# Медведица, или Легенда о Черном Янгаре

Карина Дёмина

Вновь история о любви, о кровной мести, женском коварстве и мужской слабости. О том, что верность не купишь, но продать всегда можно. Об оборотнях, на сей раз традиционных, и о том, что человек всегда в состоянии переломить судьбу.

Что будет: Север, немного финской мифологии и нечисти (правда, здесь будут лишь мотивы), богов, героев негероического плана, дева-оборотень и Черный Янгар, человек, лишенный души.

Чего не будет: опять же легких побед и слабых врагов.

## Глава 1. Слово о Черном Янгаре

Кто не слышал о Янгхааре Каапо, прозванном Черным?

О том, что зачат он был в беззаконную слепую ночь, отданную на откуп бельмяноглазой Акку, богине запретных дорог и ненаписанных судеб. Темно ее лицо, а губы зашиты суровой нитью.

Раз в год спускается она на землю.

И нет ночи страшнее.

Кто не знает, что матерью Янгара стала хааши-келмо, мертворожденное дитя, оживить которое взялась старая вёльхо. Да то ли отвернулись от ведьмы боги, то ли сама она зло на семью затаила, но вышло все иначе, чем надобно. Трижды проносила вёльхо младенчика над огнем, трижды совала в ледяную воду, а после приложила губами к губам роженицы, и тогда очнулась келмо, сделала вдох, да и вытянула из матери душу. Умерла роженица.

Хотели дитя за порог вынести, но побоялись гнева богов.

Оставили.

Упреком. Напоминанием.

Сутью безымянной: слово-то поименованного к дарителю имени привязывает, обоих меняя. Оттого и не нашлось человека, который посмел бы назвать хааши-келмо.

Кто не верит, что отцом Янгара был сам Укконен Туули, ветер северный, грозовой, единственный сын Акку. Ехал он на спине слепого волка о шести хвостах да вниз глядел. На левом плече нес Укконен Туули мешок с синими молниями, на правом — гарпун из костей человеческих. И наряд его — наряд мертвеца: белая рубаха белой же нитью расшитая. Поясом из кос девичьих она перевязана. А на шее — ожерелье зубов глазных звенит.

Страшен Укконен Туули.

Голоден вечно.

Оттого и кричит, и воет, вьюги дыханием рождая.

Оттого и заглядывает в окна домов, и горе тому, кто не нанесет на стекло три руны — Иру, Тай и рогатую Навис, которая всякую тьму отвращает.

Забыла хааши-келмо про обычай?

Или родичи выгнали ненужную за дверь, желая избавиться от докуки?

А может ей, мертворожденной, самой умереть захотелось? Плохо было, душа чужая, заемная, так и не прижилась в теле, вот и выглянула хааши-келмо на зов ветра. По-всякому рассказывали.

Но сходились в одном: улеглась буря, и пораженный бесстрашием девы, отступил сын Акку. Не ударил гарпуном, не опрокинул навзничь плетью ветра, не сел на грудь, тепло выдавливая. Разлепил Укконен Туули смерзшиеся ресницы, глянул на женщину и замер, красотой сраженный. Хотел заговорить, да не посмел: испугается красавица хриплого голоса.

Прикоснуться пожелал, но побоялся руку протянуть — а ну как заморозит насмерть?

Что делать было?

И раскатал Укконен Туули перед девой ковры снежные.

Рассыпал ледяные алмазы.

И сам ступил на землю, чего не бывало прежде.

Она же, заглянув в черные, предвечной бездной подаренные глаза, потянулась навстречу. Губы коснулись губ. Руки сплелись с руками.

Искра же, из печи украденная, согрела обоих.

Живым стало сердце сына Акку. И успокоилась в нежных ладонях его отчаявшаяся душа келмо. Ночь же набросила полог, скрывая от глаз людских то, что видеть было не дозволено. И длилась она долго, куда дольше иных ночей. Но сколь бы ни силен был Укконен Туули, а и его час вышел.

И говорят, что будто бы не желал он улетать, да небо звало.

И будто бы силился он взять возлюбленную с собой, но не сумел: крепко люди к земле привязаны.

И будто бы решил Укконен Туули просить самого Таваалинен Сёппо, небесного кузнеца, чтобы сделал он крылья для той, которая украла сердце бессердечного ветра…

— Вернусь, — сказал он, и сама зима была свидетелем этого слова. — Год пролетит, и вернусь.

Улыбнулась женщина, прижала теплую ладонь к ледяной щеке, показывая, что верит и будет ждать.

И Укконен Туули в последний раз коснулся темных волос ее, которые вмиг побелели. Она же подарила ему единственное, что имело — жар своей души.

Отчего не выпало им свидеться вновь?

Одни говорят, что слишком тяжек был ответный дар Укконен Туули, что дитя, этой ночью зачатое, вытянуло, высосало из матери все силы.

Другие — что и сама-то женщина мертворожденною была, а значит, лишена дара жизнь дать.

Но есть и третьи, их история мне нравится больше.

Слабы люди.

Пугливы.

И прежде-то сторонившиеся хааши-келмо селяне, теперь и вовсе заговорили, что одни от нее несчастья. А ну как и вправду вернется Укконен Туули к жене своей названной? Останется? И не будет больше дня, но только ночь беззаконная. Исчезнет тепло, отступив перед вьюгами лютыми. И что случится с людьми тогда?

Всех погубит она. Выморозит.

Шло время.

Рос живот у хааши-келмо.

И все чаще звенели небеса грозами далекими, сверкали белыми молниями, что вылетают из-под небесного молота. Видать, уговорил Укконен Туули кузнеца. И тот спешил, ковал для человеческой женщины крылья…

Да только не становилось спокойнее людям.

Уйдет она. А что будет после?

Не захочет ли вернуться?

Отомстить за прошлые обиды?

И каждый вдруг вспомнил все зло, которое прежде чинил, зная, что не посмеет безымянная ответить… кем она была? И кем стала? И кем еще станет, если дозволить?

Не колдовство, но страх менял людей.

Зверели.

Тогда-то и решено было: выкопать на лесной поляне глубокую могильную яму, выслать ее можжевеловыми ветками да суходольником, что дурманит разум. Оставить в яме семью семь кувшинов с водой, и семью семь хлебов.

А сверху, как водится, курган насыпать.

И пусть гуляет ветер. Пусть зовет возлюбленную, да всем известно: нет ветрам под землю ходу.

Не найдет Укконен Туули свою женщину.

Решит, что не дождалась, да вернется на небеса, забудет о неверной…

…а и светлые боги на людей не прогневаются, что на роженицу руку подняли.

Так и сделали.

Обрядили несчастную в наряд похоронный. Заплели ей семь кос, на семь дорог посмертных. Обвязали ноги свежими оленьими шкурами. И живот поясом змеиным заперли.

Плакала хааши-келмо, умоляла пощадить, если не ее, то хотя бы дитя нерожденное. Руки женские к животу тянула, показывала, что шевелится он, но не нашлось жалостливых.

Всяк за своих детей боялся.

И встал посреди поляны новый курган, высокий, черный, и сколь ни сеяли на нем траву — не прорастала. А из кургана будто бы голос доносился, сначала плач, после — крик да такой, что сбежались на него волки со всей округи, и три дня выли, не замолкая.

Копали.

Пытались добраться до той, что звала…

А после раздался плач младенческий. И больше не кричала хааши-келмо, но пела колыбельные… долго пела. Только и у нее иссякли силы. Случилось это перед самой беззаконной ночью.

Вновь упала на землю беспроглядная тьма.

И спустился Укконен Туули. Спешил он, подгонял черного волка, который и без того тенью летел по-над землей. Прижимал сын Акку к груди серебряные крылья, легкие, как звездный свет, и крепкие, будто Северные горы.

Улыбался, грозный, предвидя встречу.

И с нежностью трогал огненную искру, которую носил на груди.

Спешил, но опоздал.

Пустым был дом. И никто не вышел на зов. Напрасно метался по снежным сугробам волк. Звал свою женщину сын Акку. Но молчание было ответом. И гнев прорастал в сердце, которое прежде не ведало такой боли.

Может, и вправду ушел бы Укконен Туули на небеса, поверив, что предала его возлюбленная, да только услышал он горестный плач. Не человек — волчица сидела у кургана. Выла. И скребла когтями мерзлую землю. Понял тогда Укконен Туули, что произошло.

Ударил он по кургану белой молнией.

Обрушился всей яростью ветра грозового.

Клыками вьюги вцепился. Грыз. Рвал. Терзал нещадно. Сам себя ранил, и черная кровь бездны падала на землю, ее отравляя. Отступила земля, признав за сыном Акку право спуститься. Вернула возлюбленную, да только поздно. Мертва была хааши-келмо. Молчало ее сердце. И губы, сколь ни целовал их Укконен Туули, оставались холодны, не принимали назад подаренную искру.

Упали небесные крылья.

И положил на них Укконен Туули жену, сам же лег рядом, уговаривая вернуться с запретного пути. Пусть бы всего на миг.

Услышав мольбы его, сжалился Пехто, хозяин подземного мира, отпустил ненадолго душу хааши-келмо. Верно, отдал бы и вовсе, но не имел такого права: и боги подчиняются законам.

— Ты вернулся, — сказала хааши-келмо, заглянув в черные, словно первозданная бездна, глаза возлюбленного. — Я знала, что ты вернешься за мной. И ждала.

— Я принес тебе крылья.

Улыбнулась она и покачала головой: уже почти дошла душа, ступила на мост костяной, вдохнула горький туман Черноречки и отдала воде свое отражение. Скоро и вовсе забудет она, кем была. Умоется мертвой холодной водой и, очистившись от бед и страданий, переродится.

И судьба ей — вернуться на землю в новом обличье.

Знал Укконен Туули, что будет к ней милостив хозяин подземного мира.

Подарит иную, красивую жизнь.

Да и другие боги присмотрят… есть такие люди, о которых говорят, что будто бы сама Лиепе, мать всего сущего, их при рождении поцеловала. Удачливы они. Красивы. Здоровы. И горести, беды обходят их стороной.

— Отпусти, — попросила душа, цепляясь за белые руки ветра.

Поцеловал Укконен Туули возлюбленную с печалью, зная, что уже никогда не встретится им, а если и выпадет встреча, то не вспомнит душа перерожденная о том, что было с нею прежде.

Не посмотрит на Укконен Туули с былою нежностью.

Не протянет к нему рук.

Не назовет любимым…

— Не печалься, — просила хааши-келмо, коснувшись ледяной руки. — Я уйду. И я останусь с тобой. У нашего сына твои глаза… поклянись, что не оставишь его.

— Клянусь.

И завернув тело возлюбленной в небесные крылья, положил его Укконен Туули в курган. Тогда-то и увидел молодую волчицу, что забралась в яму и легла, согревая младенца собственным теплом. Он же пил ее молоко.

Взял Укконен Туули сына на руки.

— Имя тебе будет Янгхаар, — сказал он, глядя в черные глаза ребенка. — Клинок ветра.

Падала кровь сына Акку на младенца, но не причиняла вреда, лишь темной становилась кожа. С той поры вмиг зарастают на ней любые раны. И не страшны ей ни холод, ни жар.

Обратил он взгляд на волчицу.

— Оберегай его… я вернусь.

Долго длилась та ночь. Столь велики были гнев и горе сына Акку, что никто из богов не посмел встать на его пути. Выл грозовой ветер. Гнал снежные табуны. Спустил с поводка сцепки диких вьюг. Рассыпал ледяные клинки. Никого не щадил.

Выпил тепло из домов.

Сорвал крыши.

Вывернул стены и двери открыл, впуская бельмяноглазую Акку. Лунный серп ее срезал нити жизней, и падали души в бездонную корзину, где томиться им до скончания времен.

Мстила мать за сына.

А он, поняв, что больше не осталось живых, вернулся к кургану…

Что было дальше?

Кто знает…

Быть может, и вправду остался Янгхаар в волчьей стае, которую отныне возглавил черношкурый вожак, зверь огромный и страшный.

Быть может, взял Укконен Туули сына в ледяные чертоги Акку, где и растил, пока человеческая кровь не потянула Янгхаара к земле.

Быть может, подбросил младенца в каменный храм Акку, один из тех, про которые говорят, что их не существует вовсе…

Всякое говорят, в одном лишь сходятся: волчица вскормила Янгхаара Каапо своим молоком. Оттого и поросла его грудь черной густой шерстью. Оттого и способен он понимать, о чем плачутся волки. Оттого и сам, нет-нет, да перекидывается в зверя…

О да, кто не слышал о Янгхааре, прозванном Черным?

О том, что однажды появился он при дворе кёнига Вилхо Кольцедарителя, тенью проскользнув мимо неусыпной стражи. И сказал, будто бы плоха эта стража. И смеялся, вытанцовывая под градом стрел, но ни одна не коснулась темной кожи. Он же собрал все стрелы и подбросил к потолку, и ни одна не упала, все вонзились в золоченое дерево. А Янгхаар предложил кёнигу службу.

— Бессчетно врагов у тебя, — сказал он, остановившись у подножья золотого трона. И запрокинув голову, смотрел прямо в глаза Вилхо. — Прими мою клятву и дай мне сотню воинов. Увидишь, вскоре не останется непокорных твоей воле.

— Ты нагл, — кёниг встал.

Огромен он был. И солнечный свет окутывал Вилхо дивной броней. А голос его заставлял сотрясаться колонны в зале. Но не отступил Янгар.

Не попятился даже.

И лишь когда приблизился кёниг, в знак покорности опустился сын ветра на одно колено.

— Я знаю, о чем говорю…

И кёниг, положив ладонь — а слышала я, что они у него тяжелы, и не каждый мужчина способен выдержать вес золотой руки Вилхо — отвечал:

— Что ж, тогда я приму твою клятву и службу. А потом мы разделим хлеб, потому что таков обычай на этой земле.

— Знаю, — ответил Янгхаар, поднимаясь. — Помню.

И никогда больше он не перед кем на колени не становился. Что же до Вилхо, то он сам преподнес гостю золотые браслеты, и на пиру усадил по правую руку, на турью шкуру, и подал рог с южным сладким вином…

…и клятву выслушав, дал власть над сотнями аккаев.

Напомнил лишь:

— Ты обещал, что Север покориться моей воле.

Так и вышло.

С той поры звали Янгхаара не Клинком Ветра, но Мечом Вилхо, праведным и беспощадным. И легли под тем клинком мятежники, не желавшие признавать кёнига. А за ними поклонились Вилхо свободные вайены, сдались злые каамы, и даже бледнокожие золотоволосые туиры, которые хвастались, что не победить их в бою, назвали Вилхо своим кёнигом.

А ему все было мало.

И вновь выходили в море драконоголовые корабли, неслись по долинам всадники с волчьими головами на щитах, гудели рога, требуя одного: смирить гордыню, поклонится Вилхо Кольцедарителю малой данью, избегая большой крови.

Зол его Меч.

Ненасытен.

Точит его изнутри голод неутолимый, от отца, Укконен Туули, доставшийся, гонит вперед ярость, и черная предвечная бездна клокочет в крови.

Силен он дареной нечеловеческой силой.

Умел.

Свиреп, словно дикая вьюга.

И сердца лишен: побоялся Укконен Туули, что не выдержит оно, человеческое, той боли, которую он сам испытал, не захотел, чтобы страдало единственное дитя, вынул сердце из груди да спрятал.

Потому не ведает жалости Янгхаар Каапо.

Карает отступников. Стережет границу. И горе тому, кто посмеет бросить ему вызов.

Кто не слышал о Янгхааре Каапо?

Но верно, мало правды было в этих сказках, если мой отец решил его обмануть.

## Глава 2. Время Ину

Тот год выдался тяжелым для моего отца. Почтеннейший Ерхо Ину, прозванный Тридуба не то за мощь, не то за редкостное упрямство, по первым дождям вернулся в Лиси й лог. А ведь прежде в родовое поместье Ину отец заглядывал нечасто.

Забравшись под крышу конюшни — и высоко, и сухо, и вид открывается чудеснейший — я жевала хлебную корку и смотрела, как медленно тонет в весенней грязи поезд. Мелкий дождь вымочил стяги и пышные собольи хвосты на копьях — знак древности и силы рода. Понуро брели кони, а нарядные плащи отцовской стражи поблекли, будто выцвели. И сами всадники сгорбились…

…дождь шел седьмой день кряду.

Дорогу размыло. И нарядный, расписанный багрянцем и золотом возок, засел в ямине. Бурая жижа, ее заполнявшая, верно, до самых дверей поднялась. И засуетились люди, кинулись выталкивать, совать под колеса жердины, еловые лапы. Возничий, привстав на козлах, взялся за хлыст, разрисовывая черные спины битюгов алыми полосами.

И я закусила губу: мне было жаль лошадей.

Управляющего тоже, которого всенепременно выпорют за яму. Но лошадей — больше.

Вот возок качнулся. Я почти услышала, как натужно скрипят колеса, проворачиваясь в глиняном месиве, как всхрапывают, налегая на постромки, кони, как ругаются люди…

И лишь отец мой, почтеннейший Ерхо Ину, молчит, хмурит брови да ременной плетью по перчатке постукивает. Но бледнеют люди, гадая, на кого она обрушится.

Скор был на расправу Тридуба.

Справедлив ли, как говорят? Не знаю.

Безжалостен? Пожалуй.

Мне случалось попадать и под руку, и под розги, и под эту самую плеть, сплетенную из тонких кожаных ремешков. От нее и следы оставались хитрые, витые. А я быстро усвоила, что ни крики, ни мольбы, ни слезы не действуют на отца. Впрочем, справедливости ради следовало признать, что на широкой лавке, что до сих пор стоит в углу конюшни молчаливым напоминанием обо всех прегрешениях сразу, случалось леживать не только мне, но и братьям. И лишь Пиррко-птичка, синеглазая моя сестрица, никогда не знала отцовского гнева.

Возок, наконец, выполз из ямы, и трубачи расчехлили турьи рога. Хриплый зов их возвестил о прибытии хозяина, и вскоре во дворе стало тесно.

Обо мне, как водится, вспомнили не сразу.

Я успела умыться и вычесать из волос труху да сено. Косу плела тугую, стараясь, чтобы ни прядки не выбилось. Платье из плотной коричневой ткани, сшитое мне к зимнему празднику, было чистым, пусть бы и тесноватым уже. Хуже всего, что я вновь выросла, и теперь подол приоткрывал щиколотки.

Отец будет недоволен.

И я в отчаянной попытке исправить неисправимое, тянула ткань, пока та не затрещала. Конечно, ничего-то не вытянулось. Расколотое пополам зеркало, отданное мне, потому как выбрасывать его было жалко, показало, что платье натянулось на груди, а на животе складками повисло, и подол его открывал уже не щиколотки, но черные оковы неудобных ботинок. Сделанные из воловьей шкуры, они были жесткими, тяжелыми и никак не разнашивались.

Дрожащими руками — предстоящая встреча не внушала мне ничего, кроме страха — я застегнула кожаный пояс, поправила кошель и пустые ножны.

Была ли я готова?

Нет.

Но на крик управляющего вышла:

— Аану!

Голос его был полон искреннейшего негодования, ведь мне давным-давно следовало бы спуститься и ждать, устроившись в каком-нибудь укромном уголке, но при этом не настолько укромном, чтобы пришлось искать. Раньше я так и делала, пряталась и наблюдала за отцом, с восхищением, с надеждой, с ожиданием, что вот сейчас он заметит меня, улыбнется и скажет:

— Вот и моя Аану! Как же ты выросла! Как похорошела!

Возможно — о чудо из чудес — обнимет. Или хотя бы прикоснется… но всякий раз во взгляде его я читала раздражение. Отец не давал себе труда скрывать его, как и свою ко мне нелюбовь.

А сегодня Ерхо Ину был особенно хмур. Я разглядывала его исподтишка, удивляясь тому, что с прошлой нашей встречи Тридуба ничуть не изменился. Высокий, кряжистый, в волохатой медвежьей шубе, он и сам походил на медведя, из тех, огромных, которые во множестве встречаются на Запретных холмах. Темную гриву его волос уже украсили серебряные нити, а выдубленную солеными ветрами кожу изрезали морщины. Он сам порой виделся мне сделанным не из плоти, но из красного камня, до того тяжелы, грубы были черты его лица.

Приняв рог, наполненный горячим сбитнем, Ерхо Ину осушил его одним глотком. Отер ладонью бороду, в которой блестели капли воды, крякнул и сказал:

— Совсем страх потеряли, песьи дети…

Стало тихо.

И управляющий сжал мою руку, словно бы это я была виновата в том, что отец прибыл без предупреждения да неурочной порой.

Ерхо Ину скинул шубу — упасть ей не позволили, подхватили заботливые руки, отряхнули от воды, от грязи, унесли. Он же неторопливо прошелся по зале, оставляя на выскобленных добела досках рыжие глиняные следы. И тотчас кинулись заметать, затирать, спеша старанием гнев отцовский усмирить.

Я знала, что будет дальше.

Грузно опустившись в кресло, Ерхо Ину позволит стянуть с себя сапоги, и шерстяные чулки, наверняка тоже пропитавшиеся сыростью. Он выставит ноги, положит массивные ступни с заскорузлыми распухшими пальцами на резную скамеечку. С кухни подадут горячую воду, плошку с разогретым барсучьим жиром, настоянном на семнадцати травах, да стопку полотенец. И я, опустившись на колени у отцовских ног, вновь сыграю роль покорной дочери.

Единственную, которую мне дозволено играть.

Я омывала ноги, и вытирала влагу, зачерпывала пальцами жир, запах которого привяжется на день или два, втирала его в блестящую, словно лаком покрытую кожу, в трещины и мозоли, сплошь застарелые, оттого и болезненные.

Отец молчал.

И мне не дозволялось говорить.

И лучше вовсе было не поднимать голову.

Да и что интересного вокруг?

Мои братья… пятеро.

Ими отец гордится.

Они же, вольно или нет, стараются во всем походить на него. Это не сложно, поскольку кровь Ину сильна. И все пятеро высоки, кряжисты да косматы. Также хмурят брови. Также цедят слова. Также губу нижнюю выпячивают, обнажая красные десна да белые крепкие зубы.

Также не замечаютменя.

Будет кому принять Лисий лог и земли Ину, когда ослабнут отцовские руки. Правда, случится это не скоро. Крепок телом и духом Тридуба, даром, что шестой десяток разменял.

— Что она все возится? — раздался нежный голосок. — Я устала. И голодна! Пускай подают.

Пиркко-птичка, сестрица драгоценная, серебряные каблучки, красные сапожки.

Отрада отцовского сердца.

Когда-то я ревновала. Завидовала. Искала тайком зеркала, пытаясь понять, чем же она, темноволосая, синеглазая, лучше меня?

Всем.

Ее лицо округло. А узкие глаза сияют. Ее кожа белее первого снега, губы же — алые, будто калина. Тяжелы темные косы Пиркко, и год от года тяжелее становятся, не мышиные хвосты — змеи с узорами атласных лент на шкурах.

Руки ее мягки, а голос нежен.

Не чает души Ерхо Ину в дочери. И братья спешат угодить.

К ее ногам высыпают драгоценную рухлядь: темных соболей и тяжелых песцов, редчайших чернобурок и мягких полуночных лисиц, чей мех искрится, словно осыпанный звездной пылью. Перед нею раскатывают бархаты и аксамиты, парчу, дымку, мягчайшие шерстяные ткани, окрашенные в пурпур. Ей, пытаясь милости Ину снискать, шлют в дар шкатулки из сандала и черного дерева, наполненные перцем и мускатным орехом, желтым морским камнем, нефритом, бирюзой.

И бессчетно у Пиркко височных колец, чудесных запястий, ожерелий с красными, синими и белыми камнями, брошей, заколок…

Стеклянных кубков.

Зеркал.

И весь Север, молчит, затаив дыхание. Пятнадцать зим исполнилось дочери Ину, хороший возраст, невестин. Пусть берег Тридуба любимую дочь от постороннего жадного глаза, но и его силы не хватило, дабы слухи пресечь. Летит слава о Пиркко, себя обгоняя.

Нет под небом невесты краше.

Богаче.

Знатней.

И ждут Золотые рода, когда же решит Ерхо Ину назвать имя того счастливца, которому дочь отдаст. Вот только не спешит он расставаться с Пиркко.

Бережет.

Вот и сейчас ответил ей нежно, уговаривая потерпеть. И ногой дернул, меня поторапливая. Я поспешно вытерла излишки жира и, обернув стопу полотном, натянула войлочный башмак.

Все…

Встав с колен, я поклонилась отцу, на что он привычно не обратил внимания.

— Аану, останешься служить, — голос Ерхо Ину настиг меня у самых дверей, заставив вздрогнуть.

— Да, отец.

А столы уже накрывали. Разворачивались кумачовые праздничные скатерти, открывались дубовые сундуки, чтобы отдать драгоценный восточный фарфор, серебро и алое же стекло, что ценится превыше серебра и фарфора. Слуги тащили чеканные подносы с холодной дичью, окороками, хлебом утрешней выпечки, со всем, что только есть в отцовских подвалах.

И верно, сбивалась с ног кухонная челядь, тонула в чаду огромной печи, спеша жарить, парить, варить… не потерпит Тридуба пустого стола. Оскорбится.

— Иди, — зашипел управляющий, толкнув в спину. — Подай.

Он сунул мне в руки золоченый рог, тяжеленный, но боги меня упаси уронить или хотя бы расплескать. Я несла его осторожно, прижав к груди, вцепившись побелевшими пальцами в такую скользкую металлическую оплетку.

Ничего. Донесла.

Подала.

И удостоилась милостивого кивка: отец доволен моей старательностью.

Было время, когда я считала эти его кивки, и за каждым мне виделось нечто большее, чем просто похвала. Он ведь и мой отец тоже… и вдруг да наступит время, когда и для меня найдется место за этим столом.

Не нашлось.

Пустая надежда.

Служить мне уже приходилось. Стоять за левым плечом отца, следить, чтобы кубок его всегда был полон, да подавать с блюд, которые первым делом несли ему, те куски, на которые Ерхо Ину указывал.

Ничего сложного. Я справлялась.

Заодно, прислушиваясь к разговорам, неторопливым, ленивым, получала возможность узнать, что происходит во внешнем мире, далеком и от Лисьего лога, и от меня самой.

Но сегодняшний ужин проходил в молчании и не затянулся надолго. Поднявшись, отец бросил:

— Идем.

Куда?

И зачем?

Я прикусила язык, запирая ненужные вопросы. Кто я такая, чтобы задавать их?

Ерхо Ину подымался по лестнице медленно, останавливаясь на каждой третьей ступеньке, чтобы перевести дух. В животе его урчало. А массивные ладони то и дело ложились на поясницу. Пальцы впивались в бок, словно желали пробиться сквозь байковый халат с соболиным подбоем, рубаху и даже кожу, дотянуться до некой, одним лишь Ерхо ощущаемой занозы. И я впервые подумала, что, возможно, не столь уж силен Тридуба.

Мысль эта была крамольна, и я поспешила спрятать ее.

Ерхо, поднявшись на самый верх лестницы, обернулся. Не то, чтобы он сомневался, что я следую за ним, скорее уж оценивал пройденный путь.

Двадцать две ступени. И узкий коридор, в котором уже ждет слуга с толстой восковою свечой. Он тенью скользит, освещая путь, и останавливается у такой знакомой двери.

Сегодня мне разрешено переступить порог.

Горит камин. И шкура на полу влажновата: никак только-только вынесли на улицу, спешно избавляя от грязи. На столе у камина — кувшин и два кубка, впрочем, я не та гостья, которую будут угощать. Отец ходит по комнате, я слышу, как скрипят половицы под тяжестью его, но разглядываю пол, и подол платья, и свои руки…

…опять в трещинках, и кожа темная, грубая.

— Сколько тебе лет?

Он останавливается у камина, заслоняя огонь и свет.

— Шестнадцать, отец.

На год больше, чем Пиркко.

Но разве будет Ерхо Ину помнить о подобных мелочах?

— Хорошо… — это он не мне, но собственным мыслям. А мне вдруг становится страшно: моя судьба вот-вот переменится и… я не желаю перемен.

Я уже свыклась с Лисьим логом, со своим местом в нем, которое останется за мной до скончания времен или хотя бы моей смерти. С жизнью, известной на годы вперед.

Я только избавилась от пустых надежд.

И даже мечтать перестала.

— Ты выйдешь замуж, — Ерхо Ину говорит это странным тоном, мне кажется, что еще немного и он рассмеется, хотя я никогда не слышала, чтобы отец смеялся. — Да, ты выйдешь замуж…

Ему не нужен ответ.

И я молчу.

— Этот песий сын заслужил…

Так я стала невестой Янгхаара Каапо, прозванного Черным.

Правда, вряд ли он догадывался о моем существовании.

## Глава 3. Дела человеческие

Пожалуй, следует рассказать о себе.

Я появилась на свет в середине лета, в день, который уже не принадлежал светлокосой Ламиике, хозяйке молодых трав, но еще и не отошел под крыло мужа ее, могучего Тайпи, чья борода сплетена из соломы да конского волоса.

Я появилась на свет в полдень, когда солнце взобралось так высоко, что стало маленьким, как глаз жаворонка. И лишь отражение его в воде было ярким.

Я появилась на свет не на заднем дворе, где рождались дети невольников, не на конюшне или в овине, но на белой половине дома. Трое суток мучилась моя матушка, прежде чем разрешилась от бремени. Говорили, что она была тонкой и слабой, а может — чересчур молодой, я же, унаследовавшая кровь Ерхо Ину, напротив, оказалась слишком велика для нее. И оттого вскоре после моего рождения матушка ушла. К Пехто ли, что уж готов был поднести ей чашу черного меда, к своим ли богам, оставшимся неизвестными, так ли важно? Я осталась одна.

Отец мой, Ерхо Ину, верно, и вправду высоко ценил рыжеволосую невольницу, если согласился взять меня на руки да трижды обвязать своим поясом, тем самым, любимым, из бычьей шкуры, серебряными бляхами украшенном. Его Тридуба и по сей день носит. Он вынес меня к камину и, невзирая на недовольство жены, показал огню.

Имя дал сам.

Аану.

Лето.

И дал пять монет богам, выкупая для меня судьбу и удачу.

Полагаю, что позже не раз и не два пожалел он об этой своей слабости, однако, давши слово, Ерхо Ину умел держать его. И меня не отправили в деревню, как иных его незаконных детей. Напротив, в доме появилась кормилица, полногрудая неторопливая Иррике. Мне кажется, что я помню ее голос и запах, уютное тепло огромного ее тела, и ласку рук, и надежность их…

Года не прошло, как появилась на свет моя сестрица, и Иррике отдали ей.

Она стала не первой из моих потерь, но пожалуй, самой горькой. Говорят, я плакала три дня… не помню. Не знаю. Возможно.

И не тогда ли я стала осознавать, сколь разительно отличаюсь от иных детей Ерхо Ину?

Незаконная.

Но признанная.

Свидетельство давней слабости великого Тридуба.

И память о том позоре, который пришлось пережить его жене. Мои братья о нем не забыли, что до сестрицы, то… подобные вещи ее заботили мало. Пиркко-птичка была не злой, скорее уж равнодушной, предпочитая не замечать того, что хоть как-то нарушало уют ее существования.

Нельзя сказать, чтобы меня как-то особенно унижали, били или же пытались сжить со свету — Ерхо Ину, хоть и не испытывал любви к старшей своей дочери, но и не позволил бы нарушить слово, богам данное. Нет, мне повезло стать частью рода, пусть бы и везение это в моих собственных глазах выглядело сомнительным.

К десяти годам я уже прекрасно осознавала, кто я есть. К двенадцати — что меня ждет: та же тихая жизнь в Лисьем логе. Покорность. Служение.

Когда-нибудь — ключи на поясе знаком высшего доверия.

И власть над слугами.

День за днем. Год за годом.

До самой старости. До самой смерти.

Будут сгорать весны, будут других звать к осенним кострам, над огнем клянясь в любви и верности. И не найдется смельчака, который рискнет, взяв меня за руку, провести под горящей рябиной. А иного, законного брака, мне и вовсе ждать не следует. Разве даст за мною Ерхо Ину столько золота, жемчуга или лошадей, чтобы муж благородной крови позабыл о моем незаконном рождении?

И не будет мужа.

Не будет детей.

Не будет ничего, помимо трудов во славу рода, во спокойствие моих братьев и драгоценной сестры.

Было время, когда мысли подобные доводили меня до слез, до слепых глаз и прокушенных пальцев, потому как несправедливым казалось все. А потом… потом я успокоилась.

Могло быть и хуже… я не буду знать голода и горя.

Побоев.

Нищеты.

Я стану хозяйкой в доме, пусть и буду зваться всего-то ключницей.

Я научусь тому, чего не умеет и никогда не будет уметь сестрица, а жены братьев, пришлые, принятые в род, станут относиться ко мне с уважением.

Нет, я смирилась.

И тут отец говорит о том, что я выйду замуж?!

Он же, махнув рукой, велел:

— Налей.

И я поспешно наполнила кубок вином, подала с поклоном и не отшатнулась, когда твердые пальцы сдавили щеки. Ерхо Ину разглядывал меня пристально, с каким-то новым, жадным вниманием. И я остро осознавала собственную некрасивость.

Да, мне шестнадцать.

Хороший возраст, тот самый, когда сами собой загораются искры, что щедро раздает светлокосая Ламиике девочкам при рождении. Да только мне, видать, не досталось.

Для женщины я была чересчур высока и тоща.

Моя кожа от рождения имела неприятный смуглый оттенок.

Лицо было узко. И губы — чересчур толсты, а нос, напротив, тонок и длинен. Волосы имели оттенок жухлой листвы. И лишь глаза мне нравились. Пусть бы круглые они, рыбьи, как говорила сестрица, зато яркого зеленого цвета, не то листвяной камень, не то трава молодая.

И ресницы, хоть рыжие, зато длинные, пушистые.

— Что ж не спросишь, за кого?

Настроение Ерхо Ину переменилось быстро. Он больше не гневался, но напротив, пребывал в некоем несвойственном ему прежде благостном расположении духа.

И руку разжав, отпустив меня, он вытер пальцы о халат.

— За… за кого вы велите, отец.

— Велю.

Замуж… разве смела я мечтать о подобном?

Свой дом.

Своя семья.

И крохотный шанс быть счастливой, который я точно не упущу.

— Ты всегда старалась быть послушной дочерью, — он осушил кубок одним глотком и вернул мне, взмахом велев наполнить. Руки мои дрожали, и я едва не выронила кувшин, такой вдруг неподъемный, неудобный. Вино вот расплескала, и отец нахмурился, однако не стал ругать. Он сел и вытянул ноги к огню, снял кисет, расшитый бисером, вытащил старую кленовую трубку, чубук которой был изрядно изгрызен.

— Подойди.

Я приблизилась.

— Сядь, — отец указал на шкуру.

И я присела, готовая ждать столько, сколько понадобится. И сердце, такое глупое безумное сердце металось в груди. Неужели ошибалась Аану? И отцу не все равно, что с тобой будет?

Он желает тебе добра.

И любит… возможно, что хоть немного, но любит.

Разве это не чудо?

Он же, набивая трубку табаком — отец действовал осторожно, бережно, но пальцы его были слишком неуклюжи, и табачный лист крошился. От него исходил терпкий особый запах — табак отцу привозили редкого сорта, крепкий с синим дымом, что подолгу не выветривался из покоев.

— Что ты слышала о Черном Янгаре? — спросил отец, прикусывая чубук.

И сердце остановилось.

— Выскочка… подлец, каких свет не видывал. Наглый песий сын… — Ерхо Ину произносил каждое слово медленно, словно смакуя. И я не смела перебить его вопросом.

Янгар Черный?

Кто ж не слышал о Янгхааре Каапо?

И неужели именно он…

— Подай, — Тридуб указал на кубок, забытый мною на столе.

Он заговорил, когда я вернулась на прежнее место.


Этот год для семьи Ину выдался тяжелым.

Нет, не оскудели земли могучего рода, не отвернулась удача от моих братьев. По-прежнему выходили в море драконоголовые боевые корабли и возвращались с добычей, по-прежнему родила золотую пшеницу земля, а леса дарили меха драгоценные. И груженые доверху, выползали ладьи уже не на войну — на торг, чтобы вернуться с тканями, кожами, стеклом и фарфором. Вина везли и золото…

Пожалуй, в том и беда, что богат был род Ину.

Могуч.

И корни его уходили в прошлое, переплетаясь с корнями иных родов.

Двенадцать их было, проросших из пшеничного семени, что обронила мать всего сущего, когда делила меж людьми золотую удачу. А о тринадцатом вспоминать не принято.

Опасно даже.

Древняя кровь, сродняясь с кровью, объединяла. И оглянувшись однажды, понял вдруг кёниг Вилхо, что древо рода его — лишь одно из многих. Не самое высокое оно. Не самое раскидистое. И не самое крепкое.

Кто и когда заронил кёнигу мысль об измене?

Не о той, близкой, почти совершенной, что ткут безлунными ночами, связывая слово со сталью, ненавистью полотно расшивая, но еще о нерожденной, живущей сугубо в мыслях, за которые, как говорят, не судят.

Да и не посмел бы учинить суд Вилхо.

Тронь одного, и многие восстанут. А против всех не удержаться даже Янгхаару.

И тогда иной путь избрал Вилхо.

Позвал он в Олений город старейшин от хитрых каамов, вайенов, туиров и всех, кого еще недавно числил врагами. Встретил их ласково, поднес каждому чашу золотую.

Назвал другом.

Да набросил на плечи плащ белый, который только советники носить могут.

Вот и вышло, что Советников стало втрое больше. И что двое из троих глядят в рот Вилхо, ловят каждое слово, желая одного — не утратить тех крох власти, которые им кинули.

Нет больше Совета.

Есть сборище стариков, готовых ноги кёнигу лизать.

Так сказал мой отец, и сплюнул на пол да плевок растер.

— Мало ему, — Ерхо Ину качал трубку в ладони, словно в колыбели, изредка прикасаясь губами к чубуку. Дым поднимался над его головой, и отец виделся мне грозным, словно сам Пехто.

Тот тоже, говорят, черен и космат.

— Вечно ему мало, утроба ненасытная… боится, выродок…

И я замирала, понимая, что не дозволенные слова произносит Тридуба. И верно сильный гнев испытывает он, если забылся, посмел сказать подобное.

Но дело не в отце, а в том, что решил Вилхо связать древние рода новыми узами.

Дюжину свадеб сыграли в Оленьем городе, поскольку не нашлось никого, кто пожелал бы спорить с кёнигом. И быть может, сам Ерхо Ину смирился бы, когда б речь сыновей коснулась. Но нет, потребовал Вилхо невозможного — отдать Пиркко-птичку.

Отец говорил.

А мое беспокойное воображение рисовало новую сказку. И Ерхо Ину в своей внезапной откровенности, подкрепленной вторым кувшином вина, находил такие слова, что я будто видела все.

Огромный зал.

И золотую гору трона, на которой восседает кёниг.

Сверху вниз смотрит он на подданных.

Золотой великан?

Отнюдь.

Великана отец уважал бы. А кёниг еще не стар, но уже толст. И кожу имеет бледную, женскую, с румянцем на щеках. Бороду свою тонким гребнем расчесывает, смазывая маслами драгоценными, отчего пахнет она цветами. Рядится он в шелка и бархаты, золотые цепи на шею вешает.

И глядя в кубок, вновь мной наполненный, вслух удивлялся Ерхо Ину, как вышло, что этакое ничтожество на троне воссело?

Ответ был известен: крепок трон, пока сильны мечи, на которые он опирается.

А нет на Севере бойца лучше, чем Черный Янгар.

Замолчал отец.

И продолжил. Я же, вновь наполнив вином его кубок, закрыла глаза: так легче увидеть то, что за словами стоит.


— Нашли мы для дочери твоей жениха, — таковы были слова кёнига. Все, собравшиеся в тронном зале, слышали их. И отец ответил со всей учтивостью, гнев сдерживая:

— Молода она еще для замужества. Куда спешить?

Огляделся он.

Огромен зал.

И красная дорожка кровавой полосой его пополам разделила. Вдоль дорожки, на циновках советники сидят, старцы в белых шерстяных халатах, поверх которых собольи шубы наброшены. Кивают они каждому слову кёнига. И кланяются высокие шапки, драгоценными камнями украшенные, едва ли не касаются друг друга.

За спинами советников аккаи возвышаются. Не угроза, но напоминание: вот истинная власть.

— Пятнадцать зим исполнилось, верно? — смотрел кёниг на советников, на аккаев, на Янгхаара Каапо, что застыл тенью в тени же трона.

Пятнадцать.

Сватали с тринадцати…

— Молода. Слаба, — упрямо повторил Тридуба, радуясь, что, привезя дочь в Олений город, все ж не решился ко двору представить.

Ей-то хотелось, птичке-невеличке, да впервые отказал Ерхо Ину дочери.

Нехорошо было при дворе в последние годы.

Много золота. Мало чести.

А спокойствия нет и вовсе.

