокка, такой крови, которая опять же укрепила бы ваш род. Он мог бы придумать что-то еще, но…

Решил, что Оден должен на мне жениться.

— И до сегодняшнего дня я не понимал, что происходит. А этот щенок… с ним я справился бы, хотя и не сразу, — его подбородок упирался в мою макушку. — Но он — слаб, а есть другие, которые сильнее в разы. В десятки раз.

А у этих других вполне может возникнуть желание поздравить нас с началом семейной жизни.

— Эйо, я действительно заперт здесь. Я не имею представления о том, что происходит за пределами поместья. Мне не дают газет. Охрана, слуги… все, с кем я пытался заговорить, от разговоров уклоняются. Разве что о погоде можно… Виттар, если и рассказывает, то весьма общие вещи. Говорит, что пока не время, что надо подождать. И я ждал. Я понимаю, что эти ограничения не из прихоти. Но всему есть предел.

— И как нам быть?

Если Оден прав…

— Пока не знаю, радость моя.

Нам не позволят свернуть с вычерченного кем-то пути, это я осознаю. Да и не только я. Оден отпускает меня и просит:

— Пообещай, что будешь слушаться. Что бы я ни приказал, исполнишь. Не важно, насколько это будет уместно, как будет выглядеть и… пожалуйста, пообещай.

— Обещаю.

А облака все еще плывут по небу, и ветер размывает очертания зефирного замка, лошадиная же голова и вовсе на куски развалилась.

— Сегодня вечером в деревне будет праздник, — Оден намотал на мизинец прядку моих волос. — Хочешь пойти?

— А можно?

— Скорее всего, нельзя, но… тут наша земля. А я не забыл еще, как сбегать из дому.

— Приходилось?

— Да… уйти удавалось легко, но ни разу не получилось вернуться незамеченным. Впрочем, сейчас розги мне не грозят.

Что? Он и розги…

— Отец был вспыльчив. И на расправу скор. Правда, не могу сказать, что доставалось несправедливо… иногда оно на пользу только.

Я устраиваюсь у него на плече. Хорошо.

И жар, мучивший меня в последние дни, стихает постепенно.

— Эйо, — Оден накрывает мою руку своей. — Ты все еще обижена на меня?

— Нет.

Была. На него. На обстоятельства. На весь мир и сразу. Но все осталось позади. И да, я понимаю, почему он спросил об этом сейчас.

— Мне нужно время…

…он поймет. Когда-то он сам просил меня о времени. О передышке.

— Много всего произошло и… продолжает происходить. Я не сбегу. Я просто хочу во всем разобраться.

Оден молчит. И глаза закрыл, не спит — думает, подбирает слова.

— Ты… — эта просьба дается ему тяжело. — Не могла бы не уходить ночью? Обещаю, что не трону тебя. В последнее время холодно очень. Осень, наверное.

— Конечно.

Осень и голод.

Еще туман, который возвращает ему кошмары. И просьба не нужна. Я сама осталась бы сегодня.

Побег. И огрызок луны, застрявший в паутине облаков. Многочисленные звезды глядятся в прорехи. Блеклое небо, которое наливается чернотой.

И тайный ход через кладовую.

Оден определенно не растерял былые навыки. В кладовой мы задерживаемся. И Оден легко снимает с притолоки кольцо колбасы, которое я засовываю в полотняную сумку. Туда же отправляется вяленый лещ, кругляш темного хлеба, свежий сыр и творог, полагаю, для меня.

— Этой ночью в деревне не спят, — шепотом делится Оден.

Прятаться в тенях легко, и я пускаю по траве ветряную дорожку, которая скользит вдоль ограды. И поместье охраняют, то охрана пойдет следом.

— Выкатывают бочки с молодым сидром, который из первых яблок ставили…

Мы выбираемся за ограду.

Еще не ночь, но уже и не вечер. А Оден тянет за собой, по невидимой тропе.

— И закладывают новые. Днем яблоки разбирают, рубят, давят сок. Это тяжелая работа, и людям нужен отдых. И ночью жгут костры, и пляски устраивают, и еще петушиные бои… там простое веселье, но мне когда-то нравилось.

Я чувствую, как он хмурится, верно, опасаясь, что и этот обычай, должно быть существовавший не одну сотню лет, изменился.

За лугом — лес. И речушка, через которую перекинут горбатый мостик. И я уже вижу рыжие пятна костров на черной шали поля, когда Оден останавливается. Резко.

Ветер тянет по реке. И Оден принюхивается, вдыхая глубоко сыроватый, пропитанный речной сыростью воздух.

— Что?

— Костры, — он разворачивается к лесу. — Костры есть, но…

Следующий порыв ветра заставляет его отпрянуть.

— Идем.

Оден сжимает мою руку так, что кости трещат. И к лесу бежит, а я едва поспеваю следом. Когда же, споткнувшись, падаю, Оден подымает рывком.

— Потерпи.

Терплю.

И он останавливается у массивного старого дуба.

— Забраться сможешь?

— Высоко?

— Как можно выше.

— Оден…

Он подсаживает меня и повторяет:

— Как можно выше. И сделай так, чтобы тебя не было видно.

— А ты?

— Я скоро вернусь.

Не верю.

— Эйо, стая. Чужая. Ее не должно быть. Здесь наша земля, понимаешь? И наши люди.

— Но…

— Я доберусь до поместья. И назад. Все будет хорошо. Пожалуйста, не спорь.

И все же Оден дождался, пока я заберусь на самый верх, туда, где в расколотой молнией вершине осталось орлиное гнездо. Старое, давным-давно брошенное, но для меня сойдет.

Он уходит.

А я жду.

Снова жду… и почти не верю, что Оден вернется. Лежу, впившись пальцами в твердую кору, и тяжелые дубовые листья шелестят без ветра, уговаривая потерпеть.

Терплю.

Пытаюсь верить, но веры у меня почти не осталось. И только безотчетный страх удерживает меня на дереве. В какой-то миг выглядывает луна, и света ее достаточно, чтобы я увидела тени псов, скользящие по-над землей. Белые, словно вылепленные из тумана фигуры движутся бесшумно.

А я перестаю дышать.

Закрываю глаза. Притворяюсь, что меня нет… и сама в это верю.

Оден возвращается на рассвете и не один. Дюжина всадников берет старое дерево в кольцо. Оден же, перебросив поводья, лезет на дерево. Он карабкается быстро, не обращая внимания, что сучья угрожающе прогибаются под его весом.

— Эйо…

— Я здесь, — голос сиплый, и губы пересохли.

И пальцы от коры оторвать не могу, точно вросли.

— Ты в порядке?

Ему не добраться до моего убежища… и не только ему. Псы тяжелее… и редко смотрят вверх.

— Да.

— Сможешь спуститься?

Наверное. Я попробую.

— Осторожно, моя радость… не спеши.

Пытаюсь. Но мне так хочется поскорее оказаться внизу, что я почти поскальзываюсь, почти срываюсь… и очутившись в руках Одена просто-напросто цепляюсь за него.

— Сейчас домой вернемся. И все будет хорошо.

Врет ведь.

Он насквозь пропах дымом. А на куртке и рубашке бурые пятна проступили, которые ни с чем не спутаешь. Кровь?

— Я цел, — Оден усаживает меня на коня и сам запрыгивает в седло. Так лучше. В его руках со мной ничего не случится. — Эйо… я не мог прийти раньше. На поле кое-что случилось…

Оттуда кровь.

И стая, которую я видела, вовсе не примерещилась.

— Мне нужно было добраться до поместья. Предупредить. И попытаться перехватить этих… — он проглатывает ругательство. И только рука, лежащая на моем животе, сжимается в кулак. — Но могло получиться так, что они перехватили бы меня.

Исход схватки был бы предрешен.

— Я не имел права рисковать тобой.

Вот только без него мне все равно не жить. И Оден это знает.

— Да и в одиночку больше шансов уйти.

— Я понимаю.

— Спасибо.

В дом он меня на руках вносит. И горячая ванна уже готова. А Оден уходит, я так и не успеваю спросить, что же случилось там, на поле. А потом, сквозь запертые двери, я слышу, как Виттар орет на брата. Подслушивать я не собираюсь, но они оба не дают себе труда сдерживать эмоции.

— …чем ты только думал? Сказано было — не выходить!

В этом голосе отчетливо слышны рокочущие ноты.

И я отступаю от двери.

— На приключения потянуло?

— А тебе сложно было объяснить, что происходит? Проще использовать меня втемную? — Оден зол, но спокоен. Я не представляю, во что ему это спокойствие обходится.

И затыкаю уши.

Голоса стихают, но в тишине мне страшно… и я забираюсь в кровать Одена, прячусь под подушку, но продолжаю ловить обрывки фраз.

— …понадежней запереть меня попробуй.

— Запру. Понадобится, и на цепь посажу.

Виттар замолкает, видимо, понимая, что именно сказал. А Оден не спешит с ответом.

Но вот громко хлопает дверь, и это — точка в их разговоре.

Оден появляется и молча ложится рядом, он сгребает меня в охапку и просто держит. Я слышу, как быстро, безумно колотится его сердце. И рука, которая коснулась шеи в попытке нащупать след ошейника, выдает мысли.

— Это просто слова, — я перехватываю руку.

— Слышала?

— По-моему, все слышали.

— Ну да… наверное. Она была права. Я не умею жить, подчиняясь. И он тоже прав.

— В чем?

— Мне не следовало уходить. Я думал, что на землях рода не может произойти плохого.

И ошибся. Он сам мне когда-то говорил, что ошибаются все. И я повторяю его же слова, только Оден не слышит.

— Я не имел права рисковать тобой.

Сердце успокаивается.

— Оден, те люди из деревни…

— Их больше нет.

— Я видела… стаю. Они вернутся, да? За мной?

Я ведь знаю ответ, и Оден лгать не станет. Он отстраняется и смотрит в глаза, а потом касается губами лба и говорит:

— За нами.

## Глава 36. Выбор

Стая пришла с запада. Их след взяли от реки, но там же потеряли: вода размывала берега, стирая и запахи, и отпечатки лап. Пройти удалось пять миль, а после река распалась на десятки рукавов, которые переплетались друг с другом. Зелеными лентами в водяных косах прорастала осока, да поблескивали синевой озерца.

Затем ручьи исчезли вовсе, и перед Виттаром открылась серо-желтая гладь болота.

Тот, кто привел стаю, хорошо изучил местность.

И мысль об этом вызывала такие приступы ярости, что Виттар с трудом сдерживал желание броситься по размытому следу, а когда тот вовсе исчезнет, то и дальше, по тропе ли, просто ли наугад.

Вызвать.

И убить.

Виттар заставил себя отойти от кромки болота, очерченной узкой полосой осинника. Сменив облик, он подошел к лошади, оделся и знаком велел людям возвращаться.

Слишком много времени прошло. И стая, налакавшись крови, отползла. Искать их будут, но Виттар сомневался, что найдут. И чем дольше он думал, тем отчетливей понимал, куда будет направлен следующий удар.

Поле уже расчистили.

Раненых, к счастью, было больше, чем убитых. О них позаботятся, как и о тех, кому врачебная помощь уже не нужна. Глядя на черные пятна кострищ, вытоптанную землю, осколки бочек, перевернутый фургон — наверняка, кто-то пытался спрятаться под ним, — Виттар пытался справиться с собой.

Он закрыл глаза и втянул воздух.

Запахи…

Охраны, что, повинуясь знаку, держалась поодаль.

И травы, которая начала подсыхать на солнце. Крови, пропитавшей землю. Самой земли. Дерева. Угля. Перебродившего яблочного сока. И чужаков… эти запахи Виттар разбирал осторожно, выискивая тот самый, знакомый по парку…

Еще немного и…

…он видел как это было.

Виттару случалось сбегать в деревню. Хмельная ночь, одна-единственная в году, когда все, если не равны, то всяко ближе друг к другу, нежели в остальное время. Останавливаются тяжелые деревянные давильни. И сок уже разлит по бочкам, которые готовили загодя, прополаскивая проточной водой. Изнутри на дереве сохранялся темный осадок, и чем он толще был, тем больше ценилась бочка. Самые старые всегда получали первый сок.

Их метили особыми знаками.

Нет, это было днем.

И бани…

…и чадящие кухни, где хозяйки готовили угощение, хвастаясь одна перед другой мастерством.

Доставались из сундуков наряды и шкатулки с нехитрыми украшениями…

…они все готовились к празднику.

Виттар стряхнул воспоминание.

Первыми на поле появлялись старухи, что рассаживались у длинного кострища… за ними — девицы на выданье, спешившие до наступления темноты покрасоваться друг перед дружкой, или перед женихами. И те, держась в стороне, поглядывали на небо, дожидаясь темноты.

Нынешней ночью многое было позволено.

Шли молодухи, крепко держа законных мужей, чтоб не увлекло их, захмелевших, всеобщее безумное веселье. И выводили песню за песней бабы, которые уже успели смириться с неизбежным.

Стая залегла с полудня.

В черничнике… и высокой траве, которая так и не распрямилась. В старой яме, запорошенной гнилыми листьями. В кустах жимолости… следы отчетливы. Явны.

У стаи хватило терпения выждать, пока соберутся все.

И напали, сколь Виттар понял, они одновременно, значит, по сигналу. Следы не лгут… вот круг девичьего хоровода, кровь и разбросанные алые бусины… ленты… ошметки волос. Разодранная когтями земля, растоптанное костище, и тяжелая продавленная полоса — добыча была тяжела.

А здесь играли, позволяя жертве метаться, подталкивая друг к другу…

…лошадь с разодранным горлом.

Паника.

Люди не сразу поняли, что происходит. Ночь. Огонь. Хмель. И полная уверенность в безопасности: на землях Красного Золота даже во время войны было спокойно.

Кто-то побежал на радость стае.

Кто-то попытался спрятаться… и у многих вышло. Но эти люди вряд ли смогут когда-то доверять Виттару. Кто-то схватился за колья… ветки из костра опять же… бессмысленное сопротивление, которое лишь разъярило шальных от крови псов.

И обойдя поляну по периметру, Виттар нашел место, где стоял мальчишка.

До сих пор хромает, выродок. И участия в веселье не принимал. Смотрел просто… нравилось? Наверняка. И не случайно он выбрал именно эту деревню.

И эту ночь.

Вызов.

Предупреждение.

И Одену лишь чудом удалось разминуться со стаей. Бестолочь. Дуралей. Думает, что все как прежде, когда жила ему подчинялась. Куда полез? Чего ради? Не сиделось ему на месте.

Малости ведь не хватило…

Сдернув флягу, Виттар открутил крышку и, попробовав воду на вкус, сплюнул: теплая. Вылил на голову, отряхнулся. Нельзя было с ним так разговаривать, только слов не вернешь, а мертвецов не воскресишь.

Скоро свадьба.

Уж ее-то Сверр из рода Лунного Железа, не пропустит.

И надо бы вернуться, поговорить, объяснить, как есть… Оден и сам многое понял. Но захочет ли теперь разговаривать? Глупо все вышло. А как исправить, Виттар понятия не имеет.

Вестник от Стального Короля перехватил на полпути к поместью. Портал был открыт: Виттара ждали.

— Выпей, — сказал Стальной Король, протягивая кубок с темным вином. — Сочувствую. Много?

— Двадцать семь… погибших. Пока.

Будет больше. Не все раненые выживут. А не все выжившие — залечат раны.

Король кивком указал на столик.

Вино. И ломоть черного хлеба, густо посыпанного солью. Подтаявшее масло на фарфоровой тарелке. Старый обычай, еще с того, первого его возвращения, в которое никто особо не верил.

Войны больше нет.

И Перевал открыт, да и не нужен он Виттару, ведь порталы стабильны.

А чувство голода осталось. И винная горечь. Усталость, не физическая, душевная скорее. Или это просто память, от которой не получилось избавиться? По ту сторону гор происходило многое, о чем Виттар хотел бы забыть. По эту…

Он говорил, разжевывая хлеб, заедая его маслом, которое брал десертной ложкой.

— Он умен, — Виттар сгреб крошки в ладонь. — И ловушку видит. Но все равно пойдет в нее.

Риск. И ненависть к Виттару.

Уязвленное самолюбие.

Хорошие причины для безумства, тем более, когда безумие давно уже гуляет в крови.

— Я не повторяю своих ошибок, — заметил Стальной Король, поворачиваясь к шахматной доске. — Оден не пострадает.

Виттар постарается, чтобы так и было.

И выбора особого нет. Стаю нельзя отпускать.

— Что тебя еще беспокоит?

Партия, единожды замершая, все же продолжалась в голове Короля. И теперь он, прижав пальцы к виску, разыгрывал очередную битву.

— Свадьба. В них… нет живого железа.

— Знаю. На столике.

Сафьяновый футляр и пара браслетов, изготовленная с величайшим мастерством.

— Мне показалось, что это будет адекватной заменой…

Серо-голубая королевская сталь. Алмазная крошка. И полосы красного золота чеканным узором.

Красивая игрушка.

— Что ты думаешь о девушке? — Стальной Король протянул руку к драгоценной ладье, но так и не коснулся, замер, будто еще не зная, куда ее передвинуть, да и стоит ли вовсе трогать.

— Альва.

— А помимо этого?

Виттар вернул браслет на место и закрыл крышку.

— Не знаю. Я должен бы испытывать благодарность к ней, но…

— Не получается?

— Слишком… другая.

Она вызывала раздражение самим своим видом. И манерой держаться словно бы в стороне, но рядом с Оденом. И каким-то показным равнодушием ко всему, что происходит вовне. И запахом, травянистым, чужеродным…

…и особенно тем, как менялся в ее присутствии Оден.

— Оден ею одержим. Мне докладывают, что он не в состоянии расстаться с нею даже ненадолго и это… ненормально.

— Она — источник, так что это как раз и нормально, — Король, оставив ладью на прежней позиции, неловко поднялся. — Ты тоже не способен расстаться с водой, едой или воздухом, которым дышишь, сколь бы то ни было надолго.

Разумом Виттар понимал.

Король же провел мизинцем по запыленным корешкам книг.

— Я кое-что нашел по этой… проблеме. И вправду древний свадебный ритуал. Девушка готова принять семя. Земля — дать силу. Мужчина — защитить и мать, и дитя. Он точно не уйдет, потому как не сможет выжить без источника. А она — без его опеки. И если пара рушится, то… Лоза, как и Камень, отсеивает слабых. Первые семь дней источник нестабилен, поэтому достаточно не прикасаться к девушке, чтобы ее сила осталась с нею. Или иссякла. Время выбора…

Который Оден сделал, не представляя, что выбирает.

— Поначалу связь крепка, но со временем слабеет настолько, что пара может разлучаться… на месяц… или два… или дольше.

— И когда она разорвется совсем?

— Когда иссякнет Источник. Тогда Лоза замолчит и, возможно, проснется Железо.

И сколько ждать? Лет пять. Или десять. Пятнадцать, быть может. Никто не знает наверняка.

— Не все библиотеки были вывезены, — продолжил Король. Он смотрел не на Виттара, но на пальцы, на которых осталась книжная пыль. — Моя драгоценная сестра пыталась уничтожить отчеты о некоторых… экспериментах. И у нее отчасти получилось.

— Отчасти?

— Ты же знаешь, друг мой, что порой достаточно намека на след… а некоторые свидетели видят и понимают больше, чем от них можно ожидать.

Тончайшие полупрозрачные листы Король вытащил из-под обложки «Геральдического справочника». И на бумагах остался запах пыли, старой бумаги и хорошей кожи.

— Помнишь, ты все интересовался, откуда они берут черные алмазы…

…каменные сердца, что питали ловчие сети, и тенета вод, перекраивали мир, выстраивая вокруг городов кольца обороны, проламывать которую приходилось ценой большой крови.

Что ж, теперь Виттар получил ответ. И его тошнило от этого знания.

— Дальше читай, — мягко попросил Король. — Они проводили… опыты со стабилизированными источниками. С положительным результатом.

Оден на такое не согласится.

Никогда и ни за что.

— Вектор оттока силы уже предопределен. Важно наличие контакта.

Не согласится.

И останется на привязи, этой привязи даже не замечая.

— И не обязательно контакта физического… хотя чем ближе, тем лучше.

Лоза уйдет.

Железо проснется.

Возможно.

— Второй фактор — время… источник должен иссякнуть раньше, чем погибнет физическая его оболочка.

Одену нравится девчонка. Он ее радостью называет.

Поймет ведь.

Простит?

Или все-таки… Сверр и стая. Суматоха. Боя не избежать. Случается всякое и… да, шанс.

— Риск есть и немалый, — Король убрал бумаги в книгу, но Виттар знал: стоит ему выйти за дверь, и тонкие полупрозрачные листы исчезнут или в темной прохладе сейфа, или вовсе в камине. — И да, я бы предпочел обойтись… более мягкими мерами. Но твой брат мне нужен.

Король ждал ответа. У Виттара его не было.

И ожидание затягивалось.

Девчонка. Всего-навсего.

…она спасла Одену жизнь.

…и привязала его к себе.

— Ты же понимаешь, что он не усидит взаперти, — Король с какой-то неизъяснимой нежностью погладил ладью. — Сегодня стая. А завтра что? Какой-нибудь щенок, который не сумеет остановиться вовремя? Несчастный случай? Глупая дуэль?

Король прав.

И после свадьбы поводов для драки возникнет немало. Как долго Оден сумеет сдерживаться?

— Без живого железа он мертв.

Возможно. Но будет ли он жив без своей альвы?

— Я должен подумать, — Виттар отвернулся от книжных полок. Сейчас он бы желал стереть прочитанное из памяти. — Есть еще время.

Пока время все еще есть.

Мне шили свадебное платье.

Из алой тяжелой ткани, расшитой белыми жемчужинами; роскошное, слишком, пожалуй, роскошное для меня. Кружево всех оттенков красного. Ленты. Тесьма.

Иглы.

Булавки.

И странное ощущение, что все это происходит не со мной. Я стою перед зеркалом, позволяя окружать себя слоями ткани и… и мне все равно, что они сошьют.

Грядущая свадьба видится представлением, этаким фарсом, в котором я вынуждена участвовать. И чем ближе день, тем сильнее желание сбежать.

Ложь… и снова ложь…

Я совершенно запуталась в том, что происходит.

И Оден не спешил помочь. С каждым днем он все больше замыкался в себе. Неудачный побег ли был причиной, случившееся ли в деревне, ссора ли, которая ударила по нему больнее, чем он хотел бы показать, но он теперь просто держался рядом, не заговаривал, да и попыток прикоснуться ко мне не делал.

А стоило самой приблизиться, он отступал.

И по ночам притворялся спящим, хотя на самом деле засыпал долго и спал урывками, всякий раз пробуждаясь ото сна резко, вздрагивая всем телом. Но когда я спросила, что с ним, ответил:

— Ничего. Все хорошо. Пройдет.

Лгал. И сам не верил.

Он то и дело трогал шею, будто опасаясь, что там, во сне, на него нацепят ошейник. И болезненно морщился, когда замечал за собой этот жест.

В эти минуты я от души ненавидела его брата.

И сейчас, глядя в зеркало — последняя примерка — я видела отнюдь не платье, не себя, но запертую дверь с ручкой в виде дельфина.

— Вам нравится? — портниха отступает.

Да, наверное… платье великолепно.

И гарнитур из крупных рубинов, который передали мне с любезной запиской от будущего деверя. Разглядывая камни в сети платиновой оправы, я испытывала преогромное желание швырнуть эту красоту в стену… а лучше в лицо.

Вернулся бы.

Поговорил с Оденом.

Но нет…

И я сама не лучше.

Стою. Терплю булавочные уколы и щебет швей, которые вновь что-то спешат исправить. Ловлю насмешливые их взгляды… иногда в них удивление. Порой — зависть.

Чаще — недоверие.

Неужели и вправду на мне собираются жениться?

И когда пытка платьем подходит к концу, я выдыхаю с преогромным облегчением.

— Это все мелочи…

Хвостик свистит. Мелочи ему по вкусу. Обрезки лент, тесьмы и тканей, кружево и куски шелка — подходящие материалы для гнезда. И Хвостик горд своим творением, которое украшает крадеными булавками. Сегодня он добыл еще с полдюжины.

А я подхожу к двери, провожу пальцами по спине золоченого дельфина. Выбор еще есть. И шанс отступить, оставить все, как было. Я так долго пыталась сохранить равновесие, так стоит ли его нарушать?

Не будет ли хуже?

Войду — узнаю.

В его комнате тихо, но в ванной журчит вода.

Свет, преломленный витражами. Бабочки. Львиные головы. Камень. Оден лежит, запрокинув голову, и руки раскинул, цепляясь за бортик.

— Эйо? Что-то случилось?

— Ничего.

Я присаживаюсь на край бортика.

— Подумала, что вдруг тебе помощь нужна?

— В чем?

— Ну… — волосы влажные, и подшерсток намок, слипся пуховым комом. А ость дыбом торчит. — Например… голову помыть. Или спину потереть.

— Не шути.

— Не шучу. Сиди смирно. И глаза закрой, а то мыло попадет.

Не мыло — шампунь, который пенится на руках и пахнет яблоками. Волосы становятся скользкими, тяжелыми, и я долго массирую голову, а еще дольше — выполаскиваю эту яблочную пену. И берусь за мочалку.

— Встань.

Оден безропотно подчиняется.

Его бассейн — отнюдь не яма меж корней старого дерева. И вода молчит. Я оставляю мыльный след на шее, на плечах, изучаю спину, убеждаясь, что старые раны не открылись от холода…

Пена не удерживается на коже, падает клочьями. И рукава моей рубашки намокают.

— Повернись.

Поворачивается. И перехватывает мою руку.

Белые глаза смотрят с упреком.

— Что не так? — я перехватываю мочалку свободной рукой. — Ты купаться не любишь?

Ноздри раздуваются. И Оден осторожно спрашивает:

— Тебе плохо?

— Нет.

— Тогда почему?

Потому что очень скоро нас поженят. И я не представляю, чего ждать от этой свадьбы, от жизни вообще, и боюсь. За себя. За Одена.

За то, что случится нечто непоправимое.

А время уходит. И возможно, я буду жалеть, что тратила его так бездумно.

— Какая разница?

Ну вот, и губу прокусил… когда только? Я тянусь и слизываю каплю крови. И все-таки упускаю мочалку, которая падает в бассейн, кружится, украшая водяную гладь пенными узорами. Но разглядеть мне их не позволяют. Я сама лечу в воду, и рубашка намокает.

— Ты что делаешь!

— Так тебе удобней меня мыть будет, — Оден сдирает и рубашку, и штаны. — Эйо, ну кто купается в одежде?

На его кровати хватило бы места на четверых, но я устраиваюсь на плече Одена и за шею обнимаю. Мне впервые за долгое время по-настоящему спокойно. Лежу, мурлычу себе под нос, греюсь… он снова горячий, и это приятно.

А за окном ночь, но сна ни в одном глазу. И Оден не спит.

— Что будет потом, после свадьбы?

Уже недолго осталось.

— Зависит от того, чего тебе хочется, — он задумчиво поглаживает мое плечо. — Мы можем остаться здесь, если тебе нравится. Можем переехать в город — рано или поздно, но мне разрешат.

— А что хорошего в Городе?

— Не знаю. Но Виттару… — на имени брата Оден споткнулся. — Там всегда нравилось. Как по мне — суета. Театр. Балы. Суаре. Салоны…

Балы, суаре, салоны…

Пожалуй, нас будут приглашать, из любопытства, и чтобы собственными глазами увидеть того безумца, который взял в жены альву. И саму альву.

Оден понимает все лучше меня.

— Тебя придется представить Ее Величеству. Есть несколько… обязательных мероприятий. А остальное — только если захочешь.

— Не захочу.

Он кивает. И палец его, коснувшись запястья, замирает.

— Мы можем уехать за Перевал. На побережье… или в другое место, если есть такое, которое тебе бы понравилось.

Побережье? Городок, в котором я выросла? Дом, возможно, уцелевший. Ограда. Лавочка. И двор с травой, что поднимается до пояса — некому косить. Виноградная лоза, одичавшая за годы. Соседи…

Счастливые воспоминания.

И реальность, которая их перечеркнет.

— Нет.

— Как скажешь, — легко соглашается Оден. — В предгорьях тоже хорошо. Там очень чистый воздух, особенно поутру. Я привык вставать рано. Выходил на балкон, маленький такой, как развернуться. И над самой пропастью нависал. Внизу туман… тогда туманы были просто туманами. А горы — бледно-лиловые. Или еще зеленые, стеклянные словно. Солнце выбирается медленно, и в какой-то миг вершины растворяются в небе. По весне пахнет вереском… осенью тоже, но по весне — особенно.

Мне нравится его слушать.

Я была на Перевале, помню и горы, и узкую ленту дороги, отвесные стены ущелья, которые, кажется, вот-вот сомкнуться над головой. Вечную прохладу и растрескавшуюся землю.

Грохот колес дилижанса.

И усталость: мне тяжело ехать. Я ерзаю на сиденье, казавшееся поначалу мягким и удобным. И мама уговаривает потерпеть: скоро гостиница. От гостиниц я тоже устала. В них много людей, шумно и грязно. А еда невкусная.

И в который раз кряду я спрашиваю:

— Скоро уже?

— Скоро, — отвечает мама, обнимая меня. — Скоро…

Это ложь, но мне она нужна.

Я переворачиваюсь на живот, и рука Одена тотчас устраивается на пояснице.

— Ты ведь не хочешь здесь оставаться. И карпов разводить. Или форель. Но если уйти, то… там не будет жил и…

— Она все равно меня не слышит, — Оден подтягивает меня выше, и да, разговаривать удобней, глядя друг другу в глаза. — Я звал, а она не откликнулась. И… возможно, это навсегда. Или очень надолго, но сидеть и ждать, что однажды случится чудо, я не могу.

Дело не только в жиле.

— У меня была цель. Сначала — выжить. Иногда казалось, что смерть лучше, честнее, чем вот так, как я… но цель — это цель. Я держался.

За придуманную невесту, сказку, сочиненную ради себя.

— Говорил, что за мной придут. В деталях представлял себе, как это будет.

Но оказался в незнакомом городе, на площади, на привязи.

— Не сложилось. Потом… была цель дойти. Казалось, что если доберусь домой, то все проблемы решатся разом.

А их стало больше.

— И я дома, но… дом словно чужой. Мне нужен собственный.

Помолчав, он добавил:

— Виттар будет возражать. Он… сильно изменился. Или я? Или мы оба? Или весь мир и сразу? Я не понимаю, Эйо.

Не люблю, когда Оден хмурится.

— Я пытался с ним связаться, но Виттар слишком занят для разговора. Просто передал, что беспокоиться не о чем. Он считает, что я резко поглупел и не в состоянии сопоставить очевидные факты?

— Ты о той… стае?

Оден кивнул.

— Я отдаю себе отчет, что стаю необходимо ликвидировать, иначе жертв будет больше. Бешенство не лечится. Это… это не совсем то бешенство, которое у обычных собак. Скорее жажда охоты. Погони. Убийства. Помнишь того щенка в Долине?

Распрекрасно. И хлыст, скользящий по песку, и черное конское брюхо, копыта с полумесяцами подков.

— Он получал удовольствие, демонстрируя власть. Это уже не шутка, но еще не преступление. Однако постепенно просто чужого страха становится мало. Нужно, чтобы жертва бежала. Спасалась. Тогда появляется элемент погони… поначалу они способны отпустить жертву, но однажды наступает перелом.

Жертва погибает.

— И уже тогда пути назад нет. Нужно больше. Азарта. Крови. Смерти. Перерывы между охотами сокращаются. Разум постепенно угасает. И такое животное рано или поздно теряет всякую осторожность. Если повезет, ищейки встанут на след быстро, но…

Везение — не то, на что стоит рассчитывать в охоте на зверя.

Зверей.

Я видела стаю, белые тени, скользившие по лесу.

— Виттар, как райгрэ, обязан использовать любую возможность, чтобы защитить людей.

В том числе меня и родного брата.

Две жизни против трех десятков уже потерянных. Простая математика.

— И я знаю, что заслон будет плотным, а риск — сведен к минимуму.

— Но?

Отнюдь не это гложет Одена.

— Меня озадачивает не то, что он собрался нас использовать, а то, что он не удосужился сказать об этом. Он может злиться на меня за побег, но не посвящать в планы из-за раздражения это как-то… неразумно. Не зная деталей, я не смогу ориентироваться. И если ситуация станет критической, то решение, принятое мной, может оказаться ошибочным. А ошибки в таких делах стоят дорого.

Оден переворачивается, придавливая меня к кровати. Не больно, но мог бы и предупредить.

— Эйо, мне не нравится то, что происходит. И я не хочу подозревать брата, но… я боюсь за тебя. Говорю себе, что причин нет, что моей-то жизнью Виттар рисковать не станет, и наша связь — лучшая гарантия твоей безопасности, но…

Глаза в глаза и нос касается носа. Волосы высохли, а яблочный запах остался.

— У меня очень нехорошее предчувствие.

И не только у него.

Но сбежать от судьбы не выйдет.

— К алтарю невесту ведут со-родичи, окружают кольцом… твой брат очень понятлив. И не избегает разговоров. У алтаря жених и невеста стоят рядом, но… ты должна встать так, чтобы оказаться между мной и Королем. Ты альва. Тебе простительно не знать наших обычаев.

Он гладит щеки и продолжает говорить, судорожно, тихо, точно опасаясь, что нас прервут.

— Мы принесем клятвы, и Король примет их. Затем обычно следует поцелуй… и здесь тебе придется повернуться к Королю спиной.

Насколько я понимаю, это крайне оскорбительно.

— Я принесу извинения. Позже.

За дурно воспитанную альву…

— Эйо, потом тебе станет дурно.

— Насколько?

— До обморока. К нам бросятся служанки, и я отнесу тебя в дом. С невестами от волнения всякое бывает… возможно, мои страхи беспочвенны, и я лишь испорчу свадьбу.

Эта свадьбы была испорчена с самого начала.

— Эйо, пожалуйста, сделай все, как я сказал.

— Сделаю, но…

Он опять хмурится, недоверчивый мой.

— Скажи, до свадьбы невесту целовать совсем не положено?

— Увы… разве что случай особый…

Особый. Куда уж больше.

И кожа его все равно соленая, как камушки на берегу. Мне нравится ее касаться… а свадьба… предчувствие не исчезло, но я не хочу думать о нем. У нас слишком мало времени осталось на то, чтобы быть вместе. Не хватало тратить его на предчувствия.

## Глава 37. Право на ошибку

Дождь начался задолго до рассвета, и Тора, разбуженная шелестом воды, выбралась из кровати. Она на цыпочках подошла к окну и коснулась холодного темного стекла. Вынув засовы, Тора толкнула створки, которые разошлись с тихим скрипом, и подставила руки дождю.

Теплый.

Ласковый… пока еще.

— Простудишься, — голос Виттара был хрипловат спросонья.

— Я не хотела тебя разбудить.

— Что-то случилось? — он подошел и набросил на плечи Торы одеяло, а потом еще обнял.

— Нет… ничего, просто дождь.

Капли ползут по стеклу и подоконнику, по серому камню стены, по винограду, в пятипалой листве которого уже прячутся черные ягоды, и манят птиц. Дождь снимет с крыши дома пыль и наполнит оцинкованные трубы водостоков.

— Слушай, — Тора оперлась на грудь мужа. — Он тоже поет.

О том, что осень вступает в свои права.

И тепло вот-вот иссякнет.

Розы в парке почти отцвели, но лужайки останутся зелеными до первого снега. О ночах, которые станут длиннее и гаснущем солнце.

Но вместе с тем песня дождя приносила странное умиротворение.

Виттар молчал, однако Тора чувствовала, что ему становится легче. В последние дни он был сам не свой. Из-за той ссоры, свадьбы и Одена.

— У тебя никогда не было ощущения, что ты совершаешь ошибку? — Виттар первым нарушил молчание.

— Было.

— И оно оправдывалось?

— Иногда… иногда — нет.

Прежде Виттар не сомневался в том, что делает. И Торе непривычно было видеть его таким.

— Это… связано со свадьбой?

Тора замерла. Какое право имеет она спрашивать? Но Виттар не разозлился, только провел тыльной стороной ладони по щеке.

— Да.

Дождь уговаривал не спешить. И Тора прислушалась к совету. Ее муж молчал, и шелест за окном не делал молчание тяжелым.

— Я хочу его защитить. Но я не знаю, как и от чего. И надо ли вообще. Он… не видит, насколько изменился.

Виттар сел на пол, и Тора устроилась рядом.

— Конечно, было бы наивно ждать, что он останется прежним, но эта его… одержимость. Зависимость. Это страшно. Я не вижу, где заканчивается его воля и начинается ее. Я вообще не уверен, что он свободен в своих решениях. Ты ведь помнишь, каким он был без… своей альвы?

Неживым.

И Виттар готов был на все, чтобы спасти брата.

Спас, но снова недоволен.

— Может… — Тора подвинулась, уступая место. Растянувшись на ковре, Виттар устроил голову на ее коленях. — Может, все не так, как тебе кажется?

Ночью легко говорить.

Днем бы она не осмелилась, да и Виттар вряд ли стал бы откровенничать.

— Не знаю. Сегодня он мне отписал, что после свадьбы намерен уехать за Перевал. Вот скажи, что это разумное решение?

Тора промолчала.

— Его место здесь.

— Почему?

Полумрак менял лицо Виттара, делая черты его мягче, и Тора призналась самой себе, что ей нравится смотреть на мужа. Хорошо бы, родился мальчик, вот такой, с упрямым подбородком и светлыми, почти бесцветными глазами.

— Здесь жилы. И если есть надежда, что живое железо вернется, то уходить нельзя. Да и зачем?

Перехватив руку Торы, Виттар прижал ее к губам.

— Ему ведь всегда нравилось в Поместье. Да и мне тоже… возвращаешься на каникулы и пара недель тишины и покоя. Никто по утрам не будит, хотя привычка все равно остается. Просыпаешься и лежишь, разглядываешь потолок, думаешь ни о чем. А внизу завтрак готов… нормальный, а не то, что в школе дают. Я оладьи с кленовым сиропом любил до умопомрачения, и чтобы непременно горячие. На кухню пробирался, потому что в столовой скучно было завтракать одному. Оден к этому времени уже выезжал, дел было много, но на меня их не вешали, давали отдохнуть.

Он говорил, и губы касались подушечек пальцев, дразнили.

— Печь старая. И кухарка тоже. Она была поперек себя шире и волосы красной косынкой подвязывала. Я даже теперь помню и косынку, и фартук с длинными завязками, которые прятались в складках жира. И еще бадью с тестом… и огромную чугунную сковороду, на которую тесто льется. Печь чадит, жир горит, но оладьи выходя пышные, легкие. Их сразу в миску отправляют. У меня никогда не хватало терпения дождаться, когда они остынут. Хватал горячими, язык обжигал, но так вкуснее…

Наверное, тогда он был по-настоящему счастлив, хотя вряд ли осознавал это. Тора и сама не понимала, пока не лишилась всего.

Счастье — это просто.

Дом. Семья и еще обеды за круглым столом. Окна, раскрытые настежь — на Побережье лето длинное. Брат капризничает, не желая есть сельдерей, но мама настаивает. А отец, глядя на эту обычную, привычную даже ссору, только головой качает. Он тоже сельдерей не любит. И цветную капусту.

А мама требует: овощи полезны…

— Потом возвращался Оден. Куда бы его ни заносило, он всегда выбирался на мои каникулы. Рассказывал о… разном. Учил… с ним у меня получалось лучше, чем с мастерами в школе. Или вот рыбалка… или на деревню бегали. Мать я почти не помню. Отец всегда был слишком занят. Оден же… он самый близкий мне человек. Был.

Виттар все-таки поцеловал раскрытую ладонь.

— А сейчас я не в состоянии его понять. Даже поговорить не могу. Знаю, что надо, но боюсь вспылить, опять сказать что-нибудь не то. И тогда все окончательно испортится.

Прозрачная лужа расползалась по подоконнику.

— Еще Король… он кое-что предложил. Лекарство своего рода, и… шансы действительно неплохие. Но Оден не согласится. Если же без согласия… я хочу ему лгать. И причинять боль. Как я ему в глаза смотреть буду? Не простит ведь…

Он сжал руку, точно пытался найти в Торхилд опору.

— Однажды я уже ошибся и очень страшно. Должен был предупредить… я не хочу повторить ошибку. Оставить все как есть? И он будет сидеть на привязи до скончания дней. Уедет за Перевал… проклятье, он и близко не представляет, насколько там опасно! И чем заниматься станет? Мемуары писать?

— Ты злишься.

— Злюсь. Не на тебя, золотце мое.

— Я знаю.

— Ты не замерзла еще?

— Нет.

А дождь прекратился. Светало. И небо окрасилось лиловым и алым…

— Позволь ему выбрать самому, — Тора не стала сопротивляться, когда Виттар, перекатившись, потянул ее на себя. — Это будет честно. Или хотя бы поговори с ним.

Виттар проворчал что-то невнятное.

Иногда он вел себя совершенно непоследовательно. Но Тора не имела ничего против.

Его драгоценная девочка все-таки уснула. Она выбралась из-под одеяла и обнимала подушку, прижав к животу, пока еще плоскому. И Виттар, не удержавшись, прилег на подушку.

Он слышал, как там, внутри, очень и очень быстро стучало сердце.

Его жена.

Его ребенок.

Его семья.

И Оден — часть этой семьи, что бы он себе ни придумал.

Выбравшись из постели, Виттар поежился: окно осталось приоткрытым, и в комнате к утру стало свежо. Дождь больше не поет… а и вправду пел, нашептывал, уговаривая поделиться тем, чем Виттар никогда и ни с кем не делился. Он отвык рассказывать кому-то о своих сомнениях и, пожалуй, если бы не дождь, не ночь, не готовность Торы слушать, промолчал бы.

— Ты уходишь?

Сонные глаза были не лиловыми — темно-синими.

— Я вернусь, — ее щека теплая, мягкая. — Я действительно попробую поговорить с ним. И вернусь.

— И слушать…

— Что?

Тора, зевнув, потянула подушку к себе.

— Когда разговариваешь, слушать тоже надо…

Чудо медноволосое. И страшно подумать, что его могло бы не быть.

Виттар прикрыл дверь спальни. Дом, зарастивший раны, встретил запахом свежего лака, дерева и кофе, который пить одному было неуютно. Утренняя почта не отвлекала от недобрых мыслей.

Газеты… тоска биржевых сводок. И старые сплетни светской хроники.

Скупая, явно обрезанная цензурой статья о «прискорбном происшествии в деревне Н.».

И она же, перепечатанная уже в «Сплетнике», куда как более красочная, едва прикрытая фиговыми листочками деланной анонимности. Грязная газетенка, но весьма любимая простонародьем. И Виттар, скользнув взглядом по рисункам, перевернул страницу.

Снимок он узнал сразу.

Его присылали на одобрение, равно как и выхолощенный, преисполненный восторга текст свадебного интервью. Вот только «Сплетник» писал вовсе не о свадьбе.

Каждое слово — пощечина.

…Гримхольд.

…роковая ночь и падение неприступной крепости…

…героическая смерть гарнизона… и единственный выживший… не только выживший, но и вернувшийся домой целым, в здравом уме и твердой памяти.

…Королева Мэб.

…чудесное спасение.

…альва, что сидела в кресле, чуть склонив голову, касаясь макушкой руки Одена. Она смотрела прямо, с вызовом, с издевкой почти.

Скомкав газету, Виттар швырнул ею в стену.

Надо успокоиться. Это ложь.

Грамотная, аккуратная ложь, которой поверят многие. В суд подать за клевету? В статье нет прямых обвинений, напротив, она написана так, что оспорить не выйдет. Факты изложены верно, а остальное… слишком зыбко. Виттар поднял газету и, расправив ком, сложил вчетверо.

Одену будет полезно выглянуть в реальный мир.

Оден, пробежавшись по строкам, газету отодвинул:

— Я не понимаю, почему ты злишься, — спокойно сказал он. — Сплетни были и будут.

— То есть, тебе все равно?

— Нет. Но гнев ничего не изменит. Надеюсь, ты не собираешься судиться с ними? — он потер пальцы, пытаясь избавиться от черной типографской краски. Печатали «Сплетник» на дешевой бумаге, да и на прочем экономили безбожно, хотя Виттар точно знал, что газетенка приносит владельцу немалый доход.

— Но я рад, что ты, наконец-то, решил поговорить со мной.

Решил, пусть Виттар подозревал, что разговора не получится.

— Почему ты хочешь уехать?

Оден поднялся. Виттар хорошо знал эту его привычку: на ногах Одену думалось легче. Он не ходил, скорее перекатывался с пятки на носок, порой сам за собой не замечая этого движения. Застывал, секунд на пять… или десять… и вновь возобновлял движение.

— Это, — он указал на газету, — лишь начало. Ты ведь понимаешь, что одной статьей все не ограничится. Будет вторая… третья… а если не будет, то слухи пойдут. И чем дальше, тем гаже.

— Тем более, ты должен остаться…

— И доказать всем, что они не правы? Виттар, у меня нет желания что-то кому-то доказывать.

— Твое имя…

— Или утопят, или очистят без моего участия.

Он замер, опираясь на спинку кресла.

— Я устал, Виттар. И больше не хочу войны ни в каком виде. А здесь меня в покое не оставят.

— Тебя или ее?

— Меня. А ее тем более. Она храбрая девочка, но очень хрупкая. И не заслужила той грязи, в которой ее искупают.

— А ты заслужил?

Оден разорвал газету пополам. Сложил. И снова разорвал.

— За эти четыре года я слышал много лжи, — Оден аккуратно высыпал клочки бумаги в бронзовую чашу. — Как-то… научился не заострять внимание.

Он впервые сам обмолвился о том, что с ним было.

Да, Оден отвечал на вопросы, которые Виттар должен был задать.

И рассказывал сухо. Отстраненно. Словно бы все, происходившее, происходило вовсе не с ним.

— Эйо — другое дело. Ей нужно место, которое она могла бы назвать домом. Да и мне.

Оден говорил со спокойной уверенностью безумца.

В ящике стола нашелся коробок спичек, старый, мятый, верно, не один год ждавший, когда же он станет нужен.

— Твой дом здесь.

— Был когда-то, — спичка чиркнула по серному боку и сломалась. — Но я чувствую себя… больным.

— И поэтому отказываешься от шанса?

— Какого? Что живое железо однажды вернется? Лет через пять? Десять? Пятнадцать? А если нет? Как надолго хватит моей веры? И когда я начну сходить с ума от того, что очередного чуда не происходит? Мне надо научиться жить так, как есть. Лучше всего в месте, свободном от воспоминаний.

Со второй спички слетела фосфорная головка… и третья просто рассыпалась в пальцах Одена. Он же вытер пальцы о брюки.

— Я допускаю, что не смогу жить где-то еще и вернусь. Но я должен попробовать.

Вытряхнув содержимое коробка на столешницу, Оден принялся перебирать спички, выискивая ту самую, которая все-таки породит огонек.

— Это ошибка.

Его спокойствие выводило из себя.

— Пускай, но это будет моя ошибка, — Оден посмотрел в глаза. — Скажи, я останавливал тебя когда-нибудь? Например, когда ты решил, что хочешь пойти в Разведку. Мне твой выбор пришелся, мягко говоря, не по вкусу. Но разве я вмешался?

Лучше бы вмешался.

Остановил. Запретил. Впрочем, когда на Виттара запреты действовали?

— Хотя я рад, что ты с ними все-таки развязался…

Молчание вопросом, и Виттар кивает: развязался. Война дала шанс, но совесть не успокоила.

— Хорошо. И это опять же было исключительно твой выбор.

И Оден вправе требовать той же свободы, но… если бы знать, что решение уйти действительно принято им. Он же счел вопрос решенным и сказал:

— Меня беспокоит завтрашнее… торжество.

Три спички влево. Четыре — вправо. Оден выравнивает их большим пальцем, и ярко-красные головки, соприкасаясь друг с другом, рассыпаются.

— Званых гостей, как понимаю, будет немного?

— Да.

— А незваных?

Взгляд внимательный, чуть насмешливый. Он по-прежнему видит Виттара, если не насквозь, то почти. И как когда-то терпеливо ждет, когда Виттар сам признается.

…шалости остались в детстве.

…безумные выходки — в юности.

Сейчас все много серьезней.

— Дюжина… возможно, больше. Действительно опасен один, но его будут ждать ловцы.

Кивок. И еще одна спичка влево.

— Он знает, но попытается прорваться. Ему нужен не столько ты, сколько я.

— Бешеный?

— Да. Но способен думать.

И еще спичка… Оден выкладывает из них квадрат.

— Гости будут из разведки. Особый отдел. Двойное оцепление из королевских гвардейцев, но проход оставят.

От квадрата начинается дорожка к чернильнице.

Верно. Дом и лужайка, уже убранная к завтрашнему торжеству. Резная беседка. Цветы, банты и что там еще положено в подобных случаях?

— Насколько он силен?

— Очень.

— Плохо. И если у него действительно есть хоть капля мозгов, он не пойдет вашим коридором. Где?

Виттар указал.

— Здесь, если помнишь, ров, а за ним сразу болота начинаются. Охрану поставят, конечно, но путь наиболее логичен. По ограде установлен контур. Как только стая пройдет, контур замкнут.

— И выбраться им не удастся. Разумно. Но они не пойдут от болота… скорее, — Оден задумался и обошел стол. — Разделятся… я бы разделил стаю. Одну на прорыв, там, где ждут. Вторая… зависит от того, есть ли у него союзники. Как понимаю, наши гости… не очень хорошо знакомы друг с другом.

— Предусмотрели.

Оден, хмыкнув, заметил:

— Чем больше людей, тем больше сумятицы. Нельзя предусмотреть все. Исходи из того, что внешний контур они преодолеют. Что со внутренним?

Большие пальцы указали на обе стороны дорожки из спичек:

— Заслоны слева и справа. Сзади?

— Да. Королевская гвардия.

— Хорошо. В теории…

Он поморщился, и обошел стол с другой стороны.

— Кто из Высших будет?

— Я. Серебро. Платина…

— Сколько?

— Пятеро. Для одного щенка более чем достаточно, — Виттар потер плечо, на котором еще остался шрам. И будь схватка честной, он не был бы столь самоуверен. Но у Дикой Охоты свои правила. — Вас прикроют со всех сторон. Не о чем беспокоиться.

Палец Одена прочертил полукруг, отрезая беседку от дома.

— Всегда есть о чем беспокоиться. И ты знаешь это не хуже меня. Виттар, — он подобрал спичку, раздраженно чиркнул о серный бок коробка, и тонкое пламя вспыхнуло, обжигая пальцы. — Я понимаю, что все это надо и… правильно, поэтому и принимаю, как есть.

Рыжий огонек перепрыгнул на бумажные клочки.

— Но я хочу знать. Эйо ничего не угрожает?

— Не больше, чем тебе.

Бумага тлела.

— И свадьба действительно состоится?

— Да.

Чернота съедала буквы, стирала слова и целые фразы.

— Хорошо. Тогда последний вопрос. Эта свадьба будет действительна?

Виттар смотрел на пламя, которое поднялось над бронзовым кубком. Корона из огня, и пепел, который многим не виден. Почти как в жизни. Но Оден ждал ответа, и Виттар знал, как ответить:

— Да.

Знакомая улыбка, слегка рассеянная, задумчивая даже.

— Тогда… я буду рад, если мы еще как-нибудь поговорим…

— Непременно.

Потом, когда причин для беспокойства станет меньше.

Брокк принес гранаты. Не те, которые камни, но крупные, бледно-розовые плоды с толстой кожурой, под которой скрывались вызревшие темные семена. Гранаты Брокк разламывал пополам, семена выбирал и складывал мне в ладонь. Я же ждала, когда их соберется много: так вкуснее.

А Хвостик, устроившийся на плече, норовил украсть зерна.

— Ты выглядишь лучше, — осторожно заметил Брокк.

Он появлялся в поместье часто, хотя никогда не задерживался надолго.

— Ага…

— Все хорошо, как понимаю?

— Ага…

Раньше Брокк остерегался задавать вопросы.

— Завтра… — он замялся, и несколько зерен выскользнули, чтобы затеряться в высокой траве, и Хвостик, сложив крылья, рухнул следом. Он вздыхал, скрежетал и пищал, жалуясь на этакую мою бесхозяйственность. Но вместо гранатовых зерен поймал огромную бронзовку с медными надкрыльями. — Завтра моя сестра выходит замуж. Эйо, как ты к нему относишься?

Брокк по-прежнему избегает называть Одена по имени. Эти двое относятся друг к другу настороженно, но… скорее дружелюбно.

Я же облизываю пальцы, выкрашенные гранатовым соком.

Кислые.

И кажется, под ногтями опять трава. Надеюсь, это отмоется, не хочу быть чумазой невестой.

— Как отношусь…

Сложный вопрос.

— Мне нравится, когда Оден рядом. Не потому, что мне это нужно… то есть, нужно конечно, но… и просто нравится. Спокойно как-то.

— И только?

Нет. Не только. Сегодня мы проснулись одновременно и лежали, глядя друг другу в глаза. И я моргнула первой, а Оден поцеловал кончик носа.

Я знаю рисунок его родинок.

И еще, что он обожает сладости, хотя почему-то стесняется, поэтому шоколад доставляют якобы для меня…

Во сне он держит меня крепко, настолько крепко, что даже в туалет приходится отпрашиваться. И Оден сквозь сон ворчит, но ждет возвращения. Я же возвращаюсь на нагретое место, прижимаюсь к нему и чувствую себя при этом совершенно счастливой.

Мне хочется, чтобы счастье продолжалось вечно.

— Ясно, — Брокк высыпал мне в ладонь горсть гранатовых зерен. — Дело в том… я уверен, что все это — ложь, но слухи ходят самые разные. Вот.

Он вытащил из кармана газетный лист.

— Мне кажется, ты должна знать. Извини, если испорчу настроение.

Я читала. И перечитывала. И снова перечитывала, не веря ни одному слову.

— Это… неправда. Все неправда!

Они просто не знают… не видели, каким он был. Придумали все… и ведь поверят. А Оден слишком гордый, чтобы оправдываться. Да и как?

— Эйо, вам придется нелегко. Это только начало. И будет еще хуже, а ответить так, как следовало бы, он не сумеет.

Это как?

И Брокк вместо пояснения вытянул искалеченную руку.

— Вызов ему не бросят. Напрямую во всяком случае. А остальное зависит от того, сколько у него терпения.

Много. Вот только и оно не бесконечно.

— Слухи надо просто переждать, Эйо.

Железные пальцы гладили волосы.

— Рано или поздно от вас отстанут, но до этого времени ему нужна будет поддержка.

— А мне казалось, что ты его недолюбливаешь.

Я скомкала газету, и Брокк, отобрав листок, спрятал его в карман.

— Недолюбливаю, — спокойно согласился он. — Я не могу любить того, кто нагло украл мою сестру.

— Ты ревнуешь!

— Конечно, ревную. Я только-только тебя нашел…

— Я сама нашлась!

— Конечно, сама. Нашлась и опять потерялась. Бросила несчастного больного брата…

Вот несчастным Брокк совершенно не выглядел. И поймав мой испытующий взгляд, фыркнул:

— Вы все равно завтра поженитесь, — добавил он другим тоном. — А разводы у них не приняты, и тебе придется с ним жить.