— Ничего, за таким мужем, окрепнет. Радуйся, Ерхо, сам Янгхаар, прослышав о том, до чего красива у тебя дочь, пожелал взять ее… в жены.

Он нарочно говорил так, чтобы упрямый Тридуба понял: свадьбе быть. А не быть свадьбе, так быть войне. Но Ерхо Ину был не из тех, кого испугать можно.

— Нет, — ответил он, глядя в снулые глаза кёнига. — Для своей дочери я сам мужа подыщу.

Не ожидал Вилхо подобной дерзости.

И верно, подумал, что в этой войне никому не победить. Да, силен Янгхаар, и под рукой его многие сотни служат. Скажи слово — и полетят, понесутся по-над полями, обрушатся на мятежного Тридуба. Однако и у него род могучий. Ответит ударом на удар.

А там, глядишь, и многие, кто терпел, стиснув зубы, поднимутся.

Крепки еще золотые рода.

И свежи недавние их обиды.

Не истлела еще память о детях Великого Полоза…

— Чем же наш жених нехорош? — спросил Вилхо, чувствуя, как давит на темя тяжелая корона. Улыбаться себя заставил. — Разве не силен он?

— Силен. Не слышал, чтобы был кто сильнее.

— Разве беден?

— Богат, — согласился Ерхо Ину. И закивали советники, спеша согласиться. — Говорят, будто бы у него и рабы каждый день мясо едят.

— Разве собой не хорош?

— А тут, — Тридуба развел руками, — не мне судить. Я не девица.

— Так в чем же дело?

— Всем люб твой жених, кёниг, — и Ерхо Ину не желал войны. Кровь прольется? Да, но на пашни Ину. И полягут в землю те, кому бы это землю к севу готовить, а вместо пшеницы драконьими зубами взойдут на ней мечи да стрелы. И пусть бы пошатнется трон, да только останется ли кто, способный возрадоваться этакой победе. — Всем хорош… вот только какого он роду? Уж извини, но стар я для сказок. И знать желаю, что за кровь в его жилах течет. Не гнилая ли? Не порченная? Не оттого ли не говорит твой жених о предках, что стыдится их?

Молчал кёниг.

И замерли советники.

— Ты просишь, чтоб отдал я дочь… но кому? Сегодня удача с ним, а завтра уже и нет. Сегодня он сыплет золотом, а завтра и медью побираться станет. Сегодня силен, а завтра… кто знает. И только прошлое может сказать, каким будущее станет.

Правду говорил Ерхо Ину. И Янгхаар, до того часа стоявший неподвижно, тряхнул головой. Шаг он сделал, из тени трона выбираясь.

Расступились перед хозяином аккаи.

А он заглянул в синие глаза Ерхо Ину, который, усмехнувшись, продолжил.

— И как мне отдать единственную дочь за пса безродного? Да говорят еще и бешеного.

Ударом ответил на слова Янгхаар.

Не сталью — кулаком. Пошатнулся Тридуба, но устоял. Сплюнул кровь, вытер нос и поинтересовался:

— Неужто это все, на что способен славный Янгар?

Собственный его удар мог бы череп быку проломить, да только ушел Янгар, перехватив руку Тридуба. Вывернул так, что затрещали кости.

На колени поставить хотел Ину.

Да только устоял Тридуба.

И отступить не отступил, стряхнул Янгара и, подмяв под себя, сдавил.

…я знаю, что отец мачту переломить способен. Но Янгар оказался крепче мачты.

— Крепкий, песий сын, — Ерхо Ину потрогал поясницу. — И верткий, что блоха…

…это было почти похвалой.

Как бы там ни было, но двое сцепились у подножия трона, силясь друг друга одолеть. Молод был Янгхаар, но ярость его ослепляла. Стар был Ерхо Ину, но еще силен безмерно.

Кто победил бы?

Как знать.

— Хватит! — крикнул Вилхо, и голос его был полон силы. — Оба уйдите с глаз долой… нет. Стой. Ты, Янгар, готовься к свадьбе. Быть ей через три месяца. А ты, Ерхо, подумай еще раз. Отдай за Янгара свою дочь. А не отдашь… не будет войны, но не будет и мира. Пока же мы не желаем видеть ни тебя, ни сыновей твоих, никого из рода Ину…

…пришлось Ерхо Ину покинуть Олений город.

А вскоре узнал он, что закрыты отныне гавани для кораблей рода, как закрыты города и села Вилхо для торговли с Ину, как заперты солончаки и шахты с черным жирным углем, который подвозили к кузням Ину, как многое иное, бывшее обыкновенным, вдруг стало недоступно.


— Дочь, — Ерхо Ину смотрел на меня с усмешкой. — Кёниг при всех приказал отдать Янгару мою дочь. И я исполню повеление.

Он огладил косматую бороду, в которой застряли зеленые табачные крошки.

Верно, в тот миг Тридуба радовался, что никто в Оленьем городе не знает правды: у Ерхо Ину две дочери. И одну из них не жаль.

## Глава 4. Предсказания

Богат был дом Янгхаара Каапо.

Он стоял на холме, окруженный частоколом. О четырех высоких башнях. О восьми окнах по каждой стороне. И забраны были окна не бычьими пузырями, не слюдой, но стеклом разноцветным. И мастера, привезенные из-за края моря, выкладывали из стекла этого целые картины. Вот шагает бельмяноглазая Акку, серпом своим бури рассекая, и синие снега ложатся под босые ее ноги. Вот летит за нею на черном волке грозный Укконен Туули с мешком, молний полным. Вот тянет к небесам руки девушка, ветра растрепали темные косы, и бледное лицо мертво, лишь глаза пылают ярко… вот уже двое стоят, окруженные бурей…

Хороши были мастера у Черного Янгара.

И многие желали бы выкупить, немалые деньги предлагали, да только что Янгару золото?

Не продал он умельцев.

Посмеялся только.

Бросил небрежно:

— Сами себе отыщите!

Гордость его снедала. И она-то открывала двери дома гостям, которых в глубине души Янгар презирал. Пусть приходят, пусть увидят, как живет тот, кого все они полагают выскочкой да оборванцем.

Из драгоценного белого камня сделаны полы, укрыты пышными перскими коврами, которые мягче меха, и самими мехами. Да не дешевыми куньими или лисьими, не тяжелыми медвежьими шкурами, но самыми что ни на есть дорогими — соболиными да песцовыми.

Ходит по ним Янгхаар, не жалеет.

В доме его стены, снаружи камнем обложенные, изнутри выбелены и расписаны картинами.

А где нет картин, там драгоценные гобелены висят.

Или клинки из узорчатой булатной стали.

Блюда чеканные.

Бронзовыми решетками плетения хитрого укрыты камины. И семь кирпичных труб выходят на крышу…

И распахивал Янгар перед гостями сундуки, хвастал золотой да серебряной посудой. Стеклом. Фарфором. Белым моржовым клыком. Расстилал под ноги ткани, одна другой краше, сыпал монеты и жемчуга да выкладывал на подносы горы из камней, будь то огненные лалы или зеленые листвяники.

Пусть смотрят.

Пусть завидуют.

Пусть шепчутся о том, что неисчислимы богатства Янгхаара Каапо, а заодно уж вспомнят, как смеялись над ним, не имеющим ничего, помимо клинка да старой кобылы, подаренной Кейсо. Как называли приблудышем, отворачивались, плевали в след и пророчили скорую смерть.

…они и те, кто раньше держал его за горло, думая, что удержит.

Выжил Янгар.

Назло людям. Наперекор судьбе. И не только выжил, но взобрался на самую вершину, выше его — только Вилхо Кольцедаритель. Да и, говоря по правде, нет у Вилхо никакой власти. Разве сам он способен клинок в руках удержать? Или сделать хоть что-то без Янгара?

Слаб кёниг.

И на троне сидит до тех пор, пока Янгар этот трон стережет.

Конечно, опасными были подобные мысли, однако грели они неспокойное сердце. И Янгар улыбался собственным снам, видя в них Оленью корону на своей голове.

И шепот раздавался порой в душе: а что, разве не хороший вышел бы кёниг? Все лучше Вилхо… Пойдут за ним аккаи… а остальные, остальные — смирятся. Не смирившиеся же погибнут.

Велико было искушение.

Но разум говорил, что, позволив опрокинуть трон, не оставят Золотые рода за Янгаром корону.

И клятва, им же данная, держала крепко.

Нет, не нужен Янгхаару Каапо дворец. У него собственный имеется, куда как богатый.

Впрочем, сегодня тесно стало Янгару в собственном доме. Зверем метался он, останавливаясь лишь затем, чтобы перевести дух, вспомнить нанесенную обиду, что, подобна удару хлыста, по старым ранам попала.

Пес безродный? Бешеный?

Выскочка?

Поплатится старик за эти слова! Не хочет Янгара зятем видеть? Пускай! Если не переломит гордыню, то лишится всего. Стальным гребнем пройдется Янгар по землям Ину. И выпустит по следу огненных зверей. Осадит Лисий лог, развалит до камня.

И не останется у Тридуба сыновей — всех заберет Янгар.

А дочь, столь дорогую сердцу Ерхо, за косы приволочет в свой дом, только уже не женою законной, но девкой дворовой.

Да, именно так и случится.

И никто, хоть бы и сам кёниг, не посмеет встать на пути Янгара.

— Успокоился бы ты уже, — сказал Кейсо, пожалуй, единственный, кого не страшили эти вспышки гнева. — Выпей.

Налил Кейсо не вина, но кобыльего сладкого молока, сдобренного медом, до которого сам был большим охотником. Пронес чашу над огнем, наклонил, жертвуя Небесному кузнецу его долю, и подал хозяину. И Янгар, опустившись на ковер, скрестил ноги.

Схлынул гнев. И дышать стало легче, будто кто-то разорвал стальные оковы, грудь стянувшие.

— О мести думаешь? — толстого каама многие полагали слишком неповоротливым, ленивым, а то и вовсе бесполезным созданием. Но знал Янгар, что вряд ли найдется в Оленьем городе боец, равный Кейсо. Что тело его, будто бы жиром заплывшее, подвижно, что поступь легка, а обе руки, по-детски мягкие, в перевязках, играючи с клинками управляются.

И не только с клинком.

С Янгаром они тоже умели ладить даже в те далекие времена, о которых Янгхаар желал бы забыть.

— О справедливости.

— О мести, малыш, именно о мести, — поправил Кейсо, усмехаясь. И в мутных серых глазах его вновь мелькало нечто этакое, престранное, отчего у Янгара по хребту холодок пополз.

Хотел огрызнуться, да слова в горле застряли.

— Нет в мести пользы ни для тела, ни для духа, — зачерпнув горсть лесных орешков, Кейсо кинул их в рот. Зубы он имел крупные, белые, и клыки подпиливал по старому обычаю каамов. — Или эта девчонка забрала твое сердце?

Фыркнул Янгар: его сердце было с ним.

С ним и останется.

— Да я ее не видел ни разу, — признался он.

Крепко стерег Ерхо Ину единственную дочь. И двери его дома редко открывались перед гостями. Стоит ли говорить, что Янгара среди этих гостей не было?

— Говорят, она красива, — Кейсо зажмурился.

Он был охоч до женского полу, едва ли не больше, чем до кобыльего молока. И женщины его любили, чего Янгар никак не мог понять.

Невысок был Кейсо. Не так уж и молод — еще в ту, далекую первую встречу показался он Янгару седым стариком. Толст до того, что все тело его покрывали складки жира. И даже на затылке они имелись. Каам брил голову, оставляя на макушке тонкий хвост волос, подрисовывал брови синей краской, а губы — красной. И пахло от него цветами.

Над кем другим посмеялся бы Янгар.

Но Кейсо… пожалуй, во всем мире не нашлось бы человека ближе.

Только ему Янгар в том не признается.

— Правда, — добавил Кейсо, оглаживая массивный свой живот, — не всему, что говорят, верить можно… не удивлюсь, если девица окажется обыкновенной. А то и вовсе уродливой. Зачем она тебе?

— Затем, что она дочь Ину.

Гордеца Ину, который до сих пор смотрел на Янгара, словно бы тот был слугой, а то и вовсе — невольником.

Знал?

Нет.

И не догадывался даже, потому как в ином случае не стал бы молчать, выплюнул бы правду в глаза да с насмешкой. Нет, другое тут. По краю ходил Ерхо Ину, сам не понимая, до чего близок к правде. И виделось во взгляде Тридуба этакое брезгливое пренебрежение, но вместе с тем и понимание: дескать, даже невольники полезными могут быть. А что балует Янгара хозяин, так то его, хозяйское, дело.

Тряхнул Янгар головой, и тяжело зазвенело серебро, в косы вплетенное.

…словно цепи.

…тяжелыми вдруг стали браслеты на руках.

…и старые шрамы дернуло призрачной болью.

Приподнялся Кейсо с подушек, обеспокоенный, заглянул в глаза, но Янгар отмахнулся: в порядке он. И с памятью как-нибудь сам управится.

— Скажи, мальчик мой, готов ли ты ради мести себе хомут на шею повесить? — Кейсо теребил бороденку, узкую и серую, как мышиный хвост. — Да на всю жизнь?

…хомуты бывают тяжелыми… особенно, если свинцовых пластин навесить.

Нет больше того хомута.

И нет Хазмата.

И нет Янгу Северянина… сгинул он в песках великой пустыни.

— Какой? — расцепив слипшиеся вдруг губы, спросил Янгхаар.

— Жену, — каам вновь откинулся на подушки, почти раздавив их немалым своим весом. — Месть уйдет, жена останется. Еще раз говорю, подумай хорошенько, малыш. Легко связать нити судеб, да разорвать не выйдет.

Жена… о ней-то Янгар не особо задумывался. Да и к чему?

Будет девчонка покорна — будет ей счастье. А нет, так как-нибудь да управится Черный Янгар с женскими капризами. Небось, быстро поймет прекрасноокая Пиркко, что здесь ей — не отчий дом.

И вновь рассмеялся Кейсо:

— О дурном думаешь, мальчик мой. Женщину силой брать, что воду пороть. Кроме брызг да обид ничего не будет.

Каам перевернулся на спину. Сложив руки на животе, он разглядывал резной потолок, украшенный завитушками и звериными мордами, золоченый, богатый. И говорить не спешил. Но ждал Янгар, только перебирал бусины нефритовых четок, на рунах камней пытаясь угадать будущее. Никогда-то не выходило. Да и теперь все больше выпадали двойные копья — «судьба», полумесяц «сердца» и предупреждением перекрещенные серпы. «Война».

— Ей твоих детей носить, — наконец, вымолвил Кейсо. — Ей их кормить. Ей первые песни петь. И как знать, что услышат твои дети от матери? Нельзя обижать жену, Янгар. Нельзя недооценивать воду. Один раз поверху пройдешь, а в другой, глядишь, и омут под ногами раскроется.

Была в его словах правда. И глядишь, отступился бы Янгар, но…

…представил он, что вернется Ерхо Ину в Олений город, пусть не этим летом, так следующим: не умеет кёниг долго гневаться. Да и Тридуба умен, пошлет гонцов, поклонится Вилхо золотом, напишет письмо покаянное, и прощен будет.

А прощенный, станет глядеть на давнего врага с насмешкой: мол, знай свое место.

Зубы свело от злости.

Не бывать такому!

И все же…

…не хлыст, так мед.

Девчонке всего-то пятнадцать зим.

Она красива? Пускай. Но и Янгар собою недурен.

Разве бывает пустой и холодной его постель? Разве приходится ему покупать невольниц, чтобы согреть ее? Разве те, на кого обратит он взор, страдают?

Он силен. Неутомим. Щедр. И знает, как обходиться с женщинами, чтобы глаза их загорались ярко. Неужто не справится? Ночь пройдет, или две, или десять, но позабудет Пиркко о ненависти, полюбит мужа всем сердцем, а значит, и бояться нечего.

— Я… — столько лет прошло, но так и не научился Янгхаар выдерживать пристальный взгляд каама. Все чудилось — увидит Кейсо больше, чем дозволено, в самую муть души нырнет, туда, куда Янгар и сам заглядывать опасался. — Буду хорошо с ней обращаться. Куплю ей все, чего она захочет… украшения… много украшений.

…целую комнату, на полках которой стоят шкатулки. Деревянные ларцы. И каменные. Маленькие и большие. Украшенные чеканными накладками.

Запертые.

И ключи от них на поясе…

Чьем?

Воспоминание ускользнуло, ослепив блеском драгоценных камней на руках женщины, лицо которой Янгару было знакомо. И непонятная боль сдавила горло. Янгар поднял руки, ощупывая шею: чистая. Давно уже нет ошейника, и красная полоса, след от него, затянулась. А кобылье молоко смыло горечь.

С памятью порой творилось странное.

Или сегодня день был таков, что прошлое норовило выползти?

— Не передумаешь? — Кейсо глядел поверх чаши. — Нет. Вот же упрямец. Дурное ты задумал, малыш. Мне не веришь, так у богов спроси.

И этот совет был мудрым.


Утром, едва дождавшись, когда первые солнечные лучи пройдут сквозь разноцветную преграду витражей, поднялся Янгар. Умылся он ледяной водой и, распустив косы, сам рисовал на коже узоры желтою охрой. Еще накануне выбрал он золотое блюдо, желтыми камнями украшенное, и наполнил его пророщенной пшеницей. Нес бережно, страшась уронить хоть зернышко.

И выйдя во двор, преклонил колени перед солнцем.

На белый камень поставил Янгар свою ношу и, вытащив кинжал, разрезал ладонь. Кровью окропил пшеницу, и ею же нарисовал три руны.

Волны «Ожидания».

Петлю «Надежды».

И летящую птицу «Молитвы».

Кровью же вымазал губы, а раненую руку к земле приложил, отдавая вековечную дань. И тотчас ветер коснулся обнаженного тела, развеял пряди, прошелся по спине. И показалось: смотрит.

Приняли его боги Севера.

В отличие от людей.

— Мать всего сущего, — будто онемели губы, и собственная кровь казалась кислой, — скажи, что мне делать? Стоит ли брать в жены дочь Ерхо Ину?

Зазвенело золото, рассыпалась пшеница, складываясь узорами. И вновь знакомые руны.

Женщина.

Предательство, повторенное дважды.

Потеря.

Война.

Потянулся было Янгар к рисунку, но ветер стер его, спеша вычертить иной.

Сломанный меч.

Находка.

Возрождение.

Долго стоял на коленях Янгар, умоляя богов истолковать волю. Один вопрос и два ответа. А Кейсо, мудрец Кейсо, который славился своим умением руны читать, лишь руками развел да повторил:

— Отступись.

Быть может, Янгар и послушал бы совета, но постучал в двери дома-крепости взмыленный гонец. Трех лошадей загнал и себя едва ли не до смерти. Говорить уже не мог, лишь мотал головой да шапкой высокой куньей по лбу елозил, пот вытирая.

Янгару же протянул кожаную тубу, трижды белой лентой перевитую. И круглая сургучная печать с оттиском оскаленной медвежьей морды без слов говорила о том, откуда прибыл посланец.

В тубе обнаружился пергаментный лист.

И трижды прочитал Янгар письмо, чувствуя, как вскипает кровь: победил! Одолел упрямого Ерхо Ину. На колени поставил весь род его…

— Посмотри! — кинул он письмо Кейсо. — Быть по-моему.

Вот только каам, скользнув взглядом по посланию, ничуть не обрадовался. Сказал тихо:

— Женщина. Предательство. Дважды предательство, Янгар. Потеря. Война. Вспомни, о чем предупреждали боги.

— Мой хозяин, — гонец обрел-таки дар речи. — Желал бы получить ответ.

Женщина. Предательство. Потеря. Война.

И после — сломанный меч. Снова женщина. Возрождение.

Туманны предсказания хозяйки сущего, но…

— Передай, — Янгар облизал пересохшие вдруг губы. Нет, не отступит он. Судьба? Что ж, и судьбы не убоится Янгар Черный. Сколько раз ему случалось переписывать ее начисто. — Передай своему хозяину, что я согласен. Быть свадьбе.

Только вздохнул каам.

Но ему ли спорить с тем, кого и боги остановить не сумели?

## Глава 5. Преддверие

Свадьба.

Говорят, что на истоке времен в мире не было ничего, кроме самого мира, сделанного из чистого золота. И был этот мир столь тяжел, что однажды под собственной тяжестью разломился пополам. Так появились первые боги. А когда они взглянули друг на друга и взялись за руки, то и мир возник вновь. Он был и прежним, и иным. В этом новом мире всему сущему была определена его половина.

Свадьба.

Говорят, что сколько людей, столько нитей в корзине безумной пряхи Кеннике. Слепа она и нити наугад сплетает, привязывая человека к человеку. Когда удачно, когда — нет. Оттого перед свадьбой спешат люди с поклонами к жрецам Кеннике, несут корзины с легкой шерстью, с пряжей, с перламутровыми раковинами, с бронзою или серебром, дарами силятся задобрить безумицу. А некоторые, кто вовсе взыскует милости богини и желает, чтобы прочна была связь, неразрывна, спускается в подземелья храма. Там, в кромешной тьме, исчезают имена и лица, но остаются лишь мужчина и женщина. И нет прочнее связи, чем та, которая возникает меж ними.

Свадьба, говорят… многое говорят, а где правда — я не знаю.

Свадьба.

Четыре дня пути. И свадебный поезд роскошен.

Громогласные глашатаи криком и ревом труб возвещают о его приближении. И три дюжины отборной отцовской стражи берегут покой невесты. Ползут за возком повозки, доверху солью груженые, сундуками, в которых и серебряные бруски, и золотой песок, и меха, и наряды…

Ерхо Ину спешит показать: ничего не жаль ему для любимой дочери.

Достойно войдет она в мужнин дом.

Возок плывет мягко. Покачивается, убаюкивая. И двери его заперты снаружи. А я, завернувшись в плащ с лисьим подбоем, улыбаются собственным мыслям, безумным, как и подобает тем, которые милы Кеннике.

Сколько раз мечтала я прокатиться на этом возке?

Примерить нарядные сапожки?

И платье, пусть бы самое плохонькое из тех, которые носила моя сестрица?

Сколько раз представляла на своих руках ее перстни и даже ощущала тяжесть браслетов.

И вправду тяжелы, что оковы, рук не поднять…

Вскидываю, но не слышу радостного звона, который был в тех моих мечтах. Трогаю пальцами монеты ожерелья, пересчитываю, но никак не сосчитаю.

Скоро уже, Аану, скоро…

Скрипят колеса, давят сухие придорожные травы, оставляют на песке след, который вскоре затеряется среди других следов. Сотрут его подковы, затопчут сапоги стражи. И отцовская нога печатью запечатает. Ерхо Ину, как и положено обычаем, сам возглавил поезд. Стоит выглянуть в окно, прозрачным стеклом забранное, и увижу его спину, и алый плащ, стекающий с плеча, и руку, что лежит на поясе, расшитом серебряными бляхами.

И плеть в руке…

Но будущего я страшусь сильнее, чем плети.

Беги, Аану…

Куда?

Куда глаза глядят. Дождись ночи, выскользни тенью, как делала уже, пусть бы и в Лисьем логе. Что стоит раствориться тени среди иных теней? Их множество в лесу.

Беги… быстро беги. От отца.

От братьев, которые кинутся по следу, даром, что стерегут тебя так, будто ты и в самом деле любимая сестрица… они даже стали добры. Им пришлась по нраву отцовская затея.

Сбегу.

Я давала себе слово каждый вечер, но поезд останавливался, и мой возок окружали костры, а лес, такой близкий, уже не казался надежным прибежищем. Напротив, разум твердил иное.

Куда бежать, Аану?

От кого?

От отца? От родичей? От будущего мужа?

Ты еще не видела его, а уже дрожишь, будто бы вовсе нет в тебе крови Ину.

Да и кем будешь ты там, в большом мире, который и видела-то издали. Разве сумеешь выжить одна? Или же сгинешь в лесу, в том самом, который мнишь спасением? Там звери.

А за лесом — люди.

И будут ли они добры к безродной чужачке?

Я отступала.

Быть покорной дочерью? Что может быть проще? Я ведь привыкла… и братья, в первые дни пути не отходившие от меня ни на шаг — видно, чуяли мое настроение — поутратили прежнее рвение. Теперь меня оставляли одну, пусть бы и ненадолго. И это одиночество само по себе было подарком.

В какой-то момент я и вовсе смирилась.

Янгар… меня не убьет, побоится вызвать гнев богов, разорвать свежесотворенную нить. А остальное… стоит ли печалиться о том, что еще не случилось?

Мы остановились в дне пути от усадьбы Янгхаара Каапо. И старший из братьев, красавец Олли, отправился к жениху с серебряной шкатулкой, в которой лежал крупный алмаз.

Я знала, что Янгхаар, или хвастаясь собственным богатством, или желая замириться с отцом, показывая, что не столь уж никчемен, прислал в дар невесте огненный лал, величиной с перепелиное яйцо. И что камень этот был цвета крови, чистоты необыкновенной… ни за одной невестой не давали подобного дара.

Я видела этот камень.

Держала на ладони, любуясь, не смея коснуться. Отец же, которому мое восхищение пришлось не по нраву, подхватил лал двумя пальцами, поднял над головой. И камень, поймав солнечный луч, полыхнул гневно.

— Выбрось, — велел отец и, словно опасаясь, что я не подчинюсь этому приказу, сам подошел к окну…

…а после велел принести ларец с камнями и долго, придирчиво выбирал достойный.

Ерхо Ину знал, как оскорбить подарком.

И сейчас, глядя вслед Олли, усмехался да бороду поглаживал.

— Завтра, — Тридуба, наконец, соизволил заговорить со мной. Он сидел на коне, подпирая рукой бок, и знакомая плеть ласкала конскую шкуру. Жеребец прял ушами, косил на плеть, на меня, грыз удила и клочья белой пены падали на траву. — Завтра ты станешь женой этого пса…

Отец бросил поводья конюшему и спешился, не дожидаясь, пока скамеечку поднесут.

— Идем.

У его шатра костер горел ярко. И слуга тотчас подал чашу с горячим медом, которую отец осушил одним глотком. Он вытер усы, крякнул и, глянув на небо, повторил:

— Уже завтра…

Под пологом его шатра царил сумрак, с которым не справлялись восковые свечи.

— Помоги, — он повернулся ко мне и молча стоял, пока я боролась с фибулой. Застежка была тугой, а пальцы неуклюжими. Но в кои-то веки отец не проявлял недовольства моей медлительностью. Но вот что-то щелкнуло, и золотой медведь выпустил плотную ткань. Я успела подхватить плащ прежде, чем он коснулся ковра.

— Туда положи, — отец указал на легкий дорожный сундук. — И сядь. Слушай.

Он смерил меня внимательным взглядом, упер рукоять плети в широкий свой подбородок, и стало казаться, что из темной его бороды выглядывает гадючий хвост. Я не смела отвести взгляд. Отец вертел рукоять, ременный хвост шевелился, и гадюка грозилась выпасть из волосяного гнезда бороды.

— Завтра ты войдешь в храм. Я хорошо заплатил жрицам. Обряд будет проведен по всем правилам, — Ерхо Ину говорил медленно, выверяя каждое слово. — Он и вправду получит мою дочь…

— Да, отец.

Мой ответ не требовался. Но молчание его разозлило бы.

— Вы проведете вместе ночь. А утром…

…утром Черный Янгар узнает, что ему подсунули не ту невесту. Вот только разорвать узы, наложенные жрицами Кеннике, будет невозможно.

— Утром ты передашь ему, что Ерхо Ину не прощает обид. И не боится псов. Даже бешеных.

Для чего?

Янгхаар Каапо и так будет вне себя от гнева…

— Передашь, — рукоять плети уперлась в шею. — Ты ведь послушная дочь. И все сделаешь правильно.

Его улыбка была такой ласковой, что я кивнула.

Передам… возможно.

Если доживу до утра.

Олли возвращается ближе к полуночи и с поклоном протягивает отцу резной сундук, доверху наполненный топазами. Но Ерхо Ину не удивить камням, он зачерпывает горсть, разглядывает, а затем бросает камни в заросли бересклета.

— Утопи, — велел он.

И я знаю, что Олли не посмеет перечить.

Мне жаль камни, они ни в чем не виноваты. И мужа будущего жаль. И себя.

Поэтому, когда в сумраке вдруг окликается кукушка, серая странница, которую многие почитают вестницей Кеннике, я спрашиваю шепотом:

— Скажи, сколько лет я буду жить счастливо?

Жду ответа. А его нет… наверное, и боги не желают заступать дорогу отцу.

Мы выступаем с рассветом. Отец сам осматривает мой наряд: пусть бы свадьбы этой он не желал, но не позволит мне ее испортить своей неаккуратностью. К счастью, Ерхо Ину остается доволен.

Меня усаживают на спину белой кобылицы, из той дюжины, которую прислал Янгар для невесты — а отец отдарился вороными, жеребыми, — и набрасывают на волосы алый покров. Кобылицу ведет Олли, и он не торопится, я же, обеими руками вцепившись в луку седла, считаю шаги под перезвон серебряных колокольчиков. Мир темен.

А будущее и того темнее.

Мы идем долго… наверное, долго. Так мне кажется, однако, когда останавливаемся и меня снимают с кобылицы, а покров — с меня, то я вижу, что солнце еще не добралось до вершины елей.

На поляне, очерченной круглыми камнями, нас ждали.

— Вот моя дочь, — отец отступает за спину, и я оказываюсь лицом к лицу к человеку в синем парчовом халате. Халат расшит журавлями, а человек — столь толст, что мне удивительно, как он вовсе способен стоять? Шарообразная его голова лыса, а лицо — сплюснуто. И я смотрю снизу вверх, отмечая странные вывернутые кнаружи ноздри, и лестницу из подбородков, пухлые щеки, которые по-детски розовы. Его глаза — узкие щелочки меж припухших век, синей краской подведенных, а губы, напротив, выпячены, и с нижней свисают три серьги.

Нет, это не Янгхаар Каапо, но кто-то достаточно близкий ему, чтобы доверить столь важное дело, как смотрины невесты. И человек разглядывает меня столь же внимательно, как и я его. Губы разлипаются, выпуская розовый язык, который трогает то одну серьгу, то другую.

И в этом мне видится сомнение.

Человек, кем бы он ни был, не верит отцу.

— Зачем? — он вытягивает руку, почти касаясь моей щеки.

— Традиции, — бросает Ерхо Ину, глядя в сторону. И губы его кривятся презрительно. — Ты чужак.

Верно. Почему я сразу не поняла? Наверное, потому, что была слишком напугана.

Чужак.

И потому столь странен.

А традиции… что ж, традиции помогали отцу, в чем тот видел знак свыше. Сами боги желают покарать наглеца, пусть и руками Ерхо Ину.

— Традиции, — задумчиво повторил чужак, вновь тревожа серьгу с синим камнем. — У вас интересные традиции. Удобные.

Это было произнесено с насмешкой.

Но что смешного? Все знают, что кривоногий вдовец Кайшари, бог подземных источников, пребывает в вечном поиске. Опостылело ему вдовство. И пусты водяные чертоги. Вот и желает Кайшари новую жену отыскать. Оборачивается он, когда галкой, у которой меж черных перьев три белых есть, когда котом с желтыми глазами, а когда и вовсе человеком. Ходит меж людьми, особенно свадьбы любит, думая, что среди чужих невест отыщет собственную.

Скольких уже украл? Кому ведомо.

Сунет Кайшари девице зеркало из мертвой воды, глянет глупая и вмиг окажется под землею.

Оттого и разрисовывают невестам лица.

Мое покрывал толстый слой белой глины. И старуха, нанятая отцом в ближайшей деревне, наносила охранные руны. Плотный шерстяной платок лежал на волосах, серебряным венцом придавленный. И семью семь серебряных бусин свисали с него на длинных нитях преградой от дурного слова и глаза завистливого.

Но не в традициях дело, а во взгляде толстяка, внимательном, чуть насмешливом, словно бы дано было этому человеку видеть больше, нежели прочим. И я взмолилась богам, чтобы он увидел правду.

Пусть вернется.

Пусть расскажет Черному Янгару об обмане.

Пусть разорвет эту нелепую, еще не связанную нить, пока не поздно…

Отец будет зол, но я привыкла.

— Скажи, — Ерхо Ину хлопнул плетью по голенищу, — что если ему не по вкусу невеста, то не поздно отступить.

— Ты же сам знаешь, — в голосе толстяка звучал укор, — что Янгар не отступит.

Ерхо Ину кивнул.

Знает.

И надеется.

Что он задумал?

И как быть мне? Я ведь могу предупредить. Сейчас. Всего два слова и толстяк поймет. Он уже почти понял, но отчего-то продолжает притворяться обманутым.

А отец… он не простит предательства.

Черная плеть громко хлопнула по голенищу, подтверждая, что не будет мне пощады… вышвырнет из дому? Запорет? Продаст?

В этот миг я поняла, что боюсь отца куда сильней, нежели чужака и Черного Янгара.

— Зачем тебе война? — толстяк задумчиво касается кончиком языка серьги, с которой свисает крохотный колокольчик. — В мире жить надо.

— И разве я не показал, что готов к миру? — Ерхо Ину кладет ладонь на мое плечо.

Тяжела она.

И толстяк кивает, смиряясь с неизбежным. От этого кивка все тело его приходит в движение, и колышутся жировые складки, шевелится шелк, и золотые журавли, вышитые на нем, словно кружатся в танце, хлопают крыльями.

— Что ты скажешь Янгару? — громко щелкает плеть о голенище сапога, и я вздрагиваю.

— Правду, — теплые пальцы все ж касаются щеки, но осторожно, так, чтобы не потревожить краску. — Что его невеста диво как хороша.

И я понимаю, что говорит он именно обо мне.

— Янгар — хороший мальчик, — а это уже сказано для меня. — Он тебя не обидит.

И он уходит, а мы остаемся вдвоем.

Отец зол.

А я… я больше не боюсь. Почти.

— Ты правильно сделала, что промолчала, — Ерхо Ину касается плетью щеки, точно желая стереть то, другое, ласковое прикосновение. — Запомни, Аану: нет ничего дороже верности.

Кому?

Отцу? Братьям? Роду?

Или будущему мужу?

Но эти вопросы лучше оставить при себе. Безопасней.

А кукушка все же очнулась и, спеша загладить вчерашнюю вину, принялась насчитывать мне счастливые годы. Много…

Дожить бы.

## Глава 6. Дом Кеннике

Храм врос в землю. Сложен он был из огромных валунов, принесенных Хозяйкой Зимы в незапамятные времена, когда море было сушей, а по суше ходили касатки. Как знать, что помнят эти камни, каждый из которых размером больше моего возка?

Они побурели и постарели, украсившись рисунком трещин. Сползали с камней моховые покрывала, и темный гранит поблескивал, беззащитный перед солнечным светом.

Мы ждем.

Отец держит меня за руку, словно опасается, что именно здесь я сбегу.

И братья стерегут мою тень.

Солнце же медленно ползет по небосводу, вымеряя последний день моей жизни. Еще немного, и не станет прежней Аану. Сумерки ложатся паутиной, и я, осмелев, нарушаю негласное правило. Сквозь тень ресниц и серебряных струн, которые перебирает ветер, я всматриваюсь в лицо отца. Что пытаюсь найти? Сомнение? Сожаление? Печаль?

Я ведь все-таки кровь от крови его…

Отец хмурится: он ждать не любит.

Но отгорает закат, и отворяются ворота. Слепая старуха протягивает руку, и мой отец вкладывает в нее солнечный камень.

Плата.

Братья ставят у ног слепой сундук с золотым песком.

— Иди, — Ерхо Ину толкает меня, и тонкие пальцы старухи, сухие, как прошлогодние ветки, обвивают запястье. Теперь не сбегу.

Не вывернусь.

У ворот я все-таки оборачиваюсь, хотя перед этим давала себе слово, что не буду этого делать. Я вижу спину отца, и алый плащ, и руку, и плеть в ней… и на что я вообще надеялась?

За воротами темнота. И расшитая повязка, которую протягивает слепая, не нужна. Но кто я, чтобы спорить с Проводницей? Надеваю, добровольно принимая слепоту в угоду Кеннике. Иду. Шаги крадет пустота. Эха нет, но есть ощущение бесконечности.

Вниз.

Шелест воды. И беззвучное касание нетопыриного крыла. Я вскрикиваю, но пальцы на запястье сжимаются, предупреждая: не стоит тревожить покой этого места.

Мы идем.

Все время прямо.

Все время вниз.

И наверное, вскоре дойдем до самых подземных родников, в которых варится черное болотное железо. А может и того ниже.

Слепая проводница останавливает меня рывком. И повязку снимают.

Я моргаю, избавляясь от непрошенных слез, а проводница легонько шлепает по губам: молчи, Аану.

Смотри.

Ни одному человеку не суждено было заглянуть в подземелья Кеннике дважды.

Круглый зал. Черный обсидиан пола. И белый камень стен. Потолок куполом. И тележное колесо на четырех цепях почти касается пола. Три дюжины свечей, закрепленных на нем, горят ровно, бездымно. Пламя отражается в полированных стенах, сполохи расползаются по полу, метят его алым, рыжим. И пляска живых огоньков завораживает.

В центре зала — бронзовая жаровня с россыпью крупных углей.

По обе стороны ее — белые лавки, на которых дремлют простоволосые женщины в белых одеждах, белой же нитью расшитых.

Плакальщицы.

Дюжина.

Ерхо Ину не поскупился.

Проводница подводит меня к жаровне и, положив руку на затылок, заставляет склониться.

Ниже, Аану.

Разве тебе есть чего бояться? Огонь выползает из трещин в угле. Алые цветы на черных камнях. Он раскрывается лепесток за лепестком, тянется ко мне, опаляет жаром, но, так и не коснувшись лица, бессильно опадает.

И где-то далеко, громко и гулко, звонит медный колокол: пришла невеста.

Ладонь, давившая на затылок, исчезает, как исчезает и сама проводница, зато двенадцать плакальщиц просыпаются. Они вскакивают и вскидывают руки так, что широкие рукава сползают до самых локтей, обнажая худые предплечья с сеткой шрамов. Сегодня появятся новые.

И костяные, скрюченные пальцы привычно терзают плоть. Из сомкнутых губ раздается вой. Этот звук, рожденный двенадцатью полуслепыми, полубезумными женщинами, отражается от стен. Свечи пляшут, не в силах выдержать притворного горя.

Мне же хочется бежать.

Нельзя, Аану.

Слушай.

Сегодня ты, Аану Ину, исчезнешь. Чужие слезы сотрут твое имя, а белый погребальный саван, который набросили на мои волосы, укроет лицо.

Нельзя спуститься в нижний мир, не расставшись с верхним. И руками плакальщиц боги перережут пуповину твоей жизни. Пусть рыдают, пусть рвут руки и кормят огонь кровью, выказывая глубину своего лживого горя. А ты слушай.

Голоса дурманят так же, как и дым, что поднимается над жаровней. И толстая женщина, мать двенадцати сыновей — другим не позволено ходить по грани — подбрасывает на угли куски ароматной смолы. Та плавится, растекаясь по пеплу желтоватыми солнечными лужицами.

И вспыхивает белым.

Слушай, Аану. И смотри.

Эта женщина идет к тебе, переваливаясь с ноги на ногу. И ступни ее босы, раздуты, а живот нависает массивным шаром, он колышется при каждом шаге, и ты вдруг вспоминаешь того толстяка… он ведь понял. Все понял.

Но не предупредит Янгара.

Почему?

В руках кормилицы деревянный поднос с резными чашками. Они, соприкасаясь краями, вызванивают собственную мелодию, в которой не остается места сомнениям. И повинуясь взмаху руки, плакальщицы подхватывают тебя, волокут, укладывают на каменную лавку. Сползает душный саван, и над тобой склоняется кормилица.

Она бережно смывает с твоего лица глину и краску, и вода течет по губам. Пить хочется ужасно, но я не имею права разжать губ. Здесь и сейчас я мертва.

Меня раздевают.

Жаль. Никогда прежде не было у меня вещей столь чудесных.

Ловкие пальцы распутывают сеть серебряных шнуров. И стаскивают платье из белой оленьей кожи, выделанной столь тонко, что эта кожа мягче бархата. Она расшита золотыми пчелами и крохотными алмазами… Пиркко не хотела отдавать его.

Но отец настоял.

Я должна быть одета достойно невесты из рода Ину.

Умелые руки стягиват семь бархатных юбок, одна другой тяжелее, — еще один его подарок. Как и сапожки на посеребренных каблучках. В кои-то веки обувь не натерла мне ног.

В тонкой рубахе из бязи лежать холодно, но мне не оставляют даже ее.

Я умерла.

Наряд вернут отцу, и, быть может, Пиркко снизойдет до того, чтобы его примерить. Носить не станет, не после меня, но… она любопытна.

И сама мечтает о том дне, когда ее назовут невестой.

Мне же утром принесут другое платье, женское, принесенное мужем… до утра далеко.

Да и будет ли оно для меня?

Не думай об этом, Аану. В пещерах Кеннике нет места заботам верхнего мира.

Постепенно холод уходит. Меня омывают. И белая ткань, уже не савана, но родильной простыни, прилипает к коже. Кормилица бродит, громко постанывая, и плакальщицы, беловолосые вороны, смолкают.

Смерть была.

Пришло время рождения. Стоны становятся громче, и в этом мне тоже чудится музыка, лишенная слов, но понятная, верно, и вправду существующая в крови.

И пелена сползает с моего лица. Я вижу колышущийся живот и полные груди с выпуклыми синими венами. Кормилица склоняется надо мной и, сдавливая грудь руками, выжимает каплю молока.

— Пей, — шепчет она, и я послушно слизываю каплю с губы.

Молоко сладкое.

А кормилица, зачерпнув большими пальцами алую краску, проводит по щекам линии, а потом и вовсе прижимает к лицу горячие ладони. Они пахнут маслом и молоком.

— Плачь, — приказывает она и давит на щеки, заставляя мои губы раскрыться. — Плачь, дитя.

И голос ее нежен.

Я плачу. Сыплются слезы, смывая краску, и кормилица одобрительно кивает: я родилась.

Обнаженная.

Безымянная.

Но все еще связанная с прошлым. И кормилица уходит, чтобы вернуться с новым подносом. На нем золотой грудой лежат украшения, подаренные отцом. Цепочки хитрого плетения. И подвески из камней. Височные кольца тонкой работы. Перстни-паутинки. Тяжелые запястья с алмазной чешуей…

— Что из этого ты оставишь? — спрашивают у меня.

Старый обычай.

Связать две нити обрезанной жизни, обменявшись дарами. И любой здесь будет достойным, но…

Я плыву. От запаха дыма, от тяжести краски на моем лице, от осознания того, что той, прежней, меня уже не существует.

— Выбирай, — кормилица заставляет меня разжать пальцы и коснуться золота.

В этот миг я понимаю, что оно — чужое.

Подарок отца?

Не мне, Аану, нелюбимой дочери, но той, кто должна была быть на моем месте.

Золото… и снова золото… лалы… и листвяник… чужая роскошь, к которой мне противно прикасаться. А из моего… это не тот дар, который уместен, но ничего другого у меня нет.

Этот камушек я нашла на берегу реки.

Не драгоценный, но самый обыкновенный, разве что цвета удивительного — ярко-зеленого, с золотой искрой. И формы круглой. А в центре — дырочка, сквозь которую я продела шнурок.

Камень был моим украшением последние лет семь.

Мой талисман.

А еще сквозь него я смотрела на солнце. И солнце становилось зеленым, а камень пил солнечный свет, чтобы потом отдать его миру. Он возвращал мне лето, пусть на несколько мгновений, но…

— Уверена?

Я сжала камень в кулаке. И тонкий шнурок обернула вокруг запястья, чтобы не потерять ненароком. Дар, он ведь должен быть от сердца…

— Хорошо, — кормилица погладила меня по голове, словно я и вправду была ее дочерью. — Закрой глаза. И думай о том, о чем ты попросишь богиню.

— А о чем можно?

— Думай.

Я согревала камень. И лежала смирно, позволяя названной матери, приведшей меня в подземный мир, расчесывать волосы, заплетая их в две девичьи косы.

Она же не спешила, выглаживала пряди костяным гребнем, пела колыбельную.

О чем просить безумную Кеннике?

О том, чтобы она и вправду связала нить моей жизни с нитью Янгхаара Каапо.

Тогда, пусть бы и в гневе, он не тронет меня.

Еще о тому, чтобы гнев этот был недолгим… чтобы чудо случилось… чтобы мой муж простил меня… чтобы он и вправду стал мужем… о семье, которая настоящая… о детях… и доме… о том, чтобы жить в любви и согласии… разве это много?

— Немного, — согласилась кормилица.

Неужели я говорила вслух? Или и вправду из синих глаз толстухи на меня смотрела безумная пряха? А если так, то… исполнит ли она просьбу?

— Всему свое время, — моих губ коснулся палец. — Помолчи.

И я замолчала.

Мысли текли неторопливо, как наша река в середине лета.

Каков он, мой будущий муж?

Стар?

Не старше отца.

Похож ли на него? Наверное… или на моих братьев… Красив ли? Про Олли говорят, что он красавец. И еще про нашего конюха, которого отец в прошлом году самолично порол и шкуру едва не спустил. А потом велел жениться… у конюха были кучерявые волосы и гладкая борода, которую он салил, укладывая волос к волосу.

…борода, наверное, колется…

…и если он курит, то как у отца, пропахнет дымом.

…не расчихаться бы…

…и правду ли говорят про то, что его с ног до головы черный волчий волос покрывает? И если так, то от Янгара, наверное, псиной пахнет… и волос жестким будет… или нет?

Смешно, об этом ли стоит печалиться… но меня вдруг одолело любопытство. Я лежала, пытаясь представить себе того, кого все равно увижу через несколько часов. Но перед глазами вновь и вновь вставал Ерхо Ину.

И плеть в его руке.

— Не бойся, дитя, — сказала кормилица. — Никогда и ничего не бойся.

Я не умею не бояться, но постараюсь.

Усилием воли отбросив ненужные мысли, я просто лежала, позволяя разрисовывать тело. Кормилица растирала и смешивала краски. На коже моей расцветали узоры, рассказывая историю моей жизни.

Прошлое.

Настоящее.

И немного будущего.

Вот только прочесть эти узоры могли лишь те, кто посвятил себя Кеннике… пройдет немного времени и краски сменят цвета, как меняется человек. И попробуй угадай наперед, каким богам вручила судьбу безумная старуха.

Кто будет стоять за моими плечами в эту ночь?

— Вот и все, дитя, — кормилица поднесла к моим губам чашу, где молоко смешалось с вином. — Выпей… и ничего не бойся. Богиня защитит.

— Спасибо.

Вино было на травах, и последнее, что я запомнила — то, как меня подхватывают на руки и несут, баюкая…

Куда?

Какая разница…

## Глава 7. Осколки

Свадьба.

Пылают костры от края до края земли, расцветают целыми созвездиями. Гудят барабаны из оленьей кожи, восславляя щедрость жениха. Многих созвал Янгхаар Каапо. Еще в первый день лета разлетелись гонцы, понесли резные шкатулки из драгоценного ароматного дерева, а в шкатулках — шелковые свитки.

Спешил Янгхаар всех известить: сдался упрямый Ерхо Ину, согласился отдать за безродного любимую дочь. И зовет он достойных аккаев разделить радость.

Откликнулись старые рода.

И послали ответ, что в назначенный срок прибудут, дабы засвидетельствовать, что случилось небывалое… сам Вилхо Кольцедаритель послал жениху плащ, подбитый горностаем.

Великая честь.

В милости Черный Янгар. Силен он, как никогда прежде. И собственная слава кружит голову.

— Взгляни на них, — Янгар стоял у окна, запрокинув голову, и свежий ветер гладил смуглую кожу его. — Все сбежались.

— Это меня и беспокоит, — миролюбиво заметил Кейсо. — Именно, что все… и среди них у тебя нет друзей.

Он отломил темную виноградину и, поглядев на просвет, в рот отправил.

Перед Кейсо на полу лежали пять шелковых халатов, и каам уже третий час разглядывал их, пытаясь почувствовать, какой из пяти более соответствует настроению и случаю. Янгхаар не понимал этого. Он бы взял самый дорогой. Или самый яркий. А лежать, думать… тратить время.

И годы спустя его удивляли привычки друга.

— Вся золотая дюжина тебя ненавидит, — каам протянул было руку к темно-синему, расшитому тележными колесами и вьюнком, но в последний миг передумал. — А ты открыл им двери собственного дома.

Янгхаар думал об этом.

У ворот его усадьбы собралось три сотни гостей. И каждый из этих гостей спит и видит, как бы нож в спину воткнуть. Но ведь не скажешь, чтобы оставили свиту за порогом. Оскорбятся. Или решат, будто испугался Черный Янгар.

— Ерхо Ину любит дочь, — он вытер влажные щеки. В последние дни Янгхаар не находил себе места. И причиной волнения была эта девочка, которая уже сегодня ночью будет принадлежать ему. — Все говорят об этом.

— Любит… говорят… вот только хватит ли этой любви, чтобы устоять перед искушением?

— Двух сотен аккаев хватит, чтобы удержать Ину от глупостей.

— Надеюсь, — миролюбиво произнес Кейсо, устремив взгляд на халат багряный, с золотым шитьем по подолу. — Очень на это надеюсь…

Две сотни.

С Ину явилось всего пара дюжин. А остальные и того меньше привели. Да и вряд ли рискнут в чужую свару ввязываться. Золотые рода никогда не умели договариваться друг с другом.

Но Кейсо прав: не спокойно на душе.

Отступить?

Поздно.

В полдень распахнуться ворота храма, пропуская жениха. И откроются вновь уже на рассвете. Таков обычай, и не Янгару его ломать.

— Пора, — Янгхаар вытер ладонями мокрые щеки. — Так значит, она тебе понравилась?

— Она? — переспросил Кейсо, который со смотрин вернулся задумчив. — Понравилась. Только… я слышал, что у Пиркко волосы черные. А эта с рыжими была.

Он сказал про волосы сразу, как вернулся домой.

Черные. Рыжие.

Ерхо Ину не посмеет обмануть богов.

Он дал клятву на крови, что отдаст за Янгхаара дочь. И значит, так тому и быть.

— Не ходи, — Кейсо отодвинул миску с виноградом. — Я знаю, что ты меня не послушаешь, но… не ходи, Янгар. Не спокойно мне. Пусть девочка остается с отцом, а ты себе другую найдешь. Мало ли невест на Севере?

Много.

Но разве сравнятся они с дочерью Ину по древности рода, по богатству, по силе отца? Да и не желал Янгар другой. За прошедшие недели Пиркко-птичка всецело завладела мыслями его. И не красота была причиной, но то, что не умел Янгхаар Каапо отступать.

И сейчас не отдаст он своей добычи.

Ни людям. Ни богам.

— Дурак, — спокойно заметил Кейсо, поднимая темно-лиловый халат, расписанный белыми одуванчиками. — Только если вдруг… помни, что за свои ошибки нельзя винить других.

Запомнит.

И оседланы кони.

Свита готова. Сияют щиты. И скалятся с них рисованные волчьи головы. Высоко подняты копья, и ветер шевелит алые праздничные ленты, что были повязаны под остриями. Трубят рога. И медленно открываются ворота.

И жеребец Янгхаара, вороной, тонконогий, вдруг пятится, грызет удила.

Нехороший знак.

— Вперед! — Янгар огрел жеребца плетью, и тот поднялся на дыбы, завизжал да затряс гривой. И звон серебряных бубенцов подстегнул его.

Вперед. Быстрей.

Сквозь лагерь, что раскинулся от ворот поместья. Мимо костров, людей, у костров собравшихся. Свистят и хлопают, кидают под копыта коню тростниковые стрелы пожеланием славной ночи. И ветер ныряет за спину, плащ, словно крылья, разворачивает.

Вот позади остаются и лагерь, и поле, и сама дорога.

Храм стоит.

И ворота открыты.

Ждут Янгара слепые жрецы, готовые провести его в самые недра земные, где плавятся одинаково, что рудное железо, что судьбы человеческие.

И отступить еще не поздно, но…

Бросил поводья Янгар, спешился и смело шагнул за ворота храма. Только на пороге черной дыры поднял зачем-то голову: в небе кружил, высматривая добычу, черный падальщик…

Воспоминание ударило наотмашь.

Красные пески пустыни Дайхан.

Узкая тропа по гребню бархана. Вереница верблюдов. И вереница рабов. Иссушающая жара, и дорога, которой нет конца. Хозяин, укрытый от зноя под пологом переносного шатра, играет на кифаре. Он перебирает струны лениво, и звуки, резкие, нервные, ранят слух.

А в выцветшем небе кружится падальщик.

И тень его летит вслед за караваном. Уже пятый день…

…остановка.

Надсмотрщик проходит вдоль цепи, проверяя, цел ли товар. Хозяин не любит зряшних трат, и за надсмотрщиком идет старый, проверенный раб с бурдюком. По чашке воды каждому…

Вода — драгоценность. И Янгу уже усвоил, что пить ее нужно медленно. Он касается края губами, и вода сама устремляется к нему, просачиваясь сквозь трещины в коже, сквозь саму кожу, на сухой неподвижный язык.

А падальщик спускается ниже.

Он еще надеется на добычу. Он привык, что караваны оставляют след из мертвецов.

Но хозяин умеет считать деньги и выбирать рабов. Много лет он ходит к побережью, и нет такого корабельщика, который не слышал бы про Азру-хаши. Придирчив он, скуп и глаз наметан: нет в караване слабых. И по приказу хозяина растягивают тканный полог, под которым можно переждать полуденную жару. Рабы сбиваются стадом. Молчат. Все слишком устали, чтобы говорить, и только Виллам, темнокожий саббу, ложится на песок и бормочет о том, что сбежит.

Еще немного и обязательно сбежит.

Ему ведь жара ни по чем. На его родине вовсе не бывает холодов. Там деревья растут до самого неба, и на вершинах их зреют круглые желтые плоды. Одного хватает, чтобы наесться на неделю. Плоды сладкие, сочные и вкус их Виллам не забудет до самой смерти.

На его родине реки неторопливы.

И в них обитают огромные ящерицы с зубами, каждый — в руку взрослого мужчины. Шкура этих ящериц столь толста, что не пробьет ее ни гарпун, ни копье. Только на бледном горле их есть особое место, в которое метят опытные охотники.

Мясо ящерицы пахнет гнилью, но вот хвост ее вкусен.

— Заткнись, — просит Янгу на ломаном хамши.

Полгода на побережье в тесном загоне, куда сгоняли негодный товар — достаточный срок, чтобы выучить чужой язык. И саббу понимает, но продолжает бормотать, рассказывать о зубастых рыбах, костлявых, но с мясом нежным, которое само собой на языке тает.

Глупец.

О еде нельзя говорить — будет хуже. Только саббу не понять. Он мыслями еще дома. Он по-прежнему силен и славен, у него пять жен и множество детей… не выживет.

Янгу ли не знать, что такие, которые только прошлым дышат, в настоящем слабы.

Прошлое надо забыть. Вот у него получилось, память закрыла то, что было до побережья, загона и чернолицего смешливого надсмотрщика, который изредка совал Янгу недоеденные лепешки. И приговаривал:

— Айли-на…

…бери.

…отъедайся.

…тощих не любят, не покупают. Плохо это.

Сбежать… не здесь, позже, когда караван дойдет до предгорий.

Куда?

Куда-нибудь, пусть бы на самый край мира, лишь бы там не было этой жары, песка и выцветшего неба, по которому тенями скользят падальщики.

И Янгу, переворачиваясь на живот — солнце опаляет и сквозь ткань — закрывает глаза. Он видит этот новый дом, возможно, даже помнит его, пусть бы и отрекся от своей памяти.

Но Север идет по его пятам.


Мысли о прошлом, казалось бы стертом, ушедшим в небытие, не отпускали. Янгхаар слушал заунывный вой плакальщиц, сквозь веки смотрел на отблески пламени. Нынешняя его смерть не имела ничего общего с той, настоящей, которая много раз подбиралась к Янгару.

Эта пахла молоком и свечным воском.

Маслом, которым разводили краски.

Женским потом.

И еще — сырым камнем.

Настоящая воняет гноем и кровью, у нее вкус песка на губах и голос наставника, который требует подняться. Или смрадное дыхание хищного зверя… того медведя, который, поднявшись на задние лапы, медленно подбирался к Янгу.

И толпа кричала:

— Рви! Рви!

У них был один голос на всех. И медведь покачивался, переступая с лапы на лапу. Старый, со всклоченной грязной шерстью, с глазами, заплывшими гноем, он чуял легкую добычу. И шел, желая даже не столько сожрать, сколько разорвать.

Боль за боль.

А нож в руке — слишком мало.

И Янгу отступает… пятится до самой ограды, не слыша криков и улюлюканья: толпа желает драки. И стражник, которого тоже захлестнул азарт, нарушает правила. Он просовывает сквозь прутья копье и тычет острием в плечи Янгара, поторапливает.

— Давай!

Наверняка, он поставил на время. Сколько отвел десятилетнему мальчишке, слишком дерзкому, чтобы получился хороший домашний раб? Слишком упрямому, чтобы и вправду учить на бойца. Минут пять? Они вот-вот истекут, и стражник потеряет деньги.

Почему-то именно эта мысль разозлила Янгу.

— Вперед! — копье вспороло кожу на предплечье, и эта новая боль вдруг все изменило.

Страх исчез.

Осталась ярость. Иссушающая, как пустыня Дайхан. Всеобъемлющая.

Алым полыхнуло в глазах. И руки сами вцепились в копье, дернули, выворачивая, и стражник не то от неожиданности, не то от испуга, выпустил древко.

Янгу помнил, как стучала кровь в висках. И что стало вдруг тихо-тихо. А медведь, подобравшийся вплотную, вдруг покачнулся и медленно, как-то очень уж медленно стал опускаться на четыре лапы. Янгу вдыхал смрадное его дыхание. И тянулся к оскаленной пасти, готовый впиться в нее зубами. Он видел черные губы и бледные десна зверя, длинный язык, свернувшийся улиткой, и желтоватые сточенные клыки.

Рев оглушил. И что-то дернулось, норовя выскользнуть из рук.

Янгу не позволил. Он стоял, навалившись всем телом на древко, по которому лилась горячая медвежья кровь. И к звериному голосу добавился совокупный вой толпы.

А зверь умирал. Он упрямо полз вперед, норовя дотянуться до человека, насаживая самого себя на копье. И когда древко, затрещав, раскололось, Янгу отскочил в сторону.

Он был быстр.

И ловок.

И странное-алое-стучавшее в голове не позволяло сдаться. Еще был нож. И широкая кровяная полоса, которую оставил зверь на песке.

Вот только опыта не хватало. И удар лапы перебросил Янгу через всю арену. Последнее, что он услышал — восторженный рев толпы…

…это был первый приступ. И единственный, оставшийся в памяти Янгара.

Он пришел в себя в сыром подвале, куда сносили раненых. И смуглокожий лекарь с длинной белой бородой, похожий на цаплю в чалме, бродил меж тел. Янгу не мог дышать от боли, но заставлял себя втягивать спертый воздух. Перед глазами плыло, но закрывать было нельзя. Янгу знал, что сон, забытье в подобном месте — верная смерть.

И смотрел на синие атласные туфли с загнутыми носами.

За лекарем шли ученики. И когда тот останавливался, указывая то на одно, то на другое тело, ученики вытаскивали его из общей груды. Тела уносили. И Янгу молился, чтобы выбор остановили не на нем. Если уж умирать, то здесь, от честных ран, а не на каменном столе, под рукой мальчишки-недоучки.

И боги снизошли до просьбы. Лекарь переступил через Янгу.

Хозяин появился позже, не прежний, но новый. Его лицо проступило сквозь полог боли. Крючковатый нос. Впавшие щеки. И усы, которые Хазмат имел привычку подкрашивать хной. Тогда Янгу не знал имени, но зачарованно уставился на эти усы, длинные, заплетенные в косы, чем-то похожие на плети… плети Хазмат очень даже жаловал.

— Живой? — он раздвинул веки. — Живой… хорошо. Держи.

На грудь упала монета, шестигранный дирхем с дыркой в центре.

Дирхем — это много. Две лепешки с мясом и еще кувшин воды… или дрянного кислого вина, которое иногда приносили в загон.

— Это твоя нынешняя цена, — сказал Хазмат и вложил монету в руку. — Но года не пройдет, и ты будешь стоить в сто раз больше. Если выживешь.

Янгу выжил.

Спустя год его цена и вправду достигла ста дирхем… через два — выросла в десятеро… через пять сам хатами-паша предлагал цену в серебре по живому весу… а через шесть у Янгу получилось убить хозяина и сбежать.

Год ушел на то, чтобы добраться до Севера.

Десять — чтобы стать тем, кем он является сейчас.

И разве это — не достойный повод для гордости? Золотые рода кичатся своими корнями, забывая, что любое родовое древо начиналось с одного человека. И сегодня Янгхаар посадит собственное.

Поднявшись с холодного ложа, он коснулся старых шрамов, которые ощущались сквозь слой краски. Нет больше мальчишки Янгу, появившегося на свет в рабском загоне.

Нет Янгара Северянина, цепного пса Хазмата-хаши.

Нет даже Янгара Черного, верного меча и правой руки Вилхо.

— Что из этого ты оставишь… — голос доносится издали. Но выбор сделан давным-давно: жена Янгара достойна всего самого лучшего. Говорят, что у Пиркко-птички глаза синие, яркие. И Янгар приготовил для нее сапфир размером с кулак младенца.

Но сейчас камень гляделся тусклым, невзрачным.

Недостойный подарок.

А вот дирхем на веревочке — дело иное. И Янгар забрал монету.

Уже не Янгар, но безымянный мужчина, рожденный во тьме.

…а женщина спала, свернувшись калачиком. И Янгар подошел к ней, страшась до срока потревожить этот сладкий сон.

Сколько раз представлял он себе Пиркко-птичку, гадая, и вправду ли она столь хороша, как о том говорят… и вот она.

Ее кожу покрывает слой краски. Узоры сложны, и Янгар позволяет себе любоваться ими. Присев рядом, он проводит вдоль желтой линии, не прикасаясь к коже.

Его невеста юна.

И стройна, как молодая осина.

Даже во сне она прикрывает ладонями грудь, словно смущается его взгляда.

Бедра округлы, а ноги сильны, и Янгар нежно касается розовой ступни…

## Глава 8. Связанные нити

Всполохи огня скользили по стенам. Алый гранит. Черный обсидиан. Золотые жилы, словно швы. Светильники из бронзы. Живое пламя, отраженное в чаше бассейна. Шелковая гладь воды, расшитая живым подземным жемчугом. Каменное ложе и груды мехов.

Я лежу, разглядываю потолок. В белых слюдяных наплывах мне видятся застывшие лица.

Наблюдатели?

Или те, кто дерзнул некогда оскорбить богиню, и остался в ее подземельях навек. Страшная участь.

Я лежу. Сжимаю в кулаке зеленый камушек, кляня себя за глупость. Следовало взять цепочку, или перстень, или что угодно, но из украшений, достойных Янгара Черного.

Время шло. Медленное, вязкое, в разбавленной пламенем темноте.

Я сама не заметила, как задремала. И разбудила меня прикосновение.

— Тише, — чьи-то сухие губы царапнули щеку. — Не бойся.

Чьи-то пальцы расплели косы. Чья-то рука легла на мой живот, не позволяя отстраниться. И сама я опиралась на кого-то большого, горячего.

— Я не причиню тебе вреда, — пообещал Черный Янгар. Впрочем, здесь и сейчас он не был Клинком Ветра, но лишь мужчиной, который желал связать свою судьбу с женщиной.

Остальное для слепой Кеннике не имело значения.

Но я… я должна была сказать правду.

Кому?

Для чего?

Уже сплетаются нити наших жизней. И если так, то…

…нехорошо новый дом на лжи строить.

…но не выйдет ли так, что правда меня же ранит?

…я скажу.

Правду.

Вот сейчас повернусь к нему и скажу.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — пальцы Янгара гладили шею, стирая охряных змей. Он не приказывал — просил, и я подчинилась.

Не сказала.

Хотела ведь, но… не нашла правильных слов.

Черный Янгар и вправду был черен. В первый миг я не поняла, что виной тому — краска, покрывающая его лицо, ею и грудь. От нижней губы начиналась алая полоса, которая дважды обвивала шею, и спускалась на плечи Янгара, где расцветали желтые спирали.

— Обычай, — сказал он, словно извиняясь.

Черный — цвет Пехто, хозяина подземного мира. И это верно: многих отправил Янгар к берегам Черноречки.

Алый — цвет Маркку, владетеля битвы. И это тоже верно: все знают, что нет воина искуснее, нежели Янгар.

Желтый… Ламиике?

Светлокосая прекрасноликая дева распростерла над Янгаром соломенные крылья? У него и сердца-то нет… говорят.

Я разглядывала его жадно и, пожалуй, впервые не стеснялась своего любопытства.

Не похож на отца.

И на братьев.

И на того конюха, который с бородой и лукавыми глазами…

Янгхаар Каапо невысок и жилист. Черты лица его остры, и краска не сгладила их резкости. Высокие скулы. И нос крупный, клювом, вот только ломан был не единожды, и оттого переносица стала кривой, как заячья тропа. Рот широкий, а губы по-женски пухлые, мягкие. И тянет потрогать, проверить, вправду ли они таковы, как я вижу.

Наверное, мне должно быть стыдно…

…наверное, следует скромность проявить…

…наверное…

Я взглядом за взгляд зацепилась.

В нем бездна спрятана.

И она точно так же, жадно, разглядывает меня.

— Ламиике, — Янгар проводит ладонью по моему животу, стирая рисунок. Но краски не смешиваются. Желтого и вправду много, но Ламиике покровительствует всем женщинам.

— И Небесный кузнец, — на пальцах Янгара есть рыжие искры. — В тебе скрыт огонь…

Он улыбается, и пусть рисованная маска его лица искажается от этой улыбки, я улыбаюсь в ответ. Огонь? Во мне? Разве что тот, который разводят в камине. За свою жизнь я растопила сотни каминов, может, тем самым и привлекла Кузнеца?

Но пугает меня другое. Третий цвет, не названный Янгаром. Он и кулак сжал, не желая показывать мне синие пятна.

Акку.

Беззаконная ночь. И серп, которым снимают жизни. Грозная жница… почему она?

— Это просто обычай, — повторяет Янгар, стирая рисунок.

Он поднимается первым и, протянув руку, говорит:

— Идем.

Широкую ладонь перечеркивает шрам. Старый. Белый, вздувшийся, он походит на червя, залегшего под кожей. И я не без дрожи касаюсь этого шрама. А Янгар вдруг перехватывает мои пальцы.

— Такие тонкие, — с удивлением произносит он и, приблизив руку к губам, целует.

Скажи, Аану.

Не медли.

Не могу.

— Как мне тебя назвать? — он проводит моими пальцами по своему подбородку, щеке и вновь по губам, и алая краска мешается с черной. — Ты маленькая… и славная… и нежная… но твой отец…

…отдал меня ему. Даже не отдал, бросил, как бросают кость собаке. А ведь Ерхо Ину и вправду считает Янгара псом, не раз ведь говорил об этом.

А я, выходит, кость.

— Налле… Налле, — он пробовал имя на вкус, и руку не отпускал. — Медвежонок. Маленький мой медвежонок… Тебе нравится?

У меня никогда не спрашивали, что мне нравится… и я не знаю, как принято отвечать.

— Пожалуй…

Еще один обычай.

Еще один подарок, который я принимаю с благодарностью.

Медвежонок… смешно.

Отец пришел бы в ярость, ведь на гербе Ину — вставший на дыбы медведь. А Янгар… он не хотел посмеяться над древним родом, привязав меня к его истокам через имя. Он просто сказал то, что думал.

Откуда я знаю?

Просто знаю. Он что-то делал со мной. Этими прикосновениями, ласковыми, нежными — до сегодняшнего дня ни один человек не прикасался ко мне вот так. Словами. Тоном. Самой своей близостью, которая больше не пугала.

А может и не Янгар был виноват, но само место и безумная богиня, вязавшая наши судьбы.

И теперь я молчала из страха все перечеркнуть.

Не знаю, что будет дальше, но эта ночь принадлежит мне.

Ночь и мужчина.

— А ты подаришь мне имя? — Янгар заглядывает в глаза.

У самого — черные, и не различить, где зрачок переходит в радужку. Но эта чернота, знак ли божественной крови, свидетельство ли проклятья, больше не пугает меня.

Бездна, в ней спрятанная, приняла меня.

— Да.

— И какое?

В темноте проскальзывают искры. Быть может, они лишь отражение пламени, но я, преодолев робость, касаюсь его виска. Имя приходит само.

— Катто.

— Змей? — шепот Янгара тревожит огонь.

И меня охватывает дурное предчувствие: змей — запрещенный знак. Но слово сказано, и Кеннике услышала. Как теперь она переплетет наши нити?

— Все будет хорошо, поверь, — сказал мой змей, прижимаясь щекой к моей ладони.

Что было дальше?

Горячая вода подземных источников. Запахи серы и камня. Черной смолы, которая стекала по деревянным опорам факелов. Чаша. Скользкий подземный жемчуг, который просится в руки, и Катто ныряет, чтобы вытащить самый крупный камень. Без воды он сохнет и рассыпается известковой пылью.

А мой муж выглядит донельзя удивленным.

Он не знал, что подземный жемчуг живет лишь в озере, его породившем?

Не знал.

Была краска, расползающаяся по воде разноцветными пятнами. И смуглая, с красным отливом кожа Катто. Намокшие, отяжелевшие косы его, и влажные пряди, что обвивали мои руки, подобно водорослям.

— Ласковый медвежонок, — мой муж смеется. И от смеха его мое собственное сердце стучит быстрее. Он же, прижимаясь щека к щеке, мурлычет колыбельную. Его руки надежны, как опора мира. И я хватаюсь за них, боясь потеряться.

— Все хорошо, Медвежонок. Все хорошо… — он утешает меня.

Был камень на кожаном шнурке и склоненная голова Катто. Он терпеливо ждал, когда я узел завяжу, а шнурок все выскользнуть норовил. И я вязала вновь и вновь, а заодно гладила шею мужа.

— Я смотрю сквозь него на солнце, — камень тускло мерцает. — Тогда возвращается лето.

Наверное, это глупость и сейчас Катто рассмеется, но он серьезен. И подарка касается бережно. А вот узел проверяет на крепость.

— Не хочу потерять.

Это ложь, что Янгхаар Каапо покрыт черным волчьим волосом. Его кожа гладка, вот только шрамов на ней бессчетно. Они — узор, который я пытаюсь изучить.

— Лето… — мой муж провел по камню мизинцем. — В тебе очень много лета.

Был ответный дар. Шестигранная монетка, позеленевшая от старости. И шелковый шнур поизносился. Но я накрываю монетку ладонью, а она прилипает к коже.

— Один дирхем, — Катто отстраняет ладонь и, наклонившись, целует и монету, и кожу. — Когда-то я столько стоил.

Сказав это, он впивается пальцами в мой подбородок и заставляет запрокинуть голову. Еще не больно, но почти уже. И не Катто, но Янгхаар смотрит мне в глаза. А чернота его собственных непроницаема.

Бездна подобралась к самому краю.

— Ну что, дочь Ину, твой отец хотел знать, где мои корни.

— Он. Не я.

А Янгар не слышит.

— Сгнили. Давно. По ту сторону моря. Я понятия не имею, кто моя мать. Возможно, женщина, которой не повезло попасть в плен. Возможно, шлюха… хотя там, где я был, одно идет за другим. И я не знаю, кем был мой отец. Да и знать не хочу. Мне не нужен род, чтобы чувствовать себя сильным.

Он уже не целует — кусает губы едва ли не до крови, и отстраняется.

— Я был рабом. И сам добыл себе свободу.

Я же слышу его боль. Она вплетена в его кожу рисунком шрамов. И той характерной неровностью на левом боку, которая остается после того, как неправильно срастаются кости. И злостью, которая исходит от бессилия: прошлое не изменить.

Его память останется с ним, как моя — со мной.

— И все, что принадлежит мне, — выдыхает Янгар в губы. — Я взял сам.

Мне жаль его.

Но Янгхаар Каапо, который придумал сказку о собственной жизни, не примет жалости.

— Так что, дочь Ину, тебе не страшно?

— Нет.

— Ты станешь женой раба.

Я, не Пиркко. Для нее, пожалуй, все это имело бы значение. А мне… мне хочется успокоить раненую бездну, и я вынимаю монету из его пальцев.

— Здесь нет рабов.

Но есть меха. И пламя. И каменные свирели слепой Кеннике.

Есть ласка Катто.

И мое такое вдруг взрослое тело, которое откликается на нее.

Есть боль, неожиданно сильная. Она длится недолго, но я вскрикиваю. И слезы льются из глаз.

— Тише, Медвежонок, тише, — Катто собирает слезы губами. Он гладит влажные мои волосы, шепчет, что эта боль — мимолетна, она пройдет, забудется. И сам он сделает все, чтобы это случилось как можно раньше. Я вздыхаю.

Мне стыдно и за крик, и за слезы.

И за собственную слабость.

Я цепляюсь за его шею, тычусь влажными губами в ключицу, хватаю пряди волос.

— Так бывает, мой медвежонок. В первый раз у женщины всегда так бывает. Но только в первый, — Янгар берет меня на руки и несет к чаше с водой, и снова напевает колыбельную, вот только я не в силах разобрать ни слова. Язык незнаком.

Горячая вода уносит призрак боли.

— Так лучше? — Катто поглаживает спину.

— Лучше.

Настолько, что я вновь начинаю думать о неизбежном.

Наш брак заключен перед лицом богини. И эту нить, одну на двоих, уже не разорвать. Я слышала, что находились глупцы, которые пытались, но…

Судьба странно стелет дороги, и тем, кто однажды побывал в подземном храме, уже не уйти друг от друга. И что станет со мной завтра, когда грозный Янгхаар, тот самый, в глазах которого оживает бездна, узнает правду?

— Прости, — я обвиваю его шею руками, прижимаюсь к груди. — Прости, пожалуйста…

— За что?

За ложь.

За молчание.

За то, что задумал отец.

И за слабость, которая мешает рассказать правду. Я знаю, что у меня есть лишь эта ночь, и хочу, чтобы она продолжалась вечность. Но это невозможно.

— Завтра ты станешь другим, — я лежу в кольце его рук.

— Почему?

— Станешь. И возненавидишь меня.

Но убить не сможешь, поскольку боги не простят такого.

— За что?

— За то, что я — дочь Ину…

…неправильная дочь.

— Я знаю, — он говорит ласково и гладит по голове, пытаясь успокоить. — Не бойся, Медвежонок. Клянусь, что больше я не причиню тебе боли.

Кто знал, что Янгхаар Каапо не сдержит слово?

## Глава 9. Рассвет

Первую женщину Янгару привел Хазмат, сказав:

— Развлекайся. Заслужил.

Три поединка.

Три победы.

Три мертвеца, оставшихся на арене. И длинная царапина, за которую Хазмат тоже спросит, но позже. Хозяин Янгу умеет выбирать момент. И сегодня решил проявить доброту.

Темнокожая нуба, на предплечьях которой памятью об утраченных корнях еще цвели родовые татуировки, работала при казармах. Она была не столь стара, чтобы выглядеть плохо, но достаточно опытна. И присев на постель, уставилась на Янгу белыми глазами.

Он же разглядывал ее слегка обвисший живот, полные бедра, обернутые красной тканью. Медные цепи, обвивавшие длинную шею, грудь, полную, с выкрашенными хной сосками.

— Хорош, — сказала нуба, приподняв грудь на ладони. — Я уметь много.

Она улыбнулась, показывая спиленные верхние зубы.

А Янгу попросил:

— Расскажи мне о своей родине.

Поняла? Нет.

Покачала головой, и толстые косицы, собранные на затылке узлом, рассыпались по плечам.

— Хазмат плати. Хазмат говори Тайко делать. Тайко делать. Не серди Хазмат.

В ее словах была своя правда.

Нуба и вправду была опытна, и даже пыталась притворяться, что ей не все равно, кто в этот час разделяет с нею постель. Но равнодушие проскальзывало и отчего-то злило Янгу.

Хотелось сделать ей больно.

Укусить.

Ударить. Наотмашь. До крови.

Останавливало то, что и удар она приняла бы покорно, улыбаясь, поблескивая белками глаз, из которых давным-давно ушла жизнь.

После этой женщины осталось ощущение грязи. И Янгу, впившись зубами в циновку, глубоко дышал. Алая пелена безумия, которую так долго пытался вызвать хозяин, подошла к краю.

Еще немного и выплеснется.

Удержал.

Потом, позже, к Янгару приводили других женщин. Хазмат не раз повторял, что по стараниям и награда. И казарменные шлюхи, безмолвные, безучастные, одинаковые в своем безразличии к работе, постепенно сменялись проститутками с улицы.

Те были дороже.

И глаза их были не столь уж пусты. Некоторые соглашались разговаривать, но все равно спешили выполнить работу, и от этой спешки в крови опять вскипало бешенство.

Янгу хотел… он не знал, чего хотел.

Женщину?

Хазмат приводил женщин, в конце концов, он даже позволял Янгу делать выбор. Блондинки. Брюнетки. Рыжие. Смуглокожие дочери пустыни. Или нахибки, бледные, с тусклыми рыбьими глазами.

Тонкие, что спицы, безгрудые саккийки.

И ленивые шаари, у которых красота напрямую с толщиной связана.

Иногда приводили не шлюх, но рабынь, от которых Хазмат желал получить крепкое потомство. Эти боялись и были покорны, что тоже злило.

Да, женщин было много.

И позже, в пути. Бродяги. И лицедейки, которые не брезговали продавать себя, когда заработать лицедейством не удавалось. Торговки… и первая законная добыча.

…женщина терпела его молча, отвернувшись и смежив веки.

А он напился, пожалуй, впервые в жизни, с полкувишна кислого вина. Да и то верно, Хазмат не позволял рабам то, что считал вредным.

Да, у Янгара было много женщин.

И по ту сторону моря, и по эту.

В последние годы они все чаще сами искали его. Останавливали взглядами, тайными жестами, появлялись в жизни, привлеченные не то силой, не то богатством, не то историей, которую он о себе придумал. Были и бесстыдные, и притворно-скромные, терявшие скромность за позолоченной дверью его спальни. Знатные. И простолюдинки.

Вчерашние рабыни.

Сдержанные. Холодные. Страстные.

Всякие.

И больше не было нужды заглядывать в глаза, чтобы поймать отблеск равнодушия, — их руки были холодны. Ни одна не прикасалась к Янгару так, как эта девочка. С нежностью? И с опаской, словно не веря, что действительно может коснуться. С осторожным интересом. Ласково, так, что он скорее угадывал, чем чувствовал ее прикосновения.

— Столько шрамов… — его Налле накрыла ладошкой те самые, что остались от медвежьих когтей. Удар, пусть бы и пришелся вскользь, оставил глубокие раны, и ребра сломаны были, а срослись неровно. И тонкие пальчики жены изучали смятый бок.

Она не отворачивалась и не кривила брезгливо губы, когда думала, что Янгар не видит ее.

— Тебя они пугают?

— Нет.

У Налле глаза вовсе не синие, темно-зеленые с золотой искрой, точь-в-точь, как ее камень. И волосы рыжие, не то медь, не то живое пламя. Не разглядеть.

Янгар пытается.

И наклоняется ниже, касается губами губ. Он знает, как быть с другими. А с нею?

— Что тебе подарить, Медвежонок?

— Зачем?

— Просто так…

…его дом полон чудесных вещей, но понравится ли он жене?

Она думает недолго, но лицо становится таким серьезным, словно этот подарок будет единственным на всю ее жизнь.

А Янгар ждет, гадая…

— Сапожки, — наконец, произносит Налле.

— Сапожки?

Он ждал другого, но… чего именно?

— Красные, — уточняет она. — И мягкие… это… не сложно?

Ничуть.

У нее будут самые лучшие сапожки, которые только можно добыть на Севере. И обещание это Янгар произносит на ухо. А касаясь губами шеи, повторяет вновь:

— Не бойся, больше не будет боли.

— Хорошо, — она устраивается на его плече. — Я не люблю, когда больно.

И ее ладонь выделяется на его коже светлым пятном. Оно скользит от шрама к шраму, и те, задубевшие, загрубевшие, ощущают это прикосновение.

— Я что-то делаю не так? — она смотрит снизу вверх. И во взгляде нет и тени страха.

Рыжие пряди переплелись с черными.

— Все так.

— Ты дышишь… странно.

Янгар знает. С ним вообще происходит что-то, чему он не имеет названия. И впервые ему стало больно от чужой боли, той, что вспыхнула в зеленых глазах. А мимолетный страх — вдруг эта, пережитая ею боль, отвратит? — вовсе непривычен.

Хазмат хорошо умел бороться со страхами.

— Дышу, — на ее виске билась синяя кровяная жилка. — Потому что ты рядом.

Пиркко-птичка… кто бы мог знать, какое сокровище скрывает Ерхо Ину.

И не жаль за него отданных камней. И сам Тридуба уже не выглядит врагом, скорее уж тем, кого стоит пожалеть: упорхнула Пиркко-птичка из Лисьего лога.

Села на ладонь к Янгару.

Как не спугнуть?


В подземельях нет ни дня, ни ночи. И факелы горят ровно. Но Янгар чувствовал, как стремительно уходит время. Скоро рассвет. Янгар научился определять его приближение еще в той, прошлой жизни. И сейчас отчего-то испытывал сожаление. С первыми лучами солнца откроются двери храма.

И по ту их сторону Янгара встретит новая родня.

Без радости, но по обычаю, расстелет Ерхо Ину дорожку из тростника. И коня подведет, черного, под алою попоной. А Кейсо приведет кобылицу серебристой масти.

Хороша она.