До конца дней моих… и почему меня больше не пугает такая перспектива?

— Я не хочу, чтобы ты была несчастна в этом браке.

— Я не несчастна.

Правда, брака пока нет.

Но ведь завтра уже близко… ближе, чем кажется, потому как небо темнеет. Скоро ночь.

А за ней и утро.

— Эйо, ты же знаешь, что я тебя люблю? — Брокк поднял дракона, так и застывшего с жуком в пасти. Лапы бронзовки скользили по броне, жвалы шевелились, и Хвостик дрожал, но не отпускал добычу.

— Знаю.

Любит. И возвращается сюда, пытаясь примириться с королевским приказом, Оденом и свадьбой. Шутит. Приносит гранаты. И не скрывает правды, пусть бы неприятной.

— И брак еще не означает, что ты должна позабыть про со-родичей… я буду за тобой присматривать.

Звучит почти угрозой. И вид у Брокка на редкость серьезный, торжественный.

— Он сказал, что хочет перебраться за Перевал. И возможно, это правильное решение… — сунув мизинец в рот дракону, Брокк заставил его разжать челюсти. — Я часто бываю в Долине, едва ли не чаще, чем здесь. И в том моем доме места хватит всем… пока своим не обзаведетесь.

Хвостик дергался и шипел, норовя выскользнуть из цепких пальцев Брокка. А получившая свободу бронзовка не спешила спасаться бегством. Она уселась на ветке крыжовника и медленно, издевательски, начищала поцарапанные надкрылья.

— Хотя вряд ли ему этот вариант придется по вкусу. Гордости в Высших порой больше, чем разума.

— Оден хороший, — я протягиваю Брокку пару красных зерен. — Он действительно хороший…

## Глава 38. Свадьба

Этой ночью не спалось обоим. Оден лежал на животе, причем поперек кровати вытянулся и локти расставил. И когда мне надоело притворяться спящей, я просто села и спросила:

— О чем думаешь?

— Обо всем понемногу.

— Плохие мысли или так?

— Скорее так, — он повернулся ко мне. — Может, мне уйти?

— Зачем?

Я не хочу, чтобы он уходил.

— Тебе следует отдохнуть, а я мешаю.

— Ну... — я прижала ладони к его спине. — У меня тоже мысли... всякие.

— Поделишься?

— А ты своими?

Молчит, собака упрямая, но руки не стряхивает. И я, закрыв глаза, пытаюсь увидеть его подушечками пальцев. Наверное, руки мои грубы, но знакомое тело вдруг становится незнакомым. Тем интересней. Я иду от шеи.

Влажноватая кожа. Мягкая... пахнет... не знаю, у меня отвратительный нюх, но вкус ее хорошо известен.

— Что ты делаешь?

— Тебя изучаю. Плохо?

Тяжи мышц... бугры и впадины... линия позвоночника... жесткий остов ребер. И если прижать ладонь, то сердце слышно. И еще как легкие работают. И вообще слушать его почти так же интересно, как пробовать.

А шрамов не осталось. Ну почти...

Донести эту ценную мысль до Одена я не успела, поскольку он просто-напросто стряхнул меня.

— Невеста должна быть скромна и целомудренна, — прошептали мне на ухо.

— Ужас какой. А жених?

— И жених...

То есть мне сейчас очень целомудренно целуют шею... и уже не шею...

Оден отстраняется.

— Разве я к тебе прикасаюсь?

Не прикасается, но... пальцы скользят над кожей, близко, настолько близко, что я ощущаю их тепло. Или это мое, которое тянется за ними.

— Видишь, здесь не прикасаюсь... — рука замирает над грудью. — И здесь тоже...

...медленно опускается к животу.

— И нигде... никак... — Оден наклоняется. И его дыхание ласкает меня. — Радость моя...

— Твоя, — сейчас я согласна на все... или почти.

И тихий смех ответом.

Но даже потом сон не приходит, чему я рада. Мне страшно упускать хотя бы минуту этой ночи, которая все длится и длится. Оден первым нарушает молчание.

— Ты еще не моя, но завтра станешь.

Звучит не то угрозой, не то предупреждением. Неужели он до сих пор опасается, что я сбегу? Мы связаны, а даже если нет, то...

— Я не обещаю, что стану именно тем мужем, о котором ты мечтала. Я точно не буду читать стихи, петь баллады. И объяснения в любви — это тоже не мое. Но я буду заботиться о тебе так, как умею.

— Знаю.

Его забота — это больше, чем стихи, баллады и признания вместе взятые. Да и не представляю я, о каком муже мечтала, да и мечтала ли...

— Сегодня я разговаривал с Виттаром. Он, конечно, упрямый, всегда таким был, но мне кажется, что мы друг друга поняли. И если завтра что-то пойдет не так, Виттар за тобой присмотрит.

Спасибо, вот без этого я как раз обошлась бы.

От его братца меня дрожь пробирала.

Впрочем, волноваться не о чем: если Одена не станет, то не станет и меня.

— Он вовсе не такой грозный, каким хочет казаться. Когда я пропал, на него многое свалилось. Виттару пришлось доказывать, что он способен управиться с делами рода. Еще и война... и службу вынужден был оставить. Это очень тяжело — пытаться оправдать чужие надежды.

— Ты его любишь?

— Конечно. Он мой брат. И надеюсь, со временем вы станете иначе относиться друг к другу.

На это я особо не рассчитывала бы, но... я постараюсь. Ради Одена.

— Эйо... ты же помнишь, о чем мы говорили? Ты сделаешь все, как я просил?

— Да.

Завтра. Вернее, уже сегодня, поскольку тьма отступает, и значит, скоро рассвет.

Мы ждем его вместе.

И когда на белом подоконнике появляется след солнечной лапы, меня охватывает внезапный страх. Я хватаюсь за Одена, а он, обняв меня, гладит, успокаивает, шепчет:

— Все будет хорошо, радость моя...

Как хочется верить.

Но чувство близкой невосполнимой утраты мешает.

— Я здесь. Рядом. И буду рядом, что бы ни случилось.

Знаю.

Спасибо.

Шесть утра.

Часы на каминной полке отстают. Они слишком стары, чтобы поспевать за временем, и минутная стрелка движется рывками. Оден слышит хруст шестеренок и натужный скрип пружин, скрытый за позолоченным панцирем.

Он и сам себе кажется столь же старым, как эти часы.

Полседьмого. И вежливый стук в дверь.

Еще бы минуту... или две. Но Эйо вскакивает.

Ей пора.

Его невеста, девочка из серебра и вереска с капелькой хмельного меда на губах.

За дверью — голоса, и надо бы вставать, но Оден перекатывается на нагретое ею место.

Без четверти семь. И дел слишком много, чтобы и дальше разглядывать измятые простыни.

Ванна. Легкий завтрак, который Оден ест поспешно, стараясь не думать о том, что происходит в соседней комнате.

Начало восьмого. И стрелка замирает, прилипнув к циферблату, она вздрагивает, лишь когда Оден стучит по выпуклому стеклу, за которым спрятались золоченые цифры. Раздается протяжный стон, и часы, пустившись галопом, вдруг прибавляют целый час.

У них свои странности.

Суета в доме достигла апогея.

Да и сам дом преобразился.

Зеркала. Драпировки. Ковры из роз и фрезий.

Цветы доставили накануне в тонкостенных картонных ящиках, перевязанных синими лентами. Сегодня прибыли устрицы на льду, живые лобстеры... вино... сыры...

Поместье наполняли люди, и управляющий, заламывая руки, метался, пытаясь уследить за всем. Не получалось.

Плохо.

Слишком много людей. Поставщики. Помощники. Черная обслуга. Лакеи, половина из которых вовсе не похожа на лакеев: военную выправку не скроешь, как и ревнивые взгляды. Гвардия никогда не жаловала Разведку, и не выйдет ли так, что конторы будут следить друг за другом куда более рьяно, нежели за периметром?

— Проверить решил? — Виттар был уже на ногах.

— Утро доброе... сам бы проверять не стал?

— Стал бы, — согласился Виттар, жестом отсекая сопровождение. — Идем.

Цветочное море разливается от ступеней.

Белое и красное.

Красное и белое.

Узоры, как на том платье, которое... Оден встряхивает головой, отгоняя неуместное воспоминание. Та беззаконная деревенская свадьба не имела ничего общего с нынешней. И цветы — просто цветы. На свадьбах принято, чтобы цветов было много, говорят, невестам это нравится.

— Я нанял лучшего распорядителя, — Виттар озирается с явным удивлением. — Чтобы все было правильно...

Значит, так и надо.

Клетки с белыми голубями.

Каменные чаши на длинных ножках.

Арки, увитые гирляндами из тех же роз и фрезий. И бутоньерки в одинаковых, форменных почти костюмах ранних гостей: разведка выбрала фрезии, а гвардия — розы.

Очаровательное цветочное противостояние.

И спокойнее от обилия охраны не становится.

— Мне жаль, что я пропустил твою свадьбу, — Оден не отказал себе в удовольствии раскланяться с «гостем», который излишне старательно не обращал внимания на хозяев дома.

До лужайки пятьдесят шагов. По прямой, которую прочертит красная ковровая дорожка.

Обзор хороший.

Слева и справа — газон. Деревья редки. Кустарника, в котором можно было бы укрыться, нет.

— Да... не было свадьбы, — показалось, что Виттар вдруг смутился. — Наверное, надо бы... как-то даже и не думал. Без свадьбы ведь не то? Для женщины важно, чтобы по правилам. И красиво. Платье там... гости... музыка...

— Мысли вслух?

— Что-то вроде.

— Надеюсь, ты собираешься тащить сюда жену?

— Она спит, — Виттар смутился еще больше. Выходит, не рассказал правды. А может и правильно, к чему лишний раз нервировать беременную женщину? Будет еще время нормально познакомиться.

Лужайка. Гостевые скамьи.

Беседка или скорее крыша на шести увитых розами столбах. Позолота. Флагштоки, где уже закреплены знамена домов. И алые, расшитые бисером ленты. Связки колокольчиков.

...скрипки, колокольчики, птицы...

...запахов тоже много.

...и суеты достаточно, чтобы стая успела подойти на расстояние удара.

— Я не думал, что ты когда-нибудь женишься... так, — Виттар поднял выпавший из цветочного плетения бутон.

— Как?

Молчание. Цветок в руке. Срезанный стебель. И лепестки уже начали желтеть.

— Я мог бы жениться раньше, — Оден почему-то не мог отвести взгляд от этого увядающего цветка. — После смерти отца Король предлагал и весьма настойчиво.

— Почему ты отказался?

— Не знаю. Глупость, но... просто представил, что меня свяжут с кем-то, кому я безразличен. И в свою очередь эта женщина будет безразлична мне. Мы исполним долг перед родом, произведем наследника, если получится... возможно — двух. Потом я окончательно перестану ей докучать вниманием, а она точно не станет требовать от меня верности. Оба научимся жить, не замечая друг друга. У меня появится любовница. У нее — любовник...

— Ты говоришь...

— Правду, Виттар. В лучшем случае мы стали бы друзьями. В худшем — возненавидели бы друг друга. Оглянись. Ты же столько пробыл при дворе, неужели не видел?

Видел, только не давал труда примерить к себе. Его беспокойный упрямый брат всегда верил, что уж он-то — особенный. А может, так оно и было, ведь та девушка, его супруга, смотрела на Виттара с нежностью.

Виттар и сам не понимал, насколько ему повезло.

— Я осознал, что не хочу вот так. Отдавал себе отчет, что когда-нибудь мне придется, но позволил отсрочку.

— И теперь ты счастлив?

— Безусловно.

— Но почему она?

— Наверное... наверное, рядом с ней я научился быть живым.

Ветер перебирал нити, и звон золотых колокольчиков заглушал голоса далекие и близкие.

— Тебе пора, — Виттар спрятал бутон в карман домашней куртки. — Нехорошо, если гостям ждать придется.

На старых часах стрелки сошлись на десятке.

И чем ближе был назначенный час, тем сильнее становилось беспокойство. С ним и холодная ванна не справилась. Напротив, теперь Оден расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь перед запертой дверью. Достаточно нажать на ручку.

Толкнуть.

Выгнать горничных и кто там еще остался...

...забрать Эйо.

Уйти.

Детское желание. Глупое. Но справится с ним сложно.

Половина одиннадцатого. Камердинер подал костюм, попытался помочь, но Оден только отмахнулся: сам справится.

— Гости?

— Прибывают.

И оцепление поставлено, контур наверняка проведен. Но все равно неспокойно. А еще Оден разучился галстук завязывать.

— Позволите? — камердинер с легкостью одолел узел и, вооружившись щеткой, принялся стряхивать с кителя несуществующие пылинки. — Вы выглядите великолепно.

Оден отвык от формы. Он даже не был уверен, имеет ли право носить ее.

Наверное, имеет.

Темно-синяя шерсть. Серебро галунов. И планки наград, которыми некогда гордился. Алая орденская лента. Перевязь клинка.

— Не этот, — взвесив в руке парадную шпагу, Оден отложил ее.

В оружейной нашелся палаш по руке, и пусть бы выглядел неуместно, но тяжесть его хоть сколько-то да успокаивала.

Жила молчала.

Четверть двенадцатого.

Суета, унявшаяся сама собой. И то же красно-белое цветочное море. Почетный эскорт из друзей жениха, хотя Оден никому не отправлял белых перчаток. Что ж, оставалось надеяться, что и невесту не оставят без внимания.

Алая дорожка. Собственные шаги не слышны, да и вовсе тишина стоит, свадьбам несвойственная. За Оденом наблюдают, как наблюдают и за домом, садом... внешним периметром.

...нельзя учесть всего, особенно, если дело имеешь с бешеным. И если вожак знает о ловушке, то... что он предпримет? Что предпринял бы Оден?

Мысль-рыбина срывается с крючка.

Беседка.

И вместо Короля встречает Виттар.

— Я райгрэ, — произносит он шепотом. — Имею право.

Он выдерживает взгляд и протягивает футляр из черного бархата.

— В вас нет живого железа.

А следовательно, нет необходимости в присутствии Короля.

Оден снова забылся.

Сам виноват.

— Это его подарок.

Лицензия и два браслета из королевской стали. Замена, которая заставляет остро ощущать собственную неполноценность. Но хотя бы не кольца, которыми люди обменивались.

— Передай мою искреннюю благодарность.

— Обязательно.

Ветер коснулся золотых колокольчиков и на мелодичный перезвон их отозвались скрипки.

Церемония началась.

— Оден, — Виттар сжал руку. — Пожалуйста, не лезь в драку. Будь рядом с невестой. Просто будь рядом с невестой.

Конечно.

У него была невеста. Самая прекрасная девушка в мире.

Тору мутило с самого утра.

Она знала, что тошнота при беременности явление обыкновенное, и надобно перетерпеть. Терпела. Пыталась. Уговаривала, что нынешний день никак не подходит для болезни, ведь невозможно остаться в постели и свадьбу пропустить.

— Глупости, — Виттар придерживался иного мнения. — Тебе надо отдохнуть, а свадьба... там хватит гостей.

Как-то странно он произнес это. И лицом потемнел.

— Но твой брат...

— Переживет. И поймет. Завтра тебе станет легче, тогда и поздравишь. А теперь ложись, отдыхай...

Он сам отнес Тору в постель. И шторы прикрыл, чтобы солнечный свет не мешал ей. И присев рядом, взял за руку.

— Завтра будет день и все переменится... — Виттар гладил пальцы, явно думая о чем-то своем. — Ты проснешься к завтраку... или проспишь завтрак.

При мысли о завтраке рот наполнился кисловатой слюной.

— Если захочешь, вдвоем... или вчетвером. Тебе будут рады больше, чем мне. Я вообще неуживчивый.

— Ты хороший.

— По-моему, только ты так думаешь. Закрывай глаза...

— А ты...

— Я вернусь. Знаешь, я все-таки поступил вопреки голосу разума, но при этом спокоен. Наверное, потом, позже, буду жалеть, что момент упустил, но... с сожалением я как-нибудь управлюсь. А Оден больше, чем кто-либо заслужил жить так, как ему хочется.

Его голос убаюкивал, и Тора поддалась искушению. Будет вечер. Ночь. И утро. Тошнота пройдет. Уже почти прошла.

...Виттар рассказывал о завтрашней прогулке в саду. О том, что день будет непременно солнечным, ясным, и такой нельзя не использовать. А можно садом не ограничиваться, но заложить коляску... или две... надо привыкать к странной его семье.

Альвы — тоже люди...

...и может, у Торы получится повлиять на девчонку. Где это видано, чтобы леди в штанах расхаживала? На месте ее братца Виттар давным-давно за розги взялся бы. А тот потворствует... он интересный парень, и Крайт к нему просится поработать. Виттар еще не решил, конечно, но решит... эти двое на одном языке говорят. И Крайту полезно будет пожить своим умом... ну почти своим, потому как совсем без присмотра его оставлять нельзя.

— Спи, мой найденыш, — он наклонился, но не поцеловал, лишь волосы убрал с подушки. — Спи. Завтра будет нашим...

Она и вправду заснула, а проснувшись, обнаружила, что комната пуста. Тошнота отступила, и головокружение тоже. Тора чувствовала себя почти хорошо, во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы встать с постели.

Сумрачно. Сколько она проспала? По ощущениям — вечность, но на самом деле вряд ли дольше нескольких часов. И раздвинув шторы, Тора зажмурилась от яркого солнца.

К горлу подкатил тугой ком, и Тора, зажав руками рот, заставила себя дышать часто и быстро. Надо вернуться в постель... сейчас она соберется с силами и...

...еще минутку постоит.

...или две.

Присядет вот... сидя всяко легче.

И кресло так удобно стоит, у окна. Скинув подушки на пол, Тора забралась в кресло с ногами. Она просто посмотрит...

...о свадьбе Торы «Светская хроника» упомянула.

...и кто-то прислал цветы, а еще — открытки и поздравления, впрочем, тогда Торе было как раз не до поздравлений. А сейчас вдруг стало грустно.

Мама о своей свадьбе часто рассказывала.

О том, что отец долго добивался согласия у райгрэ, а добившись, боялся, что тот в последний миг передумает. И страхом ведомый, купил специальное разрешение, позволявшее пожениться сразу.

Он подарил маме то самое ожерелье, которое осталось у Торы.

...мама его любила.

...и отца тоже, даже когда им случалось ссориться, все равно любила. А он — ее, и мириться первым приходил. Садился у ее ног и сидел, разбирал нити в ее корзинке для рукоделия. Мама же ворчала, что без помощи обойдется...

...тогда Тора не задумывалась, каким будет ее собственный супруг: мама говорила, что еще успеется, что некуда спешить. А свадьбы куклам все девочки устраивают.

И Тора улыбнулась, вспомнив, как рисовала на фарфоровой руке завитки обручального браслета, а изысканное платье малиновым вареньем выкрасила, чтобы как настоящее. Его так и не удалось отстирать...

...ее подвенечным нарядом стал чей-то плащ, залитый кровью Виттара.

...и уже Король вывел узор из живого железа, сплетая жилы.

...чем не игра?

Странные мысли, беспокойные.

И словно шепчет кто-то, что этой игрой не стоит увлекаться, что Торхилд оказалась в этой комнате вовсе неслучайно. Прежде тошноты она не испытывала. И сонливости такой. Да и вовсе была здорова.

А вдруг именно сегодня...

...и Виттар еще так уговаривал остаться в постели.

...что-то должно было произойти.

...или уже произошло? И ответ очевиден: он стыдится своей жены.

— Нет, — сказала Тора вслух, желая заглушить мерзкий шепот. — Он очень добр со мной.

...потому что Тора беременна. И он вовсе не желает причинить вред ребенку. А когда тот появится на свет...

— Тебя нет. Не существует. И все — ложь...

...но разве ложь, что Тора сейчас одна и в доме? Заперта? Это ведь легко проверить. И Тора, встав, решительно подошла к двери. Та была открыта, только за порогом двое гвардейцев стояли.

— Леди, вам что-то нужно? — под их взглядами становится неуютно, и Тора отступает.

Ей нужно понять, что происходит.

— Вам дурно? Позвать врача?

— Н-нет.

— Послать за горничной?

— Нет... я просто... извините.

— Леди, вам лучше вернуться в постель, — мягко говорят ей.

И Тора возвращается. Не в постель — к креслу.

Выходит, ее действительно заперли. Гостей множество. И про свадьбу Виттара они слышали. И про то, что была она вынужденной: на таких, как Торхилд, женятся исключительно по крайней необходимости. Но жену вовсе не обязательно показывать людям.

Лучше бы он правду сказал, было бы не так обидно.

Тора зажмурилась, унимая слезы. И ноготки бессильно царапнули по живому железу, не причиняя вреда. Этот рисунок, в отличие от чернильного, стереть не получится.

Ничего. Торхилд справится.

Как-нибудь.

Она ведь справлялась раньше, и на этот раз выйдет... из чувства противоречия, Тора перебралась на подоконник. Мир за стеклом был полон солнца и цветов. Она видела и аллею, украшенную арками, и беседку, и гостей, которых и вправду много собралось.

Далекие. Маленькие.

Не люди — игрушки.

И куколка-невеста в алом наряде... ее с трудом получается разглядеть, пусть бы Тора приникла к самому стеклу. Самой смешно стало от такого любопытства.

...вот только стекло почему-то вибрирует, мелко и часто.

Тора отстранилась и, прижав к гладкой поверхности пальцы, закрыла глаза. Нет, ей не показалось.

Дрожь усиливалась.

И этот звук... тонкий... раздражающий. На грани слышимости. Он нарастал, вытесняя прочие звуки. Когда по окну с хрустом поползла трещина, Тора спрыгнула на пол.

Она отступала, не спуская взгляда с этой трещины, что, ветвясь, делила прозрачное полотно на части. И Тора пятилась, пятилась... коснулась ручки как раз в тот миг, когда стекло с громким хлопком лопнуло.

Глаза закрыть Тора успела.

— Что про... — дверь распахнулась, и Тору подхватили.

Подняли.

Передали кому-то.

— Леди, держитесь крепче...

Она не могла отнять рук от лица. Между пальцами текло.

— ...ничего не бойтесь... портал...

— ...контур не стабилен.

— ...пробивай.

— ...контур не стабилен! Закрываем... покинуть зону...

Грохот оглушал. Тора слышала знакомые хлопки, и треск, скрежет. И когда все же решилась открыть глаза, то увидела черный мундир охранника. И еще колонну, которая медленно рассыпалась на куски. Она вдруг поняла, что сам дом, старый, надежный дом рушится.

Охрана выбила двери. И в лицо пахнуло жаром.

В воздухе кружились искры.

А Тора вспомнила, где слышала прежде этот утробный рокот, что доносился из-под земли: в Каменном логе. Так звучали молодые жилы, прорываясь к поверхности.

— Жила...

Кто-то закричал.

И кажется, еще заплакал. Возможно, что сама земля — ей было так жарко. И цветы сгорали, превращаясь в пепел. Тора хотела вырваться, но ее не отпустили.

С протяжным стоном сползала крыша, и стена осела на ребрах колонн. Сыпались камни, подымая тучи не то еще пыли, не то уже пепла. Жила же рвалась на свободу.

— Отпустите... — Торе нужно было найти мужа.

Но ее не услышали. И не выпустили.

Гвардеец бежал, нес ее прочь, не понимая, что спастись все равно не выйдет. Если жила прорвется, то не важно, как далеко он убежит. А Тора должна увидеть Виттара.

Ее передали из рук в руки.

И снова.

И остановились все-таки среди яблонь, листва которых стремительно желтела. Слева и справа встали черные тени. И стальной клин охраны отрезал Тору от мира.

До нее доносился лязг. Грохот. Чей-то вой, переходящий в скулеж.

Сквозь дым воняло кровью.

— Не надо смотреть, леди, — сказали ей и прижали голову к жесткой ткани, еще пуговица с короной впилась в щеку. — Не надо...

Все стихло в один миг. И когда Тора скинула слишком уж заботливую руку, то увидела, что тот мир, цветочно-солнечный, исчез. Розы. Дорожка. Арки...

Ей позволили встать на ноги. И удерживать не стали. Тора шла по черной земле, зажимая царапину на щеке рукавом. Охрана держалась рядом, но не мешала.

Пепел... сажа... мертвецы... много мертвецов. Скамьи перевернуты. И беседка рухнула.

Лучше на беседку, чем на мертвецов... Но Тора должна убедиться, что Виттара среди них нет.

Как хорошо, что Виттара среди них нет.

— Тора? Тора, девочка моя, ты цела? — он был черен и страшен.

Дымом пропах.

И кровью.

Цела. Только вымазалась, кажется... и стекло лопнуло.

Шрамы останутся.

— Цела... — дрожащие пальцы Виттара гладили щеку. — Цела... хотя бы ты... не смотри на него.

Тора хотела бы отвернуться.

Столько лет прошло... белая кожа. И волосы белые, разлетевшиеся прядями по пепельному ковру. Вывернутая рука. Да и само тело неестественно переломано, почти перекушено пополам. И равновесие черного и белого нарушает и красная-красная кровь.

— Я дурак... — Виттар прижимал Тору к себе. — Если бы ты знала, какой я дурак...

Чуть дальше, за рухнувшей беседкой лежал золотой пес. Он был огромен и страшен.

— Поверил, что могу все изменить...

Пес поднял голову и завыл.

## Глава 39. Дети войны

Главное — не споткнуться.

Не упасть.

Не наступить на подол собственного платья. И чтобы шлейф не зацепился за какую-то коряжину, с моей-то удачей. Зачем я вообще на шлейф согласилась? И на плечи открытые... и не следовало отказываться от корсета, пусть и неудобный, а то корсаж зашнурован плотно, но ощущение такое, что стоит выдохнуть, и платье съедет.

Позор.

И ладно бы если только мой позор. Свой я переживу как-нибудь...

— Выше нос, — подсказывает Брокк, в руку которого я вцепилась и не уверена, что смогу пальцы разжать. — Ты красавица.

Верю.

Надо мной все утро колдовали, причитая, что времени мало. Заворачивали, разворачивали, натирали, вытирали, мыли, терли до одурения, до покрасневшей кожи, которую успокаивали какими-то маслами. Стригли, завивали раскаленными докрасна щипцами, и я задыхалась от запаха паленых волос.

Скрепляли локоны шпильками. Поливали особыми патентованными средствами...

И когда, наконец, отступили, я поняла, что время пришло.

— Посмотрите, — меня подвели к огромному зеркалу. — Разве вы не прекрасны?

Не знаю.

Я вообще не уверена, что это — мое отражение, и протягиваю руку, касаясь стекла и собственных пальцев по ту его сторону. Сквозь шелковую перчатку прикосновения не ощутить, и это меня пугает.

Та, в зеркале, похожа на меня.

Белокожа. Светловолоса.

Зеленоглаза.

Черты лица знакомы... и родинки остались.

На шее тяжесть рубинового ожерелья — чем не ошейник? Красивый. Тяжелый. И камни тускло мерцают, окрашивая алмазные россыпи розовым.

...как кровь по воде.

Каскад фаты.

И строгие прямые линии наряда, который сам по себе произведение искусства. Багряный шелк и белое кружево... не белое — серебряное. Алмазные росы и нежные жемчуга... мне ли жаловаться? Подарок роскошен, но тянет вырваться из ловушки корсажа, разодрать шнуровку, выпутаться из юбок...

...сбежать, причем не важно куда.

Нельзя. Я не могу опозорить Одена и брата.

И когда старшая горничная подает мне руку, стараясь при том в глаза не смотреть, с благодарностью принимаю помощь.

Шлейф тянется за мной, словно недолинявшая змеиная шкура.

Протягивают букет цветов. Белых.

Брокк долго и с удивлением разглядывает меня, а после, следуя традиции, укрывает лицо фатой. Она прозрачна, но мир обретает алые тона.

И я, преодолев робость, ступаю на дорожку.

Выше нос, Эйо... мама бы тобой гордилась.

— Так намного лучше, — шепчет Брокк и подмигивает мне. — Ты же знаешь, я рядом.

— Спасибо.

Мы идем. Бесконечная красная дорожка. Слева цветы и гости. Справа цветы и гости. Куда ни глянь — цветы и гости. И эта стая заставляет меня нервничать.

Я вдруг остро осознаю, насколько все... неправильно.

Надо успокоиться. Вдохнуть, насколько корсаж позволяет. Выдохнуть.

Какое мне дело до того, что подумают обо мне все эти люди, собравшиеся здесь исключительно по служебной надобности? Свадьба? Не следует обольщаться, Эйо, все это торжество затеяли с весьма определенной целью.

И до тебя им дела нет.

А тебе — до них.

Поэтому сосредоточься на том, чтобы не споткнуться и неси шлейф гордо...

— Эх ты... невеста... шагу прибавь, пока твой жених окончательно терпение не растерял. Я-то думал у них выдержки побольше.

Брокк шутит, пытаясь приободрить меня, и я благодарна за поддержку.

— Ты замечательный, — очень важно успеть сказать это.

Время на исходе.

Чье?

Наше.

— Никому об этом не рассказывай, — с серьезным выражением лица отвечает Брокк.

Кольцо со-родичей размыкается. И скрипки, такие резкие, визгливые, замолкают.

Сквозь дымку фаты я вижу Одена. Непривычный. И парадный китель ему к лицу, да и вообще... он ведь красивый. Я разглядываю будущего мужа, пытаясь запомнить.

Зачем?

Скоро все закончится.

Нет. Не верю. Свадьба — это... это просто-напросто свадьба. Обряд. Слова. И уже к вечеру я забуду о нынешних страхах.

Уже забываю и, кажется, не только о страхах.

— Оден, берешь ли ты эту женщину в твои преданные жены, чтобы жить вместе в супружестве? Будешь ли ты любить ее, почитать и заботиться о ней в болезни и в здравии, утешать ее, и, оставив всех других, хранить себя только для нее в течение всей вашей жизни?

Я вздрагиваю.

Король?

Короля не было, но был Виттар в парадном черном фраке.

Что означает эта замена? Оден спокоен. И Брокк тоже. И значит, все в порядке?

— Да.

— Эйо, берешь ли ты этого мужчину в твои преданные мужья, чтобы жить вместе в супружестве? Будешь ли ты повиноваться ему, любить и почитать его, и служить ему, и заботиться о нем в болезни и в здравии, и, отказавшись от всех других, хранить себя только для него в течение всей вашей жизни?

Я должна встать между ним и Оденом, но под тяжелым взглядом Виттара не способна пошевелиться. И Брокк отступает, прикрывая спину.

Надо ответить.

И я слышу собственный голос словно со стороны:

— Да.

— Кто отдает эту женщину, чтобы сочетаться законным браком с этим мужчиной?

— Я отдаю, — Брокк сжимает пальцы, успокаивая. И передает мою руку Виттару.

Почему-то меня не отпускает чувство, что он едва сдерживается, чтобы не сломать ее. Выдыхаю лишь когда ладонь Одена ложится сверху.

— Я, Оден, беру тебя, Эйо, в жены, чтобы с этого дня быть вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить тебя и заботиться о тебе, пока смерть не разлучит нас. И для того связываю тебя моим честным словом.

Я знаю, что ответить, и отворачиваюсь от Виттара.

Он не важен.

Среди всех, собравшихся здесь, значение имеют лишь двое.

— Я, Эйо, беру тебя, Оден, в мужья, чтобы с этого дня быть вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить, заботиться и повиноваться тебе, пока смерть не разлучит нас. И для того связываю тебя моим честным словом.

Слова — зыбкая связь.

Сталь — куда как надежней. И Виттар, почему-то улыбаясь, протягивает черный футляр.

— Этими браслетами я скрепляю ваш союз.

Металл холодный, но... до чего же красив.

Вот и все.

И скрипки запели опять... как-то иначе, надрывно.

А Оден фату убирает, но ветер норовит вырвать ее из рук, словно не желая показывать моего лица. На мгновенье становится страшно: вдруг он вспомнит, что я так похожа на королеву... сейчас, наверное, больше, чем когда-либо. Отшатнется.

Попятится.

Пожалеет о том, что связал себя со мной.

— У меня больше нет невесты, — сказал он, наклонившись к самому лицу. — У меня есть жена. Самая прекрасная женщина в мире.

— Льстец.

Я передаю слово из губ в губы.

А надоедливые скрипки замолкают, и кажется, идет гроза, далекая... И земля, почуяв ее приближение, вздрагивает.

— Эйо...

Земля подымается на дыбы, выплескивая серый мелкий камень...

И вокруг нас заворачивается кольцо охраны. Меня толкают, и я все-таки цепляюсь каблуком за дорожку. Пытаюсь удержать равновесие.

Больно...

— На землю! — кричат, бьют под колени, и я падаю. А Оден сверху.

Он накрывает меня собой, прижимает к холодной траве, но слишком поздно. Огонь уже внутри.

Время действительно на исходе.

А я понимаю, что случилось. Пока только я.

— Оден, — я еще способна говорить. — Поцелуй меня. Пожалуйста.

Мне всего-то надо — коснуться губ.

Отдать то, что еще осталось. До последней капли... и надеяться, что этого хватит. Я вижу себя в его глазах. Испуг. И нежность. И тут же — понимание.

Он ведь совсем не глупая собака.

А следом — боль, иную, с которой я не в силах справиться. Оден пытается отшатнуться, но я не позволю. Или не я, а то, что во мне.

Вода живая.

Вода мертвая.

Источник.

Мысли так путаются... не уходи. Прости. Так надо. Я хочу, чтобы ты жил. Наверное, это все-таки любовь.

Последнее, что я слышу, — надрывный вой.

Уснуть мешает.

Эта сила была горькой.

И сладкой.

Терпкой, как вино из одичалого винограда.

Источник умирал. И Оден слышал боль его столь же явно, как собственную.

Капля за каплей.

Выдох и вдох.

Всего-то несколько ударов сердца, которое замедляется под рукой. И разорванная связь бьет по нервам, выкорчевывая остатки души. Он хотел закричать, но в разрыв, подчиняя, погребая под огненным валом, хлынула иная сила.

Каленым металлом по живому.

— Я не хочу...

Железо рванулось, рассекая кожу, выкручивая кости, переплавляя плоть. Плеснуло в кровь огня первозданного, и укрыло панцирем брони.

Теперь Оден слышал утробный рокот разбуженной жилы, что, силясь сорваться с привязи, ползла под землей. И та ломалась, трескалась, желтила траву. Раскрывалась черными подпалинами, на которых вот-вот вспыхнут алые язвы огненных ран.

Кто-то кричал...

Хрустел, распадаясь на нити, контур.

Еще немного и...

...остановись.

Жила замерла. Оден слышал ее биение, нетерпение, гнев и обиду. Она, разбуженная, вытащенная из материнского русла, желала свободы.

...покоя.

Разливались медвяные водовороты лавы, и застывали причудливыми потоками.

...назад.

И гасли, отползая.

Чужая воля гнала жилу вперед, подхлестывала, но...

...я сильнее.

Оден заставил отступить. И еще на шаг... и еще...

Здесь нет камней и нет ущелья. Границы. Крепости. Мальчишек, которые держались сутки, а затем еще одни. Стен. И тумана, под них подползающего.

Война окончена.

...возвращайся.

И жила, утратив остатки гнева, замурлыкала, словно кошка. Плеснув напоследок искрами силы, она ушла на глубину, туда, где огромное сердце земли качало огненную кровь ее.

Капля к океану.

А на пути Одена встал белый зверь.

Он был силен. Он желал боя и крови, не понимая, что Оден слишком устал от драк. Зверь же ронял пену, хвост же его хлестал по бокам, оставляя на них, впалых, глубокие царапины.

Наверное, зверь был безумен.

Какая теперь разница?

...уходи. Мне нет до тебя дела.

Источник умер. И в мире не осталось радости.

А боль от чужих клыков, по сути, пустяк. Оден с легкостью стряхнул зверя со своего загривка. Подмял. Вцепился в шею, и вкус крови впервые не вызывал отвращения. Было действительно все равно. Рвалась броня. И мышцы. И кость, кажется, тоже затрещала.

Сжав челюсти, Оден мотнул головой.

Раздался знакомый хруст. И зверь завизжал, засучил лапами, но вскоре затих.

Умер, наверное.

Все умирают.

Жаль, что на этот раз не очередь Одена.

Сердце Эйо еще билось. Слабо. Едва слышно, но отсчитывала последние секунды жизни, и Оден, склонившись к груди, умолял подождать его. От Эйо пахло кровью и железом, мертвым, равнодушным. Трехгранный наконечник стрелы засел где-то под лопаткой, а древко сломалось. Оно было тонким, хрупким...

Как Эйо.

Кто-то подошел, попытался к ней прикоснуться, и Оден зарычал.

Говорили. Просили. Требовали.

Хотели убедиться, что она умрет... ложь. Куда ни глянь, всюду ложь. Туманы давно проникли на земли Камня и Железа. Но если так, то...

...она обещала откликнуться на зов.

И Оден позвал, страшась одного: не успеть.

По голосу его мир перевернулся. Он узнал место. Серая равнина, края которой подымаются, словно Оден попал на дно гигантской чаши. Небо в выбоинах. Солнце и то блеклое, поистаскавшееся.

— Ты где? — здесь он снова стал человеком. И сейчас оглядывался, страшась одного: не пришла.

Посмеялась.

Поманила надеждой и...

— Смотря на что ты надеешься, — сказала Королева Мэб. И травы легли под ноги ее, сплелись серым же ковром. — Ты все-таки ее потерял.

— Да.

На руках кровь, которая в мире туманов ярка, будто не кровь, но виноградный сок. И пахнет также...

— Мы дети Лозы, — улыбнулась Королева. — Чего ты хочешь?

— Спаси ее. Ты... ты можешь спасти ее?

Молчит.

— Ты говорила, что живешь в каждом из своих детей. Дай ей силы. Она выживет. Просто дай ей силы.

Очи Королевы по-прежнему мертвы. Изумруды. А кожа — мрамор. И губы, выточенные из граната. Алые капли рубинов на щеке, будто родинки...

...нефритовые чехлы для ногтей. Или уже когти? Острые, Оден помнит.

— Да, — наконец, отвечает Королева. — Я могу. И ты знаешь цену.

Знает.

— Я согласен.

— Вот так просто? — она смотрит снизу вверх и улыбается.

Всегда улыбается, а глаза все равно мертвые.

— Да.

— Зачем, Оден? Ты же мечтал вернуться домой. И ты вернулся. Ты хотел избавиться от моей метки, и у тебя это вышло. Ты желал получить живое железо, и родовая жила откликнулась на твой зов.

— Спаси ее.

— Подумай хорошенько, — она оказывается рядом и кладет руку на грудь. Холод, исходящий от Королевы, куда сильней того, что Оден испытывал прежде. — Ты вновь силен. И свободен. Даже совесть твоя чиста, ведь ты действительно не знал...

Рука сжималась, и острые когти — все-таки когти, тонкие каменные пластины — впивались в кожу.

— ...ты и дальше можешь служить Королю... или сам стать Королем.

Из ран на груди сочилась кровь, на сей раз пахла она кровью, а не виноградом.

— Он надорвался, воюя со мной... — Королева положила голову на плечо. От темных волос ее тянуло плесенью. — Оправится еще нескоро... а за тобой пойдут... новая династия... род, который будет силен, как никогда прежде. И сотни, если не тысячи девчонок... на твой выбор.

— Мне нужна одна.

— Вот и выберешь.

Наклонившись, Королева провела языком по коже, слизывая кровь.

— Я уже выбрал.

— Упрямый... быстрой смерти не будет. Ты ведь помнишь, что такое темнота? Она длится и длится... боль, такая разная... сколько оттенков, Оден?

— Не считал.

— Сосчитаешь, — когти почти коснулись сердца. — Я ведь не заберу тебя сразу... ночь... и вторая... потом, быть может, отпущу ненадолго. И снова вернусь. Или верну... они там решат, что ты сходишь с ума. Лечить попробуют... но мы-то будем знать, насколько это бесполезная затея. Твой брат взбесится от бессилия... и возненавидит тебя. Себя тоже. Будет считать виноватым. Он и вправду виновен, тебе ли не знать? Возможно, ты даже получишь удовольствие, наблюдая, как он мучится... совесть — хороший палач.

Оден не искал мести.

— Я дам вам время... столько времени, чтобы отравить его жизнь. И когда ты все-таки умрешь, твой брат вздохнет с немалым облегчением. Король же будет просто счастлив, избавившись от такого соперника...

— Она совсем на тебя не похожа...

Черты лица — такая мелочь.

Да и они теперь казались иными.

— Эта девочка? Кстати, она ведь сделала тебе подарок, дорогой подарок, и думаешь, ей понравится, как ты с ним обошелся?

Ему нечего сказать.

— Она ведь тоже уйдет. Не выдержит твоего безумия. Будет пытаться спасти, но... кто она против меня?

Пусть уходит. Лишь бы жила. А когти королевы впились в сердце, приказав тому остановиться.

— Поэтому подумай хорошо, Оден из рода Красного Золота. Действительно ли ты готов заплатить подобную цену?

— Да.

— Почему?

Королева отступила.

— Потому что... у меня была невеста.

...самая прекрасная девушка в мире.

И тем странней видеть жалость в зеленых глазах Королевы.

— Другие говорили о ненависти... проклинали... умоляли, а поняв, что мольбы не действуют, снова проклинали. Сходили с ума. Но безумие их было преисполнено злобы. А ты, дойдя до края, зацепился за сказку. Как такое возможно?

Оден не знал.

Просто получилось.

— Ты говорил о своей невесте с таким жаром, что я начинала верить, будто она существует.

Существует. У нее зеленые глаза, а волосы светлые, с рыжиной, на солнце они выгорают добела. Длинный нос от альва-отца и родинки материным наследством. Она тонкая и гибкая. А спросонья ворчит. И еще пятки высовывает из-под одеяла, потому что под одеялом пяткам жарко.

— Ты сам себе создал сказку. И она ожила, — когти Королевы разжались. — Такое случается...

Кровь сыпалась на серое полотнище трав и прорастала.

Зеленые лозы.

И черные тернии.

— Уходи, Оден из рода Красного Золота.

— Эйо...

— Тело будет жить, а вот захочет ли вернуться душа, я не знаю... зови.

Она отступила, и лозы потянулись следом за Королевой.

— Зови так, чтобы услышала. Если ты ей нужен, она найдет дорогу.

Мягкие иглы терний ласкались к босым ее ногам.

— И прощай...

— Погоди!

Косы Королевы расплелись, и хрупкие побеги вскарабкались по прядям.

— До чего же ты непонятливый. Ты мне не нужен. У тебя невеста есть, — она рассмеялась, и ветер украл ее смех. — Иди к ней...

— Почему?

— Почему? — переспросила Королева, и в зеленых глазах ее вспыхнули искры. — Может, я не желаю портить себе сказку... может, я надеюсь, что вы с Королем все же перервете друг другу глотки... а может, мне просто приятно будет жить, зная, чем ты мне обязан. Ты ненавидишь меня. И ты мне должен. Разве это не весело?

Оден отступил.

— А может... может мне интересно узнать, что породит лоза, проросшая сквозь камень.

Хрустела под ногами серая трава.

...галька...

— Оден, — ветер задержал на мгновенье, но не позволил обернуться, — есть кое-что выше Королей... запомни. Пригодится.

Ветер принес запах вереска.

...и крови.

...свежескошенной травы.

...дыма.

...железа.

Оно, скрывшееся внутри Эйо, таяло, покидая рану. И Оден слизывал черную густую кровь, которая по вкусу была вином. А когда рана затянулась, позвал так громко, как умел.

Сверр из рода Лунного Железа был мертв.

За этим он и пришел.

Привел стаю.

И жилу, чье эхо еще звучало под землей.

Она просто смела внешний контур, а стая оказалась много больше той, что оставила следы на поляне. За Сверром пошли многие. Во имя славы. Чистой крови. И просто безумия, которое застило разум настолько, что и смертельно раненые, щенки продолжали драться.

Три десятка смертников. И один бешеный ублюдок...

Виттар сел на землю, и когда Тора опустилась рядом, обнял ее, зарылся носом в растрепанные волосы, и уши бы заткнул, лишь бы не слышать этого воя. Наверное, он сидел так долго, если не заметил появления Короля. Тот стоял, опираясь на трость, разглядывая выжженную землю, и дом, просевший на одно крыло.

А тела убрать успели.

— Виттар, твоя жена скоро совсем замерзнет. Да и доктор хотел бы на нее взглянуть... не только на нее.

Стальной Король смотрел на Одена.

— Второй час уже...

Тора и вправду дрожала. И Виттар в тщетной попытке хоть как-то согреть ее, набросил на плечи грязный фрак, и только потом заметил, что ему плед протягивают.

Плед — это хорошо.

А крытый экипаж — еще лучше.

Для нее во всяком случае.

— И никого не подпускает, — задумчиво произнес Король, когда Виттар вернулся. Он прав: такие разговоры следовало вести без свидетелей.

— Зачем? Я же все отменил... я точно знаю, что отменил все.

— Спонтанные решения редко бывают разумными.

Пальцы Короля змеей обвивала орденская лента.

— Он здоров. И свободен. А это... пройдет. Со временем.

Вой нарастал. И на голос Одена слетались тучи, небо темнело, крошилось, сыпало дождь, укладывало пепел.

— Этого он не простит.

— Виттар, — Король протянул ленту и желтую звезду ордена вложил в ладонь. — Ты ведь понимаешь, что интересы короны стоят выше желаний. Его. Твоих. Моих собственных. Я осознаю, что вряд ли ты и дальше будешь называть меня другом, но...

— Я останусь верен тебе.

Короне.

Предвечной жиле.

Землям Камня и Железа.

Что еще ему остается? Разве что оглохнуть.

— Потом, — Король вытер лицо влажной ладонью, — когда твой брат вернет себе способность мыслить здраво...

...если вернет.

— ...он примет земли Лунного Железа.

...и ту девочку-бастарда в жены. Король сплетет родовые жилы, восстанавливая разорванный рисунок. Земли. Род. И жена достойной крови.

— Их родовую жилу. И право заложить основу нового Великого дома.

Почему и когда это перестало казаться наградой?

— Территории за Перевалом обширны. И места хватит для многих жил... и многих родов, которые слишком честолюбивы, чтобы мыслить здраво. Мне нужен будет кто-то, способный удержать их на привязи. Сильный. И безусловно верный.

— Ты хочешь сделать его наместником?

— Вице-королем.

Лента ласкалась к пальцам.

— Ты видишь, что я болен. Но даже ты не знаешь, насколько я болен. Я могу прожить десятки лет, а могу не дотянуть до конца зимы. Я женюсь. Если повезет, наследник появится в срок и будет жизнеспособен. Но даже тогда моя смерть многим развяжет руки.

Король потер раскрытой ладонью грудь. Его дыхание стало сиплым.

— Нельзя допустить новой войны.

Виттар отметил нездоровый желтоватый оттенок кожи. Восковой ее блеск. И россыпь алых пятен, которые пытаются прикрыть пышной пеной воротника. Сосуды на шее вздулись, готовые лопнуть от малейшего усилия. И даже руки выглядели иначе: кисти набрякли, а пальцы потяжелели, приобрели неестественную пухлость.

— Твой брат — щит, за которым я могу укрыть своего ребенка... если он будет.

Сила. Честь. И верность. Редкое сочетание.

И Король прав: Оден не воспользуется ситуацией. Идеальный щит.

Защитник.

— А если нет... — Его Величество рассеянно коснулись ленты. — Он слишком прямолинеен, чтобы стать хорошим Королем, но... достаточно силен, чтобы удержать трон и не допустить войны.

Женщина в обмен на корону. Сколькие согласились бы, не раздумывая?

Вот только Одену корона не нужна. И наверное, Виттар все же научился слушать, жаль, что поздно.

— Мне хотелось, чтобы ты понял, почему я поступил так, как поступил, — Король оперся на трость, с трудом удерживая равновесие. — Мне жаль, что пришлось причинить боль тебе и твоему брату, но...

— Интересы короны превыше всего.

— Да.

Забравшись в экипаж, Виттар прижал к щекам теплые ладошки жены.

— Тебе плохо? — в ее глазах была такая нежность, что Виттару самому захотелось взвыть.

— Плохо. Я снова предал собственного брата.

## Глава 40. Правила высокой игры

В пробоины окон смотрелась луна. Тянуло прохладой, но хотя бы дождь унялся, оставив на подоконниках грязные лужи.

Дом жил. Огромная трещина разрезала его на две половины, смяв одну так, что лишь лангеты металлических подпорок удерживали ее от падения. Левое же крыло осталось почти нетронутым.

Пригодным для жизни.

Вот только стекла все равно вылетели...

И Виттар стоит у окна, упираясь ладонями в подоконник, а лбом — в искореженную раму, словно боится, что без этой опоры упадет. Глаза его закрыты. Губы шевелятся, но Тора не слышит ни звука.

Ей страшно.

И за себя. И за него, но за него — больше.

Она ждала, уговаривая себя, что не следует мешать ему, но ожидание затягивалось, а его боль не ослабевала. И Тора решилась.

Это ведь не сложно: подойти и обнять, прижаться щекой к холодной спине. И слова не нужны, Виттар просто поймет, что она рядом.

— Завтра я отправлю тебя домой, — сказал он, покачнувшись.

И руки разжал, поднял ладони к глазам. Что он увидеть надеялся?

— Нет. Я... я останусь с тобой.

Сказала и замерла.

Ослушание вызывает гнев, но Виттар слишком устал, чтобы злиться. Он повернулся к ней лицом и, приподняв подбородок, долго, пристально всматривался в глаза.

— Почему?

У Торы нет ответа. Есть лишь ощущение, что место ее — здесь, рядом с ним.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Вот только вряд ли она способна хоть что-то исправить.

Его рубашка пропиталась потом и дымом, и рукава продраны, а манжеты — вовсе в крови. Брюки грязны и измяты. И на щеке пятно сажи...

Виттар забыл о том, что следовало бы переодеться. И вовсе, казалось, растерялся.

Тогда, выбравшись из экипажа, он просто стоял и смотрел на сад, на пепел и песок, на черные подпалины в траве, на белые простыни, которыми укрывали тела. На экипажи, куда эти тела сгружали. На людей — их было много и все чужие.

На покосившийся дом, который грозил упасть, но не падал, позволяя поставить подпорки.

Смотрел. Но видел ли хоть что-нибудь?

И Крайт, сунувшийся было с вопросами, отступил, отвернулся и покраснел. Ему было стыдно видеть райгрэ слабым. А хуже всего, что свидетелем этой слабости был не только он. И Тора решилась:

— Пойдем, — Тора взяла мужа за руку. — Тебе надо взглянуть на дом.

А ей — увести Виттара подальше от всех.

И он все-таки очнулся.

— Я... скоро, золотце, — Виттар поправил съехавший плед и повторил. — Я скоро...

Он оставил Тору на дорожке, укрытой пеплом.

Выжженный мир.

Серое небо.

Морось. И капли воды на шерсти пледа. Пить хотелось ужасно. И ноги замерзли: Тора вдруг поняла, что стоит босиком. И в грязной сорочке, которой под пледом не видно. Волосы растрепаны, а на лице — царапина. Доктор обещал, что шрама не останется, но сейчас Тора остро ощущала эту рану, не источником боли, скорее уж меткой. Она трогала и трогала царапину, уговаривая себя, что уже завтра та исчезнет. Да и она — вовсе пустяк.

И когда дождь усилился, Тора решилась. Она знала, где искать мужа: он стоял у уцелевшего флагштока, с которого грязной тряпкой свисало знамя.

Два десятка шагов отделяли Виттара от золотого пса.

Слишком мало, чтобы тот был спокоен.

— Он меня не узнал, — пожаловался Виттар.

И звук его голоса заставил пса подняться.

Жуткий.

Вода стекает по золотой чешуе. Вздыбились иглы вдоль хребта. И когти пробили травяной покров. Пес раскачивается, и змея хвоста мелькает то слева, то справа, оставляя глубокие следы на земле.

Он пока не рычит — воет.

Зовет.

И скалится, не спуская с Виттара взгляда.

— Я сказал, что хочу помочь. Ее надо перенести, но...

Пес стоял над грудой красного тряпья, заслоняя и от дождя, и от всех, кому случалось подойти слишком близко.

Не тряпья — куколка-невеста лежала на земле.

— А он меня не узнал. Едва не бросился... и бросится ведь, — эта мысль, казалось, была слишком нелепа, чтобы Виттар ее принял.

— Оставь его, — Тора опять не находила в себе сил отвести взгляд.

Красное платье... белое кружево... и волосы светлые... а лица не видно. Если подойти ближе... ближе не подпустят.

Пес, уверившись, что граница не будет нарушена, замер.

— Дай ему отойти, — рука Виттара была мокрой и холодной. И Тора боялась, что он оттолкнет ее, или ударит, велит убираться, не лезть, куда не просят. — Он знает, что делает.

В светлых глазах пса не было и тени безумия.

А Виттар позволил себя увести.

И уже в доме, в комнате, которая показалась Торе достаточно целой, чтобы провести в ней остаток вечера и ночь, вновь потерялся. Встал у окна, закрыл глаза и стоял, слушая надрывный громкий вой.

Торе пришлось самой заняться домом.

Как ни странно, ее слушали. Подчинялись.

И только Крайт осмелился задать вопрос:

— Что будет дальше?

Тора честно ответила:

— Не знаю.

Ночь бы пережить. Долгую. Темную. Она пришла вслед за дождем и осталась.

А Виттар словно и не заметил возвращения Торы. Наверное, заблудись она в темноте, исчезни навсегда, он спохватился бы не сразу. Но обиды не было, только жалость, и странно было жалеть того, кто еще недавно казался неуязвимым.

И только коснувшись его, Тора пожалела, что так долго медлила.

— Присядь. Пожалуйста.

Он послушно опустился на кровать.

В кувшине оставалась еще вода, пусть и холодная. И полотенце было почти чистым. Намочив его край, Тора провела по лбу, щеке, стирая то самое пятно, коснулась подбородка и губ, которые Виттар облизал.

— Хочешь пить?

Он посмотрел так, словно не понимал, о чем Тора спрашивает, но кубок взял, как ребенок, обеими руками. И пил нервными мелкими глотками.

— Надо снять это, — мягко сказала Тора, когда Виттар попытался оттолкнуть ее руку. — Я тебе принесу другую одежду...

...если ее получится найти.

Расстегнуть пуговицы, стащить жилет... и рубашку. У туфель шнурки запутались, и Виттар, мягко отстранив Тору, просто разрывает их. И туфли отправляются в угол. Туда же — мятые брюки. А он, вновь сделавшись беспомощным, протягивает ладони, испачканные не то грязью, не то кровью: в темноте сложно различить. И Тора отмывает их.

— Ложись, — она просит, и Виттар подчиняется, падает на спину и смотрит в потолок, прямо, не моргая, как смотрел в черноту ночи.

Нырнув под одеяло, Тора устраивается на плече и просит:

— Поговори со мной. Пожалуйста.

Сперва ей кажется, что он не слышит, но нет, Виттар поворачивается на бок и, неловко обняв, шепчет.

— Ты ведь останешься со мной?

— Останусь.