Тонкокостна, легконога и длинногрива. Янгар распорядился, чтобы гриву заплели в косицы, а косицы украсили драгоценными камнями. Чтобы попона златотканая до самой земли спускалась. Чтобы расписаны были охрой и басмой копыта…

Достойный дар для маленькой жены.

Понравится ли?

Придремала, обняв его за шею, и теплый нос уперся в плечо. Дыхание щекочет, и на сердце становится так легко, что Янгар не знает, что с этой легкостью делать. Ему хочется и смеяться, и кричать, и просто лежать, разглядывая лицо Пиркко…

…здесь нет рабов.

Не прав был Кейсо. Не оттолкнула дочь Ину, не уколола ядовитым словом.

Ласковая.

Приближение чужака Янгар ощутил кожей и, осторожно, стараясь не разбудить своего медвежонка, высвободил плечо. Перевернулся на живот. Подобрался, жалея о том, что из оружия при нем лишь руки… или вот до факела добраться можно.

— Господин, — шелестящий голос позвал из темноты. — Не гневайтесь, господин… меня послал ваш друг. Вставайте, господин.

Раб в серой хламиде не смел подойти близко и отворачивался благоразумно, не желая взглядом оскорбить супругу Янгара.

— Что тебе надо?

До рассвета есть еще время. И оно всецело принадлежит тем, кто ищет милости капризной Кеннике.

— Меня послал ваш друг, — чуть громче повторил незваный гость и обернулся в темноту прохода, словно опасаясь, что за ним следят. — Тот, который толст.

Кейсо?

— Он велел передать, что… — раб облизнул губы и съежился. — Что… вам надо уйти. Сейчас.

— Зачем?

Янгар встал.

То, что происходило сейчас, не укладывалось в обычаи.

— Он велел передать, что… у вас больше нет дома. И ваши гости… не гости вовсе, — с каждым словом раб отступал в темноту. — И что утром у ворот храма вы встретите смерть.

— Стой.

Раб остановился, прижимаясь к стене.

— Господин. Пожалуйста. Если меня здесь увидят…

Сколько Кейсо заплатил этому человеку, чтобы он, отданный под крыло храма, нарушил его законы? Гости, значит… дома нет… и утром за воротами… а жрецы… что жрецы? Они не отвечают за происходящее вне стен храма. Знали? Возможно.

Вмешиваться не будут.

— Поспешите, — прошептал раб.

Янгар погасил алое пламя бешенства, которое рванулось, желая смерти, не важно, рабу ли или же предателю Ерхо Ину. Сначала одному. Затем — другому.

Или другой, которая спала, утонув в меховых покрывалах.

Один взгляд на нее, и ярость отступила.

Быть может, раб солгал или перепутал? Не способен же Ерхо Ину желать зла собственной дочери. Не рискнет разломить ее судьбу пополам.

— Идемте, господин. Спешить надо.

Раб прислушался к темноте.

Уходить? Пожалуй, вот только Янгар должен забрать кое-что свое.

Он подхватил Налле на руки, и когда она вздрогнула, сказал шепотом:

— Это я.

— Уже пора? — сонная, она была мягка и беззащитна.

— Пора, — Янгар коснулся лба губами. — Обними меня.

Обняла. И ничего не спросила, когда Янгар понес ее не к отделанным медными пластинами вратам, которые должны были открыться незадолго до рассвета, но в боковой неприметный проход. Только прижалась сильнее. И сердечко стучит-стучит…

Темно.

Янгар хотел взять факел, но раб замотал руками и вытащил из-под полы свечной огрызок, оплавленный, грязный. И огонек, рожденный им, был слаб.

Но хватило. Сказалась Хазматова выучка.

Раб шел быстро, ступая беззвучно, настоящая храмовая крыса, из тех, о существовании которых не задумываешь, пока однажды не переступаешь границу крысиного мира. И вдруг кольнул страх: а если не Кейсо отправил посланника? Если как раз-то Ерхо Ину, тесть дорогой? Или кто-то из гостей, благо, найдутся желающие оставить Черного Янгара в подземельях.

И не извне удара ждать следует, но со спины.

Слух обострился.

И обнаженная кожа ловила малейшие токи воздуха.

Ничего. Никого. Только раб и свеча в его руке. Только дрожащая девочка, которая вцепилась в Янгара. Ей куда страшнее, и ему хочется успокоить, сказать, что все обойдется. Но слова разрушат тишину.

Но вот раб остановился перед дверью, обыкновенной, дубовой, на тяжелых завесах. Он скользнул в нишу, выдолбленную в стене и сжался.

Привратник.

И старый, если позволено без цепи гулять.

Или опытный, научившийся избавляться от цепей так, чтобы этого не заметили.

Сколько обещал ему Кейсо за помощь? Много. Столько, чтобы хватило рабу на новую жизнь. И ведь Кейсо не сегодня его нашел, но много раньше, спеша упредить несуществующую опасность.

Дверь отворилась беззвучно.

Снаружи было темно. До рассвета осталось всего ничего, и скоро темнота поблекнет, прорежутся в ней сизые нити рассвета.

Кейсо ждал на поляне. С лошадьми. Вот только не было ни черного жеребца, ни серебряной кобылицы. Переминался с ноги на ногу тяжелый битюг Кейсо, встряхивал головой, грыз удила. Рядом с ним виднелся бессараб чалой масти, купленный Янгаром за исключительную выносливость.

Сам Кейсо сидел на пеньке, расставив колени, и начищал любимый палаш полой халата.

— Держи, ж-жених, — Кейсо кинул тюк с одеждой. — И поторопись.

Сам он был в парчовом желтом халате, местами продранном. И по золотым гиацинтам расплывались алые пятна крови. Из широких рукавов, разрезанных едва ли не до локтя, выглядывали ножны метательных ножей. И были они пусты.

Кейсо же вернулся к прерванному занятию.

От него пахло дымом.

И значит, правда… нет больше у Янгара дома.

— Рассказывай, — велел он и, вспомнив вдруг о том, кого держит в руках, едва не отшвырнул женщину, из-за которой… не додумал. Пиркко сама выскользнула из рук, отступила, не спуская с Янгара настороженного взгляда.

— А что рассказывать. Свадьба была, — Кейсо спокойно водил тканью по изогнутому клинку. — Гости пили. Гости ели. Гуляли… хорошо так гуляли… до хмелю… особенно наши. За тебя-то здравицы подымались. Мой голос — не твой, чтобы слушали беспрекословно.

И люди, верные надежные люди, пили, не рискуя оскорбить богов отказом.

Свадьба ведь.

Не кто-нибудь женится, но Янгхаар Каапо.

— Ты мне оставил две сотни, — сказал Кейсо, переворачивая палаш на другую сторону, и хоть сталь была чиста, но он все же провел по ней атласной тряпкой. — Тридуба привел вдвое больше… наемники.

Волчье племя, беззаконное.

— С табунами пришли… подарком жениху.

— Остальные?

— Не стали вмешиваться. Отступили.

— Дальше, — приказал Янгар.

— Ворота открыли… наши или кто из гостей? — Кейсо глянул снизу вверх, с упреком. — Кто ж разберет? Свадьба… шумно…

И за шумом шума не услыхать. Свадьба гуляет. Веселится. Вот только веселье это на крови замешано. Кейсо все же поднял голову, и взгляд его был страшен.

— Поздно спохватились. Я приказал уводить людей…

…в усадьбе помимо воинов и слуги, и рабы, и старые, и молодые, женщины, мужчины…

Выведут.

Тайный ход, которым выбрался Кейсо, к самой реке спускается. Но и Ерхо Ину, коль задумал подобное злодеяние, позаботиться о том, чтобы не осталось свидетелей.

Всех вырежет.

Сволочь.

— А дом подожгли, — Кейсо улыбнулся безумной кривоватой улыбкой. — Ярко так горел, видать, не обошлось без земляного масла…

…оно орехами пахнет.

…ночь.

…и всадники во дворе.

…подводы, на которые выгружают сундуки, бочки, тюки с тряпьем.

…люди суетятся. И не люди даже — муравьи, что проложили дорогу к дому, тащат, волокут добро.

…громко лопаются кувшины, и такая знакомая вонь расползается по двору.

…факел в руке чужака.

…и пламя взмывает высоко, выше разваленного тына, выше деревьев, выше самого неба.

…кто-то кричит…

…и острый локоть придавливает Янгара к седлу, не позволяя вывернуться.

…пепел просеют… так будет проще найти…

Кто это сказал и когда?

…мальчишка скажет. Он знает.

Что?

…упрямый змееныш… ничего, справятся.

…надо молчать.

…а лучше и вовсе забыть…

О чем?

— Одевайся, — спокойный голос Кейсо выдернул из воспоминаний. — Уходить надо.

Непослушными пальцами развязал Янгар узел. Уходить… прочь… и это не бегство. Янгхаар вернется и отомстит.

Он пройдется по землям Ерхо Ину, не оставив в живых никого, кто носит это имя. Он напоит поля кровью, и положит мертвецов к корням деревьев. Будут пировать волчьи стаи. Будут кричать вороны, восславляя Янгхаара-кормильца. И на всем Севере не найдется человека, который скажет, что совершена месть не по праву.

## Глава 10. Удары

Странное дело, я не испытывала страха.

Стояла. Слушала. Удивлялась тому, до чего холодная земля. А ведь еще лето, кажется. И росы выпали ранние, значит, к полудню распогодится, верная примета.

И светлеющее на востоке небо, смущенное словно, предупреждает о скором появлении солнца.

Наверное, надо бежать, пока Янгар не вспомнил о моем существовании.

Куда?

К отцу? Или в храм, дверь которого, возможно, открыта?

В заросли бересклета, уже украсившиеся розово-лиловыми серьгами соцветий?

Но я стою. Смотрю, как он одевается. И здесь, в сумерках, его лицо выглядит по-настоящему черным. Янгхаар Каапо страшен в гневе.

Сказал бы хоть слово…

А я по-прежнему нага, и если в храме Кеннике нагота представлялась мне чем-то естественным и правильным, то теперь мне было стыдно.

Жаль, что волосы мои не столь пышны, чтобы стать плащом…

Янгар оделся, подтянул голенища сапог, нож в ножны опустил и медленно, как-то слишком уж медленно, точно опасаясь сорваться, повернулся ко мне.

Вот и все.

— Ты слышала?

Каждое слово.

И теперь я поняла, что задумал отец. Он не просто унизить желал Янгхаара, но уничтожить.

— Слышала, — в руке Янгхаара появляется плеть.

Надо же, как у отца, только коричневая, но тоже плетеная и с шариком на конце. В нем наверняка спрятан кусочек свинца, и воздух плеть рассекает со свистом. А кожу рвет и вовсе легко… и кожу, и мясо… однажды отец в приступе гнева запорол раба. Остыв же, приказал тело повесить на воротах, чтобы каждый видел, чем неповиновение чревато.

Я видела.

И помню.

И смотрю на руку мужа, смуглые пальцы, нежно поглаживающие рукоять. На саму эту рукоять, резную, с волчьей головой, в пасти которой вставлен красный камень. И на ременный хвост.

— Скажи, почему он это сделал? — пальцы Янгара приподнимают мой подбородок, заставляя смотреть в глаза.

Снова бездна. Черная, как кровь Укконен Туули.

И нежность, с которой мой муж касается меня, пугает.

— Он ведь собирался убить меня… — голос низкий, бархатистый, ласкающий. — И гнев богов пал бы на твою голову, Пиркко…

— Нет.

Надо молчать.

Или упасть на колени.

Умолять о прощении, которого я, возможно, и не заслужила.

— Что «нет»? — плеть касается шеи. — Он не верит в богов?

Верит. Но в себя — больше.

— Ну же, скажи, почему Ерхо Ину пожертвовал любимой дочерью?

— Не любимой, — мой голос звучит тихо, жалко. И Янгхаар не спешит задать следующий вопрос. Он просто ждет, смотрит.

Улыбается.

А черные глаза темнеют. Знаю, что невозможно такое, но я вижу, как расплывается в них иная, предвечная тьма. Бездна выбралась наружу.

— Ты не Пиркко, — толстяк роняет лоскут ткани под ноги и проводит по клинку ладонью. — Ты ведь не Пиркко?

— Нет. То есть, да. Я — не она.

— А кто? — пальцы сдавливают подбородок.

— Аану. Аану Ину.

Аану Каапо.

Я больше не принадлежу роду Ину. Но и не смею причислить себя к роду мужа.

— Рыжие волосы, — заметил толстяк. — Я ведь тебя предупреждал.

Янгхаар его не слышал.

— Аану, — он повторил мое имя со странным выражением. — Аану Ину…

И плеть соскользнула с шеи, уперлась в грудь.

— Почему я о тебе не слышал?

Потому что отец не любит вспоминать о давней ошибке, да и само мое существование позорит древний славный род.

Позорило.

— Ты и вправду его дочь?

— Да.

Невозможно лгать, глядя в эти глаза.

— Я его дочь. Незаконнорожденная.

Моя мать была рабыней. А отец совершил ошибку, признав меня. Но разве я виновата хоть в чем-то?

Ноздри Янгара раздулись, а губа приподнялась.

— Ублюдок, значит… видишь, Кейсо, до чего славно получилось… я ублюдок… она ублюдок… нас уже двое. Ерхо Ину подобрал мне достойную невесту.

Его слова причиняли боль.

Я думала, что уже привыкла к ней, и к презрению, и к гневу, к насмешкам, пожалуй, ко всему… люди жестоки. И почему Янгар должен отличаться от них?

— Остынь, Янгу, — сказал толстяк, поднимаясь. — Уходить пора.

Только Янгар не услышал.

Он наклонился ко мне и сделал глубокий вдох, втягивая запах моего тела.

— Почему, богов ради, ты ничего не сказала?

Боялась.

Сначала отца.

Затем его.

И того, что будет со мной.

И того, чего я лишусь. Одна лишь ночь — разве это много? Но ночь закончилась… и что теперь? Я найду тысячу причин, но каждая из них — слабое оправдание, но… разве был у меня иной выбор? Возможно, что был.

— Она делала то, что ей сказали, и только, — Кейсо поднялся. — Уходим.

— Погоди.

Теперь и я ощущала его запах, резкий, какой-то звериный. А плеть вновь поднялась к лицу, и основание рукояти уперлось в лоб.

— Ты ведь не знала, что он собирается сделать?

Нельзя врать, глядя в его глаза.

Я не знала. Я догадывалась, что отец задумал недоброе, но…

— Скажи, — попросил Янгхаар. — Хоть что-нибудь.

И наверное, слепая Акку, цвет которой — синий, а губы вовек зашиты суровой нитью, поскольку слишком злые слова произносит раздвоенный ее язык, предъявила на меня права. Иначе почему я, глядя в черные лютые глаза мужа, произнесла:

— Мой отец просил передать, что Ерхо Ину не прощает обид. И не боится псов. Даже бешеных.

Я видела, как дернулся Янгар. Отпрянул.

И лицо его вдруг стало белым, а из ноздрей хлынула кровь.

Я видела, как медленно, очень медленно поднялась его рука. И плеть в ней, очертив полукруг, устремилась ко мне черной гадюкой. Она скользила по воздуху, разворачивая петлю за петлей.

Я видела, как Кейсо кинулся к Янгару, пытаясь остановить удар.

И упал на плечи, сбивая с ног, вдавливая в землю. И как Янгар с рычанием, с воем, пытался высвободиться из объятий толстяка. Он выворачивался, неестественно запрокидывая голову, и обнаженные десны были белы. А в уголках рта появилась пена.

Я видела, как лошади шарахнулись в сторону. Землю, вывернутую копытами битюга. Раздавленную траву. Желтые одуванчики, словно монеты, рассыпанные на зеленом покрывале.

Я видела все и сразу, и наверное, могла бы увернуться, но… боль опалила лицо. Кажется, кто-то кричал, возможно, что и я. Боль была такой жгучей, невыносимой, что я почти ослепла.

Но отняв руку от лица, уставилась на ладонь.

Красная… красной краски мне не досталось. Была желтая. И еще рыжая. И синяя. А вот красная — она для Янгара.

Он затих. И только скулил, как-то жалостливо, по-собачьи. А толстяк, одной рукой вдавив голову Янгара в мох, второй гладил по волосам и что-то говорил, успокаивая.

Кейсо обернулся ко мне и сказал:

— Сейчас отпустит.

Кто? И кого?

Он. Янгара. И позволит встать. Вернет плеть и право добить меня. Боги будут против? Что за дело богам до безумца и глупой девчонки? Да и есть ли они вовсе?

— Десять лет, девочка, он учился жить. И всего-то несколько слов…

Щека пульсировала болью, нервно, мелко, и я сама того не замечая, поглаживала рану.

И пятилась.

— Погоди… — толстяк попытался встать, но Янгхаар рванулся под рукой, пытаясь избавиться от живых оков. — Он очнется и…

…и добьет меня.

— Аану…

Да, это мое имя.

И я не та дочь, которую Ерхо Ину любит.

И не та жена, которую желал бы получить Черный Янгар.

Я просто ублюдок.

Ошибка.

— Это приступ… но у него давно не было приступов… он не понимает, что делает… что сделал… не уходи, — Кейсо не спускал с меня взгляда. И если бы не необходимость удерживать Янгара, он схватил бы меня. — Это пройдет… всегда проходит и он…

Я не стала слушать дальше.

Мне все равно, что будет с ним. С отцом. С Янгаром. С богами и людьми.

— Стой!

И страх вдруг вернулся.

Беги, Аану, беги.

Не важно, куда. Прочь от храма, от поляны, от плети и мужа.

Беги, Аану.

Лес пытается задержать, хватает за спутанные волосы кривыми лапами ветвей. Хлещет по лицу, разбивая его в кровь. Да и кровь льется из рваной раны, которая огнем пылает.

Беги.

— Стой!

Крик несется в спину. Подгоняет. И голос уже не принадлежит Кейсо. По моему следу идет Черный Янгар.

И слышу треск ветвей. Конское ржание.

Меня не собираются отпускать.

— Да стой же…

Лес ставит подножку, и я падаю в густой кустарник. Острые ветви добавляют ран, и в сетях бересклета остаются пряди моих волос.

Беги, Аану.

Боль — ничто. Эта, нынешняя, а промедлишь — будет хуже. Тот, кто идет по твоему следу, пытаясь продраться сквозь заросли, не знает пощады. И я падаю. Встаю. Пробираюсь сквозь решетки еловых лап. Зажимаю ладонью щеку, чувствуя, как пульсирует кровь, сочится сквозь пальцы. Мой кровавый след не потерять.

— Стой, я не трону тебя…

Ложь.

Он — охотник. И все ближе. С каждым шагом.

— Клянусь.

Уже клялся, там, в пещере. И чего стоила его клятва.

— Пожалуйста…

В какой-то момент земля уходит из-под ног. И лес, отвесив прощальный удар, отпускает. Я падаю. Качусь по ковру из гнилых листьев, которые прилипают к коже. Расцарапываю руки о корни и камни, которых как-то слишком много. И уже не в силах вынести этой, новой, боли кричу.

— Аану!

Падение останавливается на дне оврага. И я, всхлипывая от обиды, пытаюсь вдохнуть, подтягиваю колени к груди, кое-как переворачиваюсь на живот, понимая, что дальше бежать не смогу.

Я не хочу умирать.

И шорох сзади заставляет обернуться.

По дну оврага, неторопливо, неуклюже, прихрамывая на переднюю лапу, шел медведь. Он был стар, и бурая некогда шерсть поседела. Массивную голову украшали шрамы. А левая глазница зверя была пуста. Впрочем, вел его нос.

Я завороженно смотрела, как он, черный подвижный, нащупывает мой след. И зверь то и дело останавливается, словно опасаясь потерять кровавую дорожку, вычерченную мной на листьях. Но остановки эти длятся меньше мгновенья, и зверь движется дальше.

Осторожно.

Медленно.

Неотступно. Он подбирается все ближе и ближе. И я, встав на четвереньки, вновь отползаю, уже понимая, что сейчас — не спастись.

— Аану! — голос Янгара заставляет зверя остановиться. И тяжелая голова поворачивается к краю оврага. Приподнимаются губы, обнажая желтые клыки, каждый — длиной в два моих пальца. Из пасти раздается рычание.

— Аану, отзовись же…

А в следующий миг медведь нависает надо мной. Он привстает на задние лапы. И я вижу израненное, изорванное подбрюшье.

Его гнали.

Не сегодня и не вчера. Но долго, раз за разом спуская собак, которые окружали зверя, хватали за пушистые штаны, ошалев от крови, забывали о страхе, ныряли под брюхо лесного хозяина, давились шерстью и выдирали целые куски плоти.

Но медведь ушел.

Вот только раны загноились, и черные мясные мухи кружились над ними.

— Нет, пожалуйста… — шепотом попросила я.

Зверь вонял, но не звериным духом — болезнью, которая говорит о скорой смерти. И единственный уцелевший глаз был мутным, гноящимся.

— Пожалуйста…

Я не хочу умирать.

Но зверь помнит о боли, которую причинили ему люди. Он покачнулся и опустился на четыре лапы, нависнув надо мной. Из пасти на мое лицо капала слюна. А меж клыков показался длинный черный язык, который нежно коснулся рассеченной щеки. И боль утихла.

Наверное, потому, что я лишилась чувств.

## Глава 11. Амок

С ним давно уже не случалось приступов, и Янгар успел забыть, каково это, когда мир, еще мгновенье назад казавшийся прочным, незыблемым, вдруг разлетается на осколки. И сознание уходит, уступая лютому, дурному, скрытому внутри.

В нос шибает старой кровью.

Рот наполняется слюной, удержать которую невозможно.

И остается одно желание — убить.

…арена.

…песок, в котором вязнут ноги. Он сырой, несмотря на то, что после каждой схватки досыпают свежий. Но крови много и песок мокнет.

…пот летит по спине, по рукам, по пальцам. И рукоять трезубца становится скользкой.

…кружит сеть.

…и нервы рвет крик:

— Убей!

Его враг — огромный нубу, украшенный множеством татуировок, за каждой из которых стоит мертвец, чья голова легла к ногам темнокожей богини. У нее тысячи рук и каждая дарит смерть. Нубу хорошо служил ей. И готов служить дальше, даже здесь, вдали от родины и затерянного во влажных лесах храма.

И ныне он готов назвать Тысячерукой новое имя.

Из брони на нем — рогатый шлем и рваная кольчуга, надетая на голое тело. В этом нет смысла, но на арене важна красота, а у хозяина нубу своеобразный вкус.

И Янгар щурится, всматриваясь в серебро кольчужного плетения, выискивая в прорехах место для удара. Если нубу позволит его нанести. Черная его кожа лоснится. Блестит копье.

Нубу уверен, что он победит.

Кого привел Хазмат? Мальчишку.

Тот ловок и быстр. Кружит по арене, думает, что сможет убежать. Или рассчитывает измотать врага? Нет, нубу опытен. Он выступает уже пятый год… редкие бойцы живут столько.

И мальчишку ему где-то даже жаль.

Янгар слышит отголосок этих мыслей, и гул барабана, и свист хлыста, который скользит у ног. Хлыст остался в руках Хазмата. Хозяин верил, что, доведя Янгу до края, сумеет выпустить ту ярость, что некогда помогла убить медведя. Но попытки тщетны.

Край подступает раз за разом, а ярость молчит. И Хазмат выпускает Янгу в бой.

Нубу — не медведь. Он приближается легкой танцующей походкой, и толпа одобрительно свистит. Они любят чернокожего. А тот отвечает на любовь красивой смертью. И копье почти соскальзывает с ладони, острие жалит, отворяя кровь на плече. Не больно, но… Янгар видит в прорези шлема белесые выпученные глаза нубу. И еще толстые его губы, на нижней подарком от благодарного поклонника серьга висит, с круглым синим камнем.

— Ты… драться, — нубу ударяет себя в грудь.

И кольчуга дребезжит.

Пляшут тонкие кольца ее, сверкают так, что ломит в висках.

— …драться…

Второй удар копья приходится в бедро.

— Гони его! — требуют зрители. — Бей!

Убивай.

Жало копья подымается в третий раз. И розовая ладонь льнет к полированному древку… мир срывается с привязи за мгновенье до удара.

Янгар очнулся от тишины. Молчали зрители. И только собак, раззадоренные звериным запахом, заливались лаем. Янгар стоял на четвереньках, опираясь руками на тело нубу. С того слетел рогатый шлем, и теперь всем стало видно, что нубу был стар. Сед.

И еще жив.

Из разодранного горла его хлестала кровь. А в глазах Янгу видел жалость.

— Убей! — крикнул кто-то.

И толпа подхватила. Они больше не любили нубу, но желали видеть, как он умрет. Это ведь не сложно. Копье и то лежит рядом, на песке.

Нубу вдруг дернулся и массивная рука его обхватила горло Янгара.

Вот и все.

Ему достаточно было сжать пальцы, чтобы хрустнула шея, но нубу рывком подтянул Янгара к себе. Дернулись темные губы.

— Амок, — прочитал Янгар.

А потом и второе слово:

— Беги.

Нубу умер сам. И это огорчило зрителей. А Хазмат и вовсе пришел в ярость.

— Не жалей, — говорил он Янгару, перемежая слова с ударами. — Никогда и никого. Не жалей.

Рассвет Янгар встретил в глиняной яме, куда отправляли тех, кого Хазмат желал научить послушанию. И опустившись на дно — такое упоительно прохладное — Янгар свернулся калачиком. Он умел переносить боль, но не знал, как отогнать кошмар. Стоило смежить веки, и он видел разодранное горло, чувствовал кровь на губах и слышал шепот:

— Беги.

Тот нубу приходил всякий раз перед вспышкой. Всего за долю мгновенья, предупреждая, что мир вот-вот треснет. И постепенно Янгар начал испытывать к нему благодарность.

Но сегодня нубу оставил его.

И уже соскальзывая в алое марево безумия, Янгар попытался сдержать удар.

Его тело переставало принадлежать ему. И черное лицо нубу вдруг сменилось смуглым узким — Хазмата. Тот поглаживал длинные усы и кривил губы, приговаривая:

— Не жалей. Никогда и никого.

Хазмат исчез и появился Ерхо Ину. Он ничего не говорил, но ему и нужды не было. Тридуба смотрел с таким презрением, что Янгар понял — все тот знает. Про другой край моря, про пески и караваны, про рабский рынок и школу, в которой Янгара пытались научить послушанию. Про казармы, арену… про то, что Янгхаар Каапо — вовсе не сын бога, но беглый раб.

И бешенство вдруг отступило.

— Тише, мальчик мой, тише… — верный Кейсо держал, не позволяя подняться. У него одного хватало сил справиться с Янгаром, да и то, если получалось сбить на землю. Кейсо наваливался всей тушей, подминая Янгара под себя, и держал до тех пор, пока приступ не заканчивался.

— От… отп… — речь давалась с трудом. — Отпсти.

— Все?

Кейсо не спешил убрать руки.

— Отпусти, — повторил Янгар. И получил свободу.

На ноги он сам поднялся.

Покачивало.

Мутило. И голова привычно кружилось. Но все же приступ был недолгим, иначе было бы хуже.

— Где…

…его жена.

…у нее зеленые глаза и рыжие волосы.

…она дочь Ерхо Ину, но не та, которую он любит.

…и она просила подарить ей красные сапожки…

— Убежала, — подняв плеть, Кейсо протянул ее Янгару.

— Я…

На плети остатки крови. Ударил? Не сумел удержать себя?

— По лицу, — спокойно добавил Кейсо.

Она сама виновата… виновата сама… она что-то сказала, отчего ярость, которую Янгар сдерживал, прорвалась.

— Далеко не уйдет, — Кейсо подошел к лошадям. — Но если хочешь догнать, то поспеши. Рассвет скоро. И Ерхо Ину, когда поймет, что ты ушел, устроит травлю.

Он не пощадит нелюбимую дочь.

След был. Широкий. Явный. Проложенный сломанными ветвями и каплями крови, которая уже подсыхала. Янгар чуял запах страха и поторапливал лошадь, пытаясь нагнать жену, пока с той не случилось беды.

Случилась.

В храме, когда глупая девочка связала жизнь с ним.

И он тоже глупец, если решил, будто Север излечит. Десять лет тишины… это ведь достаточно, чтобы поверить, что амок, безумие воина, которое дарит Тысячерукая богиня избранным, оставила Янгара.

— Стой!

Он кричит, понимая, что Аану не остановится. Бежит, прячется, ранит себя. И колючий кустарник становится стеной на пути Янгара. Его жеребец хрипит и пятится, трясет головой.

Спешившись, Янгар бросил поводья на ветвь.

Пешком.

По тропе, которую проложила Аану. И рыжие нити ее волос выводят к краю оврага. Но здесь след обрывается. И на зов девочка не отвечает. Прячется…

…по лицу, значит.

Плетью.

— Погоди, — Кейсо выбрался из зарослей. — Если она в панике, то к тебе точно не выйдет. Пусти…

Наверное, он был прав и помочь желал искренне. Наверное, Янгар принял бы помощь, но в этот миг со дна оврага раздалось такое знакомое ворчание.

Медведь.

Огромный матерый зверь с седою холкой. Под разрисованной шрамами шкурой перекатывались валуны мышц. Шея прогибалась под тяжестью головы, и Янгар мог разглядеть нити слюны, протянувшиеся к палой листве.

А между передними, массивными, словно столпы, лапами зверя, лежала Аану.

— Не смей! — предупреждение Кейсо запоздало.

Янгар уже катился по склону оврага, оставляя на листвяном ковре глубокий след. И съехав на самое дно, спохватился, что из оружия при нем лишь нож да плеть.

Хватит.

— Иди сюда, — Янгар щелкнул плетью над ухом зверя, отвлекая на себя. — Слышишь?

Слышит. И поворачивает голову.

Он движется с нарочитой медвежьей неторопливостью, которая многих вводит в заблуждение. Но Янгар знает, до чего быстры и коварны эти звери.

— Ко мне.

Он шагнул ближе. И хлестанул наотмашь. Тяжелый хвост плети просвистел у самого носа зверя, заставив того оскалится.

— Ну же…

Янгар вытащил из-за пояса нож.

Копье бы лучше… с ножом шансов немного. Разве что зверь сам уйдет.

— Давай…

Медведь, подняв голову, — Янгар старался не смотреть на тело жены.

Жива.

Она просто сознание потеряла.

И Янгар вытащит. Надо верить, что вытащит. А потом расскажет про вспышку. И про то, что не хотел причинять ей боль. Но амок — это то, с чем ему не совладать.

…правда, она больше никогда не коснется его с той нежностью, которую дарила ночью.

Медведь двинулся на Янгара.

Наступал медленно, оскалившись, но не спеша нападать, словно и не желал вовсе, но лишь пытался прогнать человека от законной своей добычи.

— Пшел от нее, — Янгар пятился, но когда отступил на дюжину шагов, зверь остановился. Он повернул голову, уставившись на Янгара пустой глазницей и тихо заворчал.

А затем развернулся: Янгар не был интересен медведю.

У него уже имелась еда.

— Янгу…

Крик Кейсо прорвался сквозь алую пелену, которая пришла сама, хлынула по следу предыдущего приступа. Накрыло, лишая крох сознания.

И враг был.

Янгар молча бросился на зверя и, вцепившись в жесткую грязную шерсть, вскочил на шею. Нож в руке ходил легко, пробивая и кожу, и толстый слой жира, но лишь боль причиняя. И зверь закричал почти как человек.


Амок.

Оглушающая ярость. Багряная пелена, выпряденная Тысячерукой из пролитой крови ее врагов. Она падает на глаза, лишая рассудка.

Бешенство.

И почти безумие. Оно дарует нечеловеческие силы и выносливость, избавляет от боли, но взамен выпивает досуха. Как в тот раз, когда Кейсо подобрал перегоревшего мальчишку. Тот лежал в канаве, пытался ползти к воде, но лишь елозил руками по грязи. А когда Кейсо приблизился, мальчишка повернул голову и зарычал.

Амок еще жил в черных его глазах.

— Я сам, — сказал мальчишка, когда к нему вернулся дар речи. — Я…

— Сам, — Кейсо прижал флягу к губам. — Конечно, сам.

И руку подал, помогая подняться. Кейсо мог бы поднять паренька, слишком худого, истощенного приступами, но чересчур гордого. Он шел, вцепившись в плечо Кейсо, но сам. И в седло забрался, неловко перевалившись поперек конской спины. И прокусив губу, держался в седле. А вечером спросил:

— Ты кто?

— Кейсо.

— Что тебе от меня надо?

— Ничего.

Ему было странно слышать такое. И он не поверил. Долго еще не верил, но и не уходил, даже когда смог бы уйти. А ведь думал, подгадывал, примерялся даже. И однажды ночью подобрался к Кейсо с ножом в руке. Сел рядом и сидел до рассвета, глядя то на нож, то на Кейсо.

Глупый потерянный мальчик.

Он совершенно не умел жить.

— Ты мне помог. Почему? — спросил Янгу наутро.

— Потому что мог, — позже Кейсо расскажет о храме, который стоит в горах, не местных, защищающих плодородные земли Кемир от иссушающего дыхания великой пустыни, и не о тех, что сторожат Север, но о сапфировых пиках Тайбу. О лестнице в семь тысяч ступеней и золотых грифах, стерегущих ее подножие. О чашах, в которых горит пламя холодное, как льды вершин. О людях, что приходят к храму, желая обрести покой.

И спящих мудрецах.

Озере слез, пролитых прекрасной богиней, осознавшей несовершенство мира.

О том, что сам Кейсо, заглянув в это озеро, изменился.

Позже.

Когда мальчишка научится немного доверять. В тот же раз он поскреб пятерней грязную щеку и сказал:

— Я не забуду. Я отплачу тебе. Потом, когда стану великим.

— Кем великим?

Янгу нахмурился.

— Я иду на Север. И ты пойдешь со мной. Увидишь, что очень скоро мое имя будет известно всем.

И Кейсо с трудом заставил себя не рассмеяться.

Но время шло и… да, кто на Севере не слышал о Янгхааре Каапо?

Вот только жить мальчик по-прежнему не умел.

Плохо…

Кейсо соскользнул в овраг, на дне которого выплясывал зверь. Он то вскидывался на задние лапы, стремясь сбросить всадника, то опускался с ревом, с воем. Размахивал лапами, но добраться до Янгара был бессилен.

Однако и у Янгара не выходило справиться со зверем. Лезвие ножа было чересчур коротким.

А потом медведь вдруг остановился, покачнулся и стал заваливаться на бок. И Янгар в последний миг разжал руки. Он упал на мягкую листву, откатился и, прежде чем успел подняться на ноги, нос к носу столкнулся со зверем.

Медведь не думал умирать.

Он скалился, облизывая желтые клыки.

Янгар ушел от удара. Почти.

Массивная лапа смяла кости, и ножи когтей полоснули по коже, отворяя кровь. Янгар полетел кувырком. А зверь, вместо того, чтобы добить врага, отвернулся. Прихрамывая, он двинулся туда, где без движения лежала девочка.

В крови.

В листьях.

И вряд ли жива.

Лучше бы ей не быть живой.

— Прости, — сказал Кейсо, раздирая халат. Раны, оставленные медвежьими когтями были неглубоки, но кровоточили изрядно. Янгхаар дышал.

И пытался что-то сказать.

Подняться.

Ползти по собственному следу, не желая оставлять зверю законную его добычу. Мальчик был упрям, а сейчас это упрямство ему вредило. И Кейсо, вздохнув, опустил кулак на затылок Янгхаара.

— Прости, родной, — повторил он, уже зная, что Янгар не слышит.

С сегодняшней свадьбы хватит смертей.

И медведь, убедившись, что люди не будут мешать, склонился над девчонкой. Он ворчал и всхлипывал, елозил мордой по животу, переворачивая тело то на один, то на другой бок.

Мертва. Конечно, мертва. Живая очнулась бы.

И ладно.

Мертвых оставлять проще.

С мертвецов вообще спрос не велик…

Уже на краю оврага, Кейсо обернулся и увидел, как зверь, вцепившись клыками в плечо, волочет добычу.

## Глава 12. Большая медведица

— Спи, Аану, — шептал мне ветер, перебирая струны сухих трав. И полые стебли камыша играли колыбельную.

— Спи, Аану, — вторила вода.

Ручей был рядом. Я сквозь дрему ощущала его прохладу, слышала шелест воды, пробирающейся по плоским камням. В моем сне они были темно-зелеными с золотой искрой, как тот, который я подарила мужу. И камни нанизывались на нити солнечного света, гремели…

…не камни — щербатые плошки, что выстроились вдоль стены.

Стена земляная, черная, с торчащими из нее нитями корней.

Где я?

Сумрак.

Низкий потолок, с которого свисают космы седого мха. Гнилые балясины перекрещиваются и давят на неошкуренный столб, темный, покрытый слизью и розовыми шляпками волчьих грибов. Очаг из камней. Огонь, который горит как-то слишком уж ровно. И дыма нет. Но пламя настоящее — я ощущаю его тепло. Где-то над головой из дыры тянет свежим воздухом, и я приподымаюсь, желая сделать глоток.

Губы не раскрываются.

Склеились. И во рту стоит кисловатый мерзкий вкус.

Кровь? Я помню… да, я помню, как Янгар вынес меня из храма. И разговор на поляне. И его вопрос. Свой ответ, жестокий и несправедливый. Лютую черноту в его глазах. И плеть, что метнулась ко мне змеею, обожгла. Помню, как бежала, пытаясь скрыться в лесу, и как Янгар гнался за мной.

Падение.

Медведя.

А дальше? Что было дальше?

Не знаю.

— Проснулась. Она проснулась, — этот голос доносится словно бы издалека. И я, желая разглядеть ту, кому он принадлежит, выворачиваю шею.

Медведь?

Сердце замирает.

— Она смотрит. Она боится. Живая. Здесь? Здесь. Она живая. Нельзя трогать.

Не медведь, но старуха в плаще из медвежьей шкуры. И шкура эта выделана с огромным умением. Голова зверя набита опилками, и расписные стекла вставлены в глазницы, а длинные когти выкрашены алым. Удивительное дело, старуха выглядит хрупкой, маленькой, а шкура — огромной, но меж тем она не была велика своей хозяйке.

— Трогать нельзя, — старуха приблизилась ко мне и, положив на грудь искореженную руку, сказала. — Плохо. Сердце тук-тук. Вкусное.

Я замерла.

— Она пить.

У губ появилась кривоватая чашка. Старуха заставила меня сделать глоток, пусть бы для этого мне пришлось открыть рот. Стон я сдержать не сумела. Сухая ладонь легла на затылок, поддерживая голову и не позволяя отвернуться от чаши.

— Она пить, — строго повторила старуха и, сунув пальцы мне в рот, заставила разжать зубы.

Травяная горечь на миг заглушила боль. А потом я уснула.

Второе пробуждение было менее болезненным. Я выплывала из сна медленно, словно подымалась из тяжелой, мутной глубины. Сначала появились звуки.

Все то же ворчание огня, которому приходилось облизывать закопченные стенки старого котелка. И шипение воды, которая изредка падала на угли. Костяной перестук. Скрежет. И гортанное пение.

Хозяйка склонилась над котлом. Она вглядывалась в варево, изредка помешивая его сучковатой палкой.

— Она проснуться, — с явным удовлетворением отметила она. — Хорошо.

В этот раз меня накормила кашей из дикого перловника, щедро сдобренной медом. Старуха заставляла есть, несмотря на то, что открывать рот по-прежнему было больно. А когда я протянула руку, желая коснуться лица, старуха перехватила ее.

— Она нас не трогать. Она лежать.

Ослушаться ее было никак не возможно, и рука моя, сплошь покрытая мелкими ссадинами, легла на меховое покрывало. А я, глядя в единственный глаз старухи, бледно-голубой, с круглым пятном бельма, вдруг поняла, кем является хозяйка дома.

— Она не бояться, — старуха оскалилась, и желтые сточенные клыки ее были длинны. — Сердце тук-тук. Сладкое. Но Тойву помнить. Свобода.

И я, преодолев страх и брезгливость, — от старухи воняло, тело ее покрывала смесь жира и грязи, а многочисленные раны гноились, привлекая мух — попросила:

— Расскажи мне о себе.

И она, сунув большой палец в рот, кивнула. Говорила Тойву плохо, за годы, проведенные в медвежьем облике, она забыла человеческую речь.

Но я понимала.


Ее звали Тойву, звонкая.

Это было давно. Сейчас вряд ли остался в живых хоть кто-то, кто помнит это имя. И девушку с волосами темными, как беззаконная ночь. А было время и о красоте Тойву, дочери вольного хозяина Скеригге, летела слава.

Говорили, что косы ее длинны и тяжелы, а кожа белее первого снега. Что глаза ее вобрали синеву весеннего неба, а губы — сладость дикой малины. Что норовом Тойву легка, и душою светла, что руки ее — руки истинной мастерицы…

Она рассказывала об этом, трогая изрезанное морщинами лицо. И невзначай проводила сухими пальцами по губам.

Малина?

Скорее перегнившие за зиму листья. И запах источают такой же — долгой болезни, смерти, которая стоит на пороге, но отчего-то медлит, не желает душе избавления.

Многие сватались к Тойву, но сердце ее украл молодой хёвди, хозяин драконоголового корабля. Черный и алый цвета сплелись на его щите.

Как его звали?

— Не помнить, — сказала мне Тойву, отворачиваясь, и и замолчала, провела по щекам желтыми когтями, которые уже вовсе не походили на человеческие. И я поняла, что остро чувствует Тойву, какой она ныне стала.

Что имя?

Была весна. И вереск расцветал на старых камнях. Хмелем гудел воздух. И белопенные волны шептали о любви, о той, которая навек.

Тойву слышала.

Слушала.

Поддавалась.

Да и как не поддаться ласковым словам, взгляду, от которого сердце то замирает, то несется вскачь, как шальная кобылица. Прикосновениям.

Нежности.

Рукам, которые кажутся надежными.

Понимаю ли я?

Понимаю.

И в груди чувствую пустоту, которую пытаюсь ладонью прикрыть. Сама виновата, Аану.

Промолчала.

А потом ударила словом да наотмашь, как отец хотел…

— Он говорить взять Тойву в жены, — старуха склонила голову, и седые патлы закрыли ее лицо. — Он лгать. Зло.

Догорела весна. И лето наступила, короткое, какое бывает на севере. Раскидало душные алые цветы, расправило крылья боевым кораблям, погнало прочь от берегов.

И тот, кто держал Тойву в объятьях, уверяя, что нет для него неба иного, нежели то, что живет в ее глазах, ушел. Обещал вернуться.

— Тогда и сыграем свадьбу, — сказал он, целуя жадно, прощаясь… знал ли, что навсегда?

Она ждала с нетерпением и страхом, умоляя богов о милости.

Попутных ветров просила.

И моря гладкого.

Легких путей. И встреч, которые добавили бы избраннику славы.

Пусть вернется он в первый день осени, когда кленовый лист, поддавшись на уговоры ветра, касается волны. И женщины выходят на скалы, бросают в воду медные украшения, выкупая у хозяйки морей своих мужчин.

Пусть расколется горизонт, выпуская тени драконоголовых кораблей.

И пусть алый нарядный щит будет поднят на носу…

Исполнились просьбы Тойву. И позабыв про гордость, побежала она навстречу любимому. По камням, по воде, что лизнула ноги холодом, по радужному мосту, который, говорят, лишь истинно любящих держит. Думала, улыбнется. Обнимет. Подбросит к небу, а он…

…он глянул, как на чужую, бросил:

— Забудь меня.

Женился.

Хороша была Тойву, но за женой давали сундук золота, да два десятка мастеровитых рабов, да еще лошадей, овец и коров… зерно и полотно… стекло… и клинок из расписного восточного булата.

Любил дочь хозяин Тогай-пади.

Берег.

И не отпустил бы, когда б сама не попросилась. Но и отпустив, обижать не позволил бы.

— Ей говорить о я. И она хотеть, я уйти, — Тойву причмокнула и выпятила верхнюю узкую губу. — Я говорить, что нет. Мой дом. Мой мужчина.

Только он не пожелал принадлежать Тойву, отвернулся, отступил.

И пошел шепот по селу, дескать, опозорила себя дочь вольного хозяина Скеригге, отдала невинность недостойному… верили?

Верили.

Дня не прошло, как некто измазал дегтем ворота.

Шептались.

Тыкали в спину. Смеялись. И слали отцу, сватаясь, гнилые меха.

— Я плакать. Долго. А потом быть ночь. Луна круглый. И я брать в рука нож и в лес идти. Я найти место, где дуб расти…

…он был огромен и возвышался над кронами прочих деревьев, тем и привлек птицу-молнию. Сжег его небесный огонь, оставив лишь опаленный пень, да и тот пополам треснул. Вогнала Тойву в трещину нож острием вверх и, раздевшись догола, натерев тело медвежьим жиром, разостлала по ту сторону пня шкуру. Зверя еще ее дед добыл, и сказывал, будто бы не простым был медведь.

Боялась ли она?

Самую малость. Гнев душил. Ярость.

И отступив на три шага, обратилась Тойву к той, чье имя не смеют произносить попусту. С разбегу бросилась она, прыгнула и, приземлившись на той, иной стороне, упала на медвежью шкуру.

А та потянулась навстречу, обняла Тойву нежно да и приросла к коже.

Сколько лет с той поры прошло?

Тойву не знает.

Много.

Замолчав, положила Тойву ладонь на мой лоб. И была эта ладонь холоднее льда.

— Я устать, — наконец, сказала она. — Я просить свобода. Акку слать она.

— Нет.

Я не хочу становиться хийси-оборотнем, нелюдью, что обретается в лесу, покидая его лишь затем, чтобы найти себе добычу.

Не хочу пробовать на вкус человеческую кровь.

И вынимать из груди сердца, которые позволят мне хоть ненадолго согреть собственное.

— Она звать Акку. Она прийти ко мне. Она взять шкура.

Та, съехав с голых плеч Тойву, лежала на полу. Не шкура — грязный ком бурой шерсти.

— Ты звать.

Возможно. В сердцах. В обиде.

В страхе.

— Она слышать, — Тойву ласково накрыла ладонью дрожащую мою руку. — Вести. Дать я. Она взять шкура. Я спать. Покой.

Я не собиралась плакать.

Достаточно слабости, Аану безродная.

— Она плакать, — Тойву, ковыляя, добралась до полки и сняла с нее резную шкатулку. — Она глупый. Хийси хорошо. Сила много. Мстить. Есть. Сердце тук-тук. Сладкое. Хийси все бояться.

Я не желаю мести.

Да и кому мне мстить?

Но Тойву уже не слышала, смахнув со шкатулки пыль, которая покрывала дерево столь плотным слоем, что и резьба стала неразличима, она откинула крышку. Из шкатулки появилось на свет зеркальце в серебряной оправе, почерневшей от времени. И гребень с длинными зубьями. Тяжелые серьги. И пара запястий, украшенных алыми камнями.

— Она быть свободна. От люди. От боги.

— А от себя? — я смотрела, как примеряет Тойву украшения, как расчесывает остатки волос гребнем и, повернувшись правой, чистой щекой к зеркалу, смотрит на себя.

Кого видит?

Уж не ту ли красавицу, которой не стало много лет тому.

— Он мне подарить… клясться жена сделать. И не бросать. Говорить, любит… Врать. Всегда врать. Она помни: мужчина врать. Она слушать. Жалеть. Нельзя жалеть. Мстить.

— Ты отомстила?

Тойву повернулась ко мне. И улыбка ее была безумна.

— Я прийти к ним. Много-много прийти. День. И еще день. Кровь сладкая-сладкая… и сердце. Сначала тук-тук, потом молчать. Я смотреть. Пробовать. У человек маленький, но тепло. Тойву не мерзни. Есть и радоваться.

Она убивала. Оборачивалась медведицей, возвращалась к усадьбе и ждала. Она была терпелива. И неуязвима. Ее пытались отвадить, выставляя на опушке леса богатые дары, но Тойву не желала откупа. На нее выходили, с огнем, с собаками и железом, но Тойву, уже отведавшая человеческой плоти, больше не боялась ни собак, ни стали.

Она смеялась над охотниками.

И вновь убивала.

— Его жизнь я забрать последней, — сказала она, трогая серьги.

Я же, не удержавшись, коснулась лица.

— Он тоже умереть, — по-своему истолковала жест Тойву.

— Я не буду мстить.

— Ты — нет… — алая лента запуталась в седых космах. И серебряные запястья неподъемным грузом повисли на руках. — Она смотреть. Правда, красиво?

Она гладила серебро и, вытянув руки, любовалась им.

— Ты его убила?

Янгар шел за мной.

Звал.

И клялся, что не обидит.

Я не поверила, но…

— Нет, — ответила Тойву, поворачивая зеркальце к обожженной стороне своего лица. — Сердце не есть. Горькое. Змея. Тойву не есть змея. Он сам умри. Мои раны не зарастать.

Она улыбнулась сухими губами, что некогда были сладки, как дикая малина.

— Если я не сказать им, — добавила она. — Она его жалеть?

Нет.

И да.

— Посмотреть, что он с ней сделать, — зеркальце оказывается у моего лица. В отполированном металле я вижу алую вздутую полосу, перетянутую черными нитками. Она начинается над бровью, пересекает нос и, сползая по щеке, уходит под подбородок. Полоса сочиться кровью и белым гноем. — Это навсегда.

Я понимаю.

Но я никогда не была красива, чтобы жалеть об утраченном.

— Ни один мужчина не взгляни в ее сторону, — с улыбкой произнесла Тойву.

Пускай.

Я знала лишь одного мужчину. И с меня довольно.

— Он ее убить. Хотеть, — добавила старуха.

Возможно.

— И она все равно его жалеть? — Тойву убрала зеркало.

— Нет.

Это не жалость, но…

К моей коже прилипла шестигранная монета.

…дирхем…

…подарок, привнесенный с другого края моря…

…пещеры безумной Кеннике…

…его просьба сказать хоть что-то…

…и чужие слова, которые я бросила ему в лицо.

— Позволь его ранам затянуться, — эта просьба далась мне с трудом.

— Нет.

— Да, — я закрыла глаза: слишком устала, чтобы спорить. — Акку привела меня к тебе. Но я знаю, что без моего согласия ты не получишь свободу.

Хийси не умрет, пока не найдется та, кто добровольно примет ее силу и ее проклятье.

Я помню старые сказки.

— Я спасти ее! — голос Тойву был полон гнева.

Возможно. Но разве я просила об этом?

— Я убить ее, — костлявая рука нажимает на грудь. И ребра хрустят. Когти впиваются в кожу, готовые разодрать ее. — Съесть сердце. Тук-тук.

— Но тогда ты не получишь свободу, — меня хватает на то, чтобы смотреть в глаза оборотня. Сколько она прожила? Сто лет? Двести? Больше?

Акку подарила ей долгую жизнь, но не сохранила молодость. И тело, подточенное многими болезнями, ранами, устало.

— Почему? — спросила старуха, когда я почти соскользнула в сон. — Если не жалость?

Не знаю.

Быть может, потому, что смерть — слишком высокая цена за один удар.

— Он все равно проклят, — скрипучий голос Тойву проникал сквозь сон.

Пускай. Тогда нас, проклятых, будет двое.

— Хорошо…

Я не слышу, как она уходит. Сплю. И во сне попадаю в пещеру, где чаша воды, подземный жемчуг и мужчина, который поет мне колыбельную на незнакомом языке.

Тойву возвращается спустя несколько часов.

— Он будет жить, — говорит она уже и кривится. — А ты…

А я приму ее силу, хмельную, как молодое пиво, которое варили в Лисьем логе.

Жизнь Тойву оборвется с первым лучом солнца.

Она умрет тихо, со счастливой улыбкой на губах. И утром я отнесу ее к корням старого дуба. На дно ямы ляжет медвежья шкура, а в руки Тойву я вложу ту самую шкатулку. И повинуясь порыву, нарву букет из ромашек, васильков и колючей череды: пусть дорога души ее будет легкой, а хозяин подземного мира — милосердным.

Я вернусь в хижину.

И на дверях ее подарком от бельмяноглазой Акку будет висеть медвежья шкура. Она придется мне впору. Заглушит голос сердца. Заберет боль. Оставит холод, тот, внутренний, который лишь живая кровь способна утолить.

И закрывая глаза, я всякий раз буду слышать, как где-то далеко бьется сердце.

Тук-тук.

Красиво.

## Глава 13. Чужие долги

Янгхаар очнулся, когда и лес, и овраг остались далеко за спиной.

Кейсо опасался, что мальчик не выдержит скачки, но и медлить не смел. Чудились за спиной голоса гончих, которые, говорят, у Тридуба весьма хороши. Вот и нахлестывал лошадей.

Летели.

Месили копытами сочные травы заливного луга и отяжелевшие, налившиеся позолотой, колосья пшеницы. Взбивали придорожную пыль.

Лошади проскочили сквозь низкий осинник, за которым проблескивала широкая лента реки. Пошли по воде, и брызги разлетались, как некогда монеты, щедро разбрасываемые рукой Янгара. И только миновав излучину, Кейсо позволил лошадям перейти на шаг. Нынешние места были знакомы ему.

Кейсо спешил.

Но и в спешке не позволил себе беспечности. Остановившись в низине, поросшей мелкой жесткой осокой и ежовником, который шелестел, предупреждая о незваных гостях, Кейсо перерезал веревки, что удерживали Янгара в седле.

То ли удар его был силен, то ли мальчишку приступы измотали, то ли крови он потерял слишком много, но Янгар сполз с седла. И Кейсо едва успел его подхватить.

— Ты… — веки дрогнули.

— Я, бестолочь ты этакая. Кто еще? — Кейсо кинул плащ Янгара на землю. Благо, лето, теплая, ночь перебудется, а на утро, глядишь, мальчик отойдет.

Он выносливый.

Янгар лег на плащ и, поморщившись, попытался избавиться от подранной куртки.

— Погоди, — Кейсо снял седельные сумки. — Сейчас я тобой займусь. Ну вот объясни мне, глупому, зачем ты на медведя полез?

— Медведицу, — уточнил Янгар, болезненно щурясь.

— Какая разница?

— Большая. Медведицы хитрее.

— Ну если так…

Кейсо быстро сложил костерок из сосновых шишек и тонких, пропитанных смолой, веточек. И крохотный походный котелок наполнил мутноватой водой из ближнего ручья. Достал сумку с травами. И кисет, в котором не табак хранил, но тонкие иглы да шелковые нити.

Мальчик часто себя ранил.

— Тем более, — Кейсо присел рядом. — Если хитрее… надо оно тебе было?

Молчит, упрямец.

Всегда был с норовом, и год от года ладить с Янгаром становилось все сложней. И бывало так, что Кейсо всерьез подумывал о том, чтобы уйти, да всякий раз останавливался: он успел привязаться к мальчику. Да и тот Кейсо любил. Так, как умел.

Не его вина, что Янгхаара Каапо любить не учили.

А может и к лучшему, не так болеть будет, когда узнает про жену. И стоило подумать о ней, как Янгар спросил:

— Аану…

— Ее нет. Пей.

Янгар мотнул головой и попытался оттолкнуть руку.

— Не дури, — сунув горлышко фляги меж стиснутых губ, Кейсо велел: — Пей.

Во фляге был бальзам на семи десятках трав, горький, едкий, оставляющий мерзкое послевкусие, но меж тем весьма полезный.

— Воняет, — пожаловался Янгар, пытаясь отдышаться. Воздух выходил со свистом, тяжело, но на губах не было кровавых пузырей, что само по себе радовало.

— Зато помогает, — Кейсо отложил флягу.

Костерок уже разгорелся, и вода закипела. В седельной сумке нашлась запасная рубаха, которую Кейсо деловито разрывал на полосы. Он знал, что мальчик ждет рассказа, но медлил.

— Аану? — Янгар облизал губы.

На лбу его выступила испарина. Но невзирая на боль, Янгар сел и, схватив Кейсо за руку, повторил вопрос:

— Что с ней?

— Она мертва, — и Кейсо, попросив у богов прощения за ложь, которая во благо, сказал: — Она была мертва, когда ты появился. Сломала шею. Неудачное падение… несчастный случай… это бывает.

Янгар не шелохнулся и руку не отпустил. Сжал крепче.

— Я похоронил ее там.

— А медведь?

— Он ушел.

Поверит ли? Поверил.

Вымотался. И держится на одном упрямстве, потому и не задает больше опасных вопросов. И ладно… Девочку, конечно, жаль, но… с этого упрямца хватит дури вернуться к оврагу. И попасть под удар. Ерхо Ину только рад будет.

Янгар позволил себя уложить. И лежал тихо, когда Кейсо ощупывал ребра — два явно были сломаны и еще несколько треснули. Янгар не шелохнулся, и когда длинная игла, прокаленная над пламенем, пробила кожу. Раны от медвежьих когтей были неглубоки, но длинны, и шить пришлось много. А поверх швов Кейсо выкладывал аулерскую белую мазь, жгучую, как пламя, и подобно пламени заразу выбирающую.

Янгар просто лежал, глядя в огонь.

Нет, он и прежде сносил боль безропотно, но сейчас словно и вовсе не замечал того, что с ним происходит. И Кейсо невыносимо было видеть мальчика таким.

Если бы можно было иначе…

…нельзя. Не сейчас, когда он слаб.

— Ты пытался ее спасти, — Кейсо стягивал раны крепко, мысленно умоляя богов, чтобы затянулись они поскорее. Уж больно ненадежно было укрытие.

— Я ее ударил, — глухо ответил Янгар. И голос его был сиплым, надтреснутым. — Она подарила мне камень. Видишь?

— Вижу.

Круглый речной камушек с дыркой посередине. Дети любят подобные, полагая, будто бы они приносят счастье. И когда-то давно, еще не Кейсо, но Кейсуаненн, старший сын князя, часы проводил на берегу, перебирая гальку. Все мнилось, если найдет дырявый камень, то загадает желание, а оно непременно исполнится.

Янгар вцепился в шнурок обеими руками, не то пытаясь разорвать, не то опасаясь, что шнурок лопнет.

— Сказала, что если посмотреть сквозь него на солнце, то лето вернется. Она мне лето подарила, а я ее плетью… по лицу… взял и ударил… я не стал бы… я даже не помню, что ударил, но ты же сказал…

— Это не ты.

— А она меня псом назвала. Бешеным. За что?

— Это со страха. Иногда люди говорят не то, что думают.

— Я ведь не пес… и не бешеный…

— Конечно, нет, малыш.

Янгар не слышал.

Он говорил. И дышал сипло. И пот с него градом лился. И значит, опоздал Кейсо с бальзамом. А может, на медвежьих когтях жила неведомая зараза, изгнать которую из крови не под силу даже аулерским шаманам.

— Думал, избавился, а оно во мне… все еще во мне… десять лет… и Север… шел, потому что оно — от песков… а здесь песка нет… чтобы красный и горячий. Или другой… на арене кровь присыпали. Влажный хуже… оно не возвращалось так долго… и все… я решил, что свободен. А оно во мне.

Его голос звучал все тише. И Кейсо, положив голову мальчика на колени, сдавил виски руками.

— Это ты?

Черные глаза подернулись поволокой.

— Я, малыш.

— Зачем… ты со мной… зачем?

— Просто так…

…и еще потому, что пропадешь ведь.

На следующий день выехать не получилось: Янгар Черный сгорал от лихорадки. Он метался в бреду, то кричал, то плакал, умоляя вернуться, то грозил кому-то. Обещал молчать. И клялся, что сдержал слово. Не рассказал. Выдержал.

Темные пальцы с одинаковой яростью рвали, что траву, что руки Кейсо. Он же, не отходя ни на шаг, молил богов Севера еще об одной милости: дать мальчику шанс.

На жизнь.

Настоящую, а не ту, которую он себе создал.

Еще через сутки воспалились раны, нанесенные медведем. И Кейсо снимал швы, выпускал желтоватый гной, а затем, связав Янгара по рукам и ногам, выжигал раны каленым железом.

И вновь обращался к богам.

Но верно те был далеко, потому что стало лишь хуже. Раны продолжали гноиться, а Янгар уже не мог стонать. Он лежал и тихо поскуливал. А когда Кейсо пытался влить в него воду, хотя бы воду, Янгара рвало.

— Глупый, глупый мальчик, — Кейсо гладил черные спутанные волосы. — Ну куда ты полез… вечно себя бессмертным считаешь… неуязвимым…

— Лето, — сказал Черный Янгар, приоткрывая глаза. Вряд ли он видел хоть что-то, а если и видел, то — понимал, что видит. — В камне живет лето. Понимаешь?

— Понимаю.

— Летом тепло… и солнышко… я люблю солнышко. Здесь оно ласковое… мама боится, что простыну. Но я сильный.

— Конечно.

— У мамы много камней. Ей нравится перстни. Я помогал выбирать… все забрали, — Янгар вздохнул и скривился от боли. — Им печать нужна была… спрашивали… долго спрашивали… я не сказал. Хорошо, что мама умерла. Я бы не смог молчать, если бы ее… ночью пришли… сначала отец… охота… нельзя верить кёнигу… дядя… печать… Великий Полоз следит…

По коже Янгхаара расползались алые полосы, и Кейсо старался не думать о том, что они означают.

В храме, затерянном в горах, умели лечить.

И знаниями делились щедро.

Кейсо, уже не прежний, оставшийся в озере слез, но еще не новый, нынешний, освободившийся от прошлого, пил их. Почему бы и нет, если вино уже не помогало?

А знания…

Он научился распознавать болезни по глазам, по пальцам рук, по дыханию и иным приметам. Ловить их, выгоняя из человеческого слабого тела. Шить раны. Вправлять суставы. Собирать по осколкам раздробленные кости.

Говорили, что он способный ученик.

И предлагали остаться, ведь даже мудрецы болеют, но Кейсо ушел…

…и наткнулся на мальчишку, который теперь умирал.

Вся мудрость поднебесного храма не в силах была его спасти.

— Ты отнесешь ей камень? — черные глаза Янгхаара почти погасли.

— Сам отнесешь, — Кейсо разжал сведенные судорогой пальцы. — Выздоровеешь и отнесешь. Только постарайся. Ты сильный. Ты сумеешь.

Ложь.

Наверное, Черный Янгар умер бы, когда б не старуха. Кейсо не знал, откуда она взялась — седая, косматая, в плаще из старой медвежьей шкуры, на голое тело наброшенном. Он просто очнулся от поверхностного зыбкого сна, в котором пребывал в последние дни, и увидел ее.

Старуха сидела у костерка и, вытянув худую индюшачью шею, разглядывала Янгара.

— Ты кто?

Повернувшись к Кейсо, старуха прижала палец к губам.

Он замолчал.

Ведьма.

Тощая, изможденная, с лицом, словно бы на две половины разделенном. Одна морщинами изрыта, другая — гладкая, розовая, перетянута старыми шрамами. И веки сходятся, едва ли не срастаясь, скрывая пустую глазницу. Съехал плащ, повисла на плече медвежья голова, набитая опилками. И торчит острый локоть, потрескавшийся от старости, видна обвисшая грудь и тугой, какой-то гладкий живот с дорожкой темных волос.

Она была столь отвратительна, что Кейсо затошнило.

— Не смотреть! — оскалилась старуха. И длинные клыки ее были желты.

— Простите, матушка, если обидел, — Кейсо поднялся и поклонился до земли.

Кем бы ни была эта женщина, но появилась она вовремя. Вот только захочет ли помочь? Она же, обойдя костер, присела рядом с Янгаром. Когтистые пальцы коснулись лба, оттянули веки и старуха, склонившись, долго разглядывала мутные глаза Янгара.

А затем просто положила ладонь на грудь.

И надавила.

— Осторожно! У него…

Холодный взгляд заставил Кейсо замолчать. А старуха, наклонившись над Янгаром, губами коснулась губ его. Она не целовала — высасывала болезнь. И Кейсо замер, боясь спугнуть посланницу богов. Та же поднялась, подошла к костру и сплюнула в пламя, которое ответило на плевок рассерженным шипением.

— Живи, — сказала старуха.

— Спасибо, матушка. Скажи, чем могу отплатить тебе за доброту…

— За него плати.

Она провела когтем по лицу Янгара, оставляя длинную царапину.

— Он жить. Если суметь.

Старуха она знаком велела Кейсо отвернуться. Ослушаться он не посмел.

Уже вечером лихорадка отступила. А еще спустя сутки раны покрылись розовой корочкой молодой кожи.

Черному Янгару повезло выжить.

## Глава 14. Возвращение

Он снова танцевал на цепи, пытаясь уклониться от палки. Сегодня Хазмат прикрутил к навершию нож, узкий и тупой, но оставляющий на коже рваные раны. Палка была длинной. Цепь — короткой. А от Хазмата ощутимо тянуло кисловатой опиумной вонью. Впрочем, выкуренная трубка никак не сказывалась на его ловкости.

— Быстрей! — кричит Хазмат, и нож взрезает кожу на предплечье. — Двигайся, песий сын, пока я с тебя шкуру не спустил.

И Янгу знает, что хозяин вполне способен угрозу исполнить.

— Пляши!

Кровь катится по ногам и рукам, покрывает кожу алой липкой пленкой, которая скоро подсохнет. И если Хазмат останется недоволен тем, как раб усвоил урок, то оставит здесь же, у столба. И тогда на кровь слетятся мухи…

— Давай!

Янгу танцует.

По песку, который въелся в подошвы ног…

…когда-нибудь Янгу станет свободен и купит себе туфли, такие, как у хозяина, с тонкой бархатной подошвой, с атласной отделкой и меховой оторочкой.

…две пары… или три… или даже дюжину.

Когда-нибудь.

— Шевелись!

Нож касается груди, жалит и отпускает. Хохочет Хазмат, и длинные его усы вздрагивают. Опиум странно действует на хозяина, не лишает разума — Янгу доводилось видеть иных курильщиков, которые забывали обо всем, и даже собственное имя в голове удержать не способны были. Но Хазмат — иное дело. Он становится злым, быстрым и жадным до крови. А потому надо спешить.

И Янгу танцует, уклоняясь от ударов.

Гремит цепь, волочится за ним стальной змеей.

…когда-нибудь Янгу станет свободен и купит себе цепь золотую, как та, что висит на груди хозяина.

…или даже две… три… с драгоценными камнями, чтобы все видели — вот достойный богатый человек идет.

— Давай! — клинок свистит у самого горла. И Хазмат вдруг останавливается, облизывает сухие губы. — Ни на что не годен!

Неправда.

В этом году Янгу уже одержал пять побед.

Да и Хазмат, лучший кай-тинаши, смотритель бойцов, не взялся бы за негодного.

Но перечить нельзя. И Янгу останавливается. Он смотрит в глаза хозяину и думает, что когда-нибудь перервет ему глотку.

И станет свободен.

— Глупец, — Хазмат кривится. — Такие как ты не умеют жить на свободе.

И подхватив самодельное копье, швыряет его в Янгара.

Клинок входит меж ребер, и боль, невыносимая боль, вырывает из сна.

— Спокойно, малыш, — чьи-то руки, сильные, но ласковые, удерживают Янгара на месте. — На вот, выпей.

Он очень хочет пить, но не в состоянии сделать и глотка.

— Пей, малыш, пей… ты поправишься…

Янгару раздвигают губы, и вода, упоительно вкусная вода, вливается в горло.

— Скоро поправишься…

Каждый глоток мучителен. И Янгар вновь проваливается в сон. На сей раз в нем нет ни пустыни, ни Хазмата, ни даже арены.

Есть солнце.

И лето.

Яркое. Зеленое. Небо высокое. И тень сокола расправила крылья, скользит по шелковому травяному платку. Воздух чистый.

И боли нет.

Янгар удивляется тому, что так бывает.

Она же всегда или почти всегда. Если не от новых ран, то от старых, которые взяли за обыкновение просыпаться к перемене погоды. Особенно те, поломанные медведем ребра.

Там.

Не здесь.

Он лежит на земле, слушая, как стрекочут в траве кузнечики. Откуда-то издали доносится крик канюка. И ветер играет с молодою осиной. Звенят серебряные листья.

Хорошо.

— Расскажи мне историю, — просит кто-то очень близкий. И Янгару в радость исполнить просьбу. Еще ему хочется повернуть голову и увидеть этого человека, но Янгар знает — нельзя.

Почему?

Просто нельзя.

Чьи-то руки нежно расплетают черные косы, выглаживают жесткие пряди гребнем. Чьи-то пальцы, тонкие, в золотой чешуе, касаются щек. И чья-то тень защищает Янгара от солнца.

Чья?

Он знает. Забыл только.

А еще он не умеет рассказывать истории.

— Попробуй.

И Янгар пробует, он вспоминает, как начинали говорить кирху — бродячие сказители, что вечно увязывались за караваном, сказками зарабатывая свой глоток воды.

— Далеко-далеко, за краем моря, лежит великая пустыня Дайхан. Необъятна она. И горе путнику, который решится пересечь красные пески, да не заплатит дань ашшару-проводнику, понадеется на карты. Переменчива пустыня. И лишь истинным детям ее, сотворенным из песка и скорпионьего яда, ведом голос пустыни Дайхан. Не нужны им карты и кроки, но хватит лишь шелеста ветра да голоса песков, чтобы найти новую тропу…

Так начал бы кирху, сев на босые пятки. И положил бы на колени доску с тремя струнами, которые тревожил бы, нехитрой мелодией увязывая слова. А Янгар не умеет красиво.

И доски у него нет.

Но знает он, что от сотворения мира водят ашшары караваны. И не найдется глупца, который посмеет обмануть или обидеть караванщика: великая пустыня отомстит за детей своих. Только к Янгару она вдруг проявила милосердие. Провела по краю. Опалила шкуру, но живым выпустила. Это ли не чудо?

— А по ту сторону пустыни, за высокими горами, лежит страна, которую жители называют Кхемет. Это значит — «Черная». Кормит ее великая река, которая спускается с гор. Каждый год по весне разливается она широко, выносит на поля тяжелый ил, кормит им землю. И нет плодородней полей, чем те, что лежат вдоль берегов реки.

…на них от рассвета до заката трудятся рабы.

Но разве сказка об этом?

— Устал, малыш? — спрашивают Янгара.

Устал. Там, на берегах великой реки, когда, пытаясь сбежать, пробирался по руслам каналов. И прятался от темно-зеленых ящеров, что пробирались на поля в поисках добычи.

Устал, когда поймали.

Пороли.

Учили.

И отдали в казармы, где распорядитель, пощупав руки, сказал:

— Слишком тощий, долго не протянет.

Но все же взялся показать, как копье держат: даже такие никчемные рабы, как Янгу, должны умирать красиво…

— Забудь, — теплые ладони сжимают виски. — Забудь, малыш. Этого больше нет. Ты вернулся домой. Почти уже вернулся. Кровь зовет. Надо просто услышать ее голос.

И Янгар закрывает глаза, позволяя лету и соколиной тени убаюкать себя.

Но снова проваливается в реальность.

— Вот так, мальчик, пей, — Кейсо заставляет глотать уже не воду, но пресный бульон, в который он по обыкновению добавил дюжину трав. Бульон от этого стал кислым, несъедобным почти.

— Ты…

— Я, малыш, я, — влажные ладони гладят щеки. — А ты везучий… везучий, как никто.

— Кейсо…

— Лежи. Пей вот… тебе силы нужны будут.

Нужны.

Янгар должен дойти до Соколиного кряжа, где стоят верные ему сотни. А затем вернуться, чтобы отомстить. За дом. За людей. За свадьбу.

И за девочку, которой больше не было.

От этой мысли становилось горько. И Янгар не умел справиться с этой горечью. Ему хотелось убивать. Или снова вернуться в тот сон, где лето. Там, чудилось Янгару, он забыл что-то очень и очень важное.

Пройдет еще три дня, и Янгхаар Черный, исхудавший, истерзанный болезнью, встанет на ноги. А спустя сутки, не слушая возражений Кейсо, оседлает коня. И ветром полетит, нахлестывая гладкие бока жеребца, спеша унять непонятную, не проходящую горечь местью.

Он доберется до Соколиного кряжа, чтобы узнать, что умер.

И рассмеется безумным смехом.

Черный Янгар бессмертен!

Разве не знает Ерхо Ину, что не так-то просто убить того, в ком течет кровь бога?

Страшен будет его смех. И над крепостью, врезанной в скалы, вновь поднимутся черные стяги с белой волчьей головой. Берегись, Ерхо Ину! Жив Янгар.

На следующий же день раскроются ворота, и рухнет мост, соединив два берега великой пропасти. Загрохочут копыта гонцов. Дюжину дюжин разошлет Янгар. И каждому даст алый плащ, алую плеть и алую же стрелу. И каждому вручит свиток.

Всю ночь скрипели перья. Выводили писцы букву за буквой, переписывали историю страшного предательства, совершенного Ерхо Ину.

О том, как гостем вошел он в дом Янгара.

О том, как дал в жены собственную дочь.

И о том, что, богов не побоявшись, ударил в спину, сжег дом Янгара и убил его людей.

А значит, быть войне.

Огнем и сталью пройдет Янгхаар Каапо по землям Тридуба. Убьет его сыновей, а дочь, которая могла бы стать хозяйкой в том, сожженном доме, наложницей сделает, рабыней.

И быть посему.

А если не исполнится слово, то пусть покарают Янгара боги.

Так говорил Янгар. И драгоценный пергамент сохранил его слова, чтобы стали они известны по всему Северу.

— Опять спешишь, мальчик, — Кейсо деревянной лопаточкой наносил мазь на рубцы, чтобы не стали они жесткими. Как по мнению Янгара, те вовсе не нуждались в такой заботе, но с Кейсо он не спорил.

Охота ему с царапинами возиться — пускай.

— Думаешь, простить надо было?

— Нет.

Правильно. Такое не прощается.

— Ты всем объявил о войне. И о том, что жив… — отложив лопатку, Кейсо вытер пальцы. — Стой, пусть впитается. Тебе следовало бы собрать войско и двинуться на Лисий лог. Ударить, пока Ину не опомнились. А теперь Тридуб успеет подготовиться.

— Я думал об этом.

Кейсо прав. И искушение было велико. Взять пару сотен людей, из тех, что надежны, да наведаться в Лисий лог. Да только…

— Предатели и рабы нападают исподтишка, — Янгар опустил рубаху, так и не дождавшись, когда мазь впитается. И полотно прилипло к раненому боку. — А я — ни то, ни другое.

Кейсо ничего не ответил, лишь головой покачал укоризненно: мол, глупости ты говоришь, мальчик.

— Я не буду как он, — Янгар налил себе вина.

Кубок был золотым, тяжелым.

А вино — самым дорогим, которое только можно купить за деньги.

И сладким до того, что зубы сводило.

Атласные туфли на сафьяновой подошве слетали с ног. А золотые цепи оказались тяжелы и все равно напоминали о той, другой цепи.

— Янгу, — только Кейсо было дозволено называть его этим именем. — Порой ты… слишком стараешься стать другим.

Он и прежде говорил это, но объяснить, что имеет в виду, отказывался.

Да и сейчас Кейсо отвел взгляд, будто чувствовал себя виноватым.

В чем?

Он ведь пытался предупредить Янгара. И вновь спас, тем самым увеличивая долг, который и без того был огромен. Пожалуй, лишь себе Янгар мог признаться, что рад существованию этого долга. Ведь пока он не будет выплачен, Кейсо не уйдет.

И сейчас каам, омыв руки в розовой воде, вернул себе прежнее, ленивое обличье. Его больше не интересовали дела Янгара, но лишь мягкая постель, одежда, хорошая еда и, конечно, женщины.

При мысли о женщинах под сердцем кольнуло.

Надо забыть.

Вычеркнуть.

Умерла? Многие, с кем судьба сплетала путь Янгара, умирали. Были среди них враги, были и те, кто спешил назвать себя другом, но разве Янгар горевал хоть о ком-то?

Он умел забывать.

И сейчас излечит непонятную самому тоску привычным образом.

Вызвав слугу, Янгар приказал:

— Найди мне женщину. Не старше двадцати. Рост средний. Не толстая и не худая.

Кейсо, поливавший лепешку белым донниковым медом, отвлекся.

— Волосы длинные. Рыжие, — продолжил Янгар. — Если получится найти несколько, приводи всех. Сам выберу.

Когда за слугой закрылась дверь, Кейсо тихо произнес:

— Это тебе не поможет.


Девушка была одна. Светлокожая. Рыжеволосая, но рыжина была иной, тусклой. И Янгар, зажав прядь волос меж пальцев, убедился — другие. Жесткие. И вьются.

И глаза серые.

А лицо слишком округлое.

Но отступать Янгхаар Каапо не привык. И присев рядом с девушкой, попросил:

— Прикоснись ко мне.

Он закрыл глаза.

И когда холодные пальцы скользнули по щеке, едва не взвыл от огорчения.

— Не так!

Девушка отшатнулась.

— Прикоснись иначе…

Ладонь уперлась в груди, неловко погладила и отстранилась.

Не то.

— Иначе!

— Как, господин? — робко спросила она.

Он не знал. Иначе.

Так, чтобы внутри стало тепло. И лето вернулось.

— Уходи, — Янгар кинул девушке золотую монету. — И молчи, ясно?

Она тенью выскользнет за дверь, а Черный Янгар напьется дорогим невкусным вином.

## Глава 15. Встреча

Кровавой выдалась осень.

Багрянец проступил на кронах деревьев. И вторя ему, окрасились алым ручьи и реки. Травы стали черны от засохшей крови. И вороны кричали, славя кормильцев.

Силен был Янгар.

И многие сотни верных аккаев откликнулись на зов его.

Но и Ерхо Ину не назвать было слабым. Сотни и сотни воинов носили цвета рода Ину. Крепко держали они, что меч, что копье.

И сплелись две силы, друг друга пытаясь переломить. Сроднились.

Пылали поля Ину.

И редела конница Каапо под дождем из стрел. Воздух гудел. Дрожали стены крепостей, омывали камни кипящим маслом, наполняли рвы телами. Падали. Поднимались, вновь и вновь меняя флаги. И города сдавались на милость победителя, но ни одна из сторон не знала о милости.

Лето умерло на остриях копий. Алый осенний плащ разодрали клинки. И земля, не выдержав боли, позвала дожди.

Кто-то заговорил о перемирии, но голос его не был услышан.

Не желал мира Янгхаар Каапо до тех пор, пока не будет исполнена клятва. Да и Ерхо Ину, пусть бы и потерявший многое, верил, что одолеет он Клинок Ветра.

А кёниг молчал.


Это поле ничем не отличалось от иных полей.

Разве что пшеницу убрать не успели. И зерно, утратив исконный золотой цвет, гнило на корню, оно клонилось, касаясь длинною остью земли, источало запах прели, который, впрочем, не отпугнет тех, у кого разум голодом затуманен. В ближайших лесах прятались люди, гадая, когда же войско, избравшее поле для отдыха, двинется дальше. Тогда-то и выйдут из укрытия люди, будут драть влажные колосья, выковыривать пальцами гнилое зерно, которым уже проще отравиться, нежели насытиться.

И забудут о том, кому служили.

Не осталось у земли хозяев. А зима была близка.

Но не о них думал Янгхаар Каапо. И не об осенних дождях, что размыли дороги. И не о скорой зиме, что уже послал первых вестников — расползались по небу черные облака, теснили крохотное слабое солнце, грозили и вовсе его затянуть. Уже недолго ждать осталось.

И поутру воздух становился холоден, еще день-другой и прорежутся в лужах ледяные нити, а крылья шатров украсит иней.

Шатер Янгхаара Каапо разбили на самой окраине. Роскошный, с шелковым драгоценным пологом и остовом из прочных буйволиных шкур, выделанных особым образом — не проберется сквозь них ни вода, ни холод. Над шатром поднималось копье, мокли волчьи хвосты, и черные стяги с белыми оскаленными головами ныне походили на тряпки.

Янгхаар сидел у огня и не мог согреться.

Он склонился к самой печи, отодвинул бронзовую заслонку и протянул руки над углями, но тепла не ощущал. И запах дыма, который не поднимался вверх, как надлежало, но тянулся к земле, вплетаясь в шерстяные узоры дорогих ковров, не раздражал. Отблески пламени скользили по чешуе доспеха, и Янгар задумчиво касался холодных колец. У ног его, обутых в сафьяновые дорогие сапоги, лежал Олли Ину.

Он был жив, старший сын и наследник грозного Тридуба.

Пока жив.

И почти цел.

Он ерзал, пытаясь разорвать веревки, и закусывал губу, не желая, чтобы враг слышал стоны. И кровь уже не текла из раны на голове. Волосы вот слиплись, спеклись острыми иглами.

Странно, но Янгар не ощущал ни ненависти, ни удовлетворения.

Он разглядывал пленника, пытаясь понять, что же делать с ним.

Убить?

Янгхаар ведь поклялся… и убил двоих, но в честном бою. А вот чтобы так, раненого… раньше он убивал раненых, как убивал и женщин, и детей, и стариков. Но теперь то прошлое казалось далеким, каким-то ненастоящим. И Янгар искренне пытался вытянуть его наружу.

Или хотя бы заставить себя ненавидеть Ину.

Но как ненавидеть того, кто жалок?

Руки Олли скручены за спиной, вывернуты так, что и дышать-то больно. Ноги опутаны кожаными ремнями. И петля опоясывает шею. Каждое движение только туже затягивает ее.

Наклонившись, Янгар сунул острие кинжала под петлю и перерезал.

— Я тебя не боюсь, — прохрипел Олли, облизывая распухшие губы.

— Хорошо, — Янгхаар наполнил кубок вином и поднес врагу. — Пей.

Олли отвернулся.

— Пей, дурак, пока я добрый, — сказал Янгхаар и, раскрыв упрямцу рот, влил вино. Олли пришлось глотать, чтобы не захлебнуться. Он пил, отфыркивался, и розовые струи текли по подбородку на шею.

А грязный… надо приказать, чтобы вымыли.