— Конечно, — у него горячий лоб, и сам он дрожит, но не от холода, скорее от лихорадки. — Останешься. Я тебя не отпущу. Не отдам.

Губы сухие и облизывает часто.

— Если даже захочешь уйти, все равно не отпущу...

— Не захочу.

— Ты просто не знаешь... ты ничего не знаешь. А узнаешь — будешь меня презирать. Я сам себя презираю.

— Это из-за... Одена?

Кивнул.

— Слышишь?

Нельзя не услышать. Его голос проникал сквозь дождь, когда тот еще шел, и сквозь выбитые окна, расщепленные двери, сквозь стены и, кажется, камни дома отзывались на вой.

— Я запретил ее трогать... думал, этого хватит. Ошибся. Не учел интересы короны... в прошлый раз мне тоже говорили про интересы короны. И про то, что риск минимален. Я ушел из разведки. Мне позволили...

Он выдохнул и, притянув Тору к себе, обнял ее.

Ребра хрустнули.

— Я знал, что никогда не сравняюсь с Оденом. Он лучше. Всегда и во всем. Я не завидовал, скорее гордился. И в разведку пошел, чтобы... чтобы не сравнивали. У него свой путь. У меня — свой... он отговаривал. Там много грязи... и вправду много, но кто-то должен и с грязью работать. У меня получалось. Наверное, если бы я остался тогда, то возглавил бы... Король предлагал, только я не хотел возвращаться.

Тора лежала очень и очень тихо, боясь неосторожным движением, вздохом оборвать этот рассказ.

— Та моя жизнь... нечем особо гордится. Но и стыда не было. Я знал, чего ради служу. Интересы короны... из-за них Оден застрял на границе. А твои родители — на Побережье. Твой отец чувствовал неладное, но его успокоили. Войны не будет... альвы стягивали войска, а мы делали вид, будто верим, что войны не будет.

Зажмурившись, Тора сжала кулачки.

Интересы короны?

И отец хотел уехать?

У него получилось бы... он бы вернулся домой и остался жив. И мама тоже.

И Торе не пришлось бы выбирать.

Не было бы той страшной ночи... многих ночей, которые ее изменили... Макэйо... Королевы... Хильды... и Виттара тоже.

— Это так просто — строить планы... схемы... на бумаге. Или в голове. Разницы особой нет, главное, не задумываться о тех, кто... потенциальные потери. Есть такое выражение. Я не задумывался. Напротив, было интересно. Азарт... игра... как шахматы... я когда-то их любил. Одну партию так и бросил незаконченной... презираешь?

Тора бы хотела.

Презирать. Или ненавидеть. Или найти в себе силы и ударить его, а лучше бы убить, сейчас он бы позволил, но... что от этого изменится?

Война уже случилась. Виттар ее развязал?

Стальной Король?

Или Королева Мэб?

Альвы? Псы? Люди? Почему вдруг все разом обезумели?

— Я опомнился, когда Оден пропал... как будто вдруг выпал из игры. Или наоборот, в игре оказался. Растерялся, как щенок. Он ведь должен был отступить... по плану. По схеме. По логике... а Оден остался... и все пошло не так.

Виттар все же позволил Торе отстраниться, наверное, вовсе выпустил бы. И несмотря на все уверения, не стал бы задерживать, появись у нее желание уйти.

Желания не было.

И дотянувшись, Тора погладила мужа по щеке.

— Гримхольд он бы простил... или попытался бы понять, — Виттар перехватил пальцы и прижал к губам. — А сегодня... сегодня все повторилось. Или раньше? Когда я опять взялся планы строить... решать за кого-то. За Одена.

— Потому что она — альва?

— Полукровка... вымесок... и просто ему не подходит.

— А я... я тебе подхожу?

Ладонь Виттара легла на затылок, широкая, с сильными пальцами. Спустится чуть ниже. Пальцы сдавят шею. Или горло.

Убьют.

Гладят нежно, осторожно, словно Виттар догадывается об этих ее мыслях. И Тора, сглотнув, продолжила: ей нужно знать.

— Ты ведь тогда сказал, что... не можешь на мне жениться. Но тебя заставили, потому что будет ребенок. И я просто хочу знать, что со мной станет, когда он родится? Ты меня отошлешь или...

Большой палец замер под горлом.

— ...или со мной тоже что-нибудь случиться?

Ему сложно смотреть в глаза, особенно, когда эти глаза темнеют.

— Если с тобой что-нибудь случится, — очень спокойно ответил Виттар, — я сойду с ума. Не так, как Оден... я убивать начну. Я ведь почти начал. К самой грани подошел... тогда, в лесу. А все, что я наговорил, забудь. Откуда я мог знать, насколько ты мне нужна?

И Тора, подумав, согласилась.

Ее муж так и не заснул. А когда небо стало бледно-серым, волглым, поднялся.

— Отдыхай, — сказал он, когда Тора открыла глаза. — Я... просто посмотрю как Оден.

Вой-плач по-прежнему тревожил небо.

И Тора знала: золотой пес не подпустит Виттара. Сегодня. Завтра... целую вечность, которую следовало прервать. И дождавшись, когда муж уйдет, Тора выбралась из кровати. Одевалась она быстро и тенью выскользнула в коридор.

Предрассветный час принес туманы.

И росу.

Холод.

Пес лежал на прежнем месте и, задрав голову, выл. Он был огромен, раза в полтора крупнее Виттара. И Тора разглядывала мощные лапы с полукружьями чудовищных когтей. И золотую чешую. И четырехгранные острые иглы, что вздыбились вдоль хребта.

— Я... — она заставила себя сделать шаг. — Принесла одеяло. Здесь очень холодно...

Повернувшись к ней, пес оскалился.

— Она ведь жива, верно?

Тора отражалась в белых его глазах.

— И ты хочешь, чтобы она жила...

Еще шаг.

— Но она замерзнет... ты не чувствуешь, насколько холодно...

Утробное ворчание было ответом.

— Ты не подпускаешь других, потому что не доверяешь. Думаешь, что они хотят ее... убить.

И на два шага ближе.

— Если бы ты позволил Виттару...

От рыка Тора оглохла. А пес вскочил...

— Стой! Я ухожу. Вот, — она заставила себя наклониться, пусть бы сердце колотилось, как безумное. — Это просто одеяло и... и если не хочешь им пользоваться, хотя бы в дом ее перенеси. Там теплее.

Она попятилась, не спуская с пса взгляда. А он смотрел на нее...

И когда Тора достигла дорожки, на которой еще оставались сухие бутоны вчерашних роз, очертания пса поплыли. Даже в пограничном обличье он был чудовищем.

Но жену свою нес бережно.

Он вошел в дом и в комнату, первую, которая попалась по пути. Гостиная. Но есть диван, достаточно большой, чтобы уложить девушку. И сама комната почти не пострадала.

— Платье следует снять, оно промокло...

Острые когти разрезали алую ткань.

— ...и растереть...

Тора принесла полотенца.

Одеяла.

И воду, которую пришлось отпить, показывая, что в ней нет отравы. Она предложила сварить бульон, но пес, вновь одевшийся в золотую броню, покачал головой.

А после отвернулся от Торы, словно ее не было, и завыл.

— Не знаю, — за дверью Тору перехватил Виттар. — Выпороть тебя или расцеловать. Он мог тебя убить, понимаешь? Нечаянно... взять и...

Она сама поцеловала мужа.

Возможно, девушка выживет, и тогда у Виттара появится шанс объясниться с братом. Ради этого стоило рискнуть.

— Золотце ты мое...

Что ж, Тора согласна. И еще ей нравится, когда ее на руках носят.

Я шла... протяжный собачий вой летел следом.

Мучил.

Умолял вернуться.

Но я шла. Упрямо. По узкой тропе, поросшей вереском. Было в нем что-то неправильное, и, остановившись, я коснулась лиловых цветов. А они рассыпались. И родник, скользнувший было в ладони, вдруг отпрянул. Вода не была ни холодной, ни теплой, да и вовсе, была ли она водой?

На ладонях осталась пыль.

— Здесь все ненадежно, — раздался знакомый голос.

Передо мной на тропе встала Мать-Жрица.

Белое платье. Красная кровь. И нож в руке.

— Не бойся, я лишь хочу вернуть его, — она и вправду протянула нож рукоятью вперед. — Возьми.

Отступаю. Пячусь, не спуская с нее взгляда.

— Эйо, Эйо... упрямая ты девочка. Снова бежишь? Куда? Оглянись.

Больше нет тропы, только вересковое море, по которому расползается белый, рыхлый туман.

— Я...

...я слышу собаку.

— Забудь о ней. Скоро она замолчит...

Наверное.

Но сейчас я все еще слышу эту растреклятую собаку. Ей так плохо...

— А разве тебе хорошо?

Здесь? Не знаю.

Ни холодно. Ни жарко.

Я как та вода, которая пыль. И смотрю на собственные руки, пытаясь поймать тот миг, когда они решат рассыпаться. Но ничего не происходит.

Только собака воет... пусть бы замолчала, мне стало бы легче.

Он ведь остался там.

А я — здесь.

И Перевала на сей раз не будет. Надо смириться. Сделать шаг... а потом еще один... и много-много шагов по вересковому полю, залитому туманами. Они подбираются ближе ко мне, не то ластятся, не то оплетают белесой творожистой сетью.

Шепчут, что я сама сделала выбор.

Сделала.

Отдала все, что имела. И жалеть — не жалею.

Разве что самую малость о потерянных днях, когда мы были рядом, но не вместе. О несказанных словах. И прикосновениях, которых больше не будет.

Собака воет.

И голос ее зовет вернуться. Он будто ближе стал... показалось? Нет.

Вот же... бестолочь.

Ему нельзя сюда. И я отступаю. Сначала нерешительно, и каждый шаг, который приближает меня к невидимому псу, лишает сил. Это место не желает отпускать меня. Но я не собираюсь слушать место.

— Зачем возвращаться, Эйо? — Мать-Жрица не пытается меня остановить. Она просто идет следом. И вереск громко хрустит под ее ногами, будто не стебли травяные — кости ломаются. — Кого ради?

Пес плакал.

— Ты ушла из Храма, испугавшись боли, но разве ее в твоей жизни стало меньше? Вспомни...

...помню.

...прятки на крышах и чужой враждебный город, где каждый человек виделся мне предателем.

...ворота и дорогу за ними, призрак свободы. И голод, отупляющий, выматывающий. Дожди и грязь... первые заморозки и белые пальцы. Подводы. Костры. Я пробиралась ближе.

— А они тебя прогоняли. Люди трусливы, верно? Сколько раз в тебя швыряли камнями?

...случалось и такое. Камни — не самое страшное, что встречалось на дорогах войны.

— Тебе приходилось обирать мертвецов... воровать...

Творожистый туман был влажен. Он оседал на ткани, пропитывая ее, делая тяжелой. Особенно шлейф. Волочившийся хвостом, он сделался неподъемен, и прочно осел на острых копьях вереска.

— Тебе лгали. Тебя использовали. Пытались убить.

— Нож!

Рукоять была в крови жрицы, но меня волновало не это. Лезвие застряло в ткани.

— Так зачем ты бежишь, Эйо? Кто тебя ждет?

— Брат.

— Неужели? Разве он не обещал, что защитит тебя? Но чего стоило это слово?

Я режу, пилю, и металл со скрежетом раздирает шелк. Тяжело. Но если не справлюсь, останусь здесь навсегда.

— Король приказал и... — туман отступает перед Матерью-Жрицей. — И он отдал тебя. И отдаст снова, Эйо. Ты больше не нужна. Не женой. Любовницей — возможно. Игрушкой. Твой брат сам подыщет нужные слова, уговорит...

Отбросив нож, я цепляюсь за края разреза и рву шелк.

— Неправда. Брокк любит меня.

...и любил всегда.

— Ты так уверена? — Мать-Жрица облизывает узкие губы.

— Уверена.

Я ведь только сейчас поняла, что его бросили. Отец умер. А мать ушла, предпочла новую семью. Дед... дед был ворчливым и упрямым, наверняка, требовательным. И Брокку вряд ли приходилось легко.

Он мог бы возненавидеть меня.

А вместо этого — полюбил.

...он искал, там, за Перевалом. И когда нашел, прятал в доме, пусть бы и думал, что разведка идет по пятам. Или не думал о разведке вовсе.

...он сохранил ту мою, детскую комнату. И создал новую, такую, которая понравилась бы мне, с большими окнами и подоконниками, на которых хватило места гиацинтом.

...он сделал для меня дракона.

— Но пойдет ли против воли Короля? — Мать-Жрица протягивает туману руки, позволяя целовать длинные мертвые пальцы.

— Не пойдет. Я не позволю.

Долги рода надо отдавать.

— Это очень благородно, маленькая Эйо... но надолго ли хватит твоего благородства? Одно дело принять решение, и совсем другое — исполнять его... изо дня в день... ты готова?

Ей-то какое дело?

Еще надеется отговорить меня? Не выйдет. Иду. Сквозь туман, который становится вязким, плотным. Сквозь шепот, который стоит в ушах, заглушая голос пса.

Он все-таки приближается... идет навстречу.

— У меня есть Оден.

— Неужели...

Туман съедает обрывки ткани. И я, споткнувшись в сотый, наверное, раз, снимаю туфли, бросаю их туману, как кость собаке... той самой собаке, которая воет, умоляя вернуться.

— Сколько раз он ранил тебя? Его обещания, чего они стоят, Эйо?

Вереск ранит.

Здесь нет боли, но я чувствую, как стальные стебли режут ноги. И туман норовит зализать эти раны. Он мягок и нежен. Стоит ли бежать?

Бегу.

— Снова и снова... — туман говорит со мной голосом Матери-Жрицы. — Ты отдала ему все.

Это был мой выбор. А теперь я хочу вернуться.

Мы столько всего не успели... и не важно, что ждет впереди, но я хочу жить.

Вой перешел в скулеж.

И где-то рядом, совсем рядом... ближе, чем был еще мгновенье тому.

Эта собака бестолковая следом идет, и не отступит.

— Ты больше не нужна там.

Нужна. Иначе меня бы отпустили.

— Остановись, глупая девочка! Разве тебе мало было боли?

Боль?

Я буду помнить о ней, но... не только о ней.

Еще о солнце, которое пробивается сквозь полог листвы. И запахе хвои. О весне с ее первыми дождями. О грозах и молниях.

Родниках.

О настоящем, живом вереске, запах которого дурманит. Пчелах... жаворонке, гадюке и что там еще было? О травинке, щекочущей нос. И светлых, почти бесцветных глазах, которые научились видеть.

Обо всем, что было, и еще о том, что могло бы быть.

А боль... не такая высокая цена.

Я бегу по колючему вереску, по камням и туману, боясь одного: не успеть.

Остаться?

Нет. Я не могу бросить своего пса. Он не заслужил такого. И когда туман вдруг рвется, я падаю... падать больно, особенно, когда спиной. И вдох сделать получается не сразу. Воздух горячий, жаркий, но я дышу. Снова. Дышу и любуюсь чудовищным зверем, что склонился надо мной. Погладила бы, если б смогла руку поднять.

Холодный нос упирается в щеку.

— Оден...

Хрипит. Сипит. Голос сорвал, бестолочь этакая... и смотрит так, что я все-таки реву... не надо слезы слизывать.

Они от счастья.

## Глава 41. Королевские весы

Вернуться просто.

Остаться — куда сложнее.

Я спала. И снова спала... и все время, кажется, спала, просыпаясь лишь для того, чтобы поесть. И всякий раз рядом был Оден. Иногда — Брокк, но и тогда Оден держался поблизости. Он выходил за дверь, но дверь оставалась приоткрытой, и я чувствовала болезненное нервное внимание.

— Он просто за тебя боится, — сказал мой брат на ухо и добавил. — Скоро мы уедем.

Куда? И зачем?

— Домой. Остальное он сам тебе скажет, — Брокк больше не носил перчатку, не то перестал стыдиться своего нечаянного уродства, не то просто забывал. — Его уже дважды приглашали к Королю. Третьего отказа тот не примет.

Какого отказа?

Брокк отводит взгляд. Он знает ответ, но тот ему не по вкусу.

— Вы теперь не равны.

Мы никогда не были равны, но... на моей руке, лежащей поверх одеяла, бессильной, больше нет стального браслета. И стоит ли искать иную причину его исчезновения помимо очевидной.

— Вы поговорите, — Брокк касается запястья, будто пытаясь утешить. — А потом ты примешь решение.

То, о котором упоминала Мать-Жрица?

Я его уже приняла.

Но ответить не успеваю, вновь проваливаюсь в вязкий сон. Но даже сквозь него ощущаю близость Одена. Он бродит по комнате, останавливается у окна — шторы всегда задернуты плотно, они не хотят, чтобы мне мешал дневной свет. Иногда Оден присаживается в кресло, но и эта неподвижность не имеет ничего общего с отдыхом.

Он зол.

И почти на грани, пусть и сдерживает себя.

— Эйо, — его голос еще сохранил хрипотцу. А первое время Оден вовсе не мог разговаривать. И выглядел так, будто и вправду туда спускался... или так оно и было?

Лучше не думать.

— Эйо, — он ложится рядом и обнимает, гладит шею, плечи, волосы... — Эйо...

Оден повторяет мое имя, но вовсе не затем, чтобы я очнулась.

Ему просто нравится.

Мы больше не связаны ритуалом, но меж тем куда более несвободны друг от друга, нежели прежде. И я согреваюсь его теплом.

Однажды у меня получается проснуться совсем, но Оден шепчет:

— Ты спишь. И проспишь сегодня еще час... или два... Брокк будет рядом. Он уже приехал. Твоему брату я доверяю... в какой-то мере. Но то, что сейчас скажу, может быть опасно для вас обоих. Поэтому ты спишь.

Я сплю. И во сне цепляюсь за рубашку Одена, насквозь пропитавшуюся его потом. И запахом. Во сне же подымаю голову, словно невзначай касаясь губами его щеки.

— Ты ведь знаешь, что я ушел бы за тобой?

Знаю. Ты и шел. Я слышала.

— Но я хочу, чтобы ты жила. Поэтому некоторое время мне придется делать то, чего от меня ждут. Король желает меня видеть.

Тот Король, чей свадебный подарок едва меня не убил?

Я не знаю, что именно произошло в тот день, да и спрашивать вряд ли рискну, но та боль и та смерть, почти смерть, не была случайной.

— Насколько я понял, он не считает нашу свадьбу законной. Теперь, когда живое железо проснулось.

В нем.

А во мне его — ни капли.

И стальные браслеты — не более чем красивые игрушки. Я все понимаю.

Мне нужно исчезнуть и...

— Эйо, я клятву дал. Я не бросаюсь клятвами.

...вот только для Королей чужие клятвы мало значат. Это я тоже понимаю.

— Я попытаюсь ему объяснить, но если не выйдет... — его мизинец снимает с ресниц слезинку. — Есть кое-что, что выше Короля. И я найду способ обойтись без него. Но ты должна поправиться. Чем скорее, тем лучше. Обещаешь?

Мне сложно отпустить его.

— Слушай Брокка, — этот поцелуй не похож на другие. — Он мне нравится... правда, дерзкий чересчур, но все равно нравится. Он будет тебя защищать.

Склоняясь надо мной, Оден поправляет одеяло.

— Ты моя радость.

Он уходит. Впервые — настолько далеко, что я не слышу. Лежу. Притворяюсь спящей. Сжимаю уже не рубашку, но угол подушки, испытывая одно желание — спрятаться под одеяло с головой.

Главное — не заплакать.

И у меня выходит.

Слушаю часы. И стрекот сверчка под половицей. Время тянется и тянется... со скрипом открывается дверь, и Брокк садится в изголовье кровати.

— Эйо, проснись. Нам пора...

Он помогает мне сесть. И вытирает лицо влажным полотенцем. Горничную, сунувшуюся было помочь, отсылает. И стянув ночную рубашку, относит в ванну.

— Потерпи, родная, — Брокк поливает меня теплой водой, а потом бережно укутывает в махровую простыню. — Знаю, что ты порталы не любишь, но так быстрей.

...и безопасней. Но все равно порталы ненавижу.

И устраиваю голову на его плече.

— Брокк... я тебя люблю.

Мне еще сложно говорить, но я должна, вдруг случится еще что-нибудь, и я не успею.

— Знаю, Хвостик. Закрой глаза.

Закрываю. Спать хочется вновь и сильно.

Меня несут.

Укачивают. И Брокк напевает колыбельную, какую-то совершенно дурацкую колыбельную... я улыбаюсь. А потом давлюсь слюной.

— Уже все, скоро пройдет. Дыши ртом. Вот умница... с возвращением, Эйо.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я дома.

Снова.

В комнате с огромными окнами, которые сегодня затянуты пленкой дождя. И гиацинты отцвели. А шторы шевелятся, разгоняя пыль и тени.

— Прислугу пришлось отпустить, — оправдывается Брокк. — Он настоял...

Оден?

— Если хочешь знать, он наглый упертый и... и абсолютно сумасшедший.

Ложь.

Оден нормален. Это мир вокруг обезумел, наверное, еще с войны.

— Как долго... меня не было? — в старом доме ко мне возвращаются силы. Их не хватит, чтобы сидеть или, паче того, подняться с постели, но я могу лежать и смотреть на брата.

Говорить.

И Брокк отводит взгляд, трет виски, точно пытается решить, имеет ли он право рассказывать мне. Я ведь знаю, что ушла далеко, но там и здесь время течет иначе.

— Четыре дня... он четыре дня не замолкал. И никого не подпускал к тебе. Даже меня, — нижняя губа Брокка выпячивается от обиды.

Четыре дня — это долго.

Наверное.

Поэтому и голос сорвал.

Брокк же встает и уходит, недалеко — к подоконнику. Я вижу его спину, и сцепленные руки, и даже отражение в темном стекле. Вот только выражение лица не разглядеть.

— Он сам едва не издох.

Это признание дается нелегко. Брокк не считает Одена виноватым в том, что произошло. Скорее уж винит себя за неспособность защитить.

— Эйо, держать броню нелегко... я и в лучшие времена часа три-четыре мог... Высшие, конечно, дело иное, но... четверо суток — это даже не предел. Это настолько дальше, что...

...что я услышала его по ту сторону жизни.

— Он от тебя не отступится, это уже все поняли, но... выбор все равно есть, — Брокк все же повернулся ко мне. — Прямое неповиновение Королю — это мятеж. В лучшем случае его объявят безумцем и куда-нибудь сошлют. В худшем... Эйо, на него мне плевать.

А мне — нет. И Брокк это понимает.

Он возвращается ко мне и садится рядом.

— Но я не хочу, чтобы пострадала ты. Подумай, пожалуйста. Сейчас я могу увести тебя за Перевал. Там легко затеряться на полгода... год... или навсегда. Ты очень молода, Хвостик. И боль пройдет, а жизнь продолжится.

...и у меня появится собственный дом, небольшой и уютный, с глиняной черепицей, виноградом и черешней.

...размеренная жизнь, почти такая же, как до войны.

...соседи, сплетни и хороший парень, который возьмется провожать на танцы... и с танцев... и однажды предложит стать его женой.

Вот только я уже замужем.

И Брокк это знает.

— Вы оба ненормальные, — говорит он. — Сливок хочешь?

— Хочу.

Но засыпаю прежде, чем он возвращается.

Города меняются медленней, чем люди. И этот остался прежним. Черная река рассекала его надвое, но половины тянулись друг к другу, перекидывая костяные руки мостов, выстраивая нити паромов и лодок. Оден помнил их.

И запах, доносившийся от воды, тяжелый, гнилостный.

Старые дома с узкими фасадами. Скудную зелень, что пробивалась сквозь камень мостовых. И тротуары в трещинах.

Темные витрины. Вывески.

Мальчишек-газетчиков, что силились перекричать друг друга... и торговок цветами... дым, тянувшийся от старой верфи, которую не то вновь переоборудовали, не то вовсе меняли.

Вечную сутолоку на площади. Толпу просителей у стен городской тюрьмы, по-прежнему степенной, выряженной в белый камень, и громадину Королевского госпиталя.

Города меняются медленней, чем люди. И нынешний разглядывал Одена сотнями глаз, когда открыто, когда — исподтишка, с опаской, гадая, он ли это...

Герой? Предатель?

Изменник?

Как будет угодно Королю.

И стоит ли противиться монаршей воле?

Оден отошел от окна. В библиотеке он чувствовал себя неуютно. Книги, книги и снова книги... слишком много их, и словно мстят за прошлое к ним небрежение. Пыль от страниц остается на пальцах. Желтая бумага. Черные буквы. Слова и снова слова. Горы слов, в которых прячется смысл.

Книги издеваются над Оденом.

Не то.

Не те.

И знать бы, что именно он ищет. Точный рецепт? Направление? Шанс?

Или хотя бы подтверждение, что этот призрачный шанс существует?

Она ведь могла и посмеяться напоследок.

Как бы там ни было, но книги отказывались помогать Одену, а время уходило. И Оден решительно снял с полки очередной том.

Классические конструкции. Неклассические конструкции. Контуры поисковые... транспортные... двойные переменные при определении степени напряженности поля...

Оден ничего не понимает.

...тригонометрия жил.

...свойства крови как основная компонента контроля.

...расчет рисков в зависимости от чистоты крови.

Не то... в очередной раз. И Оден едва удержался, чтобы не швырнуть увесистый том в стену. Живое железо скулило, требуя прекратить бесплодные поиски.

В нем все дело.

В силе родовой жилы. И в слабости ее, готовой подчиниться Королю. Она тоже готова предать Одена, и все же шанс есть... его не может не быть.

Виттар вошел без стука, остановился, окинув взглядом книжные горы — ставить тома на место было некогда — и сказал:

— В этом бедламе ты сам скоро потеряешься. Помочь?

— Спасибо. Сам управлюсь.

Возможно.

Виттар поднял потрепанный томик, кажется, в нем речь шла о методах управления жилой.

— Раньше тебя книги мало интересовали...

— Решил наверстать упущенное.

Не успеет. Полок сотни. Книг — тысячи. А Оден не знает и близко, где именно искать. Виттар, проведший в этой библиотеке многие часы, действительно помог бы, но...

— Не доверяешь, — сказал он, возвращая томик на вершину книжной горы.

— Ну, что ты. Разве у меня есть основания?

Тошно.

До того тошно, что живое железо затихает, словно чувствуя себя виноватым.

Однажды в жизни Одена появился брат.

Розовый комок в кружевах и рюшах. Кисловато-молочный запах. И сжатые кулачки, которые он вечно совал в рот, пока няньки не стали мазать их горчицей. Подслушанные разговоры и сомнения, еще мало понятные Одену.

Плохо ест. Много плачет. Головку до сих пор не держит. И руки не разгибаются.

Вряд ли доживет до года... и разве не лучше, если не доживет? Оден привык быть один. И как-то, движимый не то ревностью, не то любопытством, он пробрался в детскую, залез в колыбель и вытащил неповоротливое, тяжелое тело.

Виттар не хныкал, только рот кривился. И слюни еще текли.

Он был теплым, мокрым и жалким.

А руки действительно не разгибались, хотя Оден пытался... хорошо, нянька вовремя вернулась. Крик подняла... и уже на ее голос Виттар отозвался пронзительным плачем.

Он не умер, только рос медленно... и в год еще ползать учился. А Оден помогал. И потом, когда брат встал на ноги, кривые, колесом. Он ходил тяжело, часто останавливался, а то и падал, но подымался, упрямый, и лишь покряхтывал. Оден же следовал за ним, страшно было — вдруг да с лестницы свалится, или зацепится за порог, столкнется с кем-то... он же маленький, беззащитный.

Таким и оставался.

Всякий раз, когда приходилось уезжать, особенно вначале, Оден болезненно переживал расставание с братом, казалось, непременно случится плохое.

Случилось.

А когда?

Оден не знал.