И одежду принесли, а то эта пропиталась потом и кровью. Смотреть противно.

И попросить Кейсо, чтобы глянул на голову. Олли, конечно, враг, но…

…слабого врага одолеть — мало чести.

Откуда взялись эти странные, несвойственные прежде мысли? Пожалуй, Янгар знал — из снов, из тех, которые солнечно-зеленые и наполнены покоем. Где он лежит на траве, позволяя кому-то очень близкому и родному — а у Янгара никогда не было никого близкого и родного — расчесывать косы. И сам же рассказывает истории о стране Кхемет…

Сны уходят.

Тоска остается.

И нет от нее спасенья.

Больше не чувствует Янгхаар Каапо радости от того, чем обладает.

Золото? Металл, не более. И драгоценные каменья холодны… еда теряет вкус, и уже не важно, что подают — перепелов или вчерашнюю конину… захмелеть и то не получается.

Или вот ненавидеть.

Янгар разрезал путы на руках и ногах.

— Ты… — Олли перевернулся на спину, попытался подняться, но тело, слишком долго лишенное движения, не подчинилось. — Ты… думаешь…

— Я ничего не думаю. Садись. Ешь.

На столике из красного дерева остывал жареный фазан, украшенный собственными перьями. И пироги с начинкой из певчих птиц были хороши… кажется.

Олли поднялся.

И отвернулся от стола. Гордый. Глупый.

— Тебе пригодятся силы, — сказал Янгар, подвигая второй стул. — Садись. Будем есть.

— А потом? — уточнил сын Ерхо Ину.

— Будем драться.

— Сегодня?

— Завтра… или послезавтра. Когда мне скажут, что рана твоя не опасна.

Янгар разделил пирог пополам.

— Ешь, — повторил он, протягивая кусок врагу. — Если хочешь победить меня, ешь. И пей. И не думай о том, что случится.

Олли облизал грязные пальцы.

— Если нужно умыться, то вода в кувшине.

А кувшин и серебряная чеканная миска, украшенная не огранёнными агатами, — на сундуке. Дубовый. Тяжелый. С посеребренными завесами и резьбой.

Роскошный, как и все вещи в этом шатре.

Когда-то это казалось важным.

— Ты не боишься? — Олли мыл руки долго, и лицо тер.

— Чего?

— Того что я…

— Убьешь меня? — усмехнулся Янгар. — Попробуй.

Сын Ерхо Ину лишь фыркнул. Он разумен, он не станет совершать глупость. Сейчас он слаб. И безоружен, если, конечно, не считать золоченого ножа, который Олли спрятал в рукаве. И тут же вынул, сказав:

— Извини. Благодарю за гостеприимство… и ты не шутил, когда говорил, что дашь мне поединок?

Многие гадали, какую участь уготовил Янгар наследнику врага.

Прикажет ли конями рвать?

Велит ли посадить на кол?

Закопает ли живьем по обычаю побережников?

Или повесит, передавив горло, заперев душу в теле. И будет та маяться, пока звери да птицы не растащат тело по косточкам, только тогда, несчастная, отлетит.

И ведь думал Янгар, подбирал казнь, достойную лютого врага. Да так и не сумел выбрать.

— Дам, — сказал он, отщипывая край пирога.

С краю вкусней. Тесто румяное, сухое, хрустит на зубах.

Сухари напоминает те, что выдавали рабам…

— Я хочу, чтобы все было по чести.

…пусть и считают, будто бы чести у Янгхаара Каапо вовсе нет.

— Ты сам выберешь себе оружие. Захочешь — вернут твое. Нет — проси любое.

Не попросит. Да и не Янгару ли знать, сколь быстро привыкает рука к своему клинку. Оттого и вспыхнули глаза Олли, предвкушает он встречу.

И схватку.

— Выйдем на круг. И сражаться станем до смерти.

…а мясо певчих птиц горчит.

Янгар впервые мясо попробовал, лишь попав к Хазмату. Сначала хлыст, цепь и столб, а потом и мясо. Должно быть, оттого и горчит оно, не важно, какое.

— Если я победу одержу, то… — Янгар отложил пирог и вытер пальцы о кожаные штаны, которые были куда удобней атласных шальвар. — Я обещаю, что похороню тебя с честью. И не пожалею коня, вина и хлеба, чтобы путь твоей души был легок.

— Благодарю, — Олли поклонился.

— Если же случится так, что удача будет за тобой, то… я прикажу воинам тебя отпустить.

…но исполнят ли приказ?

Кейсо проследит.

…его слово для аккаев не так много значит.

— Твоя смерть сама по себе наградой будет, — ответил Олли, наполняя кубки вином. — За достойным врагом на тот свет и дорога легка.

Что ж, Олли Ину не станет молить о пощаде.

И пожалуй, поединок — верное решение. Только так Янгхаар сумеет сдержать клятву.

— Позволь обратиться с просьбой, — Олли склонил голову в знак уважения. И Янгар поклонился в ответ, как равный равному.

— Если вдруг тебе случится одержать победу…

…а так оно и будет, поскольку хоть и силен сын Ину, но не доводилось ему встречать тех учителей, которые ковали Клинок Ветра.

— …отправь мое тело отцу. Напиши, что умер я достойно.

— Хорошо, — Янгар указал на мягкие атласные подушки, что лежали поверх меховых одеял. — Даю тебе слово, что эту просьбу исполню.

Олли опустился на меха и, подперев подбородок рукой, сказал:

— Мне жаль, что придется скрестить с тобой клинки. Теперь я думаю, что лучше было бы назвать тебя другом, но…

…поздно.

Произнесена клятва. И боги слышали ее.

Да не только боги, гонцы разнесли слова Янгхаара Каапо по всему Северу, и не осталось человека, которые не знает о кровной мести.

— И мне жаль, — ответил Янгхаар, передавая врагу белый платок.

Схватка состоится.

И Олли Ину, молодой и стройный, как тополь, ловкий, словно рысь, умрет. Но это будет позже. А пока… Янгхаар вновь ощущал вкус еды. И наполнив фарфоровые чашки чаем, попросил:

— Расскажи мне о своей сестре.

— Отец не отдаст тебе Пиркко.

— Не о ней, — Янгхаар прикрыл глаза, вспоминая запах женщины, единственной, которая прикасалась к нему так, что внутри становилось тепло. — О второй сестре.

…о той, у которой волосы цвета осенней листвы.

— Я слышал… — откинувшись на подушки, Олли прикрыл глаза. — Что она умерла.

— Да.

— И это произошло в… тот день.

Он был осторожен, сын Ину.

Этот разговор был для него подобен прогулки по синему весеннему льду, который лишь выглядит крепким. Но достаточно неосторожного шага, и лед затрещит, пустит трещины и раскроет черные рты провалов. Каапи, хозяйка водяных коней, коварна. Бессчетны ее табуны. И вечно ищет она новых табунщиков, которые поведут зеленогривых келпи на берега и плотины, начиная паводок.

— Что именно ты хочешь узнать?

Янгхаар пожал плечами.

Его вопрос — его слабость.

И хорошо, что человек, который об этой слабости знает, скоро умрет.

— Она… — пальцы Олли скользнули по узору на кувшине. — Она была очень тихой. Послушной.

— Кто ее мать?

— Рабыня. Отец взял в походе.

Законная добыча.

— Я помню ее, — Олли взглянул на врага сквозь тень ресниц. — Она была красивой женщиной. Ее кожа была цвета сливок. И лицо округло. А глаза — зелены. И да, волосы, что лисий хвост… мать ее невзлюбила.

Взгляд Олли затуманился.

— Моя матушка была честной женщиной. Достойной. Но она родила семерых, и красота ее пошла на убыль. А отец, пусть бы и верен оставался клятве, заботился о матери, но часто брал в постель других женщин. Правда, те не оставались в ней надолго. Кроме этой…

Он провел ладонью по куцей бороде темно-бурого цвета.

Не вырастет она, не завьется кольцами, как у отца.

И не вплетет в нее невеста серебряную ленту.

— Она сумела найти путь к сердцу отца… и как знать, быть может, стала бы в доме хозяйкой.

Янгар кивнул: случалось и такое.

— Но роды подорвали ее здоровье.

И только ли роды?

Янгар не задал вопрос, зная, что не получит честного ответа.

И Олли кивнул, благодаря за понимание.

— Он успел пообещать, что признает дочь. И вынес ее к родовому очагу. Матушку это обидело. И пытаясь обиду ее унять, отец вернулся к ней. А вскоре матушка объявила, что ждет ребенка.

Пиркко-птичка.

Любимая дочь и отрада Ерхо Ину поселилась в Лисьем логе.

— Аану была слабенькой. Мы не думали, что она зиму переживет…

…и удивительно, что пережила. Верно, побоялись Ину трогать сородича. Или понадеялись, что все само собой сладится.

Олли замолчал, и когда молчание его затянулось, Янгар велел:

— Рассказывай.

— Что?

— Все, что знаешь о ней…

Аану. Летняя девочка.

Зеленый камень над сердцем, которое все-таки было у Янгара. И сердце это ныло, переполненное непонятной болью.

Но будет ночь.

И сон.

И спокойствие, пусть бы ненадолго.

## Глава 16. Горелая башня

Я, выбравшись на берег реки, слушала, как поет лес, встречая осень. Вот лист осины, отяжелевший, покрытый позолотой, летит, прорывает тонкую паутинку. Рыдает журавль, прощаясь с землей. И сходятся в неравном бою дикие туры. Земля гудит под их копытами. Ворочается в груде листвы старый еж, фыркает и вздыхает. А синицы, облепившие рябину — гроздья ее полыхали алым — щебечут о том, что на краю леса вновь люди собрались.

— Какие? — я протянула руку, и синицы спустились на ладонь.

Люди?

Разные. Много.

Считать синицы не умеют, но в голосах их мне видится беспокойство.

При людях железо.

И значит, следом пойдут волчьи стаи, а то и воронье. Воронов синицы боялись.

Удивительно, как переменилась моя жизнь за прошедшие три месяца. И если первый из них прошел будто бы в тумане, то иные два были наполнены ярким живым золотом.

От Тойву мне досталась хижина, стены которой давным-давно ушли под землю, а на крыше раскинулись ковры зеленого мха. Этот ее дом зарос грязью и пропах кровью, запах которой я ныне ощущала остро. Два дня я пыталась очистить его, боролась с плесенью и кружевом волчьих грибов, с рыжими пятнами ржавчины, что проступали сквозь дверь, с мокрицами и жуками, которые давным-давно прижились в гнилых циновках. Я избавлялась от прелой соломы, поеденных молью одеял, благо, подаренная Акку шкура была тепла. Я вычищала из кладовки гниль и перебирала труху лекарственных трав.

Пожалуй, они появились в доме задолго до Тойву.

Но хижина упрямо не желала становиться мне домом.

И тогда лес подарил мне Горелую башню.

Какой она была?

Окруженной сетью зачарованных троп. И не человеку по ним ходить — заведет, запетляет, закружит и, опутав, вытянет силы. Будет водить, пока тот, кто дерзнет нарушить покой, не отступит. Или не ляжет к узловатым корням престарелых дубов. Но я, отмеченная Акку, больше не была человеком. И тропа сама легла мне под ноги, потянула, позвала… куда?

К подножию холма, скрытого в тени леса.

…малинник успел зарастить раны, нанесенные пламенем. И все же я ощущала эхо прежней боли. Земля помнила день, когда был выпущен дикий огонь. И что глодал он не только дом, некогда стоявший на холме, но и саму землю. Что метался он, норовя добраться до лесных стражей, жаром иссушая листья. До сего дня старые вязы хранили следы того пламени.

И спешили рассказать мне про давнюю свою обиду.

Люди злые.

Их можно убить.

…и даже нужно.

Что осталось в этом месте, помимо ожогов? Оплавленные камни. Несколько ржавых гвоздей, которые земля бросила мне под ноги. Старая стена, затянутая сетью хмеля.

И Горелая башня.

Как она устояла?

Чудом.

Она была невысока, кряжиста и, как показалось мне, построена задолго до пожара, во времена давние, полузабытые ныне. Годы слегка накренили ее, но я чувствовала, что башня простоит не год и не два.

Дом?

Когда-то это место было домом.

Дверь сохранилась. И петли отозвались на прикосновение скрипом, словно вздохом.

Внутри сумрачно и, должно быть, сыро… холодно? Я утратила способность ощущать холод иной, кроме того, который поселился внутри. И босые ноги мои считали ступени.

Хрустело стекло.

Желтое и синее. Зачерпнув горсть, я поднесла к узкому окошку. Солнце плеснуло светом, и стекло на миг превратилось в драгоценные камни…

…ценного в башне не осталось.

Здесь и комната была всего одна, под самой крышей. Зато большая и почти не тронутая пламенем. Прорвавшись в окно, огонь растекся по стенам, оставив черные следы копоти, но затем отступил. И кровать не тронул… и камин… и какой-то низкий стол… табурет…

Подмести надо бы.

И паутину снять.

Я задрала голову. На куполообразном потолке, скрытый под тонким слоем сажи, обитал змей. Черные кольца его сплетались причудливым узором, а ромбовидная голова спускалась к самому окну.

Змей смотрел на меня.

Рисунок.

Всего-навсего рисунок, пусть и сделанный мастерски. Я не чувствовала в нем жизни, но… что-то мешало просто забыть о змее. И, поклонившись, я сказала:

— Пустишь переночевать?

Несколько мгновений ничего не происходило. А затем Горелая башня содрогнулась и протяжно застонала. Я же поняла: мне разрешено остаться.

— Спасибо.

Змей не ответил.

А у меня появился дом. Он был странен, но, пожалуй, впервые за все время с моего рождения я чувствовала себя по-настоящему защищенной. Оттого и покидать его я не желала.

Голод заставил.

Не тот, о котором я старалась не думать, но обыкновенный: я все еще была слишком человеком, чтобы вовсе обходиться без еды. Просто теперь ее требовалось меньше.

Все изменилось.

И выйдя за пределы зачарованного круга, я долго вдыхала запахи, которых вдруг появилось превеликое множество. Вот серебристый лисий след вьется по поляне. А под ним медной проволокой заячий лежит. И заяц петлял, кружил, силясь обмануть рыжую смерть.

Догонит ли?

Я могу пойти по следу и узнать.

Или могу остаться и слушать голоса птиц, которые расскажут обо всем, что в лесу творится. Вот застрекотала всполошенно сорока, спешит упредить о новой хозяйке…

Обо мне?

Разве у леса бывают хозяева?

В тот раз я дошла до реки. И лещина, выросшая у самого берега, поклонилась старыми орехами. И черничные кусты поспешили поделиться ягодами. Я ела, не заботясь о том, что испачкаюсь.

…кого мне теперь бояться?

…нет больше Ерхо Ину, нет братьев и сестер.

…нет Янгхаара Каапо, которому я подарила новое имя и камень.

…и меня, прежней, тоже нет.

Склонившись над водой, я вглядывалась в свое отражение. За прошедшие дни шрам не исчез, напротив, он стал словно бы больше, и теперь перечеркивал лицо жирной красной линией.

— Прелестненько! — сказал кто-то, — Хочешь, волосики расчешу?

Отпрянув от воды, я обернулась.

На тонкой ивовой ветке, которая с трудом-то собственные листья удерживала, сидела девушка.

— У меня и гребешочек есть, — она показала мне деревяшку с тремя кривыми зубами. — Прелестненький.

— Кто ты?

— Я и косичку заплести смогу, прелестненько будет. Не бойся. Тебя не трону.

И тут я поняла, что вижу перед собой лаакье-водяницу.

Белая, с прозеленью кожа. Волос светлый, вьющийся, так и тянет прикоснуться. Сидит лаакье у воды, держит гребешок да людей ждет. Увидит женщину и начнет жаловаться, дескать волосы в ветвях запутались. Помощи просить будет. Плакаться… обещать сокровища немалые. Но стоит поддаться, коснуться волос и враз опутают они сетью, утянут на дно.

Мужчины же сами к лаакье устремляются.

Им-то кажется, что не видели они девы краше…

— Не бойся, — водяница провела гребнем по космам. — Ты хозяюшка.

— А ты?

— А я живу тут.

— Давно?

— Давненько, — она зажмурилась… — Как утонула, так и живу. Прелестненько здесь. Садись.

И я, цепенея от собственной смелости, села под ивой.

— Я тебе рыбки потом принесу, — сказала лаакье, касаясь моих волос. И языком зацокала горестно: — Что ж ты с ними делала-то? Совсем запустила. Волосики беречь надобно. Прелестненько чтобы…

Руки ее были холодными и мокрыми, а шеи нет-нет да касались острые коготки. И тогда вспоминала я, что не просто так тянет лаакье людей под воду, но чтобы кровь их пить.

— Я тебе волосики чешу-расчесываю, — голос ее убаюкивал. — Разберу прядочку к прядочке, ниточку к ниточке… прелестненько будет… принесу тебе со дна беленьких жемчужинок… заплету косички… одну или две?

— Семь, — ответила я.

— Семь косичек мужчинки носят… — неодобрительно произнесла лаакье, выглаживая мои космы. И распадались колтуны, рассыпались от прикосновений водяницы слипшиеся пряди, и даже боль в заживающем шраме утихала. — У тебя есть мужчинка?

— Был.

— Друг?

— Муж.

— Му-у-ж, — вздохнула лаакье. — Я себе тоже мужа завести хотела. Раньше. Давно.

— Не вышло?

Она покачала ногой, и тонкие пальчики скользнули по водяной глади, ее не потревожив.

— Тонут, — лаакье вернулась к моим волосам. — Не прелестненько.

Семь кос она заплела, украсив каждую ивовыми листьями и тонкими полосками коры.

— А здесь я не помогу, — она коснулась своего лица.

— Знаю.

— Ты еще придешь? — в темно-зеленых глазах жила надежда. — Тут скучно очень. Сижу, сижу и нет никого…

— Приду, — пообещала я, еще не зная, сдержу ли слово.

Но на следующий день появилась у заводи, принесла лаакье новый гребень, обнаруженный мной среди вещей Тойву. Этот гребень был обыкновенным, деревянным, и украшал его нехитрый узор. Но лаакье взвизгнула от радости и, соскользнув с ветви, обняла меня.

— Прелестненько!

Лаакье была холодной. И пахло от нее нехорошо, речною рыбой.

— Мне давненько ничего не дарили, — сказала водяница, пуская гребень по золоту волос. — Старуха была злой. Ты — добренькая. Прелестненько, да? Будем дружить?

— Я не умею.

Лаакье только рассмеялась.

Над чем? Я и вправду дружить не умела.

Те дети, что жили в Лисьем логе, сторонились меня, не зная, как себя со мною держать. Ведь я была и хозяйской дочкой, и бастардом. Оттого и сами они стояли одновременно и выше меня, и несоизмеримо ниже. Пожалуй, не возвышайся за моей спиной грозная тень Ерхо Ину, тяжко мне пришлось бы.

— Расскажи, — водяница присела на старом камне, поверхность которого тотчас заблестела водой. — Расскажи про людей. Ты еще помнишь.

— Что помню?

— Как быть человеком.

— Помню. И помнить буду.

— Нет, — водяница переложила гребень в левую руку. — Все забывают.

Быть может.

Но я не забуду.

— Расскажи…

…и я рассказала о том, как однажды появилась на свет в Лисьем логе, и мой отец, спеша сдержать слово, признал бастарда…

Лаакье слушала. Ей нравились сказки.


Мой лес был велик, пожалуй, много больше Лисьего лога с прилегавшими к нему полями. Его края, отороченные молодыми березняками, были наполнены светом и жизнью, а Горелая башня, сердце, темное, упрятанное в грудную клетку старых дубов и елей, спрятано так, что ни человек, ни зверь не мог до него добраться. Впрочем, люди предпочитали держаться окраин.

И я подумывала о том, чтобы выйти к ним, заговорить, но всякий раз останавливала сама себя. Что я скажу вот этой женщине, которая, склонив колени у старой сосны, собирает бруснику? Пальцы ее красны и неуклюжи, а ягода в этом году мелкая, что бисер.

Я могу провести ее туда, где брусника уродилась крупной, но…

…женщина вскидывает голову, сдвигает красную косынку, повязанную узлом вперед, чтобы ниекке-лесной человек голову не закружил, и хмурится.

А я вижу в ее глазах болотную гниль.

…вчера она тайком подбросила соседской корове паслену, потому что корова эта давала молока вдвое больше, чем любая другая. И соседка этим хвасталась.

Ерунда какая…

…но мне противно. И я отворачиваюсь.

Ухожу.

А на следующий день встречаю молодого охотника. Он доволен: четырех зайцев добыл. И на олений след стал, но…

…я подаюсь ближе и вновь цепляюсь за взгляд.

Не болото, скорее озерцо, которое только начало зарастать илом. Нравится ему девица одна, но она, гордячка, и смотреть в его сторону не желает. Других женихов ждет… и вот если распустить сплетню, что гордячка не так уж и горда, что готова она за бусы или браслеты серебряные с любым пойти, то поразбегутся женихи. И ничего-то ей не останется, кроме как выйти замуж за охотника. А там он уже сумеет припомнить ей былое унижение.

И сердце его, срываясь вскачь от радости — хорошо придумал — зовет меня.

Это ведь правильно будет — остановить зло.

Убить?

Даже если так… я ведь хийси…

…но еще помню, как быть человеком. И снова ухожу.

Останавливаюсь, встретив совсем юную девушку, глаза которой чисты.

И почти решаюсь сделать шаг навстречу, когда чистота сползает: маска.

Все люди носят маски.

И я умею видеть сквозь них. Вот только это умение обрекает меня на одиночество. Ведь и вправду не считать же подругой водяницу?

— Прелестненько! — зевнула лаакье и сонно потерла глаза. — Люди… вкусненькие. А что думают… какое тебе дело? Тебе есть надо, а то слабенькой будешь.

— Я не хочу есть людей.

По гладкой коже водяницы катились капли воды. Дождь шел второй день кряду, и моя шкура промокла насквозь. Я сбросила ее наземь, а сама забралась на ветку.

И наверное, мы с лаакье были похожи сейчас: нагие, белокожие и… неживые.

— Почему? — она расчесывала мои волосы, вплетая в них тонкие жемчужные нити. — Люди вкусненькие. Попробуй.

И она снова зевнула.

Подступала зима, и омут, в котором она жила, уже расстелил перины ила.

Скоро ляжет моя подруга на дно, позволит укрыть себя палой листвой, опутает волосами старую коряжину, чтобы весенним паводком не унесло, да и заснет.

И мне так поступить советует.

Но я все же не медведица…

…в тот день, когда лаакье не вышла из воды, я поняла, что осталась совсем одна. И звонкая многоголосица леса теперь вызывала только неясную печаль.

Ко всему вернулись сны.

И в них мое одиночество оставалось за границей рук, таких надежных.

И таких жестоких.

И утром, силясь отогнать наваждение, я склонялась над водой. Она — тоже зеркало. И отражала она мое лицо, перечеркнутое белой полосой шрама.

Лекарства хватало до вечера. А затем сны возвращались. И утром я просыпалась в слезах и с шестигранной монеткой в руке. Следовало бы выбросить ее, но… я не находила в себе сил расстаться с подарком Янгара. А также не знала, чем занять себя.

И если первое время я радовалась от понимания того, что мне нет нужды делать что-либо, то постепенно я стала сама искать работу.

…собрать стекло.

…избавить старую березу от вывернутой, иссохшей ветви.

…снять шары омелы с молодого дуба, у которого есть еще шанс выжить.

…просто обойти свои владения, убеждаясь, что все в них по-прежнему. Как вчера. Позавчера. За день до того… отныне и навсегда. Я стала хозяйкой леса, пусть на поясе моем и не висели ключи от него. Да и пояса у меня больше не было.

Зато была неизъяснимая тоска.

Потому, когда синицы сказали, что на опушке моего леса появились люди, я решила взглянуть на них.

## Глава 17. Поединок

Семь дней дал Янгхаар Каапо своему врагу, и велел поставить шатер, достойный Олли Ину.

Раны его омыли, перевязали.

И чтобы не было ни в чем укора, отдал Янгар дорогую одежду, сапоги из белого сафьяна, в которых только по дому, по коврам ходить, а к ним — шпоры посеребренные да коня из собственного табуна.

И слуг приставил, как к гостю дорогому.

Шептались, что желает Черный Янгар замириться, что дня не пройдет, и покинет Олли Ину шатер, но время шло, и не пытался сын Ерхо сбежать, держал данное слово.

Когда же вышло время, обратился Янгхаар к своим людям так:

— Завтра на рассвете я буду биться с Олли Ину. И тот из нас, кто победит, будет вам господином. Служите ему верно.

Промолчали аккаи.

Алым полыхнул рассвет.

И дождь, что шел всю ночь, унялся. Сизая трава была мокра, а налитое краснотой солнце отражалось в лужах. Сапоги топтали его, и капли грязи оседали на белом сафьяне.

Олли Ину снял дорогой халат и с поклоном протянул его Янгару:

— Благодарю за гостеприимство, — так он сказал.

— Я и вправду был бы рад видеть тебя гостем, — отвечал Янгар и, передав халат слуге, протянул клинок. Палаш, принадлежавший Олли, был вычищен и наточен так, что волос на лету перерубал.

Что бы ни говорили о Черном Янгаре, но никогда не скажут, будто бы он обманом одержал победу.

Олли скинул рубашку и сапоги.

Он был высок, на голову выше Янгара. Вдвое шире в плечах. Бугрились мышцы, да кожа, морскими ветрами выдубленная, была черна и прочна, как панцирь. Редкие шрамы украшали ее.

Светлые волосы Олли заплел в косу. И бородку свою куцую расчесал.

Янгар же вдруг вновь ощутил неловкость. Собственное тело было чересчур худым. И свежие рубцы, следы медвежьих когтей, отнюдь не красили его. Но следуя примеру врага, Янгхаар разделся.

И кожу обожгло холодом.

Осень.

И скоро зима.

А к весне уже не останется никого из рода Ину, кроме Пиркко-птички.

…и быть может в ее руках — ведь сестра же — обретет Янгар долгожданный покой.

Слуга поднес резную чашу, наполненную родниковой водой.

И оба поединщика пригубили, показывая, что нет у них друг к другу ненависти, но лишь долг, который священен.

Остатки воды плеснули под ноги.

— Мне жаль, — Олли описал палашом полукруг.

Он двигался неторопливо, и было в облике нечто звериное, медвежье. Скользили босые ступни по грязи, и Янгхаар вдруг ощутил небывалую усталость.

Сколько было поединков?

Десятки.

Сотни.

И что за беда, если здесь под ногами не желтый речной песок, которым присыпают кровавые пятна, но осенняя грязь да гнилая трава?

Зрителей нет?

Есть. Воины Янгара вытянулись цепью. Смотрят. Жадно. Гадая, кто же из двоих останется на ногах. На Янгара ставят, зная, его силу. Но и про Олли слышали, будто бы славный он воин…

…поддаться?

Один точный удар и исчезнет клятва, месть и сам Янгхаар.

И словно отзываясь на трусливую эту мысль, свистнул клинок, коснулся груди Янгара, отворяя кровь. Боль обожгла и подстегнула: сдаются слабые.

Янгар силен.

И новый удар он отразил.

Сталь сцепилась со сталью. Запела, то грозно, то жалобно. Клинки сплетались в танце, касаясь друг друга, пробуя на прочность.

И Олли дышал тяжело.

Он наступал, сильный и ловкий, заставляя ускользать из-под ударов. Он был яростен, сын Ину.

И тяжел.

Непривычен к тому, чтобы бой длился долго.

Янгхаар видел, как вздуваются мышцы под загорелою кожей, как перекатываются они, неторопливо, будто волны. Как покрывается шкура мелкой испариной. Как мучительная гримаса искажает лицо Олли. Он дышит сквозь стиснутые зубы. И терпит боль от многих ран.

Сочится кровь, мешается с осенней грязью.

И надо бы закончить бой, но…

…два палаша схлестнулись.

Звон оглушил.

И рука Янгара онемела от боли.

— Не тяни, — Олли разжал губы. — Добивай уже.

Кого?

— Хватит играть.

Янгар не играет, но… его враг обессилен. И стоит на ногах лишь потому, что гордость не позволяет упасть на колени. Не будет молить о пощаде Олли Ину.

И не потянется к палашу, который выпал из руки.

Обидно, когда оружие предает.

— Ну! — Олли раскинул руки в стороны. — Давай! Бей!

Молчали воины.

И Янгар, перехватив белую косу Олли, дернул.

— Нет.

На колени Олли не встанет. И голову он запрокинет сам, обнажая светлое горло. В бледных глазах его нет страха, но лишь ожидание. Верно, уже слышит Олли Ину, как открываются ворота в иной мир. И дорогу видит перед собой, туманную тропу, что выводит души к берегам Черноречки.

Воды ее даруют забвение.

А хозяин подземного мира готов уже отпустить душу в новое тело.

И Янгхаар Каапо, занеся руку для удара, опустил ее.

Несправедливо!

Почему он сам не способен обрести покой? Но в то же время готов подарить его Олли?

— Ты… — волосы Олли были жесткими. — Ты не умрешь сегодня.

Но и отпустить врага невозможно. Как нарушить клятву, данную богам и людям?

И свистнул клинок, перерубая жилу волос. Желтая коса осталась в руках Янгхаара и, взвыв раненым зверем, бросился Олли уже не на врага — на хозяина. Он ударил кулаками в грудь, сбивая Янгхаара наземь. И сам рухнул сверху, вцепился в горло, сдавил. Вот только удержать не сумел.

— Я не… — Олли сам не понял, как он очутился в грязи. И жесткая ладонь уперлась в щеку, вдавливая и рот, и нос в холодную лужу.

Рука почти позволила захлебнуться.

И отпустила, разрешая сделать вдох. И вновь вдавила.

— Нет… я не буду… твоим… рабом…

Он глотал горькую грязь, и пил воняющую плесенью воду, давился. Кашлял. Пытался вырваться из рук человека, который вовсе не выглядел сильным.

— Не буду… рабом… твоим. Слово… дал… я умру…

— Ты, Олли Ину, сын Ерхо, умер для свободных людей, — Янгар говорил спокойно. — Но ты остался жив.

— Нет…

Он все-таки почти утонул. И в полузабытьи, холодном, сковывающем, слышал, как поднимается его враг. И сам Олли попытался встать на ноги, чтобы ударить еще раз, но не сумел пошевелиться.

Его подхватили.

Потащили куда-то.

Стянув остатки одежды, облили ледяной водой. Он слышал, как щелкают ножницы, срезая длинные пряди. И готов был выть от тоски.

…следовало убить себя раньше.

Умерший свободным, свободным и родится. А раб…

…нет существа более низкого, ничтожного, чем тот, кто не сумел удержать в руках свободу. Боги глухи к его просьбам, а люди… люди свободны делать все, что пожелают.

И когда серебряная бляха скрепила концы ошейника, Олли заплакал.

— Дурак, — сказал Янгхаар Каапо, присев рядом с врагом. — Ты жив, понимаешь? А остальное… это мелочи.

Вот только разве могли эти слова утешить того, кто перестал быть собой?


Начало поединка я пропустила.

Лагерь раскинулся вдоль опушки. И люди с топорами проредили молодую зыбкую поросль. Но эти раны лес затянет по весне, разбудит лозы побегов да зарастит ожоги кострищ травами.

За каймой дороги начиналось поле.

Серая пшеница клонилась к земле, роняя сгнившее зерно. И яркие пятна шатров выделялись в этой серости. Я смотрела на расписанные серебром и золотом полотнища, на высокие копья, на влажные стяги, прочесть которые было невозможно. На костры, коновязи и лошадей, что, почуяв мое приближение, беспокоились, на повозки обоза, слуг, занятых работой, и воинов, оцепивших участок поля…

Его расчистили для поединка. И земля, лишенная, что травяного ковра, что пшеничного убранства, смешалась с водой, превратившись в черную липкую жижу. В ней плавали редкие колосья. И босые ноги поединщиков втаптывали их в грязь.

Двое кружили, связанные нитью взгляда.

И сталью, что отпускала сталь лишь на мгновенье.

Я слышала звуки, резкие, нервные. И в то же время жалобные, словно оружие устало воевать.

И люди тоже.

Узнала ли я их?

Конечно.

Вот Олли Ину, мой брат.

Он высок и силен, почти как отец, и некогда казался мне несокрушимым. Клинок в его руке скользит, рассекая покрывала ветра, стремясь уязвить, но всякий раз сталкивается с иным клинком.

Тем, который держит в руке Черный Янгар.

Он жив.

И яростен.

Янгхаар много ниже моего брата. И тоньше. Быстрей. Яростнее. Он кружит и кружит, раз за разом пробиваясь сквозь защиту Олли, чтобы оставить на теле его очередную рану. Не убивает, но лишь дразнит. И мой брат стискивает зубы, пытаясь сдержать стон.

Он силен, Олли.

Достоин наследовать имя и земли рода Ину.

Но сейчас я видела, как эта сила уходила в землю с кровью. И знала, что та, напоенная досыта, ответит весной небывалым урожаем.

Земля умеет быть благодарной.

А люди… мой брат вот-вот погибнет от руки моего мужа. Я же, скрытая тенью леса, стану свидетелем этой смерти.

— Бей!

Я не заметила, как Олли выронил палаш.

И только чувствовала, что сталь, в отличие от крови, земле не по вкусу.

Мой брат стоял, раскинув руки, будто желая обнять смертельного врага, а Янгхаар Каапо, вдруг сгорбившись, словно постарев за секунду, медлил с ударом.

Но вот он протянул руку, медленно, словно во сне, схватил Олли за косу.

Пиркко-сестрица сама вышила ленту для нее, алую, с белым узором. На удачу.

…а я подарила синюю…

…я еще надеялась, что мои дары могут что-то изменить…

…и лента выскользнула из волос. А я, вместо того, чтобы остановить удар, смотрела, как падает она, алая с белым, в грязь, под ноги Янгару.

В следующий миг вслед за лентой полетела коса.

И Олли Ину, осознав, что случилось, с ревом бросился на Янгара. Вот только сам рухнул в грязь. Подняться ему не позволили.

Что было дальше?

Я смотрела, как моего брата топят в грязи. И знала, что он останется жив.

И, что отныне жизнь эта не будет иметь для него никакой ценности.

Олли, гордый Олли, сильный Олли, способный поднять на плечи племенного быка, предпочел бы смерть такому позору.

А отец мой согласился бы: смерть честнее, чем жизнь раба.

Янгхаар Каапо поступил бесчестно, и это была хорошая месть.

Что же касается меня, то… я пыталась найти в своем сердце сочувствие. Или же радость. Или хоть что-то, но находила лишь пустоту. Разве что аромат свежей крови дурманил.

Сладкая, должно быть…

…и как стучат человеческие сердца… оглушают просто… манят. Всего-то шаг сделать, пока все увлечены и…

Нет.

Я очнулась.

Звал лес. И влажно шелестела пшеница. Янгхаар Каапо вытирал лицо грязной ладонью. Мальчишка-слуга переминался с ноги на ногу, не зная, как предложить воду и полотенца.

Молчали воины.

Только припозднившийся журавлиный клин оплакивал судьбу Олли Ину.

Уходя, я обернулась.

Янгар стоял, повернувшись к лесу, запрокинув голову, и холодный дождь смывал грязь. Капли рисовали узор на черной жиже, что покрывала шею и грудь, целовали шрамы, к которым и меня тянуло прикоснуться. В какой-то миг Янгар вдруг дернулся и открыл глаза. Смотрел он прямо на меня, и губы его дрогнули.

— Вернись…

Нет, наверное, показалось.

## Глава 18. Перемены

Кейсо появился в лагере на другой день после поединка. Бросив поводья мальчишке, он подождал, пока подадут лесенку, и лишь затем спешился. Кейсо вновь притворялся толстым и бессильным, неспособным даже на то, чтобы отыскать дорогу к нужному шатру.

Кейсо дул на озябшие пальцы и хлопал себя по щекам, чтобы к ним кровь приливала. Он вздыхал и брюзжал, жалуясь на осень, погоду, дожди и дороги, которые развезло.

И Янгхаар привычно кивал, думая о своем.

Он не убил Олли Ину, но теперь не знал, что с ним дальше делать. И совет, которые столь щедро раздавал Кейсо, пригодился бы. Вот только рассказать о поединке не получилось. Янгар начинал, но останавливался, понимая, что не в силах объяснить, почему поступил именно так.

— Взрослеешь, — Кейсо, избавившись от необъятной кожаной куртки, на которую по его уверениям, ушла кожа трех матерых кабанов, позволил мальчишке стянуть сапоги.

Подали войлочные тапочки, нагретые изнутри кирпичами.

И теплый байковый халат.

— Что ж… — с кряхтением и стонами Кейсо прилег на шкуры и погладил живот, который, как показалось Янгару, с прошлого раза стал еще больше. — Не убил — это хорошо… В смерти нет смысла.

Он принял чашу с горячим молоком, в которое сам добавил меду, едва ли не больше, чем молока. И поставив на живот, обнял ее ладонями. Грелся.

Кейсо и вправду не любил холода, хотя приходилось ему и босиком по снегу ходить, и спать в этом самом снегу, зарывшись в сугроб с головой. Он повел ладонью над чашей, собирая крохи тепла, и сказал:

— Будь готов, что тебя не поймут. Для некоторых бесчестье — страшнее смерти.

Ничего не может быть страшнее смерти.

Но чтобы понять, нужно умереть или даже умирать, раз за разом, доходить до края и возвращаться.

— Присядь.

Янгхаар сел, скрестив ноги.

Есть не хотелось.

Пить тоже.

— Ты похудел, мальчик мой, — заметил Кейсо и все подбородки его поджались, выражая негодование. — Хватит уже. Забудь.

— Не могу.

— Нельзя изменить прошлое.

— Я знаю.

— И нельзя вечно горевать по тому, что было утрачено.

— Я не горюю, — Янгхаар нахмурился: разговор был неприятен. Но Кейсо лишь головой покачал. Пальцы его пробежались по всем подбородкам и коснулись мышиного хвостика бороды.

— Что ж… — сомкнулись щелочки-глаза. — Ты не горюешь. Ты лишь перебираешь всех рыжеволосых девушек, пытаясь найти ту, которая заменит твою жену. Не отворачивайся, мальчик. Все говорят об этой твоей… странности.

Что странного в том, что Янгар желает быть счастливым?

У других ведь как-то получается.

— Янгу, — голос Кейсо был мягок, как тополиный пух. — Оставь ее. И дай себе остыть. Не пытайся оседлать судьбу, не выйдет.

Но ведь выходило.

Там, за краем моря.

За песками Великой пустыни.

На арене, раз за разом. И позже, когда полилась на дорогие подушки алая кровь Хазмата. Он до последнего за плетью тянулся, надеясь, что ручной зверь отступит.

И потом тоже, когда гнали, травили, пустив по следу шакальи сотни Айро-паши. Небывалое дело: раб поднял руку на господина. И разве тогда не была судьба Янгара в том, чтобы повиснуть на кресте?

На той же арене распяли бы. Подняли бы высоко, так, чтобы звери, которых выпустят, могли добраться лишь до ног. И зрители — а собралось бы много — орали б от восторга, подбадривая львов.

Или пантер.

Или гиен с мощными их челюстями…

…у Айро-паши знатный зверинец.

Но и тогда Янгар оседлал судьбу. И заставил ее измениться. Так почему сейчас не выйдет?

Кейсо, прочитав ответ в глазах, лишь головой покачал: мол, снова не сумел объяснить очевидного. Порой Янгар и вправду не понимал друга.

— Кёниг недоволен, — Кейсо, решив оставить болезненную тему, вернулся к новостям и остывшему молоку, которое он пил неторопливо, каждый глоток раскатывая на языке, словно не молоко смаковал, но дорогое редкое вино.

В Оленьем городе Кейсо пробыл три недели.

— Чем?

Кёниг… Вилхо трижды отправлял послания, которые были пространны и смутны.

Он называл Янгара дорогим другом. И просил проявить благоразумие, правда, не говорил, в чем же оно должно заключаться. Он сочувствовал потерям и удивлялся коварству старых родов, уверяя, будто бы не станет чинить препятствий законной мести… и вновь о благоразумии писал.

— Тем, что ваша война затянулась, — опустевшая чаша нашла прибежище на столике, а из рукава Кейсо появилась золотая цепь, звенья которой перемежались крупными бусинами солнечного камня. Цепь была длинна, ее хватило, чтобы дважды обернуться вокруг запястья Кейсо и почти исчезнуть в складках плоти. — И тем, что пока она идет, казна Вилхо не получает золото. Забыли о море корабли Ину, и не отдают положенной доли кёнигу. Твои аккаи не ходят в набеги… не идет торговля… не снят урожай…

Кейсо трогал бусины, перечисляя убытки, которые терпит корона.

— Кёниг желает, чтобы ты остановился.

— А Ерхо?

— И он тоже. Вы вдоволь померились силой, так он мне сказал.

Трусливый жадный человек, по недомыслию поставленный богами над другими людьми. И золото ему важнее чести. И сумей Янгар десять лет тому правду разглядеть, разве принес бы клятву?