— Мне велено поговорить с тобой, — Виттар передвинул кресло. — Хотя я-то понимаю, что ты и на этот раз не отступишь. Если хочешь о чем-то спросить, то спрашивай. Отвечу как есть.

— Гримхольд. Король был в городе?

— Нет. Жилу... привязали на неделю раньше.

Что ж, это все, что Оден хотел бы знать.

— Ты должен был отступить.

Кому должен? Королевской Разведке, которая решила разыграть очередную партию?

Или тем мальчишкам, что умирали, потому что Оден думал, будто защищает Короля.

Честь. Долг.

И город за Перевалом.

— Ты всегда отличался благоразумием. И опыта хватало. И силы. Ты бы вывел гарнизон с минимальными потерями.

...открыв путь туману и альвам.

— Им бы позволили углубиться на наши территории...

...рассредоточиться. Подтянуть основные силы.

...поверить, что молодой Король растерян. Бессилен.

— Потери атакующей стороны всегда выше. Это же классика. Ты сам меня учил, — Виттар сцепил пальцы под подбородком. — По эту сторону гор альвы слабее. Мы бы просто вырезали их. Не всех, но основной костяк. У нее не осталось бы армии, во всяком случае, действительно способной воевать...

И земли за Перевалом отошли бы к детям Камня и Железа.

Хороший план.

Красивый.

А Оден взял и все испортил.

— Никто не предполагал, что ты захочешь стать героем, — Виттар избегал смотреть в глаза.

— Я и не хотел.

— Тогда почему?

Наверное, он спрашивал себя об этом неоднократно. И теперь ждал ответа, а Оден не был уверен, что сумеет объяснить: он разучился разговаривать с братом.

— Присяга. Я клятву принес.

Кто знал, что в этом мире клятвы ничего не значат.

Виттар молчит. Одену тоже сказать нечего. Его книги ждут.

— Мне и вправду не следовало с разведкой связываться, — живое железо прорывает кожу Виттара и прячется, оставляя розовые пятна ран, которые, впрочем, скоро исчезнут. Виттар прячет руки за спину.

— Наверное.

— Я хотел предупредить... думал, но... информация не подлежала разглашению... если бы вдруг что-то пошло не так... мы не могли допустить утечки.

Разведке ли не знать, что расколоть можно любого. Вопрос желания и времени.

И то, и другое у Королевы было.

Оден действительно рассказал ей все, что знал. Вот только знал он немного.

— Оден, я пытался тебя вытащить.

— Знаю.

— И не только я.

— Знаю.

Ему озвучили размер его долга. Четыре с половиной года жизни, каждый день из которых оплачен, и если бы только золотом... золото Оден вернул бы. Этот долг не исчезнет сам собой.

Вот только счет по нему предъявили слишком поздно.

— Сегодня у нас гости. Ты должен спуститься, — Виттар поднялся, и ножки кресла проехались по паркету, издавая мерзкий резкий скрип. — Хотя бы взгляни на... невесту.

Ей пятнадцать.

Последняя нить на родовом гобелене.

Живая награда.

И шанс для многих влить свою кровь в огненную жилу древнего рода.

— Подумай, Оден, — пальцы Виттара лежат на спинке кресла. — С ней ты получишь земли. И жилы. Право изменить герб.

...и среди Высших домов появится новый.

Красного железа?

Или Лунного золота?

Власть, едва ли не высшую, а возможно и высшую: Стальной Король был предельно откровенен.

— С ней ведь не обязательно жить постоянно. Договоритесь как-нибудь... купишь ей дом в городе. Компаньонку. Представишь ко двору. Девочка не избалована. И в твои дела не полезет.

Виттар замолчал, готовый выслушать возражения.

— И Оружейник, как бы ни возмущался, но отказать Королю не посмеет. Получишь свою альву обратно.

— В качестве кого?

— Какая разница?

Кресло, не удержавшись на задних ножках, опрокинулось. Книги рассыпались. Перемешались.

— Оден, я понимаю, что ты не отступишь. И я сказал то, что от меня потребовали сказать. Был шанс, что ты услышишь.

Виттар почесал ладонь, на которой еще блестела стальная чешуя.

— И еще... сегодня Король предельно ясно дал понять, что твое время закончилось.

Это должно было случиться.

— Невеста прибыла. Спустись. Взгляни на нее, — Виттар вздохнул и добавил. — Пожалуйста.

— Конечно. Беспокоиться не о чем. Я все сделаю правильно.

Вот только ответа нет. А Виттар, окинув книжные развалы взглядом, пробормотал:

— Не сомневаюсь.

У его невесты белые волосы и, примесью чужой крови, желтые глаза.

На пятнадцать она не выглядит: ребенок в слишком взрослом платье.

Напугана. Растеряна. И чересчур горда, чтобы показать испуг.

— Кэри из рода Лунного Железа счастлива приветствовать будущего мужа, — за нее говорит компаньонка. И Оден против воли задерживает взгляд на этой женщине: немолода, некрасива и властна не в меру. Да и компаньонка ли?

Черный вдовий наряд из тяжелого атласа.

Темное кружево на белых волосах.

Россыпи родимых пятен.

И черты лица, пусть измененные временем, но узнаваемые, характерные.

Эта женщина — истинная хозяйка рода, но на свою беду она слишком стара, чтобы представлять интерес для Короля. Ее роль давным-давно отыграна, а путь предопределен. И отсюда раздражение, и откровенная ненависть к подопечной, что проскальзывает в светлых глазах.

А девочка вздрагивает от каждого взгляда.

— И я рад, — ответил Оден.

Врать не так уж сложно. Привычки нет, но... хорошее воспитание заменит.

— Надеюсь, дорога сюда не слишком вас утомила?

Девочка не отвечает. Смотрит на собственные руки. И на лице компаньонки мелькает неприкрытое отвращение, еще немного и ударит.

— Кэри порой проявляет излишнюю скромность, — сколько презрения в голосе. И насмешка.

К счастью, ужин не затягивается надолго. Он проходит в торжественном неуютном молчании, и когда Оден, извинившись, встает из-за стола, молчание становится тягостным.

А взгляд вдовы и вовсе каменеет.

...эту книгу Оден видел впервые.

«Обычаи, обряды и легенды».

Темная обложка, которая от возраста пошла пятнами. Выгоревшие сбитые углы. И склеившиеся листы. Разнимать их приходится осторожно, хотя тот, кто оставил книгу на столе, позаботился о закладке.

Алая орденская лента с рваными краями рассекала книгу пополам.

И вспомнилось вдруг, что Виттар всегда любил сказки.

А еще знал библиотеку куда лучше Одена. От него книги не прятались. И нынешняя, постаревшая, грузная и брюзгливая — виделось Одену в хитросплетениях слов этакое старческое ворчание — давала надежду.

Все оказалось просто.

Настолько просто, что он и сам мог бы додуматься: ведь слышал же эту историю, пусть и считал ее сказкой. И Оден, вытащив ленту, убрал книгу в верхний ящик стола.

Что ж, во всяком случае, он знал, что шанс действительно есть.

А в его спальне, на его кровати, поджав босые ноги так, чтобы они не касались пола, кутаясь в полупрозрачный пеньюар, сидела Кэри из рода Лунного железа. И судя по виду — еще немного и разрыдается, позабыв про гордость — она пришла не по собственному желанию.

Сжалась.

Губу закусила.

Смотрит снизу вверх, исподлобья, с какой-то такой обреченностью, что раздражение уходит.

— Под одеялом было бы теплее.

За окном снова дождь. И ночь не самая подходящая для прогулок, но, кажется, единственная, которая осталась в распоряжении Одена.

— Давно ждешь?

Кивнула.

— Тебе приказали?

— Я... должна служить... вам.

Голос у нее все-таки имелся.

А от прикосновения отшатнулась, но тут же замерла, закрыла глаза, смиряясь с неизбежным.

— Так будет лучше, — Оден набросил на тощие плечи плащ. — А служить мне не надо. Лучше будет, если ты вернешься к себе.

— Я... недостаточно красива? — в желтых глазах отчаяние. — Я знаю, что ничего не умею и... я буду очень стараться. Я клянусь, что буду очень стараться и...

— Девочка, — Оден присел у кровати и взял ее руки в свои. Ладони были ледяными. — Ты очень красива. А со временем станешь еще краше. И в любом другом случае я был бы рад взять тебя в жены. Но дело в том, что я уже женат, понимаешь?

— Мне сказали, что та... свадьба не считается. Что она не настоящая.

— Это не так.

Больше Кэри из рода Лунного Железа не задавала вопросов, но сидела тихо-тихо, смотрела, как Оден собирается. Благо, сборы были недолгими.

— Не уйдешь?

Она покачала головой и упрямо закусила губу.

— Тогда я должен буду тебя запереть.

Кэри кивнула, только уточнила:

— Надолго?

— До утра... а там, как получится. К обеду точно освободят. Ванная комната вон за той дверью. Здесь есть фрукты, вино и печенье... На помощь звать не станешь?

Не будет. Она спрячется до утра и будет благодарна за эти часы спокойствия.

— Вот и умница, — Оден погладил белую макушку. — Завтра скажешь, что я тебе угрожал.

— Но... это же неправда!

— Боюсь, что правда мало кому интересна. Ложись и засыпай спокойно. Здесь тебя никто не обидит.

Она кивнула и забралась под одеяло, но плащ из рук не выпустила.

— Ваша жена... она какая?

— Она — самая красивая женщина в этом мире.

— Тогда вам повезло.

Она закрыла глаза... пятнадцать лет? Не больше тринадцати. Оден очень надеялся, что будущий муж сумеет ее защитить, в том числе и от родни.

— Очень повезло.

Он вышел и прикрыл за собой дверь. Ключ повернулся в замке бесшумно: дом все-таки признал в нем хозяина.

Виттар ждал в холле.

— Все-таки уходишь, — со странным удовлетворением в голосе произнес он.

— Попробуешь остановить?

— Портал построю, у тебя они никогда нормальными не получались. Фон будет такой, что полгорода на уши встанет.

Здесь Виттар несколько преувеличивал, хотя и правда в его словах имелась: с контурами и равновесием у Одена всегда проблемы были.

— Думаю, Король появится часам к десяти. К этому времени тебе бы до мертвой зоны добраться... и вглубь, чем дальше, тем лучше. Войти вам позволят. Должны, по крайней мере. А там... удачи.

Надо было что-то ответить, но точка перехода наливалась силой.

Да и не умел Оден прощаться.

## Глава 42. Каменный лог

Торхилд наблюдала, как муж ее ходит по комнате, то и дело останавливаясь, прислушиваясь к чему-то, происходящему вовне. Мысли его беспокойные наверняка были связаны с Оденом и той девочкой из Лунных, которая появилась в доме столь неожиданно...

— Ты уйдешь? — спросила Тора, когда Виттар остановился за ее креслом. И пальцы в волосы запустил, расплетая рыхлую косу.

— Ненадолго. Я вернусь. Отдыхай.

— Твой брат...

— Поступит так, как сочтет нужным, — палец Виттара поглаживал шею. — А я помогу.

В этом Тора не сомневалась.

— Отдыхай, мое золотце.

И Тора кивнула: будет.

Она и вправду погасила газовые рожки, но лунный свет, пробиваясь сквозь тонкие гардины, мешал. Мама называла подобную луну беспокойницей. И говорила, что затворяться от нее бесполезно. Тора и не пыталась. Лежа в кровати, она гладила кружевную отделку одеяла и вспоминала сегодняшний день.

...посыльный в королевской форменной ливрее и традиционном парике, пудра с которого осыпалась на атласные плечи. Шкатулка, переданная в руки Виттара.

Свиток. Печати.

И букет гиацинтов для Торы.

...нежданные гости и собственное смятение: удастся ли принять их достойно?

Суматоха.

Слуги. Серебро. Фарфор. Скатерти... и конечно же, все идет не так, как хотелось бы. Еще и Виттар гостям определенно не рад.

...дверь библиотеки, отныне запертая для всех. И Крайт, который выбирается из подземелья: никак запахи кухонные приманили. Он слоняется по дому, путаясь под ногами, вздыхая и сетуя, что никому не нужен. И успокаивается, лишь получив выволочку от Виттара.

...сам Виттар мрачнее обычного. Его в очередной раз приглашали к Королю, и разговор, имевший место, вряд ли был легким. Виттар бледен. Нервозен.

Зол.

То и дело поглядывает на часы и морщится.

...встреча. Черный экипаж. Гербы на дверцах.

Сопровождение.

И женщина с изрезанным морщинами лицом, которая появляется из кареты. Она окидывает презрительным взглядом и дом, и Виттара, и саму Тору.

Девочка. Белые волосы. Узкие плечи.

Роскошное платье, которое явно непривычно ей.

...ужин.

И тишина за столом. Тора пыталась ее разорвать, но гостьи молчали, а Оден в упор не замечал королевскую невесту. Виттар же не сводил взгляда со старухи.

А та смотрела на Тору.

В белесых глазах гостьи жила ненависть. Она то уходила на глубину, словно тяжелая престарелая щука, которая приучилась скрываться в омуте, и тогда глаза становились мертвы; то поднималась, и они теряли стеклянность, вспыхивали, но тотчас гасли.

Старуха была осторожна.

Она не глядела на Торхилд, но та все равно ощущала, что ненависть эта предназначена ей.

Почему?

Торхилд рассматривала гостью через зеркало, силясь понять, видела ли ее прежде.

Нет... и да.

Ее лицо... и не ее... зеркало, поддавшись на просьбу, сняло маску времени. Морщины растаяли, и темная кожа посветлела. Вернулись прежние совершенные почти черты.

Хильда?

Она не улыбалась, но глядела на Тору, поджав губы. А потом все вдруг исчезло, и Тора выдохнула с немалым облегчением: ей показалось.

— Может быть, чаю? — сказала она, унимая дрожь в руках.

Старуха... старуха просто больна. Но она гостья, как и эта девочка с белыми волосами, заплетенными в косу.

Невеста.

И Торе жаль ее, поскольку она уже поняла: эта свадьба не состоится.

Чаепитие проходит столь же церемонно и бесстрастно, как и ужин. Вот только улыбка старухи порой становится совсем уж безумной. И улыбается она не подопечной, которая старательно играет навязанную роль, и не Торе, но собственным мыслям.

— Отродье, — этот скрипучий голос нарушает тишину гостиной. — Два отродья в одном доме...

— Простите?

— Она — отродье... и ты тоже.

Девочка вздрогнула, и чашка в ее руке накренилась.

— Безрукая... — с глубочайшим удовлетворением заметила старуха.

— Ничего страшного, — Тора подала салфетку. — Пятнышко совсем крохотное. Его выведут к завтрашнему дню.

Ей хотелось ободрить девочку, но та лишь больше сжалась.

— Пустая кровь... гнилая... иди к себе.

И девочка поспешно встала. Она выскользнула за дверь, не проронив ни слова. А Тора осталась наедине со старухой. Та же сидела прямо.

Идеальная осанка.

Руки лежат на груди.

И длинные сухие пальцы касаются камеи, единственного украшения.

— Думаешь, что мне от тебя надо? — поинтересовалась старуха, и мизинец соскользнул с кружевного плетения оправы.

— Нет.

— Лжешь. Ты... и она... тебе ее жаль, верно? Всем жаль бедную девочку... последняя нить... род прервется, — губы старухи презрительно изогнулись. — Этот род уже прервался. Из-за тебя!

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

Старуха поднялась. Двигалась она медленно, но уже без той неловкости, сквозившей в каждом жесте напоминанием о почтенном возрасте. Да и Тора отчетливо увидела, что не так уж женщина и стара.

— Не понимаешь. Слишком тупа. Ограничена.

— Извините, но я не намерена и дальше...

Ледяная ладонь легла на запястье Торы, прижимая к подлокотнику кресла.

— Думаешь, что ты победила?

Безумная.

И более безумная, чем Торе представлялось изначально. Но вглядываясь в искаженные ненавистью черты лица, она не испытывала страха, скорее уж удивление. Неужели и сама Тора, поддайся она на уговоры Хильды, стала бы такой?

Нет, не сразу.

Год. Или два. Или двадцать... у этой женщины был нелегкий путь. И возможно, у нее имеется веская причина Тору ненавидеть, но это чувство разрушило саму женщину.

— Я думаю, что вы не в себе, — ответила Тора, глядя гостье в глаза. — Возможно, вам следует подняться и прилечь. Я распоряжусь, чтобы подали ромашковый отвар. Или вы предпочитаете иные травы?

Старуха зашипела.

А во второй ладони мелькнул клинок.

— Кровь за...

Тора стряхнула руку с запястья и перехватила вторую, вывернула, удивляясь собственной силе, заставляя разжать пальцы. И ненависть в бледных глазах старухи стала ярче.

— Я вас никогда прежде не видела. И надеюсь, что не увижу больше, — Тора ногой поддела клинок, отправляя его под кресло. — Мне следовало бы выставить вас из моего дома. Или запереть.

Сказала и поверила: это действительно ее дом.

С той минуты, как она впервые переступила его порог, еще не понимая, что останется здесь навсегда.

Ее дом и семья, которую Тора не позволит у себя отобрать.

Никому. И никогда.

Старуха не пыталась вырваться. И до чего же уродлива она была... а Хильда, как скоро она растеряла бы свою красоту? Зеркала знают правду.

— Но я не стану этого делать. Как не стану беспокоить моего мужа, которому вряд ли понравится то, что вы пытались меня убить.

Виттар придет в ярость.

И сделает что-то такое, что усугубит и без того непростую ситуацию. Король будет зол, узнав, что Оден сбежал от невесты. А если еще и с этой женщиной что-то случится... нет, Тора справится сама.

— Я провожу вас в ваши покои. И там вы останетесь до завтрашнего дня...

Взгляд старухи погас.

Она позволила себя увести. И шла медленно, шаркая ногами, опираясь на руку Торы, словно бы изначально именно помощи и ждала.

— Он тебя бросит... — заговорила она лишь у своих покоев. — Сейчас ты красива, но пройдет время... немного времени и красота исчезнет. Или надоест. И он найдет другую... или других. Мужчины непостоянны. Что будет с тобой?

Хильда тоже спрашивала об этом.

Тора не знала, что будет с ней, но теперь могла сказать, чего точно не будет: она не позволит ненависти и страху изуродовать себя.

— Тебя отошлют. С глаз долой, — старуха скалилась, сдерживая не то смех, не то всхлип. — И забудут...

— Нет, — Тора открыла дверь.

— Надеешься на лучшее?

— Не надеюсь. Я знаю.

Виттар любит ее.

А остальное... Тора справится.

— Отдыхайте. Я пришлю к вам горничную. Может, все же пригласить врача?

...пожалуй, следовало запереть дверь на ключ.

...или предупредить Виттара.

...он рассердится, узнав, что Тора промолчала.

...и расстроится.

...и наверное, что-то неладное почувствовал, если поставил у двери охрану.

Но Тора знала: бояться нет нужды. Та ненависть, которая живет в глазах старухи, бессильна. Слишком долго она пряталась.

Шептала.

Как Хильда когда-то. Но Хильда ничего не умела сама.

И старуха тоже.

Девочку жаль... но если завтра рассказать Виттару, не все, лишь кое-что... пусть передаст королю... тот не добр, но разумен. И не позволит, чтобы ненависть старухи уродовала Лунную.

Беспокойница-луна все же спряталась за тучи, и Тора задремала. Она не слышала, как вернулся муж, но почуяла его во сне и улыбнулась. Хорошо, когда он рядом.

А утром раздался крик...

...жаловаться на старуху не пришлось. Почему-то Тора совсем не удивилась, узнав, что та ночью с лестницы упала. И предпочла не заметить, как Виттар отвел взгляд.

Что ж, зато Лунная, как бы ни повернулось дело, получит немного свободы.

Осенние грозы приходят с востока.

Сползают по шершавым склонам гор, оставляя клочья туч в сизых ельниках предгорий. И уже потом, выбравшись на торные пути, щедро роняют холодную воду. Молнии же берегут. Да и силы тоже. Выплеснув первую ярость, они ударяются в слезы, и сыплют, сыплют день за днем бисер дождя.

В дом же пробирается сырость.

И слуги, которым дозволено было вернуться, в спешке вынимают из каминов сухие букеты, композиции из перьев и белого газа, лент, ракушек... их упаковывают в шляпные коробки и отправляют на чердак, до следующего лета. А в каменных колыбелях рождается огонь.

Мне нравится смотреть на него.

А дождь словно бы жалуется. Я же сочувствую, пусть и не понимаю больше воду. Ответить тоже не способна: лоза оставила меня.

Больно?

Нет.

Непривычно только. Я стараюсь не думать о том, вернется ли сила. Быть может, да. Быть может, нет. Я жива и это ли не главное?

Жива и почти счастлива.

Есть дом. И брат.

Дракон.

Цветочное лото на троих — за Хвостика играем по очереди. Бочонки в холщовом мешочке перекатываются, стучат друг о друга, и, сунув руку, я стараюсь нащупать чайную розу. Только ее не хватает для победы. Брокк хмурится и пальцем грозит: ему нужны незабудки и тигровая лилия.

— Не жульничай! — братец тянется, чтобы отобрать мешок, но я успеваю выхватить бочонок.

Сжимаю в кулаке.

И загадываю: если все-таки роза, то Оден сегодня появится... или завтра... послезавтра — самое большее. Я так устала ждать. Верю. Знаю, что придет. Он ведь клялся и клятву не нарушит, но... дождь за окном. Осень. И почти месяц тишины.

Хоть бы слово написал...

Вначале ждать было легко. Я много спала и много ела, пребывая в каком-то умиротворенном, расслабленном состоянии, в котором просто не оставалось места сомнениям. Закрывая глаза, я представляла себе, что Оден рядом. И присутствие его было таким явным, что сны получались легкими, акварельными.

Но слабость уходила.

А одиночество разрасталось. И в какой-то момент я возненавидела вечера за то, что чувствовала себя потерянной. Я сидела допоздна, но все равно приходила к пустой кровати, ложилась, закрывала глаза и говорила, что ждать осталось недолго.

Потом наступало утро.

И новый день. Тоска отступала.

— Ну? — Брокк протянул ладонь, требуя бочонок. — Что там?

Сирень.

И выиграл Хвостик... везет ему.

— Повторим? — предложил Брокк, складывая бочонки в мешок. — Если ты не устала.

— Не устала, но... не хочется. Извини. Лучше расскажи, что нового слышно.

Устроившись на ковре, я положила голову Брокку на колени и закрыла глаза. Под его истории легко дремать. А он говорит о скачках, которые состоялись неделю назад... и о королевском театре, где случился скандал перед самой премьерой... о гадальном салоне, открывшемся на площади и за несколько дней ставшем известность благодаря некой даме... о пожаре, что произошел в редакции «Сплетника»... о том, что после Зимнего бала Король вновь обратит взгляд на запад и разделит земли за Перевалом...

...и ходят слухи, будто бы Его Величество собираются жениться.

Про Одена ни слова.

Я не спрашивала. И Брокк молчал.

— Эйо, — он передал мне дракона. И Хвостик долго топтался, устраиваясь на моем животе. — Послезавтра я возвращаюсь за Перевал. Я и так слишком много времени потратил.

Ему позволили остаться со мной, но время истекло.

И наш род слишком многим обязан Королю, чтобы Брокк мог игнорировать приказ. Да и... ему ведь нравится его работа. У него только и осталось, что мастерство.

А еще я.

— Если хочешь, я возьму тебя с собой.

— В Долину?

— Можно и туда, дом все равно пустует, но вообще-то на Полигон. Я покажу тебе драконов и...

— Спасибо.

Уехать? За Перевалом тоже осень, но с Брокком я не буду одна.

А Оден?

Он ведь обещал вернуться за мной.

— Послезавтра, — Брокк провел пальцем по переносице. — Я не хочу оставлять тебя без присмотра.

Брокк собирался добавить еще что-то, но промолчал.

Наверняка, это связано с Оденом.

И с отъездом.

На этот раз я долго сижу в темноте, прикладываю ладони к влажному стеклу, силясь разглядеть хоть что-то за пеленой дождя. Потом все же возвращаюсь в постель и закрываю глаза. Считаю до десяти.

До ста.

И тысячи. А потом от тысячи — обратно... я засыпаю все-таки, а просыпаюсь, когда лица касается что-то мокрое и холодное.

— Тише, радость моя, — широкая ладонь зажимает мне рот. — Тише, это я...

Оден подхватывает меня на руки и прижимает к себе. Он вымок до нитки, и с волос капает, с рукавов, а ботинки наверняка грязные.

— Ты...

Я цепляюсь за шею, трогаю лицо, а он ловит пальцы губами.

— Я... я же говорил, что вернусь за тобой.

Наверное, я смеюсь слишком громко, и Оден, пытаясь унять этот смех, целует. А потом садится прямо на ковер и все-таки выпускает меня.

— Эйо, выслушай меня, пожалуйста. Это очень важно.

Слушаю. Сажусь рядом, держусь за руку, чувствую себя совершенно счастливой.

— К сожалению, Король все еще склонен считать наш брак недействительным. Он не скреплен жилой, что оставляет ему возможность связать меня с... другой невестой. Даже без моего на то согласия. Поэтому у нас два варианта.

Он выдохнул и отжал левой рукой волосы.

— Первый — отправиться за Перевал. Возможно, что и дальше. Нам придется скрываться всю оставшуюся жизнь. Наши дети, если таковые появятся, вряд ли будут признаны родом. К тому же высока вероятность, что рано или поздно нас найдут.

Снова дорога?

И редкие остановки в безымянных городках?

Порой письма для Брокка... и то их небезопасно будет писать.

Брокку придется докладывать об этих письмах. А незнание его добьет.

Жизнь, лишенная равновесия. Но все-таки вместе.

— А второй вариант?

— Есть кое-что, что стоит выше Короля. Предвечная жила. Она будит Живое Железо... или убивает носителя. А еще, оказывается, способна связать две нити в одну. Это тоже своего рода ритуал... и даже у Короля не получится перешагнуть через него.

Предвечная жила? Это означает...

— Каменный лог, моя радость, — Оден выпускает мою руку. — Сейчас сила лозы молчит... и это — хороший шанс. Полукровки... те, которые люди, почти всегда выживают. Они слышат зов, но не так, чтобы не суметь воспротивиться ему...

...дед говорил про Каменный лог.

А мама отказалась и думать.

Слишком опасно.

Там огонь. Лава. И жар, который способен сжечь до костей.

— Эйо, я не хочу лгать. Есть вероятность, что ты... мы погибнем.

Оден уйдет за мной.

Бежать.

Остаться и рискнуть. И что мне выбрать? Я думаю... и не могу придумать.

А Оден вздыхает и признается:

— Вообще-то есть и третий вариант, — он обнимает себя. — Твой брат... настаивает на нем.

Но этот вариант Одену совершенно не по вкусу. И говорит он лишь потому, что обещал сказать.

— Отступить. Ты останешься с Брокком. Он любит тебя и сделает все, чтобы ты была счастлива. Подумай, Эйо. Я не хочу тебя отпускать и... мне довольно сложно даже представить это. Но если ты сочтешь, что без меня тебе будет лучше, я уйду.

— Не сочту.

— За ослушание меня накажут. Возможно, объявят сумасшедшим. Возможно, — изменником. В лучшем случае — сошлют на неопределенный срок...

— Карпов разводить?

Подвинувшись ближе, я стала расстегивать пуговицы на куртке.

Еще простынет, герой мокрый.

— Вроде того. Эйо, ты имеешь право выбирать. Сейчас у тебя есть дом. Семья. И спокойная жизнь, которую ты хотела. Со мной ты рискуешь лишиться всего.

Куртку стягиваю, и рубашку тоже.

— То есть, если я не захочу...

— Я уйду. И не буду тебя больше беспокоить.

— Женишься на...