В ту первую встречу Вилхо Кольцедаритель восседал на троне. Он показался огромным, каким не может быть человек обычный. Одежды его ослепляли сиянием драгоценных камней, а лицо и руки Вилхо покрывала золотая краска.

…в ту первую встречу Янгар едва не отступил.

…сердце вдруг остановилось.

…холодный пот потек по плечам. Руки и те задрожали, чего с Янгаром никогда прежде не случалось. Тогда он вытер мокрые ладони о штаны и, задавив саму тень страха, совершенно беспричинного, заставил себя ступить на алую дорожку.

— Кто ты? — спросил Вилхо и голос его, отраженный стенами зала, оглушил Янгара.

Перед этим человеком, да и человеком ли вовсе — огромным и оглушающе великолепным гляделся кёниг — хотелось упасть на колени.

…иначе золотой великан уничтожит Янгара.

Но Янгар устоял и сквозь сцепленные зубы ответил:

— Я тот, кто желает служить тебе.

И десять лет прошло.

Узнал Янгу, что стоит трон на особом возвышении, а тронные одежды кёнига шьют длинными, чтобы казалось, будто выше кёниг обычного человека. Что специальные зеркала спрятаны в нишах, и направляют они свет на Вилхо. Отсюда и сияние, чудесным образом кёнига окутывающее. Что под золотой краской скрывается лицо самое обыкновенное — чересчур толстого нездорового человека. И голос у него тонкий, почти женский. И что громким его делают латунные трубы, особым образом спрятанные в подлокотниках трона и стенах.

Десять лет…

…ушел непонятный страх, пусть бы каждый раз на пороге тронной залы сердце неприятно дергалось, а руки сами собой в кулаки сжимались.

…и уважения не появилось.

…но клятва все еще держала, хоть бы и не раз, не два думал Янгар, что трон Оленьего города заслуживает иного кёнига.

— Нет, — Кейсо умел угадывать мысли друга. — Не смей. Ты в одной войне увяз. И две точно не потянешь.

Это Янгхаар и без него понимал. Как понимал и то, что ему, быть может, и позволят сместить кёнига — многим не по нраву Вилхо Кольцедаритель — вот только трон Янгару не отдадут. Объединятся великие рода, защищая корону от недостойного.

И раздавят Янгара.

Да и не пойдет Янгхаар Каапо против собственного слова.

Он сам принес клятву. И сдержит ее, что бы ни случилось.

— Вот и ладно, — Кейсо погладил цепь, впившуюся в кожу. — Но меня волнует иное, малыш. Кёниг трусоват и недоволен. А недовольство его могут обратить против тебя же. Я слышал, что появились в Оленьем городе дети Ину.

— Кто?

— Талли Ину… — помедлив, Кейсо добавил: — И Пиркко Ину.

— В городе безопасно.

Троих сыновей потерял Ерхо. И правильно, что пожелает он защитить четвертого.

— Не в безопасности дело, мальчик мой. Они пришли к кёнигу просить за отца. И если просить станет Пиркко, то кёниг, быть может, и послушает…

Кейсо зачерпнул горсть орешков, но есть не стал, высыпал в чашу по одному.

— И что? — Янгхаар не понимал причин беспокойства. — Ты же сам говорил, что кёниг желает прекратить войну. И какая разница…

— Большая. Порой женщина красотой и словом может добиться большего, чем мужчины силой и сталью. Ину тебя ненавидят. И если Пиркко сумеет добраться до сердца кёнига… малыш, с этим врагом ты не справишься.

— Почему? — Янгхаар даже обидеться не сумел.

Враг?

Глупость враждовать с женщиной.

— Слишком наивен, — со вздохом сказал Кейсо.

Он замолчал, думая о своем. Молчал и Янгар, пытаясь понять, чем же сумеет повредить ему Пиркко-птичка. Сердце кёнига?

Оно такое же жирное и ленивое, как сам Вилхо.

И в этом сердце время от времени рождаются чувства к женщинам, которых при дворе множество. Но чувства эти слабы и длятся недолго.

Вилхо чересчур любит себя, чтобы любить еще кого-то.


Олли лежал на циновке, подтянув колени к груди. Он больше не плакал, но лишь дышал судорожно. Вздымались и опадали бока, словно у загнанной лошади. И нить слюны сползала по щеке. Пальцы вцепились в ременную петлю ошейника. А взгляд и вовсе был безумен.

Присев рядом с врагом, Янгар коснулся коротких волос и сказал:

— Ты зря отказываешься от еды.

Олли словно не услышал. Только дыхание замедлилось.

— Если ты не будешь есть, то умрешь.

— И что? — голос Олли был слаб.

— Ничего. Но тогда ты не сможешь убить меня.

Янгар сел и вытащил из-за пояса флягу. Прижав ее к губам Олли, он заставил сделать глоток. Крепкая перцовая настойка обожгла рот, и Олли закашлялся.

— Ты думаешь, что лишился всего, — фляга легла в руку Олли, и пальцы сжались, проминая металл.

— Разве нет?

Он все же повернулся.

Мутный взгляд. Больной.

— Просто у тебя слишком много всего было, — Янгар подпер подбородок кулаком.

— А у тебя?

Олли встал на четвереньки и потряс головой, точно надеясь избавиться от пут сна.

— У меня… у меня когда-то не было ничего, кроме жизни и ошейника. Железного, — Янгар провел рукой по шее. Порой ему казалось, что на ней остался след. Он ведь долго не сходил — красная намозоленная полоса, которая людям знающим сама за себя говорила.

— Ты раб, — с непонятным удовлетворением произнес сын Ину.

— Был. Но однажды я перерезал хозяину горло… не смотри так. Он был сволочью и заслужил. Жаль, что умер медленно.

…в своих снах, тех, которые появлялись до побега, Янгар убивал хозяина медленно. И тот, захлебываясь кровью, скулил. И вымаливал пощаду.

Хорошие были сны. Яркие.

После них и жизнь становилась веселей.

— Ты проклят, — Олли сел. — Раб, убивший хозяина.

— Проклят. Еще до этого. Наверное, даже с рождения, если такая судьба, только… какая разница? Я живу.

Вцепившись руками в короткие волосы, Олли дернул их.

— Что будет со мной? — спросил он.

— Не знаю. Мне ты не нужен.

Олли ждал.

И решение было очевидно.

— Отправишься домой. Твой отец…

— Не простит мне того позора, который я навлек на семью, — Олли вскочил, покачнулся и тут же сел.

Он не знал, как вести себя. А Янгар не собирался подсказывать. Да и позора особого он не видел.

— Твоя вина только в том, что ты оказался слабее.

— Я позволил взять себя в плен. А затем позволил надеть это, — сунув палец под ошейник, Олли дернул. — Отец предпочел бы видеть меня мертвым, чем… таким.

Он опустил голову и добавил:

— Он сделает то, что должен был сделать ты.

— Убьет сына? — в это Янгар не готов был поверить.

— Не сына, но раба, которого не должно было быть. И… если ты хочешь спросить, то да, я боюсь его гнева.

Видя, что Янгар молчит, Олли продолжил.

— Для моего отца честь рода — не пустой звук. Он скорее позволит умереть всем нам, чем…

— Породнится с таким, как я.

— И это тоже.

— По-моему, — Янгар поднялся. — Нет никакой чести в том, чтобы убивать своих детей.

— Ты не понимаешь.

— Конечно, я не понимаю. Куда мне. — за пологом шатра шел дождь, один из тех, осенних, долгих, которые наводили тоску, выматывали душу и порождали странные мысли. В них не оставалось места для войны, зато был овраг, полный осклизлых отяжелевших листьев и скрытая под ними могила.

Найти бы.

Овраг недалеко… а в сундуке Янгара лежат сапожки из красной мягкой кожи и каблуки посеребренные, со звонкими подковками.

Спросить про могилу?

Кейсо вновь глянет с жалостью и отговаривать будет…

…но ведь овраг недалеко.

А Олли Ину остался.

Он был рабом, но относились к нему, как к гостю. И Кейсо взял за обыкновение пропадать в синем шатре, проводя с Олли многие часы. Это было похоже на предательство и несказанно злило Янгара, до огненных мошек перед глазами, до бешенства, подступающего к горлу и желания убить.

Пожалуй, хорошая битва помогла бы избавиться от ярости, но осенние ливни приглушили пламя вражды. Отступил Тридуба к Лисьему логу, уводя остатки своих людей. Янгар же, вместо того, чтобы двинуться по следу, ждал.

Чего?

Он сам не знал.

Война эта вдруг показалась пустой, лишенной всякого смысла. И медлил Янгар. И все чаще, пытаясь сбежать от самого себя, он уходил в лес.

К оврагу, ныне заполненному гнилыми листьями.

Водой.

И памятью.

Он пытался найти могилу, однако не преуспел. Почти переломив себя готов был задать вопрос Кейсо, но заглянул в глаза и промолчал. Да и так ли важно, где лежит тело, если душа уже давным-давно пересекла порог? И надо было отпустить ее, но…

…в овраге Янгару становилось легче.

## Глава 19. Маленькая медведица

В тот день, когда Янгхаар меня спас, шел дождь.

Вообще дожди зарядили давно, наполнив некогда столь уютный лес сыростью. Вода смешала запахи и вымочила листвяные ковры.

Лес засыпал.

И прежде такой уютный, стал чужим.

Серое небо лежало на пиках ветвей. Пил влагу лесной мох. И каждый шаг мой отзывался всхлипом, словно бы лесу тяжело было держать мое неуклюжее медвежье тело. А человеку в нем вовсе не было места. Пусть бы холода я не ощущала, да и болезни людские были мне не страшны, но чем дольше пребывала я в медвежьем обличье, тем более неуклюжим слабым казалось собственное тело.

Ветви цеплялись за волосы. Острые сучья норовили разодрать кожу, да и старая паутина липла к ней, словно желала поймать. Лишь Горелая башня была рада мне-человеку.

Осенний лес желал видеть медведицу.

Как я вышла к оврагу?

Не помню.

Просто шла, перебираясь с тропы на тропу, пытаясь справиться с одиночеством, которое стало совершенно невыносимым, и слушала жалобы ветра. Ему тоже было холодно и мокро.

Я не сразу узнала место.

Овраг. Черно-бурый покров гнилых листьев. Ручей, разбухший на осенних дождях, грязен. И корни деревьев торчат из глиняных стен. Вода устремляется вниз, вырезая на мягкой плоти земли узоры.

Я не собиралась спускаться.

И оставаться сколь бы то ни было надолго. Я уже развернулась, чтобы уйти, когда раздался лязг. А в следующий миг я заревела от внезапной боли. Железные зубы вонзились в мою лапу, пробив и мокрую шерсть, и кожу… Я рванулась, поднялась на дыбы, пытаясь стряхнуть капкан, но струна цепи прочно привязала его к старому дубу.

Холодное железо не собиралось отпускать добычу.

Я металась, дергалась, пыталась добраться второю лапой до скрытой пружины или хотя бы расшатать цепь. Но металл лишь крепче впивался в плоть.

И цепь держала прочно.

От обиды и боли мне хотелось плакать.

А потом я увидела Янгара.

Он шел по краю оврага, ступая беззвучно, словно и не человек — призрак. Вода стерла и его запах. Вымокли черные косы, прилипли к спине. Пропиталась влагой одежда. И лишь острие копья в руке блестело ярко.

Заметив меня, Янгар остановился.

Копье поднял.

Ударит?

Ударит. Мне ли сомневаться…

Ближе только подойдет, чтобы наверняка.

И он шел. Я же наблюдала.

Шаг. И прогибается плотный листвяной ковер, выпуская мутную влагу. Всхлипывает моховая подушка, попав под сапог. Оседают брызги грязи на черном сафьяне.

Еще шаг. Полусогнутые колени. И рука поднимается для удара. Идет складками влажная кожа, а с локтя бежит водяная дорожка.

И снова шаг. Ближе. Коса соскальзывает с плеча и переваливается, ложится на грудь широкой лентой. Янгар раздраженно отбрасывает ее назад.

Глаза его по-прежнему черны.

А на щеке свежая ссадина… лес оставил?

Надо обернуться.

…успеть до удара.

…сказать.

…что сказать?

Оборотня в живых точно не оставят.

Но Янгар, оборвав нить взгляда, вдруг опустил руку.

— Никогда не видел зеленоглазых медведей, — сказал он, и я заворчала, отползая под низкие ветви крушины. Лишенные листьев, они были плохим укрытием, да и цепь не отпустит далеко.

— Спокойно, девочка, — Янгар медленно наклонился и положил копье на листья.

Он не собирается бить?

— Ты еще маленькая, верно? И тебе больно, — он говорил ласково. И приблизился еще на шаг. Теперь, пожалуй, я могла бы добраться до него.

Ударить.

Лапой по лицу. Наотмашь.

Плети у меня нет, но есть когти. И разве не справедливо ответить ударом на удар?

Я легла на листья и прижала уши. Шерсть на загривке поднималась дыбом, и рычание предупреждало Янгара: не подходи.

— Боль — это плохо, — он опустился на колени. — Я знаю. Мне часто ее причиняли.

Он остался прежним.

И изменился.

— Когда больно, хочется отплатить тем же, не важно, кому… я платил.

Сняв с плеча сумку, Янгар вытащил кусок вяленого мяса и нож. Движения его были плавными, медленными. И я не сводила взгляда с его рук, а он — с меня.

Мы оба не верили друг другу.

Но почему он разговаривает, вместо того, чтобы просто добить?

— В это время года медведи уже спят, — Янгар отрезал узкую полоску мяса и бросил мне. — Но с тобой что-то случилось?

Он спросил и сам себе ответил.

— Случилось… ты очень… странная медведица.

Следующую полоску Янгхаар отправил в рот. И жевал с весьма сосредоточенным видом. Вот что он делает? Неужели полагает, будто зверя так легко приручить?

И сама не зная, зачем, я поддержала игру.

Дотянувшись до мяса, подобрала его. Соленое. Терпкое… с ароматом дыма, который мне-медведице не нравится, а вот у меня-человека будит воспоминания.

…давно, еще в Лисьем логе, который уже почти стерт из моей памяти, я ходила в ночное. И пусть бы у общего костра меня не рады были видеть, но я раскладывала собственный. Помню прекрасно и черную гладь пруда, к которому лошадей водили на водопой, и луг с его высокими травами, сочными, терпкими ароматами, и пламя, что плясало на тонких веточках. Звон комарья. Дым. И опаленный со всех сторон кусок хлеба, вкуснее которого в тот момент не было лакомства.

Помню тишину.

И лошадей, что разбрелись в ночи.

И голоса, запахи… мир…

…надо же, я действительно стала забывать, каково это — быть человеком.

— Умница моя, — Янгар придвинулся чуть ближе и отрезал еще ломоть. — Я хочу тебе помочь.

Почему?

И он услышал незаданный этот вопрос.

— В последнее время все запуталось, — Янгар вытащил и хлеб, мятый, промокший и крошащийся. — У меня с вашим родом не ладится… всякий раз шрамы остаются. Показать?

Я кивнула, прежде чем сообразила, что обычному медведю не полагается понимать человеческую речь. Однако Янгар не увидел ничего необычного. Положив кусок хлеба рядом с моей лапой, он расстегнул куртку. Как я и предполагала, промокла она насквозь. И белая некогда рубашка прилипла к коже. Но Янгар рубашку задрал.

— Видишь? Это старые отметины… мне тогда было десять.

Я помню их, белые рубцы, стянувшие кожу. И вмятины на ребрах, шишки костяные в тех местах, где эти ребра срастались.

— Тогда я думал, что меня сожрут, — Янгар трогал шрамы осторожно, словно они еще причиняли боль. — Хозяин решил, что меня проще на арену спихнуть, чем перевоспитать. И продал… мне дали нож и выпустили на медведя. Точнее, медведя на меня. Тот был старым и огромным. Так мне казалось. Все думали, что я умру, но…

Янгар выжил.

Десять лет?

Нож?

Арена и медведь? Верная смерть для мальчишки.

— Не расстраивайся, маленькая медведица, — Янгар убрал руку. — Это было давно. А вот и свежие… с лета остались. Подарок от одной медведицы… нет, не такой, как ты. Она была злой. И ей случалось людей убивать. Я по глазам видел. В глазах вообще многое прочесть можно.

Тойву. Он говорит о ней.

— Я пытался отнять… кое-что для себя важное. Но вместо этого едва не умер. Иногда мне кажется, что я все-таки умер. Частично.

Я не заметила, как Янгар оказался настолько близко, что положил мне руку на голову.

— Спокойно, маленькая медведица.

Теперь я ощущала его запах.

Манящий стук его сердца.

И сквозь него — боль, не телесную, иную. Она походила на ту, что испытывают деревья, пораженные гнилью, которая медленно выедает их изнутри.

— Я хочу помочь.

И заглянув в черные безумные глаза Янгара, я спрятала клыки.

— Тише, — его ладонь едва касалась шерсти, и все же я ощущала ее тяжесть. — Тише, маленькая медведица, я не причиню тебе вреда…

Вторая рука легла на железный обруч капкана.

— Позволь мне помочь.

Пальцы Янгхаара ощупывали устройство, пытаясь добраться до тайной пружины. И пусть даже осторожные прикосновения его причиняли мне боль — зубья глубоко вошли в лапу — я терпела. А Янгар, казалось, утратил остатки здравого смысла. Теперь он сидел так близко, что я могла бы вцепиться в горло.

Мне очень хотелось вцепиться ему в горло.

— Уже скоро… сейчас…

Янгхаар говорил со мной ласково.

Как тогда, в пещере.

И потянувшись, я коснулась носом шеи. А он, безумный, только засмеялся:

— Погоди, маленькая медведица, скоро ты будешь свободна.

Теперь две руки лежали на полукружьях стальных челюстей. И Янгар, вздохнув, предупредил:

— Мне жаль, что придется сделать тебе больно.

Я замерла.

— Но потерпи, ладно?

И он запел ту самую колыбельную на чужом языке. Голос его был нежен, и я прикрыла глаза, позволяя себе поверить ему.

Боль была внезапной.

Острой.

Оглушающей.

И я, взвыв, рванулась. Щелкнул капкан, зажимая рукав Янгара. И мои клыки вцепились в плечо.

— Тише, маленькая… — Янгар не шелохнулся. — Уже все… все закончилось. Отпусти меня.

Я держала. И солоноватая кровь наполняла мой рот.

Сладкая какая.

Горячая.

От нее по телу растекалось тепло, и голос его сердца оглушил. Оно ведь близко. И само зовет меня.

Нет.

Надо отступить. Но его рука такая тонкая. Стоит сжать челюсти, и захрустит кость… я ведь не стану убивать.

Я просто сломаю руку, которая меня ударила.

Это ли не справедливо?

Если бы Янгар шелохнулся, если бы показал свой страх, если бы сделал хоть что-то, я бы напала. Но он просто сидел и смотрел мне в глаза. И я выпустила его.

Я ведь не медведица.

Я человек.

И останусь человеком.

— Спасибо, — вполне серьезно сказал Янгхаар и, прижав раненую руку к груди, поклонился. Я же попятилась. Собственная лапа горела огнем. И наша кровь смешалась на гнилых листьях.

Я уходила, а он не спускал с меня печального взгляда.

— Возвращайся завтра, маленькая медведица, — сказал Янгар, когда за мной сомкнулись еловые лапы.

И я вернулась.

Зачем?

…из-за дождей.

…и осеннего одиночества, которое было горьким, как застоявшаяся вода.

…тишины, что сводила с ума. И леса, вдруг ставшего чужим.

…из-за руки, которая горела огнем, не давая спать. И раны были глубоки.

Я накладывала повязку, баюкала руку, уговаривала себя, что все произошедшее — случайность, которая больше не повторится. Я буду осторожна и…

…и на следующий день я вышла к оврагу.

Забравшись под старую ель, чьи колючие юбки хоть как-то защищали от дождя, я легла и приготовилась ждать. Янгар появился после полудня.

Он спустился в овраг и, зачерпнув из ручья мутной воды, умыл лицо.

Ждал ли он моего появления?

Пожалуй.

Во всяком случае, мне хотелось так думать.

— Ты пришла, маленькая медведица, — сказал он, повернувшись ко мне. А ведь я думала, что ступаю бесшумно. — Я рад.

Он тряхнул головой, и косы зазвенели.

— Спускайся, — предложил Янгар и, улыбаясь, наблюдал за тем, как неловко я сползаю по пологому склону. Скользила мокрая листва. Да и сама земля, омытая многодневными дождями, превратилась в болото. Бурая глина липла к шерсти, и я со вздохом поняла, что отмываться придется долго.

Позже.

— Смотри, что я принес, — присев, Янгар вытащил из сумки сверток. — Ты же голодна, верно?

Не настолько, чтобы есть сырую печень. Я отвернулась, и услышала тихий смех.

— Какая странная медведица! Тогда может это тебе придется по нраву?

Медовые лепешки? Тонкие, кружевные. В Лисьем логе их выпекали по праздникам или в честь возвращения отца. Старая повариха вытаскивала особый камень, гладкий и плоский, тонкий, что стекло. Этому камню, по ее словам, была не одна сотня лет, и он верой и правдой служил роду Ину. Камень клали на угли, и он раскалялся докрасна. А повариха лила на него жидкое тесто, чтобы в следующую секунду подцепить сухой лист лепешки пальцами. Стоило промедлить мгновенье, и лепешка подгорала.

Но повариха была ловкой.

И листы выходили ровными, аккуратными.

Я поливала их смесью меда, орехов и изюма.

— Угадал, — Янгар стащил лепешку и, свернув трубочкой, отправил в рот. — Знаешь… с тобой я начинаю ощущать вкус еды. Правда, Кейсо решит, что я сошел с ума… быть может, он будет прав. Он бы уже решил, если бы обращал на меня внимания. Но он занят.

Это было сказано с детской почти обидой.

— Ешь, маленькая медведица… — из сумки появились пирожки с мясом. И зайчатина, в яблоках запеченная. Груши. И тонкие стебельки мятной травы, запах которой мне показался отвратительным.

Мы просидели до сумерек.

Я-медведь.

И мой сумасшедший муж, которому собственная жизнь была настолько безразлична, что он не боялся обнимать медведя. А еще Янгхаара, как и меня, терзало одиночество. Наверное, поэтому на следующий день он вновь вернулся.

И возвращался раз за разом.

Он приходил и, присев на темный, с бурыми прожилками камень, ждал меня.

Или я его.

Он говорил мне:

— Здравствуй, маленькая медведица.

А я улыбалась и касалась носом его щеки, стирая с нее капли дождя. И старая ель становилась приютом.

Что было в этих встречах? Ничего особенного. Минуты тишины, разделенные на двоих. Рука Янгара на моей голове. И моя голова у него на коленях.

Его рассказы.

Иногда — о пустяках. Погода. Дождь и сырость, которая тревожила старые шрамы, особенно переломы. Кости ныли, мешали спать. И Янгар лежал, разглядывая полог шатра, считал рубцы на коже. Всегда получалось другое число.

Порой он заговаривал о том, что видел. О чудесной стране Кхемет, которая скрыта за морем, пустыней и горами. О звероголовых богах ее и людях со смуглой кожей.

И эти его истории походили на сказку.

Но сказке случалось становиться страшной, когда Янгар, забывшись, задумавшись, вдруг заговаривал о том, что было с ним. Он тут же спохватывался, обрывал рассказ и закрывался.

— Мне повезло остаться живым, — обронил он как-то, вытягиваясь рядом со мной. — Это главное.

Мы лежали. Молчали.

С ним молчание было уютным, вот только…

…я знала, что однажды ему придется уйти… так и случилось.

## Глава 20. Хозяин Севера

Ложе, укрытое драгоценными мехами лунных лисиц, было огромно. И возвышался над ним балдахин из аммарского бархата, золотой нитью расшитый. Рассыпались атласные подушки. Упали на пол, на дорогие ковры.

И слуга, повинуясь ленивому жесту, поспешил собрать их.

Вилхо был богат.

И скуп.

Слуга подал стеклянный кубок, наполненный разбавленным вином. Слабый желудок Вилхо не принимал иного напитка. И печень его, которая вздулась, поднялась бугром, не всякую пищу принимала.

К здоровью своему, с детства слабому, Вилхо Кольцедаритель относился весьма бережно.

Слуги помогли подняться, проводили в ванную комнату, опустили такое ленивое, рыхлое тело в горячую воду, куда уже добавили черный восточный бальзам. И Вилхо, смежив веки, позволил себя мыть.

Сильные руки рабов растирали нежное тело, массировали бережно, возвращая жизненные токи. И Вилхо чувствовал, как прибавляется сил. Все же нынешний день обещал быть тяжелым. Впрочем, все его дни были тяжелы.

Ему поднесли козье молоко, смешанное с соком сельдерея.

И вареную печень миноги.

Кашу из дикого злака, приправленную медом.

Три перепелиных яйца.

И кубок сладкого сбитня.

А еще крошечные безвкусные булочки с начинкой из трав. Их восточный лекарь, один из семи, что жили при дворце, каждое утро выпекал самолично.

После завтрака Вилхо сменили рубаху. Свежая из тонкого батиста, с вышивкой по воротнику, была тепла. Поверх накинули нижнюю, атласную, с длинными узкими рукавами. И еще одну, которая спускалась до колен. Подали шальвары. И домашние туфли, которые пришлось сменить на другие — ноги опять опухли. И Вилхо нахмурил брови, выражая недовольство: разве не говорил он, что ступни требуется растирать с особым тщанием?

И спеша исправиться, рабыни массировали их, белые, мягкие, лишенные чувствительности.

Каждый палец разминали бережно.

Вилхо вздохнул: тяжело. И часу не пройдет, как вновь опухнут ноги, а в теле появится предательская ломота. И колени набрякнут. Заколет в груди…

— Взгляните, господин, — поднесли зеркало, массивное в серебряной оправе. Оно было столь тяжело, что четверо молодых рабов с трудом удерживали его. — Вы чудесно выглядите.

Старый слуга, который помнил Вилхо еще ребенком, поспешно смахнул со стекла невидимую пылинку.

Чудесно?

Вилхо поморщился: сегодня он не был настроен на лесть.

И что бы ни говорили, прекрасно осознавал, каков он есть.

Невысокий, уже с рождения измученный болезнями, которые сменяли друг друга, Вилхо всегда был склонен к полноте. Но под роскошным халатом не видно, сколь узки его плечи, а грудь велика и по-женски припухла. Скрыт мягкий в складочках живот. И слабые руки, которые не способны были удерживать оружие.

И не надо.

Есть те, кто удержат его за Вилхо…

Лицо его округло. И щеки пухлы, а рот — мал. Да и нос невелик. Само личико детское какое-то, капризное. И Вилхо всерьез раздумывает над тем, чтобы маску носить.

Он слышал, будто бы за морем есть земля, где повелители скрывают лица от народа, чтобы взгляды презренных не оскорбили тех, в ком течет кровь богов.

Хорошая мысль.

Дельная.

И надо бы ее обдумать как-нибудь на досуге.

Вилхо позволил нанести слой краски.

И двое слуг подняли его с кресла, помогли перебраться в паланкин.

Несли бережно, но Вилхо все ж ощущал покачивание, которое вызывало в нем приступы тошноты. Оттого и редко покидал он дворец: весьма утомительны были поездки.

— Что слышно? — спросил Вилхо, отняв от носа платок, пропитанный душистыми маслами. Ароматы их позволяли унять тошноту.

И советники, облепившие паланкин, словно цыплята курицу, заговорили наперебой.

…Янгхаар Каапо одержал новую победу, сжег три деревни Ину.

…и захватил в плен старшего сына Олли, который, верно, уже и мертв.

…Ерхо Ину пошел по берегу и сравнял с землей рыбацкий поселок, над которым поднималось знамя Янгхаара. А еще его корабли пустили на дно морское ладью Каапо вместе со всеми людьми и грузом.

Поморщился Вилхо: устал он о войне слушать.

А уж с ладьей… груз могли бы и снять.

…схлестнулись Ерхо Ину и Каапо на Берсеневой пустоши. И много людей полегло, но еще больше осталось. Щедр Каапо к своим воинам. И многие желают встать под его стяги, особенно те, кому иная судьба на роду написана. Всех берет Каапо, хоть бы вольных хлебопашцев, охотников или даже бывших рабов, которые, говорят, равны…

Нахмурился Вилхо: нехорошо, когда люди забывают о той судьбе, которая им богами предначертана. Пойдут хлебопашцы воевать, да кто тогда на полях останется?

…вгрызается Каапо, словно бешеный волк, в земли Ину. Отхватывает кусок за куском. И объявляет своими по праву добычи. Прибывает у него земель. И скоро затрещит, переломится хребет Ину. Не станет великого гордого рода…

Покачал головой Вилхо.

Не жаль ему было рода, но… остальные запомнят, что не вмешался кёниг, и злобу затаят. А хуже всего, что Янгхаар Каапо уверится, будто бы во власти его подобное творить.

И земель у него прибудет.

И людей.

И золота.

И как знать, какие мысли поселятся в этой непокорной голове?

Верен был до того дня Янгхаар, но ведь говорят, что сколько волка ни корми, а собакою не станет. И не выйдет ли так, что однажды решит Черный Янгар, будто бы достаточно силен, чтобы пойти на Олений город? Лишить Вилхо законного трона?

Он ведь презирает кёнига.

Пытается скрыть, да… Вилхо умеет глядеть. И сколько раз случалось ему видеть насмешку в черных глазах. Удивление. Мол, как это вышло, что столь немощное создание правит Севером?

Нет, нельзя дать роду Ину иссякнуть.

И нельзя позволить Янгхаару в полную силу войти.

Но вот остановился паланкин у дверей в тронный зал. Откинули рабы полог, и вновь залюбовался Вилхо: два золоченых оленя сплели рога в вечном противостоянии. Сверкали грозно сапфировые их очи. И клонилась под копытами изумрудная трава.

Хороши были двери.

И гордился ими Каррту-шаом, хозяин Побережья, гордец, которых мало.

Но и он склонился перед волей Вилхо да мечом Янгара.

Сам прислал дивные двери в дар.

А с ними — подводы с золотой и серебряной утварью, китовым зубом и железным деревом, что растет на холодных северных берегах.

Двери отворились медленно. И слуги, поддерживавшие Вилхо, поспешно отступили.

Протяжный сип рогов возвестил о появлении кёнига, и все, кто находился в зале, опустились на колени. Вилхо шел по красной дорожке, щедро усыпанной лепестками роз, и считал шаги, жалея лишь, что трон его столь высок.

Девятнадцать ступеней скрыты в золотой горе.

И каждая дается с трудом.

Но здесь Вилхо не покажет слабости. Он опустился на подушки и с немалым облегчением откинулся на жесткую спинку. Руки привычно легли на подлокотники, оживляя скрытые внутри махины трона механизмы.

— Встаньте!

Голос его, преломленный в латунных патрубках, разнесся по залу. Казалось, он исходил со всех сторон сразу, и люди, прежде во дворце не бывавшие, испытывали страх и трепет.

Солнечный свет окутал Вилхо, и знакомо заслезились глаза.

Ничего, Вилхо потерпит, зная, что те, кто взирают на кёнига снизу вверх, будут поражены сиянием, что исходит от его фигуры. Он же, глядя на подданных сверху вниз, не узнавал никого. Да и то, многие желали взыскать милости кёнига. И потянулись просители.

По одному подходили они к подножию трона, падали на колени и, склонив голову, излагали просьбу. А советник, стоявший здесь же, доносил слова до Вилхо.

Просьбы были обыкновенны и скучны…

…споры.

…тяжбы.

…из-за земли… из-за воды… из-за наследства, имущества…

И Вилхо, позволив просителю выговорится, взмахивал рукой, давая понять, что просьба услышана. Он желал быть хорошим кёнигом, внимательным к нуждам подданных своих, и оттого проводил часы на жестком троне. Правда, просьбы, такие одинаковые, никчемные, почти сразу забывались.

Но на то и были у Вилхо советники, чтобы судить его именем.

Сегодняшний прием был обыкновенен.

И Вилхо изрядно заскучал. А заодно уж спину стало прихватывать, несмотря на уверения лекаря, что стоит надеть пояс из собачьей шерсти, и Вилхо разом полегчает.

Пояс натирал поясницу, она прела, и шерсть кусалась.

К вечеру, небось, пойдет по бледной коже сыпь.

Лекаря надо гнать взашей… и нового найти.

А лучше нескольких. Вилхо нравилось слушать, как они спорят.

— Мудрейшего кёнига прошу вас о милосердии, — этот голос выдернул Вилхо из раздумий. Был он звонок, словно песня жаворонка. — Не за себя прошу, но за отца…

У подножия трона, на коленях, вытянув белые руки, полные алмазов, стояла девушка.

— Я кладу к подножию вашего трона окаменевшие мои слезы…

…камни сыпались сквозь пальцы. Но не на них смотрел Вилхо, но на деву.

Во дворце было множество женщин, желавших снискать милость кёнига. И в прежние времена Вилхо бездумно тратил себя на них. Кто бы объяснил ему тогдашнему, жадному до жизни, что с мужским семенем уходит из тела живительная сила.

Много лет уже, как берег себя Вилхо. И постель его пустовала тридцать ночей из тридцати одной. Да и в ту, дозволенную лекарем для естественной разрядки, Вилхо старался проявлять сдержанность.

Но сейчас, глядя в синие, яркие, словно сапфиры, глаза, он готов был забыть обо всем.

— Встань, — сказал он. — Подойди.

И девушка поднялась с колен.

На ней было простое белое платье, которое лишь оттеняло удивительную красоту ее. Чем ближе подходила девушка — а поднималась она по ступеням медленно, позволяя Вилхо разглядеть себя — тем быстрее стучало сердце его.

— Мы желаем знать, кто ты.

— Пиркко Ину, — ответила она шепотом, который слышал лишь кёниг. — Несчастная дочь, чье сердце разрывает отцовское горе. Сестра, чья судьба — оплакивать гибель братьев.

Сама она опустилась на колени у ног Вилхо. И глянув в глаза, добавила:

— Твоя раба, если того пожелаешь…

— Чего же ты хочешь?

— Отзови Янгара.

— Разве не по праву он мстит?

Опустились ресницы. И полыхнули щеки румянцем.

— Я женщина, — тихо сказала Пиркко-птичка. — Разве понимаю я что-то в мужских делах? Мне ли думать о праве, когда вот-вот лишусь я и отца, и братьев, и всех родных, которых имею. А сама стану наложницей человека, измаравшего руки в их крови.

Наложницей?

Вскипела кровь Вилхо.

Вот, значит, что пожелал взять себе Янгар.

— Что ж, нас тронули твои слезы, — Вилхо постарался говорить ласково. — Передай своему отцу, чтобы явился он к нам. Оба они, и Ерхо, и Янгар, должны предстать перед нами до первого дня зимы. И оба, поклонившись друг другу, поклясться в мире и дружбе.

Тень легла на круглое лицо Пиркко.

Легла и исчезла.

— Благодарю, мой кёниг, — сказала она и, протянув руку, коснулась словно невзначай ладони. — И прошу простить меня за дерзость. Много я слышала от отца о твоем величии, однако слова оказались не способны передать истину.

— Какую же?

— Нет на Севере мужчины, способного сравниться с тобой, — Пиркко-птичка зарделась. — И я… буду хранить твой образ в собственном сердце.

Она прижала ладони к груди.

И пятна золотой краски остались на белом одеянии.

## Глава 21. Люди и звери

Зверь, попавший в капкан, — законная добыча.

Беспомощная.

И легкая.

Но все равно опасная, если подойти ближе. Тем более, когда речь идет о медведе.

Почему Янгхаар не ударил? Хотел ведь. Руку занес. И смерть подарил бы быструю, милосердную. Медведица, предвидя ее, распласталась на листьях.

У нее были зеленые глаза.

Яркие, как камень, который даже осенью ловил солнце, ненадолго возвращая Янгара в лето. И в них Янгар увидел тоску и страх.

Звери на арене не боялись. Измучены были. Разъярены.

А эта…

Слеза вдруг выкатилась и повисла на длинной реснице, вот-вот скользнет по морде…

…по побледневшей от боли щеке. И губы дрожат, сдерживая крик. Чужая боль впервые не кажется далекой. И Янгар, наклоняясь, подбирает слезы губами. Они горьки, как соль, что остается на старых сваях, размечая высоту прилива.

Память отступила, только оставила эту полузабытую горечь.

И в груди знакомо заныло.

А маленькая медведица с шерстью рыжей, как опавшая листва, и человеческими глазами лежала. Ждала приговора. И Янгхаар Каапо, который никогда прежде с ударом не медлил, опустил руку.

— Спокойно, девочка, — сказал Янгар и положил копье на листья.

А медведица зарычала, но не грозно, жалобно скорее.

Она позволила себе помочь.

И вернулась на следующий день… и возвращалась вновь и вновь. Пожалуй, эти встречи делали Янгара почти счастливым. Правда, он уже привык к тому, что его счастье не длится долго.


Послание кёнига доставили затемно.

Высокий гонец с поклоном протянул тубу, запечатанную алым сургучом, и глядя на Янгара с неодобрением: вот ради него гонцу пришлось преодолеть много миль по бездорожью и осенней распутице, произнес:

— Кёниг желает получить ответ.

Взмыленную лошадь гонца увели. А ему по обычаю поднесли чашу горячего сбитня. Отказываться гонец не стал. Янгар же, сорвав печать, вытряхнул пергамент.

Аккуратные буквы.

Тщательно подобранные слова.

И небрежный росчерк кёнига внизу страницы. Вилхо всегда лишь подписывал послания, и после с огромным наслаждением ставил рядом печать. Круглую, с оленьей головой и короной.

— Позволь, угадаю, — Кейсо вошел в шатер, когда Янгхаар перечитывал послание, пытаясь найти повод не подчиниться приказу. — Тебе велено остановить войну.

— И явиться во дворец, чтобы лично примириться с Ерхо Ину.

Янгар спрятал письмо в тубу.

Придется ехать.

Встать перед золотым троном и склонить голову перед человеком, который не достоин поклона. Выслушать недолгую речь, которую напишут для Вилхо другие, и сделать вид, что в радость исполнить и этот приказ…

…о неподчинении и речи быть не может.

…а клятва?

…что кёнигу чужие клятвы.

— Пожалуй, — Янгхаар опустился на подушки и, подхватив одну, из серебряной колючей ткани, обнял. — Я больше не хочу служить кёнигу.

Кейсо нахмурился.

Забавный он человек. Никогда-то прямо не скажет, все будет виться словами вокруг да около, или брови хмурить. И сдвигаясь к переносице, почти касаясь друг друга, меняют они толстое его лицо. Складками идет лоб, щеки словно больше становятся, и нос почти исчезает меж них.

— Я не собираюсь идти против Вилхо, — пояснил Янгар. — Но я и не желаю его видеть.

Он слаб, беспомощен, по-старчески брюзглив.

Жаден.

И трусоват.

Хитер. Порой бесчестен.

Но хуже всего, что сам облик Вилхо вызывал у Янгара глубокую внутреннюю неприязнь. Он, видя этого разбитого болезнями, с любовью перебирающего собственные страдания, человека, вновь и вновь чувствовал себя обманутым.

— Кёниг может… неправильно понять это твое желание, — Кейсо не стал садиться. Он расхаживал по шатру, двигаясь беззвучно. И лишь полы шелкового халата, на сей раз темно-синего, с аистами и тростником, колыхались.

— Ты его правая рука.

Которая устала держать меч.

— Не спеши, — попросил Кейсо и, пробежавшись пальцами по складочкам короткой шеи, произнес. — Пиркко-птичка сидит нынче у подножия трона. Так сказал мне добрый человек, что привез письмо. А еще сказал, будто бы песни ее весьма радуют Вилхо. Умеет птичка выбирать правильные слова.

— Прикажешь бояться?

— Посоветую быть осторожным. Но ты ж не послушаешь…

Кейсо выразительно постучал по руке. И Янгхаар улыбнулся: ну да, еще ныли раны, оставленные клыками маленькой медведицы. И верно то, что могла она руку сломать. Или до горла добраться. Но ведь не сломала же? И не добралась?

А раны уже и затянулись почти.

Зато теперь маленькая медведица приходит к Янгхаару. И ждет его, и ложится, позволяя лечь рядом. Он расчесывает густую шерсть ее, удивительного рыжего оттенка, и рассказывает истории о прошлой своей жизни.

Чтобы как во сне.

Или почти, ведь в овраге нет лета. Есть дождь. И мокрые листья. Солнце. Лохмотья туч. Черные деревья и старая ель, под лапами которой сухо. Там хватает места для двоих, ведь медведица не столь и велика, а Янгару много не надо.

От ее шерсти пахнет не зверем, но опавшей листвой и медом.

Мед она любит.

А сырое мясо — нет.

И вчера медведица положила голову на колени Янгара. А он гладил массивный лоб и молчал. Ему просто было хорошо.

— У нее глаза моей жены, — сказал Янгар, откидываясь на подушки.

Он принял решение. Янгхаар Каапо, Клинок ветра, и вправду оставит кёнига.