— На ком скажут, на том и женюсь. Мне будет все равно... когда-то я умел жить по правилам. Полагаю, научусь снова.

Говорит и скалится. И в волосах прорезались колючки живого железа.

— Оден... мы спешим, да?

— Да.

— Сильно спешим?

Я рисую на его коже каплями дождя. И Оден выдыхает. Он и вправду думал, что я отступлюсь? Да, у меня есть дом. И Брокк, который наверняка переживает... но он тоже позволил выбрать, пусть и предложил увезти за Перевал.

И я выбрала.

Наверное, еще в том безымянном городишке, площадь которого хочу забыть.

— Ты замерз... и надо согреться. И вообще я соскучилась... а у тебя сапоги грязные...

— Я тебе цветы принес, — он вытаскивает из кармана куртки мятый букет поздних незабудок. И бедные цветы высыпаются из рук.

На ковер.

И на кровать... места там для двоих не хватает.

...и наверное, мы действительно спешим. Но я хватаюсь за Одена, пытаясь убедить себя, что он есть. И не исчезнет... и у нас все получится, а значит, время будет: целая жизнь на двоих.

Что было дальше?

Побег.

И записка, оставленная для Брокка. Я знаю, что он поймет. И обещаю вернуться, потому что он мне тоже нужен и не меньше, чем Оден. Иначе только.

Семья должна быть большой.

Оден ждет, с трудом удерживаясь от того, чтобы не заглянуть за плечо, фыркает и вздыхает.

Мы спешим.

Как дети, право слово, но мне хочется сегодня быть ребенком. И осень, попридержав дождь, продляет сказку. Оден выбирается через окно, а меня снимает с подоконника.

— Здесь грязно, — ворчит он, когда я пытаюсь вырваться из объятий. — И мокро.

Серая трава. И под ногами хлюпает черная жижа. Опавшие листья сплетаются длинными черенками в плотный скользкий ковер. Скроет ли он следы?

Брокк не станет искать меня... слишком активно.

Мы пробираемся вдоль колоннады осклизлых тополей, и белесые статуи смотрят мне вслед. Одобряют? Негодуют? Или жаждут избавиться от чужаков, чтобы вернуться в умиротворяющее спокойствие ночи?

За оградой Оден останавливается.

— Держись крепче, — просит он, — и глаза закрой.

Ненавижу порталы. И этот какой-то особенно мерзкий, я чувствую буквально, как пространство сминает меня...

— Тише, радость моя, все закончилось, дыши...

Дышу.

Пытаюсь.

Захлебываюсь слюной... хочу сказать, что ненавижу порталы, но...

— У меня с ними никогда толком не ладилось, — признается Оден, вытирая мне нос платком. Кружевным. С монограммой. И к батисту прилипли лепестки незабудок.

Кажется, я смеюсь.

— Мы... мы на месте? — смех до слез в глазах, и наверное, на истерику похоже. — Скажи, что порталов больше не будет.

— Порталов больше не будет, — мой муж убирает платок в нагрудный карман и, сняв куртку, аккуратно вешает ее на сук низкого кривоватого дерева. — Мертвая зона. Дальше пойдем пешком... я пойду, а ты поедешь. Отвернись.

Еще чего.

Когда это он таким стеснительным успел стать?

— Я буду перекидываться, — рубашку Оден складывает. — А это не самое приятное зрелище.

И все-таки когда живое железо разрывает кожу, я касаюсь острых шипов.

Приятное? Пожалуй, он прав, в этом нет красоты, но... эхо чужой силы оглушает, словно сама земля подымается на его зов. Я узнаю фигуры из старого тренировочного зала, куда Брокк все-таки заглядывает, пусть бы думает, что тайком.

Человек.

Пограничье.

Пес.

Нынешний огромен. Страшен? Возможно. Грозен. Он отливает золотом, тем самым, красным, которое дает родовая жила. И я, преодолев робость, все же протягиваю руку. Смотрю ему в глаза, снизу вверх, и вижу в них себя же.

А еще луну, острую, как его когти.

— Ты... чудо.

И улыбаться пес умеет.

Он очень осторожно касается носом раскрытой ладони, и даже не касается — выдыхает, жаром окутывая кожу. А потом проводит по запястью шершавым языком.

— Покатаешь, да?

Трясет гривой, и острые иглы трутся друг о друга с шелестом. А Оден ложится на землю и лапу выставляет, чтобы мне удобней забираться было. Встает аккуратно, и ступает поначалу робко, то и дело оглядываясь. Но постепенно уверяется, что я не собираюсь с него падать.

И шаг ускоряет.

А потом еще... и еще...

Ветер, спохватившись, силится догнать, и сам воздух становится плотным, он заставляет меня пригибаться, цепляясь за шею золотого пса.

Мы летим...

...а ночь длится, пока не прорывается розовыми пятнами рассвета. И только тогда Оден останавливается. Он ссаживает меня, и я понимаю, что еще немного и сама бы свалилась.

И падаю... но меня заставляют подняться.

Ходить по какой-то поляне, поросшей бурым волглым лишайником. Приседать. И руки греют дыханием. Щеки и шею тоже.

А когда я согреваюсь, путь продолжается.

Равнина. Красный камень. Черный камень. И белые полосы мха, который даже под дождем оставался сухим. Редкие деревья, давным-давно умершие, но оставшиеся стоять. Корни их глубоко ушли в базальт, а вывернутые ветви истекали смолой.

Жар.

Чем дальше, тем сильней.

И снова остановка. Я знаю, что должна ходить, и послушно делаю круг по поляне. Мох скрипит под ногами. А Оден ложится и дышит, вывалив из пасти золотой язык.

— Ты в порядке? — я не знаю, что делать. — Пить хочешь?

У меня две фляги.

А этот упрямец качает головой. Хочет он пить, но думает, что воды мало и мне она нужней.

— Если ты станешь человеком, то...

Снова качает.

— Нельзя?

Кивок.

— Найдут?

Я провожу по носу, по колючей чешуе, и Оден жмурится, запрокидывает голову, шею подставляя. Здесь чешуя мягче. Относительно. Мои ногти скребут по ней с преотвратным звуком, но ему, похоже, нравится.

— Знаешь... вот когда выберемся отсюда... я куплю такую штуку... сетку железную... которой на кухне котлы чистят.

Бледно-голубой глаз смотрит с подозрением.

— Сажу отскребает хорошо...

...и возмущением.

— ...буду по праздникам твою чешую начищать. А потом воском и тряпочкой...

Оден фыркнул, и гибкий хвост его оплел ноги, дернул, опрокидывая на спину, на мягкую пятипалую лапу.

— Ну... ну если тебе жир больше нравится, с жиром она блестеть будет...

Договорить мне не позволили.

— Не надо меня облизывать! Не...

И собаки умеют смеяться.

— Оден, — все же нам пора идти дальше. И я забираюсь на спину, ложусь, обнимаю его, — мне страшно оттого, что тебя могло бы не быть...

Оборачивается.

Ну да, самое время для глупостей.

— Я люблю тебя. Очень.

Говорю тихо, но у этого пса хороший слух.

## Глава 43. Цена

След от перехода стереть не выйдет. Да и глупо это.

Виттар постоял внизу, открыл входную дверь, впуская на порог осенний дождь. Вода собиралась в ладонях и была кисловатой на вкус. Но умылся и полегчало.

Стальной Король будет разочарован, но угрызений совести Виттар не ощущал.

Страха тоже.

Он подымался по лестнице, насвистывая веселую песенку, которая засела в голове еще с лихих, довоенных времен. И чувствовал себя превосходно.

— Если вы думаете, что вам это сойдет с рук, — старуха стояла на вершине лестницы, грозная, как старая горгулья из королевского парка. — То глубоко ошибаетесь. Я не собираюсь молчать.

— Хорошо.

Ее узкие сухие пальцы вцепились в дубовую балясину, не пальцы — когти. Вырвет и, захлопав чернотканными крыльями, поднимется в воздух с визгом и скрежетом. Виттар тряхнул головой, избавляясь от наваждения.

Горгулья? Да нет, просто стерва.

Обыкновенная.

— Ваш брат должен был...

— Не вам, — Виттар поднялся и теперь смотрел на старуху сверху вниз. — Вам он точно ничего не должен.

Кто она?

Уже никто. А раньше? До падения рода?

Супруга Атрума? Нет, старовата. Мать? Или тетка? Из ближней родни явно, пусть бы старость и злость, постоянная, разъедавшая ее изнутри, исказили черты ее лица. Теперь же в них проглядывало безумие, такое знакомое... такое заразное.

— Кем тебе приходился мальчишка? — Виттар коснулся старушачьей шеи не без брезгливости, скорее отдавая себе отчет, что должен это сделать. И светлые глаза полыхнули яростью.

— Сыном.

— Лжешь.

— Думаешь, я так стара? — она оттолкнула руку Виттара. — Это горе меня состарило до времени... горе и муж мой, кобель брехливый. Только и мог, что девок валять...

Значит, ревность.

И обида.

— Что с тобой случилось?

— Почему я должна говорить об этом?

— Не должна, — согласился Виттар. — Но тогда ты просто умрешь, и никто ничего не узнает. Тебе ведь будет обидно, верно? Ты так давно ненавидишь, что эта ненависть не способна замолчать.

Она оскалилась и зарычала.

— Или мне позволишь? Как твое имя... ты говорила, но я запамятовал.

— Эдганг.

— Эдганг из рода Лунного Железа. Кем ты была? Той, кто стоит на вершине? Отец — райгрэ... наверное, он ждал наследника, а родилась ты. Какое разочарование... но ты старалась доказать, что в тебе не зря течет его кровь. Снова и снова...

— Мои братья появлялись на свет мертвыми. Посмотрим, что скажешь ты, когда твоя потаскуха разродиться мертворожденным.

Ее слюна упала на ладонь Виттара, и он торопливо вытер руку, опасаясь не то яда, не то проклятья.

— А то и не разродится. Моя матушка сошла в могилу, так и не сумев справиться... с десятым? Или с одиннадцатым? Не помню уже, — Эдганг улыбалась так, словно бы говорила о чудеснейшем событии.

— И осталась лишь ты.

Сколько из ее братьев действительно рождены были мертвыми? А сколькие умерли в первые дни? Младенцы часто уходят. И эта обыкновенная в общем-то мысль вдруг кольнула под самое сердце.

Его ребенок выживет. И с Торой ничего не случится.

— Осталась лишь я, — эхом ответила Эдганг. — Дочь. Чистая кровь. Сильная кровь.

Бесплодная, как равнина у Каменного лога.

— И отец подобрал жениха, — Виттар продолжил чужую историю.

Из близкой родни. Кузена? Или еще ближе, родного, пусть бы наполовину?

— Он моложе тебя был, верно?

Эдганг попыталась отодвинуться, но Виттар перехватил тонкую руку. Хрупкую. Достаточно сдавить, и кость хрустнет.

— На десять лет, — она не подала вида, что испытывает боль. Или свыклась? Вряд ли ей легко жилось в доме, который вдруг перестал быть родным. — Он забрал все... он и его братец. Решили, что раз я женщина, то ни на что не способна.

— А на что ты была способна, кроме ненависти?

Отвернулась.

— Ты его презирала уже потому, что он получил твое наследство. Твой дом. Твои земли. Тебя саму... получил и отвернулся. Так? Ты была слишком стара для него. Нет, он появлялся, исполнял супружеский долг, потому что желал наследника, но... ты была бесплодна, как твоя мать.

Рванулась. Зашипела. Выбросила руку, готовая впиться в лицо острыми когтями. И живое железо, отзываясь, выпустила иглы.

— Скажи, тебе не виделось в этом... возмездие? — шепотом спросил Виттар, наклонившись к самому уху. — Ты терпела... долго... пока однажды не поняла, что беременна. Что ты испытала? Радость? Восторг? Или предвкушение? Твой сын, твоя кровь, достойный наследник... ты его воспитывала, верно?

— Он был слабым... — голосок вдруг сделался хнычущим, жалким. — Таким слабым... я боялась, что он умрет...

И Атрум не сумел отобрать ребенка у жены.

Смирился.

— Он рос, а ты рассказывала ему свои сказки о чистой крови... о том, что лишь он достоин стать во главе рода. Возвысить его... а потом твой сын отправился в Каменный лог.

...и не сумел совладать с собственными желаниями. Они дорого обошлись мальчишке.

— И все рухнуло, верно? Твой муж отвернулся от сына. А ты... что ты ему нашептывала?

— Все из-за твоей шлюшки... жаль, что она не сдохла... — Эдганг заглянула в глаза, снизу вверх, с нежностью, которая была такой искренней. — Мой мальчик горевал... она все испортила тогда. И снова. Он собирался воевать, знаешь?

Положив левую руку на грудь Виттара, Эдганг задумчиво перебирала пуговицы на куртке.

— Так хотел... чего ради? Я говорила, что в войнах нет смысла. Нужно ждать. Пусть глупцы погибают, а мудрые... мудрые будут жить и править.

Не мудрые — бешеные.

— И даже мой безмозглый муженек признал за мной правду... он всегда был трусом. И слабаком. Но после войны... о да, после этой войны открывались перспективы. А тут ты... и эта сука. Почему ты ее просто не отдал? Почему?!

Она взвизгнула и, ударив Виттара в грудь, не устояла сама, покачнулась, разворачиваясь к лестнице. И Виттар разжал руку.

Падала тихо.

Не женщина — груда тряпья. Спустившись к ней, Виттар заглянул в глаза:

— Ну и что осталось от твоего рода?

Девочка с белыми волосами.

Отец — Атрум. Мать — из младших домов. Скоротечный роман. И ребенок, которого невозможно оставить... хорошо, избавляться не стали, прислали, как водится, с серебряной ложкой.

Атрум принял.

— Вот, — Виттар достал нож и вложил его в руку. — Кажется, ты потеряла.

Захрипев, старуха попыталась отползти, и Виттар сдавил пальцами тонкую шею. Хрустнула громко.

Поднявшись, он переступил через тело, поднялся к себе и тщательно вымыл руки. Тора спала, обняв руками живот. Смешная.

И теплая.

Почему не отдал? Не захотел.

— Ты? — Тора перевернулась на спину.

— Я.

— Что случилось?

— Ничего... завтра случится.

Тело найдут утром. Падение с лестницы... несчастный случай... старые лестницы старых домов видели множество несчастных случаев.

— Торхилд... — Виттар любовался узором из теней на коже жены. — Что мне сделать, чтобы ты была счастлива?

Пока есть еще время.

Она щурится, зевает и, забираясь под руку, бормочет.

— Поцелуй. И завтра тоже.

Каменный лог... та же равнина, но в черных траурных тонах. И кольцо из скал, что подымались отвесными стенами. Крепость? Похоже.

Но ворота открыты.

И Оден ступает медленно, не потому, что устал, хотя устал, конечно. Но он прислушивается, принюхивается к сухому ветру, пытаясь уловить тот самый, опасный запах, который остановит нас.

— На этих землях нет закона иного, нежели закон первородной жилы, — существо, казавшееся мне камнем, поднялось. — Вас никто не остановит.

Оно не было псом, как не было человеком.

В нем перемешались обе сути. И тело, излишне длинное, худое, гляделось нелепым. Собачья голова, но с лицом, не мордой. Широкие плечи и бочкообразная, с длинным килем, грудь. Руки вывернуты. Позвоночник изогнут, как у борзой, и кажется, что существо лишь ненадолго поднялось на задние лапы. Ему неудобно стоять.

Но оно терпит.

Странно, что я не испытывала страха.

Оден лег, позволяя мне сойти, и я с трудом удержалась на ногах — мышцы от долгой скачки затекли. Да и сам Оден возвращался с трудом. Минуты полторы он стоял на четвереньках, пока я не догадалась сунуть флягу с водой.

— Пей.

На сей раз отказываться не стал, пил аккуратно, видно, что сдерживая себя. А существо наблюдало за нами.

— Здесь давно не было подобных вам.

— Как давно? — Оден вытер губы ладонью, а ладонь облизал. Но пить больше, чем выпил, не станет. Вот собака упрямая!

— Давно. Раньше. Приходили. Я радовался, — голос был скрипучим, словно в горле существа заедала невидимая шестеренка. — Чаще всего радовался.

— Но иногда нет?

— Иногда, — согласилось оно, почесывая когтями шею. — Последний нет. Давно. Но я помню. У него были темные волосы. У нее — много братьев. Братья говорили, что он лжет. И ему нужны земли и кровь. Но он говорил о любви.

Желтые глаза смотрели неотрывно.

— Так часто говорил, что сам поверил.

— Я читал эту легенду.

— Легенда — ложь. Он был. Правда.

— И что было дальше? — я прицепила флягу на пояс, поняв, что умру, если не узнаю, что было дальше.

— Влюбленные сбежали, — ответил Оден.

— Да. Приходили. Часто.

— Решили, что жила первородная рассудит.

До чего знакомый сценарий, вот только подозреваю, что приговор суда сильно расходился с ожиданиями.

— Он любил девушку, — поднявшись, Оден протянул руку. — Но ее земли и кровь любил сильнее.

— И что случилось?

— Сгорели оба.

— Да, — существо качнуло головой. — Много печали. И никто больше не приходил. Только дети. Дети маленькие... детей жаль.

— Ты пропустишь нас?

Сгорели. Оба.

И чего ты испугалась, Эйо? Время есть. Сказать, что передумала. Отступить.

Вернуться к брату.

Он и так из-за тебя настрадался... а Оден получит свободу... и свою высокородную невесту... и ему не придется становиться мятежником. Он же сам сказал, что отпустит...

И наверное, понял, если смотрит так, с выжиданием.

Да, мне страшно.

Но не настолько, чтобы отступить.

— Я буду радоваться, — сказало существо, взбираясь на плоский камень. — Я очень хочу радоваться. И помнить, что приходили и ушли.

Жар.

Воздух сухой. Горячий. И горло моментально пересыхает, но нельзя тратить воду бездумно. И я не без сожаления оставляю фляги под камнем.

Куртку. Жилет.

Сапоги.

Горячий базальт касается пяток, словно шершавый язык горы, которая вот-вот проглотит нас.

Пускай. Идем. По узкому коридору, чьи опаленные стены подымаются, заслоняя сухое жесткое небо. У него и цвет-то желтоватый, как у пережженной листвы.

— А я... — если молчать, паника возьмет верх. — Я тоже смогу перекидываться? Там... лапы, хвост... зубы.

Трогаю собственные, которые вроде бы прежних форм и размеров.

— Не знаю, — Оден по обыкновению честен. — Некоторые могут, некоторые — нет. Наверное, от силы крови зависит. Но даже те, которые могут... иногда вторая ипостась слаба настолько, что смысла в ней особого нет.

То есть никакой золотой чешуи и прочих красот.

— Эйо, тебе вовсе не обязательно менять облик, — Оден останавливается и крепче сжимает мою руку. — Достаточно, если живое железо проснется. Хотя бы капля.

А если ее не будет?

Знаю. Мы погибнем. Сгорим. Или я сгорю, а он просто останется в Каменном логе. Мы оба знаем, где осталась тропа на ту сторону.

— То существо...

— Привратник.

— ...оно очень старое?

— Да. Раньше я думал, что это легенда такая, будто Привратник бессмертен. А теперь... возможно, жилы тоже хотят говорить.

Я слышала их, огненные родники, которые пробирались от сердца земли. Гудение камня. И треск. Скрежет. Всхлип вязкой лавы, пузыри которой подымаются над трещинами. Свист и шепот, пока далекий, неразличимый, существующий, возможно, лишь в моем воображении. Но нет, с каждым шагом он становится громче...

— Эйо...

Меня зовут.

Но Оден не отпускает.

— Эйо, нельзя поддаваться.

Почему? Я и не поддаюсь. Я просто хочу подойти ближе. Услышать. Я ведь тоже имею право и... и горячие камни больше не ранят.

...Эйо, Эйо, Эйо...

— Я здесь, — отвечаю. — Я пришла!

Горячий ветер кружит вальс из пепла. И я тоже хочу танцевать, но... вдвоем?

Пусть так.

— Оно внутри, — шепчет Оден. — Не их слушай. Себя.

Он держит. И не отпустит, как бы я ни просила. Прижимает к себе, вдавливает в плечо. И больно, но я не отталкиваю, я успокаиваюсь, слышу, как гудит струна жилы, натянутая до предела. Живое железо?

Золото.

Такое яркое. Нарядное. Я тоже хочу.

И тянусь, поднимаюсь на цыпочки, заглядываю в глаза, почти умоляя. Капля всего... Оден сам сказал, что капли хватит.

Ему не жаль?

Ничуть.

И золотой поток мягко накрывает меня. Сколько это длится? Мгновенье? Дольше? Здесь время ощущается иначе. Я не тону, не задыхаюсь, скорее уж меняюсь, вплетая в желтые нити собственный узор.

Тонкие пряди.

Белые лозы.

И они прорастают на моих ладонях. Я вытягиваю их, чтобы рассмотреть, но руки вдруг становятся неимоверно тяжелыми... не удержу.

Падаю.

Все-таки задыхаюсь, но скорее от страха, который проходит быстро. Лежу... просто лежу... и мне хорошо.

— Эйо, глаза открой.

Открываю.

Рук больше нет, есть лапы... и когти... и хвост? Хвост. Длинный с кисточкой. Дергается судорожно еще то влево, то вправо. По морде бьет, кисточка мягкая, волосы длинные, в нос лезут и еще между зубами. Я пытаюсь спрятать морду под лапу, а хвост все равно дергается.

— Вставай.

Ни за что!

Я хочу обратно... зажмуриваюсь, изо всех сил представляю себя-прежнюю, и лапы подбираю... и ничего. Над головой раздается укоризненное ворчание, и от этого голоса уши сами к голове прижимаются.

Не надо меня трогать!

Пожалуйста...

...и вылизывать тем более не надо. Я пытаюсь уползти, но Оден прижимает когтистой лапой. Он заботлив и дотошен, укладывает шерстинку к шерстинке.

...нежно.

...и мне хорошо. Наверное, я вечность могла бы лежать вот так.

Но у Одена собственное мнение. Он толкает меня мордой в подмышку, а потом просто хватает за загривок и тянет вверх. Мои когти скрежещут по камню, но сопротивление бесполезно, и я все-таки вынуждена встать на все четыре лапы.

И даже шаг сделать.

А потом второй, едва не наступив лапой на хвост, хвостом же лапу подбив. И Оден не позволяет упасть. Смеется только.

И мне самой становится смешно.

От смеха и падаю, переворачиваясь на бок, на спину, подымая тучи пепла. И алые искры кружатся, оседая на шерсти... Оден вздыхает: он так старался. Фыркает.

Чихает.

И падает рядом. Мы просто лежим. Я слушаю Каменный лог, и голоса источников знакомы.

Вода?

Огонь?

Все родники рождаются живыми. А остальное так ли важно?

Рокот первозданной жилы не пугает.

Она приближается. Медленно. Неотвратимо. Разливая рыжую-рыжую лаву, от которой исходит такой жар, что я перестаю дышать. И в какой-то миг жара становится слишком много. Я перестаю быть.

И Оден тоже.

Но вместе мы остаемся.

И огненная волна отступает, мурлыча, уже не грозная — ласковая. Скатывается золотом с ладоней Одена, уходит в камень. Я же чувствую на языке вкус огня.

Горький.

И терпкий.

Немного винный. Живой.

И если так, то у нас получилось?

— Эйо, возвращайся...

Как?

Оден показывает путь, и мне-нынешней смешно видеть его человеком. Но он зовет, и я иду по следу. Больно? Разве что самую малость.

Небольшая цена за то, чтобы услышать, как бьется сердце земли.

— Вот и все, — Оден раскрывает мою ладонь и поворачивает руку. — Теперь ты моя, Эйо.

Золотая лоза обвивала запястье, устремляя тонкие побеги к локтю. И виноградными гроздьями зрели капли живого железа.

Наклонившись, Оден поцеловал ладонь.

Или виноград.

И в общем, не так уж важно.

По его коже медленно расползались плети лозы, выпуская один за другим сусальные листья. Твоя? Пусть так. Это ведь взаимно.

Стальной Король молчал, смотрел в окно и с видом крайней сосредоточенности обгрызал ноготь.

Отвлечь его Виттар не решался.

На столике перед Королем лежал утренний номер «Светской хроники». Краска уже успела высохнуть, да и сама газета утратила тот характерный аромат, что свойственен свежей прессе.

Номер подписали в печать еще вчера.

И ночь грохотали станки, множа новость: Оден из рода Красного Золота сочетался браком с Кэри, наследницей рода Лунного Железа.

Брак был скандален.

Скоропалителен.

Одобрен Королем...

...Его Величество устраивали бал в честь новобрачных, ведь девушка не была представлена двору.

— Ну и что с вами делать? — Стальной Король вытер руку о бархатные бриджи. Палец его уперся в газету. — Ты понимаешь, что это читали все... или почти все.

Затемно у дверей фабрики выстроились шеренги мальчишек с тачками, которые нагружали доверху, так, что с трудом получалось сдвинуть. Но двигали, тащили, толкали, порой впрягаясь по двое или трое, спеша и успевая развезти к каждому дому. А уж то, что остается сверх, продавали с улиц, перекрикивая друг друга... газеты, как и кресс-салат к полудню теряли свежесть.

— Мне жаль, — сказал Виттар, поскольку молчать дальше было бы неприлично.

Чувствовал он себя... крайне глупо.

Как в тот раз, когда стащил из буфета графин с ликером, спрятал, а потом обнаружил, что бутылка на замок заперта.

— Ты видел, к чему все идет. И молчал.

Молчал.

— И когда я спрашивал тебя о том, уверен ли ты, что Оден в конце концов, сделает разумный выбор, что ты ответил?

— Что уверен.

Виттар не лгал. У него просто изменились представления о том, что есть разумный выбор.

— И когда я просил повлиять на него...

Виттар исполнил просьбу, которая граничила с приказом.

Его не в чем упрекнуть.

— Я виноват.

— С этим я не спорю, — Стальной Король отодвинул газету. — Ты виноват даже не в том, что позволил брату совершить глупость, о которой он пожалеет. Ты не удосужился сделать эту глупость... менее заметной. И более своевременной. Нет, вы оба тянули до последнего...

Нога раздраженно дернулась и застыла. Король зашипел, сдерживая стон.

— Дотянули...

Он ударил по сведенной судорогой мышце кулаком.

— Да, я в жизни не дал бы согласия на этот его нелепый брак. Но если уж ему настолько... припекло, чтобы решиться на побег, устроил бы его раньше.

Король растирал ногу резкими движениями, в которых проскальзывала с трудом сдерживаемая ярость.

— Зачем понадобилось бросать вызов, на который я не могу ответить? Или думаешь, что не найдется никого, кто сопоставил бы факты? Вы оба показали, что мое слово ничего не значит.

Он выдохнул резко, сквозь стиснутые зубы.

— Так почему, Виттар?

И ответить придется честно.

— Полагаю, он опасался за жизнь... невесты. И не настолько верил мне, чтобы принять помощь.

Король раздраженно махнул рукой, велев:

— Садись. Опасался... я чудовище?

— Иногда.

— Ну спасибо... выпить налей.

Черное горькое вино. И два кубка. Виттар привычно снимает пробу с каждого.

— Возможно, я чудовище, — уже спокойнее ответил Король. — Обстоятельства... располагали. Мне было жаль девочку, но подобными возможностями не разбрасываются. Мне нужен был твой брат. Здоровым. Сильным. И без этой нелепой привязи. Настолько нужен, что я готов был лишиться Мастера. А жертвы... всегда чем-то приходится жертвовать.

Виттар слышал подобное.

И верил когда-то.

В такое верить легко, когда жертву отдавать не тебе.

— И вариант, при котором все... почти все остались живы, меня более чем устроил. Может, я и чудовище, но не убиваю без веских на то причин. Мне казалось, что ты-то достаточно хорошо меня знаешь.

— Прости.

— Прощу. Потом. Ты никогда не задумывался, насколько эмоции мешают жить? Искажают восприятие, подталкивают к алогичным поступкам...

Капля вина поползла по подбородку Стального Короля.

— Я бы мог сразу связать твоего брата с Лунной. Но нет, я пошел навстречу его желаниям, дал ему время разобраться с эмоциями... убедиться, что его альва вполне жива и жить будет... я не отсылал ее, не запрещал встречаться с ней. Я закрыл бы глаза на ее присутствие. И позаботился бы, чтобы при дворе к ней относились со всей возможной почтительностью. Моя матушка даже согласилась принять ее в число своих фрейлин.

Неслыханная честь для полукровки.

— Более того, я ведь сказал и тебе, и твоему упрямому братцу, что все его дети... вне зависимости от того, кто их мать, будут равны в правах.

Это много. Но недостаточно.

Только Стальной Король не поймет, почему недостаточно. Будь на месте Виттара кто-то другой, возможно, он сумел бы подыскать нужные слова. А Виттар и пытаться не станет.

— И в результате вы оба сделали из меня посмешище. Поэтому повторяю вопрос: что мне с вами делать?

Ответа у Виттара не было.

На день раньше... всего на день раньше, до появления беловолосой девчонки на пороге дома... когда эта несостоявшаяся свадьба существовала лишь в виде слухов.

И побег был бы ослушанием, но не вызовом.

— «Хроника» даст опровержение... вернее, извинится перед читателями. Свадьба состоялась, — Король запрокинул голову и прикрыл глаза. — Свадьбы состоялись... но редакция газеты допустила роковую ошибку, вследствие которой информация была искажена... Следует читать так: узами законного брака сочетались Оден из рода Красного золота и Эйо...

Король поморщился, но продолжил:

— А также Кэри из рода Лунного железа и...

На сей раз пауза была долгой: Стальной Король думал.

— Проклятье! Этого тоже награждать не за что... Брокк из рода Белого Никеля. Кстати, отправь за ним кого-нибудь. Невеста будет представлена ко двору, как и планировалось.

Награда? Скорее наказание. Мастер предпочитает избегать балов, впрочем, как и женщин. Стыдится своего уродства.

И удержит ли стаю?

Сам — вряд ли.

Но он достаточно разумен, чтобы не отказываться от помощи.

Все-таки родственник.

— Я оставлю за девочкой майоратные земли и родовую жилу с правом передачи в наследство, но не более того. Остальное отойдет Короне. Пока под патронаж, дальше будет видно.

Стальной Король окончательно вернул себе прежний сонный облик.

— Теперь что касается вас... Виттар, отдых в родовом поместье пойдет тебе на пользу. Займись делами рода. В Городе тебе появляться не следует, при дворе — тем более...

Что ж, могло быть хуже. Да и ссылка вряд ли продлится долго.

— Оден... если он настолько здоров, чтобы бегать, то и к службе вернется. Гримхольд ждет его.

Виттар хотел было возразить, но наткнувшись на взгляд Короля, замолчал.

Гримхольд.

Память.

И наказание. Не тем, что Оден окажется заперт в крохотной полуразрушенной крепостице, но тем, что из всех существующих крепостей, Король выбрал именно эту.

— Сам разрушил, сам пусть и восстанавливает... а заодно Перевалом займется. — Стальной Король поднялся. — И больше бегать не советую.

— Когда ему отправляться?

— Сутки. Надеюсь, хватит на сборы и прощания?

Сутки — это много...

## Глава 44. Гримхольд

Стеклянные горы проплывали внизу. Сине-зеленые гребни ледников и черные, обсидиановые спины. Древние звери, чей покой некогда был нарушен.

И Оден слышал далекий рокот, в котором чудилась не то жалоба, не то приветствие.

Многое изменилось.

Исчезло русло дороги, затопленное лавой, погребенное под камнепадами. И сами очертания предгорий стали иными. Со склонов подымались гибкие тяжи, словно пуповина, соединявшая с землей воздушные опоры. И металлические крылья их, раскинувшиеся широко, лоснились. Широко раскинулась паутина моста, порой спускаясь к самым вершинам, цепляясь за камни и острия направляющих башен.

Скользили по ней ремонтные механомы, спеша зарастить случайные разрывы.

— Уже почти, — сказал Оден, проклиная себя за чрезмерное любопытство.

И Эйо кивнула, но глаз не открыла, и пальцы не разжала.

Она всю дорогу просидела вот так: прямо, вцепившись обеими руками в металлический поручень и зажмурившись. Оден пытался успокоить, но его радость не слышала. Да и, кажется, не замечала его присутствия. И даже когда обнял, не шелохнулась.

— Ненавижу, — она открыла рот, когда вагончик дернулся и замер, чтобы спустя мгновенье соскользнуть на нисходящую нить. — Ненавижу мосты... и порталы тоже.

Ее дракон, до того момента сидевший смирно, засвистел. Поддерживал морально?

— И горы... и вообще...

Эйо шмыгнула носом.

— Почему нельзя было просто дорогу построить? Обыкновенную? По земле... ехали-ехали... и приехали бы... на дилижансе...

Дорога есть, вернее тропы, прорезанные в застывшей лаве. Явные и тайные. Облюбованные контрабандистами, ворами и теми, кто считал войну неоконченной. Небезопасные.

Долгие.

И Одену предстоит навести порядок.

Да и ехать по этой дороге — сомнительное удовольствие.

— ...или верхом. Или пешком.

Дракон потерся о щеку Эйо, и она все же открыла глаза. Благо, вагончик медленно сползал в ущелье. Сошедший некогда оползень обнажил исконную породу. Желтый, бурый, зеленый слои перемежались, выплетая причудливые узоры, и омытые недавним дождем, они переливались сотнями оттенков. Но главное, исчезла пустота, так напугавшая Эйо.

— Извини, — она потерла раскрытой ладонью нос. — Я не боюсь высоты, но... это даже не высота. Это жуть какая-то!

— Уже все. Почти.

— Ты что, всю дорогу вот так... держал меня?

— Да.

— Спасибо, — все же она немного расслабилась, и поручень, наконец, отпустила.

Вагончик опускался.

Он был небольшим и весьма комфортным, но вряд ли использовался часто. Внутри еще пахло деревом и кожей, и ковер, и крохотный дорожный столик, под которым умещался короб со столовым сервизом на две персоны, и сам сервиз, и меховые одеяла, выглядели совершенно новыми.

— Нас ждут, да?

Эйо потрогала длинный ворс.

— Ждут.

— И знают, кого ждут?

— Знают.

Оптограмму отправили еще позавчера, и Оден лично проследил, чтобы ее продублировали на исходной станции.

— Нет, я не о том, что ты прибудешь... я про... — она вздохнула. — Меня там точно видеть не готовы. Они думают, что я...

— Эйо, тебя не должно волновать, что они думают. Ты — моя жена. Все.

Для него. Не для нее.

И переубеждать бессмысленно. Она снова осталась без дома. И вероятно, мир кажется ничуть не более надежным, чем этот вагончик, скользящий по паутине металлических нитей.

— Ты моя жена, — повторил Оден на ухо. — И я никому не позволю тебя обидеть.

Станция начиналась с двух кружевных опор, выглядевших столь ненадежными, что Оден и сам засомневался в том, что они и вправду способны выдержать тяжесть сети. Металлические тяжи звенели от напряжения. Гудело живое железо, пробираясь по тончайшим патрубкам, и медленно разворачивались черные крылья, собирая солнечный свет.

Вагончик поставили на якорь и подали сходни.

Пахло асбестовой пылью. И раскаленным металлом. Сухим навозом. Дымом. Деревом. Звенели отбойные молотки. Раздавался скрежет и лязг. Слева, из огромной вагонетки, напоминавшей китовую тушу, выгружали доски, катили по настилу массивные бочки, перевитые сетями. И царящее вокруг безумие странным образом успокоило Эйо.

— Город отстраивается, — Одену приходилось перекрикивать и голоса, и шумы, обычные для порта, каким бы он ни был. — Когда дорогу откроют здесь будет...

Она покачала головой и коснулась уха: не слышит.

А встречали трое. Черный мундир разведки, и двое армейских. Все при чинах. Регалиях.

Наградах.

Приветствие было кратким. Сдержанным. Никого из троицы Оден не знал, но возможно, что и к лучшему. Новое место. Новые люди.

Дом на ближайшие года два. Возможно, что и дольше.

— Боюсь, что на Гримхольде только-только расчистку начали. И условия здесь не самые подходящие для... леди, — Нагор из рода Меди говорил со всем возможным почтением. Но вот взгляд его задержался на Эйо чуть дольше дозволенного.

Любопытство?

— Если леди будет угодно, — спокойно продолжил Нагор, — то в Эртейне для нее подыщут дом. Моя супруга с удовольствием помогла бы вам обустроиться.

Эртейн, если память не подводила, был небольшим городком лигах в двадцати... и наверняка там и вправду условия получше.

— Нет. Спасибо.

Она боится.

И оставаться здесь. И уезжать.

Дома различались по цвету. Их возводили из неоструганных досок, которые быстро теряли свой исконный, светло-золотистый окрас. И чем старше было строение, тем более темными были его стены.

Грязь.

Смрад.

Опилки. Перестук молотков, визг пилы. Лужи в свиных загонах. Коновязи. Кабаки. Бордель и высокий, разрисованный аляповатыми картами, игорный дом.

Людей в форме много, но не меньше и тех, кто подтягивался к Гримхольду в надежде просочиться на запертые тропы, провести по ним караван с живым ли грузом или же с редкими товарами, что сулят немалую прибыль на той стороне.

От низкой чайной отчетливо несет опиумным духом...

А вот у казарм почти чисто. И двухэтажное строение офицерского общежития, возведенное впритык к скале, выглядит вполне себе надежным. Да и гостиница имеет вполне приличный вид, в отличие от той, которая вплотную примыкает к борделю. Номер тесноват. Небольшая гостиная с узким окном, которое забрано решеткой. От подоконника сквозит, да и рамы рассохлись. Пол скрипит. Ковер местами протерт. Спальня, в которой с трудом уместились огромная кровать, массивный шкаф с треснувшей короной и секретер, почти закрывший единственное окно.

— Ну... не так и плохо, — сказала Эйо, трогая лоскутное одеяло. Поверх него на кровати возвышалась гора из подушек.

Неплохо.

Крыша не протекает.

И воду горячую подадут по первому требованию, правда, таскать будут в ведрах, а вместо ванны наполнят высокую бадью, но и вправду, случалось и хуже.

— Чисто... и вид из окна милый.

Поросший сизой травой склон, кусок коновязи и улица.

— Эйо, возможно, тебе и вправду будет лучше переехать в Эртейн.

Нахмурилась.

Стянув перчатку, положила на кровать.

— Мы выберем дом, такой, который тебе понравится.

Вторая перчатка легла параллельно первой.

— Наймем прислугу...

...и охрану.

— Я буду приходить по возможности. Заодно научусь порталы нормальные строить.

...на двадцать лиг королевского поводка хватит.

— Здесь я стану мешать? — она смотрит не на глаза, на руки, на золотую лозу и гроздья железного винограда.

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что скоро здесь зарядят дожди. Будет сыро. Холодно. Грязно. Здесь уже повсюду грязь, ты же видела.

Кивок: видела, но грязь пугает меньше, чем незнакомый город.

— Мне не нравятся условия, в которых тебе придется жить.

— Бывало и хуже.

— Бывало, — Оден присел рядом.

Вереск, серебро и мед... и серебра стало больше, а меда — капля. Но запах все равно дурманит.

— Но это не значит, что ты должна и дальше мучиться.

Обняла, прижалась и затихла.

— Если есть возможность устроиться с комфортом, то почему бы не использовать ее? Давай, хотя бы попробуем?

— И что я буду делать в этом... Эртейне? — название городка Эйо выговорила так, что стало понятно: он ей заочно не нравится.

— То, что хочешь. Там, полагаю, уже подобралось неплохое общество. Те же офицерские жены...

Фыркнула.

— Найдешь себе подруг. Вступишь в клуб. Или свой организуешь. Будете устраивать благотворительные вечера. Или там выставки. Сплетничать...

— Оден, они меня не примут.

— Не узнаешь, если не попробуешь.

В ее волосах невидимки не удерживались, выскальзывали стальными щепочками.

— Эйо, ты неверно оцениваешь ситуацию. Это ты можешь не принять кого-то.

Молчание. Вот же упрямое существо.

— Если не хочешь в Эртейн, то твой брат не откажется принять тебя в Долине.

...вот только Одену туда хода нет. Не хватало еще раз нарушить приказ Короля.

— Я справлюсь, — Эйо нежно касается подбородка. — Просто дорога и... все опять поменялось. Но я справлюсь.

— Знаю, радость моя.

— Ты... пойдешь в крепость?

— Завтра.

— Один?

Хотелось бы солгать, что да. В конечном счете, Гримхольд — это всего лишь место, ничем не отличающееся от мест иных. Сколько таких крепостей?

Сотни.

Вот только умирал Оден в этой.

— Я с тобой, — Эйо всегда умела слышать его. И отказываться он не стал.

С утра зарядил дождь. Мелкий и мутный, он смешал потускневшую небесную лазурь с грязью, и дорога, подсохшая было, вновь размокла. Зато скалы отливали прозеленью. И подъемник медленно полз по осклизлому боку горы.

Эйо стояла, обняв Одена, спрятавшись под тяжелым его плащом. И близость ее, теплое дыхание, которое ощущалось сквозь ткань, придавали сил.

Скрипел ворот. И стальная клетка то и дело вздрагивала.

И Эйо вздрагивала вместе с ней.

— Гримхольд стар, как эти горы. Я не сразу это понял, — надо говорить, поскольку в тишине оживают страхи, и ее, и его собственные. — Наверняка, он не единожды переходил из рук в руки, порой разрушался, потом восстанавливался.

— Как сейчас?

— Да. Он вырастает из горы. И подвалы переходят в пещеры. Или пещеры в подвалы? Главное, что когда-то была удобная дорога. И мост, который спускался к самому дну Перевала. Внизу стояли пропускные пункты.

— Я помню. Нас тоже задерживали. Досматривали.

— А стену тоже помнишь?

— И ворота. В них как в тоннеле. Едешь, едешь и темно.

— Это потому что стена толстая. Была.

Подъемник, последний раз дернувшись, замер.

— Идем? — Эйо взяла за руку.

И первой ступила на мокрый гранитный язык. Ступила осторожно, должно быть помнила, что за спиной ее — пропасть.

От Гримхольда остались камни. Груды щебня. Кирпичи. Глина, словно потеки ржавчины. И странно видеть все таким.

— Не было предупреждения, — Оден знал, куда должен пойти. — Ультиматума. Условий. Просто туман. Смотри.

Склон сползал к реке, разноцветный, как то одеяло из гостиницы. И по нему, неумелые, зыбкие, карабкались туманы. Соскальзывали и вытягивались над водой белыми саванами. Сквозь прорехи проглядывало серое полотно воды.

— Мы успели закрыть ворота, но и только.

Гудели барабаны. И сама земля отзывалась на зов Королевы. Она выпускала змеи лоз и колючие тернии впивались в скалу, вырастая штурмовыми лестницами. Хрустела кладка. И громко хлопали разрыв-цветы.

Закрыв глаза, Оден слушал камни.

Все, как тогда... разве что дождя не было. А сейчас омывает лицо, стирает горечь.

— Оказывается, я должен был отступить.

А не играть в героя.

— Я думал. Я спас бы многих, но...

...был Перевал. И город за ним. Молодая жила, которая могла погибнуть. Король... и клятва.

— Ты остался, — его радость тоже слышит жалобы гор. И хорошо, что только их. Голоса, которые стояли у Одена в ушах, сводили с ума.

Обвиняли.

Желали мести.

Ведь получается, что все зря... и мальчишки, легшие на стене. И отчаянный зов, на который откликнулась жила. Усилие, на грани возможного и за гранью его. Прорыв. Огонь.

Боль.

И четыре с половиной года темноты.

Подвиг? Или глупость?

— Ты сделал то, что должен был, — Эйо заставляет очнуться. — Тебе нечего стыдиться.

С нее слетел капюшон, и на светлых волосах блестели капли дождя.

— Вот здесь... — он узнал это место, крохотный пятачок на гранитной ладони. И камень здесь ничем не отличается от иных камней. — Здесь я умер. Почти.

Эйо вздохнула и прижалась щекой к раскрытой ладони. Пальцы она разгибала силой.

— Ты жив. И я. И остальные тоже... и жить будем. Я уеду в Эртейн, а ты останешься здесь. Будешь возвращаться, хорошо бы каждый день, но как получится. Хотя скоро зима и ночи будут долгими. Я буду ждать тебя каждый вечер. И буду злиться, когда ты не приходишь. Скучать. Письма писать... и ты тоже однажды напишешь брату.

...с ним получилось попрощаться, но как-то так, что осталась заноза под сердцем.

— Сначала просто письмо. Ничего важного, расскажешь, как тут обустроился... или спросишь про то, как он справляется. А он ответит. И когда-нибудь вы снова научитесь доверять друг другу.

Возможно.

— Ты же все равно любишь его. А он — тебя. Можешь ворчать, сколько хочешь, но это правда. И не вздыхай, я точно знаю.

Знает, радость зеленоглазая.

— А по весне тебе надоест мотаться, и ты построишь дом. Небольшой, для двоих... и вереск зацветет. Ты говорил, что здесь много вереска...

Он и вправду расцвел по весне, упав на склоны гор бело-лиловым покрывалом. Солнце раскалило камень и землю, и медвяный аромат вскружил голову.

Мне хотелось петь и кричать.

И еще сделать какую-нибудь глупость.

Например, упасть навзничь и лежать, глядя в небо. О да, я знаю, что леди не бегают по вересковым пустошам, и не визжат, что оглашенные, и от мужей законных не отбиваются.

...правда, от него отобьешься.

Падает рядом, отфыркивается и взгляд такой укоризненный, что того и гляди совесть проснется.

Только Оден на мою совесть рассчитывать не привык. И перехватив меня лапой, подкатывает ближе к себе, сует нос в ухо и дышит шумно. А вроде бы взрослый, солидный... щекотно, между прочим.

И будут ведь говорить, что это я на него дурно влияю.

Заваливаясь на бок, я пытаюсь оттолкнуть его лапой, но попадаю в пасть. Оден нежно прикусывает подушечки. Полнейшее безумие, но мне хорошо...

...осень осталась позади.

Эртейн, небольшой некогда городок, стремительно разраставшийся. Здесь дощатые хибары липли к старым дома, что кирпичным, что деревянным, но одинаково солидным, при неизменных колоннах, лестницах и мраморных вазах, в которых скапливалась вода. Мощеные камнем улицы зарастали грязью, а дождь лишь размывал зыбкие грани условностей.

Я не хотела оставаться.

А Оден не хотел оставлять меня, но водил по дому, прислушиваясь к старческому его кряхтению. Прежние хозяева не слишком-то хорошо о нем заботились. И паркет из светлого бука потемнел, зарос грязью, а кое-где вздулся горбами. Двери скрипели. И стекла были мутны. На древней ванне шрамом выделялась кое-как заделанная трещина. И бронза кранов позеленела.

— Вряд ли так просто найти подходящий дом, — я обняла помрачневшего мужа. — И этот неплох. Надо просто им заняться.

Эту ночь мы провели вдвоем.

И следующую тоже...

Но ему все равно пришлось уйти.

Гримхольд. Перевал. Мосты и опоры. Дорога, которой пока не было. Мертвая крепость. Город. Контрабандисты. Отступники. Дезертиры.

Воры.

Убийцы.

Золотоискатели — кто-то пустил слух, что с Оденом в горы пришли золотые жилы, и по первым морозам к Перевалу потянулись безумцы, одержимые желанием разбогатеть.

Оден говорил о них с раздражением. Он возвращался, когда мог, почти всегда уставшим, часто — злым, иногда — задумчивым и способным лишь на то, чтобы добраться до кровати. Он просил посидеть рядом, и я садилась, рассказывая о мелких сплетнях мелкого же городка...

Да, меня приняли.

С недоверием. С опаской. С настороженной завистью, сквозь которую сквозило ожидание: когда же мой бедный супруг поймет, какую совершил ошибку.

А он не понимал.

Упрямый.

...зима пришла с первым снегопадом, который длился трое суток.

Дорогу завалило.

И Эртейн замер, полусонный, ленивый, согретый каминами да очагами.

Зима — время долгих вечеров. И сплетен, уже утративших прежнюю остроту.

Посиделок за чаем и рукоделием.

Лавин.

И взрыва, эхо которого долетело до нас.

Ожидания, затянувшегося на полторы недели. Я порывалась сбежать. И останавливала себя, уговаривая, что там, на Перевале, стану лишь помехой. Что Оден занят.

Он вернется.

Или отправит записку. Даст знать, что с ним все в порядке... и не только с ним. Горе и страх объединяют. И дни сменялись днями. Моей выдержки хватило на семьдесят два часа, а потом я приказала седлать лошадей. Вот только дорога оказалась перекрыта. Нас не пустили дальше блок-поста.

Приказ.

...когда Оден все-таки появился, я запустила в него фарфоровой супницей. И разревелась.

Всхлипывала долго. Со слезами уходила боль.

А немота оставалась.

Оден пытался успокоить, говорил что-то, целовал, гладил, а я только головой мотала и цеплялась за него, но тут же отталкивала.

— Ты... — от него пахло застарелым едким потом и пылью, и кровью, и металлом. — Еще раз... так... сбегу.

— Не позволю.

— Я... с тобой отправлюсь. В гостиницу...

— Гостиницы больше нет, Эйо.

Взрыв. Рухнувшая опора. И оползень, который накрыл половину небольшого городка. Жертвы и похороны. Чернота траурных нарядов и белые саваны у разверстых могил.

Руки Одена, что сжимают мои плечи так, словно он опасается, что я уйду следом.

И я наклоняю голову, прижимаюсь к ладони щекой.

...завалы расчищали долго. И городок сам собой отступил от коварного склона. Я знаю, что его перестраивали, теперь уже по плану. Крепили скалы, выводили по граниту сеть живого железа. Трое суток без сна, почти на пределе. И Оден, добравшись домой, свалился на диване в гостиной и заявил, что будет спать.

Слово сдержал.

Я только утром смогла уговорить его перебраться в спальню, и то пообещав, что буду рядом.

Была.

Дни ко дням, разноцветные бусины на нити времени. И каждая что-то да несет...

...и время зимы иссякло.

Весна пришла с солнцем и ветром, с подводами, потянувшимися к Перевалу и приемом в городской Ратуше. Кто знал, что Оден умеет ревновать.

Люто.

До вздыбленной гривы, продравшей мундир, до оскала, до потемневших глаз и потери речи.

Был ли повод?

Был танец с незнакомым, но чрезмерно любезным офицером, вероятно из новых, ищущих приключений.

...и настойчивое желание его продолжить знакомство.

...и чужой запах на моих перчатках.

...и двусмысленная шутка майора, что за красивой женой особый присмотр нужен.

Про шутку и запах я выяснила позже, а в тот миг поняла, что Оден готов убить. И взяв за руку, увела. Уже в карете, позволив содрать эти треклятые перчатки, сказала:

— Собака ты глупая...

Оден же выдохнул и сдавил меня до боли.

— Убью, — прошептал он, целуя за ухом. — Если бы ты знала, что они говорят...

— Знаю. Чушь.

Те же, что в дамских салонах.

— Не верь.

— Не буду, — он успокаивался медленно, и я перебирала золотые иглы в волосах. — Дом почти достроили. Он меньше этого... и не такой удобный, но... ты же переедешь?

— Конечно.

Мой новый дом был полон света и весеннего робкого тепла. В нем пахло свежим деревом, и лаком, и камнем, шерстью, Оденом и мной.

А чуть позже — южным теплым ветром.

И этот запах остался даже в поместье, куда нам разрешили вернуться на три дня: у дома Красного Золота появился наследник, медноволосый мальчишка с бледно-голубыми глазами.

Виттар был горд и смущен.

И еще растерян.

Он впервые был живым и... больше чем когда-либо прежде похожим на Одена.

И хорошо, что эти двое смогли, наконец, поговорить друг с другом, пусть бы для этого им понадобилось поорать, подраться и напиться, а весь следующий день Оден провел, лежа в постели и прижимая ко лбу бронзовую лошадь.

— Сложно, — сказал Оден позже, когда все-таки нашел в себе силы с лошадью расстаться. — Я все еще не могу привыкнуть к тому, что он взрослый.

Мой брат сказал мне то же самое.

Но с Брокком мы виделись часто, все же воздушный мост — его детище.

...и драконы.

...и неторопливые, похожие на стальных китов, цепеллины, что медленно плыли по небу, открывая новые пути.

— Мне всегда больше нравилось делать корабли, — признался братец, — а пришлось оружие.

О своей жене он не заговаривал, когда же я спросила, ответил:

— Мы оба привыкаем друг к другу. Думаю, со временем все наладится... я хотел бы показать ей море.

А потом началось вдруг лето.

С дурмана и южного ветра, который пришел и остался, чтобы расчесывать вересковые гривы склонов, звать... и день ото дня зов становился все более сильным. Однажды я очнулась во дворе.

Не человеком.

Желая одного: бежать... куда? За ветром.

В тот раз я вернулась... и в следующий тоже... но чем дальше, тем тяжелее было держаться. А еще Оден...

— От тебя пахнет иначе, — он ходил по пятам, позабыв обо всем, кроме меня. День. Второй. И третий. — Извини, но... если бы ты знала, как от тебя пахнет...

— Как?

— Серебром. И вереском. И медом.

Ветром. Землей. Родниками.

Чем-то давным-давно утерянным, позабытым.

И однажды я не выдержала...

Мы бежали по лунному следу. И по воде. И по бело-лиловому расшитому медвяными нитями ковру. По миру, который существовал лишь для двоих.

В этом мире не было ни правил, ни запретов.

И утомленная игрой, я возвращала человеческий облик, ложилась, прижимаясь к золотому боку, засыпала совершенно счастливой. Сквозь сон слышала, как поют родники, и водяные, и огненные. Просыпалась и вновь бежала.

Это длилось вечность, а выяснилось: всего-то три дня. И однажды зов исчез, а сны стали просто снами. Но сохранились горы, солнце и вересковые пустоши. И безоглядное, какое-то невообразимое счастье, от которого мне хотелось петь и кричать.

И еще сделать какую-нибудь глупость.

Например, упасть на землю и лежать, глядя в небо. И лучше, если вдвоем. Для одной меня небо слишком большое.

Я устраиваюсь на животе Одена.

— Эйо... — он перебирает отросшие волосы. — От тебя опять иначе пахнет.

— Плохо?

— Нет... хорошо. Очень хорошо. Теперь и золотом тоже.

А потом задумчиво так добавляет:

— А у волков гон зимой...

Спустя полгода Одена призвали ко двору. Рождение наследника престола — хороший повод, чтобы подарить королевское прощение даже тому, кто о прощении не просит.

И земли за Перевалом получили нового наместника.

— Это Король, — вздохнул Оден, укладываясь рядом. — Он всегда добивается того, чего хочет... ну зато в ближайшие пару лет он точно не умрет.

Что ж, пожалуй, это можно было считать хорошей новостью.

— Зато тебе не придется дом перестраивать...

— Угу, — мой муж погладил живот.

— И климат там лучше...

Оден вздохнул.

Он уже привык к Перевалу. Да и я, честно говоря, тоже.

Но наш сын появился на свет в Долине, в середине весны. У него были светлые волосы, россыпи родинок на обеих щеках, и яркие, зеленые глаза...

Лоза действительно сумела прорасти сквозь камень.