И дворец, где слишком много золота и условностей, чтобы чувствовать себя свободным.

И сам город, который так и не принял Янгара.

Пусть делят власть Золотые Рода, а Янгхаар в лес вернется, в этот самый. И дом себе поставит, не роскошный особняк с каменными подвалами, но обыкновенный, из живого дерева.

Кейсо слушал, терзая тонкую свою бороденку и головой качал.

— Я знал, малыш, что твоя жена тебя ранила, но чтобы настолько… ты хоть сам понимаешь, о чем говоришь?

Распрекрасно.

Янгар уже видел этот свой дом с расписными ставнями, с крыльцом на резных столбиках, с просторным двором… и конюшня будет. Янгхаар всегда любил лошадей.

…и медведица с зелеными глазами станет заглядывать в гости.

…возможно, однажды она поверит ему настолько, чтобы остаться.

…и скинет рыжую шкуру.

А Кейсо смотрит с жалостью.

— Тебя не отпустят, мальчик мой, — сказал он, наконец. — Слишком много у тебя врагов. И слишком много за тобой обиженных. Пока боятся, будут стоять в стороне, но стоит тебе оступиться, совершить ошибку, и вся стая кинется рвать. Об этом думай, а не…

…маленькая медведица умела улыбаться.

И угощение брала из рук аккуратно. Изредка касалась кожи длинным темным языком, и щурилась, мол, не боишься?

Янгар не боялся.

Она смеялась вместе с ним. И утешала, щекотала шею горячим дыханием, когда он вдруг проваливался в память.

— Я не буду тебя останавливать, — Кейсо все же опустился на гору из подушек. И массивное тело его затряслось от чрезмерного этого усилия. — Я лишь прошу: будь осторожен.

— Конечно.

Пустое обещание.

Янгхаар Каапо не умел быть осторожным.


Последний день остался со мной.

Красный лист, прилипший к ветке, подрагивает на невидимом ветру. И муть в ручье осела. Зима подкрадывалась к лесу. А наше с Янгаром время подходило к концу.

В тот день он пришел в овраг раньше обычного и, сев на мокрые листья, ждал, когда я спущусь. Янгар распустил косы, и темные волосы легли на плечи, а я заметила, что в этих волосах изрядно седины. Он ведь еще не стар, мой муж.

— Здравствуй, — сказал он.

И я коснулась раскрытой ладони носом.

— Я рад, что ты пришла.

И я рада.

Еще один день приближает зиму. И мне-медведю хочется спать, порой я проваливаюсь в сон, который глубок и лишен сновидений, но длится недолго, ведь я-человек не привычна к таким. И выбравшись из сна, мучаюсь головной болью.

Одиночеством, которое ощущается острее, чем прежде.

И неясным желанием бежать.

Куда?

Не знаю. И бегу к оврагу, в котором ждет меня человек.

Я ложусь рядом с ним, и Янгар вытягивается, опираясь на мохнатый мой бок. Мой муж не боится холода, и осенней коварной воды, с которой в тело проникает лихорадка. Он словно и не замечает того, сколь неуютен лес. И что зима близка.

И что медведи не ведут себя так, как я.

А я не решаюсь обернуться человеком.

— Завтра я уезжаю, — Янгар расчесывал волосы, привычно разбирая длинные пряди. Он не смазывал их маслом или воском, как делали многие, и ленты не вплетал. Верно, некому подарить было.

Я бы вышила…

…или еще вышью.

Когда решусь сказать.

Поверить.

Он добр со зверем, но я-человек помню его другим.

— Кёниг желает видеть меня, — в голосе слышится печаль и раздражение. — Ему надоела война. Рассказать о кёниге?

Его истории странны.

И я соглашаюсь.

— Когда я пришел на Север, — он заплетает косу. И мне нравится смотреть, как ловко движутся смуглые пальцы, — то боги приняли меня. Я слышал, как они отозвались. И здесь, внутри…

…Янгхаар кладет раскрытую ладонь на грудь.

— …словно что-то переменилось. Отозвалось. Я вдруг понял, что вернулся домой.

Он все равно чужак.

Для отца. И братьев. Пожалуй, для всех, с кем столкнет его судьба.

— И тогда я спросил у богов совета. Мне надо было знать, что делать. И боги ответили. Трижды бросал я руны, и трижды выпадало, что мой путь лежит во дворец. Я подчинился их воле.

Косы Янгар перевязывает кожаными шнурками.

— Олений город не так и велик… ты, конечно, не поверишь, но он и вправду мал по сравнению с белокаменным Баххди, не говоря уже о Кишеме благословенном, в котором сидит Богоравный Айро-паша. Кишем столь огромен, что дня не хватит, чтобы добраться от восточной стены до западной. А еще три понадобится, чтобы подняться на белую гору, где стоит дворец паши. Я видел его издали… его видно отовсюду, даже из казарм.

Его голос дрогнул, а пальцы выпустили черную косу.

— И с площади Девичьих Слез тоже… там казнят тех, кто преступил закон паши. И меня, если бы поймали, отправили бы туда… или на арену. Не знаю, что хуже.

Он цепляется за мою шерсть, и я ворчу, успокаивая. То, что было, уже не вернется. Остались за морем и площадь, и казармы, и сам благословенный Кишем, которого я никогда не увижу. Да и Янгар вдруг вспоминает о том, что рассказать собирался вовсе не о той, далекой, стране.

— Так вот, — он вновь спокоен. — Олений город вовсе не так уж велик, а дворец кёнига — роскошен, как думает Вилхо. Да, он построен из камня. И два десятка колонн держат потолок тронного зала. А пол в нем вымощен белыми плитами. И тянется по нему алая дорожка, ступить на которую дозволяется лишь просителю. Два десятка шагов делает он к трону… и на коленях.

Еще одна коса отброшена за спину, а Янгар продолжает рассказ.

— Я на колени вставать отказался. У подножия трона стража стоит. Дюжина аккаев в золоченом доспехе. И поверь, что сложно найти воинов лучше… они попытались поставить меня на колени.

Янгар улыбнулся этим своим воспоминаниям.

— И я одолел всех. А потом сказал кёнигу, что не желаю ему зла, но хочу присягнуть на верность… тогда он показался мне человеком, достойным клятвы. Я стоял у подножия золотой горы и смотрел на него. Он был гигантом с голосом, подобным грому. И солнечный свет покрывалом лежал на его плечах. Пожалуй, тогда я подумал, что в его жилах и вправду течет кровь богов… все ложь, маленькая медведица.

Я лизнула запястье, утешая. А Янгар потрепал меня по холке.

— Я попросил его о малости — дать мне сотню воинов. И врага… он рассмеялся и сказал, что я нагл, и надо бы дать мне сотню плетей, но… у Вилхо много врагов. А драться сам он не способен. И я получил пять сотен аккаев, а с ними приказ… подавить мятеж.

Улыбка исчезла с лица Янгара, и потемнели глаза.

— Тогда мне было безразлично, маленькая медведица, с кем сражаться. Я больше ничего не умел… и до сих пор не умею. Только убивать. А уж кого… разницы не было. Мы взяли поместье с лету. И я сам казнил мятежников, а головы отправил своему кёнигу. Что до остальных, то… пять сотен аккаев славно повеселились в те дни. Потом было другое имя… и третье… и вскоре не осталось никого, кто дерзнул бы выступить против кёнига…

…так родилась легенда о Черном Янгаре, верном мече кёнига Вилхо.

Наклонившись, Янгар коснулся губами моего носа.

— И меня отправили к границе…

В тот день Янгхаар задержался дотемна, и я по сложившемуся уже обычаю провожала его до окраины леса. С опушки видно было поле, оцепленное кострами, и тени шатров.

Рука Янгара лежала на моем загривке, и он время от времени останавливался, словно не желая, чтобы недолгий путь закончился.

— Маленькая медведица, — он ласково провел ладонью по голове. — Скажи, ты же не совсем медведица?

Я осторожно перехватила запястье клыками. Ответ ли это? Янгар поймет.

И понял. Остановился и руку убрал.

Несколько мгновений тишины, разодранных голосом неясыти. И вновь прикосновение, нежное, скользящее.

— Мне надо уехать. Пойдешь со мной? — спросил Янгар.

Он присел и, обхватив морду, руками, заглянул в глаза.

Пойду.

И нет. Останусь.

Я не хочу быть ручным медведем, удивительно разумным для обыкновенного зверя.

И не настолько верю Янгару, чтобы стать человеком.

Да и куда уезжать? Вернее, откуда? Мой лес почти безопасен, Горелая башня — дом, который я не хочу покидать. А с Янгаром… однажды у нас уже не получилось быть вместе. И пробовать снова… довериться…

— Хорошо, — он уткнулся лбом в мой лоб. — А если я уеду и вернусь сюда, то найду тебя снова?

Пожалуй.

Я готова подождать его.

И буду рада услышать вновь. Его и его громкое сердце, которое мне хочется попробовать на вкус.

Вот только после его ухода я не нахожу себе места. Мне тесно становится в доме моем.

## Глава 22. Олений город

Давным-давно, когда разломанный пополам мир вновь стал целым, он был плоским, как тарелка. И старик Йонхо гонял стадо солнечных оленей от края до края. Мир гремел, прогибался под ударами оленьих копыт, и однажды треснул. Провалился в трещину самый большой и красивый из оленей Йонхо, да так, что только рога над землею подымались деревом дивным. Как ни пытался старик оленя достать — не сумел. И обиженный, увел все стадо на небо — мол, оно попрочней будет.

Говорят, что тысячу лет стояло Оленье дерево, пока однажды не пришел с изнанки мира человек без имени. Он был огромен и черен волосом, а глаза имел узкие и синие. Его кровь и поныне сильна в каждом из аккаев. Срубил тот человек Оленье дерево и построил из него дом.

Так появился первый дом на Севере.

А после и город возник.

Он и вправду был куда меньше тех городов, в которых довелось побывать Янгару. И теперь, подъезжая к холму, укрытому за пеленой дождя, Янгхаар Каапо вспоминал их.

…седые стены и песок, что подобрался к ним вплотную. Занесенные русла каналов. И старые акведуки, которые каждый год расчищали и укрепляли. Вот только не в человеческих силах было вернуть им молодость.

…каменные пустоши старых кладбищ, где среди роскошных каменных гробниц обитали гули и шакалы, и вой их разносился в ночи.

…квадратные дома, защищенные от ветров, и крохотные внутренние дворики, где было место прохладе и тишине. И Хазмат, когда случалось настроение, устраивался под мандариновым деревом и, раскурив кальян, говорил. Он любил говорить о послушании и награде, глотая дым. И голос постепенно становился сиплым, а речь — неразборчивой… напившись белого дыма, Хазмат замолкал, приваливался к стволу дерева и сидел. А из приоткрытого рта текла слюна, и в этом было что-то умиротворяющее.

…площадь Бейсам, на которой раскинулся самый большой невольничий рынок. Здесь пахнет мясом и розовым маслом. Неторопливо движутся паланкины. Снуют мальчишки-водоносы, и гортанные голоса зазывал мешаются друг с другом.

…грязь рыночных окраин и сладостные ароматы центра, где стоят дорогие шатры. Там особый товар, который не каждому по карману. И этот товар берегут.

— Не вертись, — шипит распорядитель, дергая за цепь. И Янгар давит рычание. Он снова на этой площади, и спина привычно саднит, пусть бы ее три дня натирали маслом, чтобы поскорей сошли следы плети. За битого меньше дадут.

Впрочем, хозяин согласен и на малость.

Вот только распорядитель вздыхает: рабы ныне упали в цене и сильно. Все из-за войны, благородный Кизмет, верно, слышал… идут и идут караваны… а с ними приходят на площадь Бейсам мужчины, сильные, как волы, и женщины красоты удивительной.

И просят за них совсем недорого, вот есть у распорядителя на примете верный человек, у которого можно прикупить рабов… нет, не интересует? А жаль. Дешево ведь. Война же рано или поздно закончится и тогда… все равно нет? Что ж, как благородный Кизмет скажет. Но и сильные рабы стоят ныне непозволительно мало. А тут мальчишка поротый-перепоротый. И по глазам видно — упрямый, что шайтан, тот, который в песках обретается. За такого и дирхем просить — дорого.

Но хозяин мнет тощие руки Янгара, лезет пальцами в рот, растягивая губы.

Да, мальчишка упрям, но и вынослив. Худой? Зато жилистый! День без воды провел, и не поморщился. А упрямство… любое упрямство лечится. Просто нужен кто-то с твердою рукой и не столь добрым, как у благородного Кизмета, сердцем.

Площадь Бейсам пустеет к полудню. Открываются чайные дома и благородные курильни, в которых звенят фонтаны и царит прохлада. И там, в центре рынка, хозяева спешат укрыть дорогой товар от солнца. Спешат разносчики с прохладной водой из горных ручьев, с зеленым терпким чаем, со сладостями и маслами…

А на окраинах распорядитель тычет палкой в ребра.

— Иди в тень.

Янгу переползает под навес. В клетке осталось пятеро. один к вечеру умрет, и распорядитель то и дело поглядывает на него, верно, гадая — не проще ли сразу добить. Но нет, за раба даден залог, и хозяин не вернет его…

— Как зват малчк? — северянин тяжело дышит. У него вспухли губы и язык раздулся. Глупец пытался перегрызть веревки, вымоченные в соленой воде. Мало того, что не вышло, так и распорядитель в наказание запретил поить северянина. Нет, к вечеру воды дадут, но до вечера еще несколько часов, а солнце палит немилосердно.

— Янгу.

— Янгар, — северянин переиначивает имя. — Янг… хаар. Клинок ветра. Хорош имя. Силный.

Он говорит смешно, но Янгу не смеется. Ему странно, что он понимает речь северянина. И потому Янгу не отстраняется, когда северянин трогает волосы.

— Янгхаар злой. Не хотеть раб. Быть. Наарту, — он бьет себя кулаком в грудь. — Ты моя кровь.

Янгу качает головой: его дом здесь.

— Да, — северянин пощупал спутанные волосы. — Меня понимать. Темный. И глаз…

Оттянув край глаза, он показал, что имеет в виду: узкие глаза были у Янгара.

— Нос. И рот. Ты есть моя кровь. Север. Аккаи…

— Тебе показалось.

Полузабытые слова слетают с губ. И северянин смеется:

— Ты говорить. Север. Я рассказать… Север — красиво. Там красный песок нет. Солнце добрый. Не жжет, гладит… — его глаза затуманились, а разъеденные солью губы тронула улыбка. — Север… дом… я говорить. Ты слушай.

На площади Бейсам Янгу впервые услышал историю про старика, который гонял солнечных оленей от края до края мира. И про Олений город, стоящий на пяти холмах. И про палаты, прекрасней которых нет… про землю, где жили совсем иные боги.

Северянин говорил и днем, и ночью. Он словно чувствовал приближение смерти и боялся не успеть рассказать. А Янгу, слышавший десятки подобных историй, не спешил прервать эту.

Он видел ту, другую землю.

Постепенно сам преисполняясь уверенности, что именно там, за морем, остался его дом.

Просто Янгар о нем забыл, но он найдет дорогу.

— Север, — на пятый день северянин мог лишь шептать, хотя ему давно давали воды вдосталь, и распорядитель даже врача позвал. А тот сказал, будто внутри у раба поселилась утробная гниль, и спасти не выйдет, но надо добивать, поскольку этак северянин и прочих заразит. — Север примет… Янгхаар. Идти на Север. Клинок ветра…

Синие глаза стали вдруг черны. И северянин, схватив Янгу за руку, рванул на себя. Он сдавил его крепко, лишая возможности закричать, и наклонившись к самым губам, выдохнул.

— Подарок. Маррку.

Дыхание его было гнилым. И Янгу едва не вырвало. Когда северянин разжал руки, Янгу перекатился от него так далеко, как цепь позволила.

— Подарок, — повторил северянин, слизывая кровь, которая пошла из носу. — Боги Севера помнят о тебе, мальчик.

Этот голос уже не принадлежал человеку.

Когда северянина не стало, Янгу ощутил нечто, похожее на печаль. Без его рассказов время тянулось медленно.

Впрочем, ему не позволили горевать долго.

На следующий же день за Янгу вернулся хозяин и отвел его в казармы. А еще спустя две недели Янгу встретился со своим медведем…

…и алым безумием.

Олений город встречал дождем. И пять холмов вздымались над разлившейся рекой, словно горбы неведомого зверя. И остатки старой крепостной стены, массивной, сложенной из валунов, лежали на них разорванным ожерельем. Драгоценные камни храмов возвышались над построенными наспех лачугами. И узкие извилистые улочки сплетались сетью, выводя то к реке, то к широкой дороге, что вела к дворцу. Ныне и она, мощеная, скрылась под водой. И чавкала грязь под копытами коня.

Город, которого нет прекрасней?

Серый.

И люди такие же. Выглядывают, но тут же прячутся в раковины домов.

Идет Черный Янгар. А с ним — сотня аккаев в полной броне. И даже дождь не лишил их одежды черноты, не смыл со щитов оскаленные волчьи головы. И мокрый стяг по-прежнему грозен.

Прочь с дороги.

Чем ближе подходил Янгар ко дворцу, тем шире становилась дорога. И благородные кипарисы, посаженные вдоль нее дабы радовать взор кёнига, были зелены. Вода собиралась в каменных кадках и устремлялась вниз по водостокам, уносила к реке грязь и смрад.

По осени и весне в Оленьем городе можно было дышать.


Во дворце царила сырость.

Две сотни каменных палат. И две сотни каминов, из которых топили едва ли четверть. И холод проникал в забранные стеклянными пластинами окна. Сквозняки расползались по дорогим коврам, свивали гнезда в бархатных занавесях, оставляли на мехах водяную взвесь, которая порождала плесень. Тускнело серебро, ржавело железо, и лишь золото в сундуках Вилхо было неподвластно осени.

Ступал Янгар по красной дорожке.

И отворачивались слуги. А придворные спешили освободить путь грозному, пусть бы и приветствовали небрежными кивками. Боялись? Да. Но равным не считали.

Его не примут никогда. Будут гнуть спины в глаза, а стоит отвернуться — скривятся брезгливо, а то и плюнут в след, посылая по нему болезни… пусть бы и знают, что не боится Черный Янгар, рожденный от грозного Северного ветра, наговоров.

Мерзко.

И странно самому, что прежде не замечал Янгхаар Каапо очевидного: не стать ему своим на Севере. А если и стать, то не в Оленьих палатах. И значит прав он в своем решении уйти, которое крепнет с каждым шагом. Улыбался Янгар, не встречным людям, но собственным мыслям.

Но хмурился Кейсо, перебирая бусины четок: неспокойно было у него на сердце.

Ровно в полдень открылись врата в тронный зал.

И был он пуст.

По-прежнему возвышалась в центре зала золотая гора трона. Окружала ее цепь из аккаев. Грозно сияли их клинки. И готовы были сорваться в полет стрелы.

Но взмахнул Вилхо рукой, и стража расступилась.

— Рад, что ты отозвался на наше приглашение, — сказал кёниг.

Он восседал на вершине и тусклый осенний свет окутывал его фигуру, которая, казалось, стала еще массивней. Скоро сравняется кёниг по толщине с Кейсо.

— Разве мог я поступить иначе? — Янгар поклонился и подошел к трону.

Еще тогда, десять лет тому, завоевал он право оставаться на ногах, как подобает сыну Золотого рода. И ныне не собирался его отдавать: не будет Янгхаар Каапо ползать на коленях, пусть бы и не по нраву Вилхо подобная вольность. Хмурится он, но молчит.

— Зачем ты звал меня, мой кёниг? — у самого трона Янгхаар вновь поклонился. — Неужели случился мятеж?

Покачал головой Вилхо: почудилась ему насмешка в голосе Каапо.

— Восстали покоренные во славу твою народы?

Снова покачал головой Вилхо.

— Или ты готов вновь послать меня к границе, чтобы твоя земля стала еще больше?

— Замолчи!

Голос кёнига громом гремел. Вот только Янгхаар давно уже не боялся гроз, даже венценосных. Сердится Вилхо? И пускай. Но и злясь на Янгара, пускай помнит, сколь многим обязан ему.

— Нет, — сняв руки с подлокотников трона, положил их Вилхо на массивный свой живот. — Спокойствие даровали боги. И подданные наши живут в мире и благоденствии… кроме тебя, Янгар.

Он замолчал, позволяя Янгару ответить, но и тот не произнес ни слова.

— Писали мы уже, что премного огорчает нас война, которую ты развязал.

— Я…

— Молчи, Янгар, — вялый взмах руки и золотые пальцы касаются пухлой золотой щеки. — Ты объявил о мести. Ты обнажил оружие. Ты повел аккаев на земли Ину. Разве не так?

— Так, но…

— Ты убил троих его сыновей…

— Двоих, — уточнил Янгар. — Олли Ину жив.

— Но лучше было бы ему умереть.

— Для кого лучше?

Спиной ощутил взгляд Кейсо и вздох его беззвучный услышал.

— Ты упрям, Янгар, мы знаем. И мы терпим твое упрямство лишь потому, что помнми, сколь многое ты сделал для нашей страны. И мы готовы признать, что ты имел веские причины для мести… но тебе следовало прийти со своей обидой к нам.

И что бы он сделал, бессильный кёниг?

— Ты же решил начать войну, — с упреком произнес Вилхо. — И тем самым нарушил покой нашей земли…

Если он ожидал раскаяния, то Янгхаар не был готов каяться. И поклон его вышел не в меру резким, что не осталось незамеченным.

— Но мы готовы простить тебя. И Ерхо Ину заплатит виру за твою обиду. А ты ему — за убитых детей, — Вилхо поднялся.

Он спускался с золотой горы. И роскошное одеяние не в силах было скрыть неуклюжести его тела. Сияли топазы, полыхали огненные лалы, но больше не ослеплял блеск драгоценных камней Янгара. Видел он пухлый мягкий живот, перетянутый роскошным поясом, впалую грудь, плечи, прогнувшиеся под тяжестью парадного убранства и короткую, в складочках шею.

Кейсо тоже был толст, но его полнота не вызывала у Янгара такого отвращения.

Остановившись на середине пути, Вилхо позволил рабам подхватить себя под руки. Его ладони вяло обвисли. Поплыла золотая краска на лице. И пот катился по широкому лбу.

Сиплое дыхание доносилось до Янгхаара.

И сквозь приторную сладость благовоний пробивался кисловатый запах разъеденного болезнью тела.

Рабы помогли кёнигу спуститься. И они же поддержали его, когда Вилхо, морщась и кривясь, ступил на красную дорожку. Он подошел к Янгару и, заглянув в глаза, сказал обычным своим скрипучим голосом:

— Ты замиришься с Ину, понял?

Влажные пальцы вцепились в щеку.

И на миг показалось: Янгар снова в прошлом, на рынке Бейсам. И не в тронном зале Оленьего дворца стоит, но на деревянном помосте. И не Вилхо Кольцедаритель рядом, но старший евнух Тершен-паши пальцами в рот лезет, пытаясь понять, хороши ли у раба зубы.

Старший евнух каждую неделю отбирает мальчишек.

Велик гарем у хозяина.

И потянуло оскалиться, впиться, как тогда, в унизанные перстнями пальцы.

Сдержался Янгхаар, только отшатнулся.

— Замиришься, — совсем иным тоном повторил Вилхо. И пальцы свои о камзол Янгара вытер: — Не забывай своего места, Янгхаар. Мы тебя вознесли. Но мы тебя и уничтожить можем.

— Кто тогда будет сторожить твой дом, кёниг?

Вилхо повел плечом и спокойно ответил:

— Поверь, найдутся желающие.

## Глава 23. Призраки

Не прошло и трех дней, как встретились два заклятых врага.

Встал перед золотым троном Ерхо Ину.

Склонил голову Тридуба перед кёнигом и положил к подножию трона дюжину шкатулок, драгоценными камнями наполненных. Бросил к ногам Вилхо шкурки чернобурок и соболей.

Принес Янгхаар чудесные ткани: яркие шелка и бархат мягкий, как первая трава, златотканный атлас и скользкую переливчатую тафту, которую делали за морем. Привел он дюжину жеребых кобылиц изабелловой масти и полдюжины тонконогих восточных жеребцов.

Доволен остался Вилхо.

Принял он дары и, велев подняться, подал Ину правую руку, а Каапо — левую.

— Мы, — обратился он к Янгару, — волей богов поставлены над Севером и данной нам властью освобождаем тебя от клятвы, принесенной столь неосторожно. Мы говорим, что неугодна месть богам.

Жрецы, сидевшие у подножия трона на мягких белых коврах, закивали.

И Советники подхватили слова Вилхо.

— Отправь в храм Маркку черного быка. И матери всего сущего — дюжину белых голубей. Для Акку — клинок, кровью обагренный…

Поклонился Янгхаар, показывая, что сделает так, как кёниг велит. И вряд ли кто видел усмешку на его губах. Кёниг же нахмурился и громко произнес:

— Да будет отныне между вами мир вечный.

И руки соединил.

Сдавил Тридуба ладонь Янгхаара так, что затрещали кости. Крепким было и ответное пожатие. Смотрели двое друг другу в глаза. Улыбались.

И всякому было ясно: страшным будет мир меж ними.

— Будь у меня еще одна дочь, — усмехнулся Ерхо Ину, сжимая ноющие пальцы в кулак. — Отдал бы ее тебе. А пока возьми виру за свою обиду.

Три сундука, наполненных золотым песком, внесли в зал.

— Что передать твоему сыну? — Янгхаар не удостоил виру и взгляда.

— Тот, о ком ты говоришь, больше не мой сын.

Не ответил Янгар, но подал знак, и встали перед Тридуба сундуки с монетами.

Довольным выглядел Вилхо.

Вот только люди, к кёнигу близкие, шептались, что слишком уж вольно стал держаться Черный Янгар. И подчинившись воле кёнига на словах, на деле он задумал недоброе: нарушить слово, перед троном сказанное. А иные и вовсе заговорили, что будто бы вышел час славы Янгхаара Каапо. И пусть пока еще он в силе, но вскоре иссякнет эта сила.

Третьи добавляли: громко поет Пиркко-птичка. И готов слушать ее кёниг.

Но никто не удивился, когда покинул Черный Янгар город.

Куда ушел?

Кто знает.

Только Вилхо, услышав новость, помрачнел да швырнул в слугу серебряным кубком. Расплескалось вино по белому ковру. Алое. Еще не кровь, но… дурно стало кёнигу.

И Пиркко, стоявшая за спиной его, положила руки на плечи, сказав так:

— Не стоит он твоего гнева… волк ведь. Погуляет и вернется.

— Я не разрешал ему уходить.

Нежны были ее пальцы, бережно касались они мягкой кожи Вилхо, заставляя его позабыть о горестях. И подумалось: отчего б не жениться?

Хороша женщина.

И род Ину силен кровью.

Наследник крепкий родится… пора уже о наследнике подумать.

— Наверное, — нежно пропела Пиркко, — он не привык спрашивать разрешения. Думает, что сам над собой хозяин…

Правду сказала. Только от этой правды вдруг всколыхнулась обида.

Разве не Вилхо принял под крыло свое оборванца, про которого только и можно было сказать, что нагл он да свиреп? Разве не доверил ему своих воинов? Не возвысил, одарив и золотом, и землями?

Кем был бы Янгхаар Каапо без своего кёнига?

И чем же он платит за ласку?

Тем, что смотрит, не пытаясь скрыть брезгливость? Или тем, как явно демонстрирует, что отвратительны ему прикосновения Вилхо? Сам кёниг?

Неповиновением?

И как скоро оно в открытый мятеж перерастет?

— Он нужен мне, — сказал Вилхо, позволяя вытереть винные пятна с кожи и халата. Кольнуло обидой: испорчена дорогая ткань, а все из-за дикаря, который так и не сумел своим стать.

— Зачем? — Пиркко поднесла новый кубок.

Когда он вновь стал пить вино?

…а какая разница.

Разве кёниг не может делать то, что пожелает?

Может. Это говорили синие глаза Пиркко.

— За тобой стоят верные люди… и разве не будет достаточно их, чтобы твой покой сберечь. Отпусти Янгара, если так уж ему свободы хочется… только пусть за ним приглядят.

Мизинец Пиркко рисовал узоры на груди кёнига. И сердце замедлялось, наливалось странным холодом. Мысли и те становились тягучими.

…хотел возразить кёниг, но лень стало.

И то, рука лежащая на груди, была странно тяжела.

Подумалось вдруг, что правду говорит Пиркко.

Получит Янгхаар свободу, коль желает. А служить Вилхо будут иные, верные люди, которые видят кёнига. Что же до этого отступника, то… Вилхо позволит ему жить так, как хочется Янгару. Если, конечно, сам Янгар не умышляет дурного против кёнига.

И успокоился он.

А Вилхо обратился мыслями к другому весьма важному делу.

— Я отдал твоему отцу пятьсот золотых монет за тебя, — сказал кёниг, целуя тонкие пальчики женщины, кто в скором времени будет названа его женой. — И он принял…

— Как он мог отказать тебе? — ответила Пиркко.

И улыбнулась.

Она была счастлива: все шло именно так, как должно.

…не солгали тени. И невысокую плату с нее взяли, да если бы и больше попросили, то что с того? Чужой крови не жаль. Пусть льется, а с нею пусть прибывает сила Пиркко.


Мой муж вернулся в начале зимы. А та медлила, словно ждала именно его. И я, каждый день выбираясь к оврагу, бродила, принюхивалась, пока не истаял призрак его запаха. Первые холода спаяли листву в плотный хрустящий панцирь. Он разламывался под моим весом, и острые иглы льда впивались в лапы.

Но я возвращалась.

Вновь и вновь.

А когда почти поверила, что Янгар ушел насовсем, он вернулся. Только не к оврагу. Сонный лес сказал мне, где искать его.

Поляна.

Белое полотнище первого снега. И налет инея на камнях. Слюдяными узорами украшены стволы черных деревьев. Ветви кустарника в ледяной броне торчат, словно копья.

Луна спустилась низко.

Полная. Округлая и цвета ярко-желтого, она напоминала мне головку сыра.

Света она давала много. И в нем, зыбком, кожа Янгара казалась черной. Он был обнажен до пояса, и белые шрамы причудливым узором покрывали кожу. Босые ноги оставляли следы на снегу. И толстые косы метались, словно змеи. В руках Янгар держал палаш. Широкое, чуть изогнутое лезвие. Благородный узор булата. И тяжелая простая крестовина рукояти. Клинок скользил, беззвучно рассекая воздух.

Быстро.

И еще быстрее.

По темной коже летели капли пота. И я слышала спертое тяжелое дыхание.

Янгар танцевал на поляне давно.

Он устал, но не позволял себе остановиться. В нем звучало эхо войны, и я слышала, как он борется, пытаясь унять его голос.

И да, я узнала его раньше, чем увидела.

Просто сердце вдруг екнуло и замерло в груди. А потом застучало быстро, испуганно. Нынешний, Янгхаар Каапо был чужим для меня. И я остановилась. Нет, я не боялась, что Янгар заметит меня: завеса туманов была надежна. Но он вдруг замер, повел головой и, отбросив за спину тяжелые косы — все еще числом семь — вдруг повернулся ко мне. Янгхаар Каапо смотрел мне в глаза, хотя я была готова поклясться, что не видел.

Я же медлила. Пряталась.

— Кто здесь? — спросил он шепотом.

И шелест ветра был ответом.

— Это ты, маленькая медведица? Выходи.

Наверное, я могла бы.

Достаточно сделать шаг, выбраться из тени и отбросить туманы за спину. Они вдруг стали тяжелы, как саван, и пахнут так же, тленью.

— Пожалуйста, — мягко попросил Янгар.

Надо, но… почему медлю? Чего жду?

— Это ведь ты. Я знаю, что ты, — ладонь Янгара скользнула по клинку. И тот засиял, отзываясь на ласку хозяина. — Почему ты не выходишь?

Не знаю сама. Держит… предчувствие?

— Что ж, дело твое. Только не исчезай, ладно?

Он провел тыльной стороной ладони по коре дуба, стирая иней. И лбом прижался, точно у дерева искал утешения. Янгар стоял так долго, и мне было неловко оттого, что я стала свидетелем такой его слабости. И когда палаш, выпав из руки, слабо зазвенел, мой муж очнулся.

Он осматривался с удивлением, словно не понимал, где находится и как попал на эту поляну. А я ждала, предчувствуя, что скоро случится нечто важное.

— Стой, — голос Янгара заставил вздрогнуть.

В первое мгновенье я решила, что он все же увидел меня, но потом поняла: смотрит Янгар в противоположную сторону.

Три березы росли из одного ствола. Некогда единое, дерево попало под удар молнии, но не умерло, а переродилось. И в сплетении корней его свила гнездо саайо, легконогая пожирательница снов.

Я слышала ее, как слышала всех существ в моем лесу.

И полуночный тихий плач, что так похож на скрип половиц.

И голод ее, который невозможно было удовлетворить даже на мгновенье.

И страх, когда налетела та последняя осенняя буря, едва не вывернувшая березы.

И сейчас — сладкое предвкушение.

Саайо чуяла человека, который — вот глупец — выбрался на лесную поляну при полной луне. На его поясе сталь, но он к ней не потянется: саайо умеет ладить с людьми.

Она ползла к босым ногам Янгара, слалась поземкой, белой гадюкой, которая нежно касалась ступней. И те синели, лишаясь тепла. Саайо же, выпустив тонкие лозы, карабкалась выше. Теперь она пела, и я сама, завороженная, слышала голос ее, который уговаривал отбросить страх. И про осторожность забыть.

…закрой глаза, Янгар.

…закрой и послушай, что шепчут тебе снежинки. Слышишь звон? Серебро летит из продранного мешка Йоллоу-нину, зимней старухи. Все лето она копила, монетку к монетке, лепесток к лепестку. Собирала приданое для дочери, которая столь страшна, что никто из богов не желает брать ее в жены. И старуха надеется, что серебро поможет.

Вот только мыши в ее доме мешок грызут.

И зимой, когда серебра становится много, под тяжестью собственной высыпается оно сквозь прорехи.

Ты не знал этого, Черный Янгар?

Ты, называющий себя сыном Укконен Туули?

Ты чужак…

Саайо, обвив грудь Янгара туманом, приникла к ней.


…чужак, чужак, — вздыхал туман, влажно всхлипывая.

И я слышала горький аромат памяти Янгара, в которую заглянула саайо. Она вытягивала нити его души, пытаясь нащупать ту самую, что звучит громче прочих.

…шелестели пески, и брел караван. Бесконечна дорога его.

…мучила жажда. Пот градом. Соленый.

…кровь лилась на песок, и сыпались удары.

…он устал танцевать у столба, и цепь натерла ногу, но хозяин нынче весел. Он не отпустит.

…клинок вспарывает смуглое горло, обрывая жизнь человека, которого Янгар — и я вместе с ним — ненавидит столь люто, что дыхание перехватывает.

…летят лошади. И грязные люди жмутся к исхудавшим шеям. Нахлестывают. Впереди — великая пустыня. Позади — шакальи сотни Богоравного Айро-паши. Догонят. Спеленают. И вернут в белокаменный благословенный Каймат, чтобы казнить разбойников на площади.

…снова песок. Жара.

И лицо Янгара бледнеет. Он ловит губами воздух, и саайо, обняв его, позволяет вдохнуть. Она не убивает быстро.

…пески и пески, куда ни глянь. Красное море идет по пятам, кусает за ноги. Солнце спустилось низко, слизывает шкуру Янгара. И та, уже не красная — черная, идет пузырями.

— Отпусти, — я говорю это саайо, не открывая рта. А она шипит и лишь крепче впивается в губы моего мужа. Он же, запрокинув голову, облизывает их. И вновь переживает тот момент, когда едва не умер… все разы, когда едва не умер.

Их слишком много для одного человека.

— Отпусти, — повторяю, уже не словами — рычанием.

— Он сам этого хочет, — голос саайо — шелест ветра, запутавшегося в сети ветвей. — Разве не видишь ты?

И рывком она сдирает тяжелые покровы чужой души.

— Гнилая.

— Черная, — возражаю я.

Выжженная. Выбитая.

Песками. Жарой. Людьми.

Искалеченная.

Изломы зарастали вкривь и вкось, как кости в руках неумелого лекаря. И я видела алые ленты старых шрамов, в которые впивались призрачные когти саайо. И под ними, глубже, толстую корку сукровицы. А под ней — еще одну рану, старую, незажившую…

— Оставь его, — я опускаюсь на четыре лапы, и бурая шкура прорастает в меня. Шерсть на загривке становится дыбом, а из горла уже не слова доносятся — рычание.

— Еще немного… — саайо разрывается между страхом и голодом.

— Нет.

— Поделимся? Мне — разум. Тебе — тело… сердце. Слышишь, как стучит.

И она, легким прикосновением когтя, заставляет сердце биться еще быстрее.

— Бери… бери… вкусное…

Сама же, прикипев к губам, тянет силы. Захлебывается от жадности.

— Прочь! — один прыжок и я оказываюсь рядом с саайо. Громко клацают зубы. И пожирательница снов визжит. Но раны ее быстро затягиваются. И я слышу шепот:

— Пусть сам выберет.

Туман вдруг становится плотным. И саайо, отпустив душу Янгхаара, лепит себя. Она рисует лицо, шею, плечи… тщательно и с любовью, мурлыча от предвкушения.

И вдруг я понимаю, кто сейчас встанет перед Янгаром.

— Ты? — он обрел дар речи. И руку прижал к груди, словно закрывая свежую рану.

— Я, — ответила саайо.

Мой голос.

И мое лицо такое непривычно красивое.

Шрама нет.

Но кожа бледнее обычного. И лицо приятно округло.

И вовсе я — улучшенная копия себя же.

— Ты ведь искал меня, — она склоняет голову на бок, почти касаясь плеча. Неужели мой муж не видит, насколько нечеловеческий это жест. — Искал, я знаю…

— Да.

— И ты не хотел меня обижать.

— Да.

Он смотрит на нее с таким восторгом, что я закрываю глаза.

Ложь.

— Ты просто не справился с собой, — саайо шагает навстречу. Она скользит по снегу, не оставляя следов. А я сдерживаю крик: открой глаза, Янгхаар Каапо! Неужели не способен ты отличить призрак от живого.

— Прости, — шепчет он и руку тянет, желая коснуться. Захватывает пальцами рыжую прядь, тянет и говорит удивленно. — Такая холодная…

— Согреешь меня?

— Такая бледная…

— Согрей, — просит саайо. Он же закрывает глаза и просит:

— Прикоснись ко мне. Пожалуйста.

Призрачная ладонь скользит по смуглой щеке, касается губ, запирая слова. А в следующий миг нож беззвучно останавливается у горла.

— Кто ты? — голос Янгхаара холодней льда.

— Я твоя жена…

— Нет, — он проводит по горлу, вспарывая кожу. И железо причиняет саайо боль. Она визжит и рвется, но крепко держит Янгхаар ее за руку. До тех пор держит, пока сама рука не исчезает.

Клочья тумана ложатся под ноги.

С рассветом и они растают.

Призрак меня исчезает, но я остаюсь. А Янгхаар Каапо, опустившись на колени, собирает снег. Он умывает лицо, трет яростно, точно желая стереть черноту. Он еще не очнулся ото сна, но душа его, растревоженная саайо, кричит от боли.

И решившись, я подхожу, касаюсь носом плеча, говорю:

— Пойдем со мной, Янгхаар Каапо. Я покажу тебе свой дом.

Горелую башню.

## Глава 24. Обстоятельства

Седьмой день кряду трубили рога. И голос Великого Тура, отлитого из звонкой бронзы, распугивал тучи. Пятеро рабов, исходя потом, растягивали тяжелые меха, чтобы наполнить огромный рог звуком. И не было человека в Оленьем городе, который не знал бы, что, если заговорил Великий Тур, то быть переменам.

Но нынешние были в радость.

Не воевать будет Вилхо Кольцедаритель.

Свадьбу он играет.

И спешили гонцы, несли благую весть: радуйтесь, люди.

За кёнига.

И с кёнигом.

Невеста его славного рода Ину, великого Тридуба любимая дочь.

Прекрасна она, как молодая богиня. Добра. Нежна. И нет на всем Севере девы, более достойной…

…радуйтесь, люди.

Счастлив кёниг.


Готовились к свадьбе в доме Ину.

И юная невеста вернулась под опеку отца. Богатые дары отправил Ину в храмы, спеша снискать благословения богов. Щедро заплатил он и предсказателям: пусть истолкуют знаки небес.

Ответили храмы.

Благословили.

…все, кроме тех, что принадлежит безумной Кеннике. Трижды отправлял гонца к жрецам Ерхо Ину. И трижды оставались заперты врата храма. Злопамятна была богиня, не простила Тридубу той, первой свадьбы.

Ну и пускай себе.

Все равно не станет Вилхо спускаться в пещеры. Новым обрядам он следует: и проще они, и легче.

— Пятьсот золотых монет, — Пиркко бросила взгляд в зеркало, убеждаясь: хороша. — Он дал за меня пятьсот монет и гордится…

Пиркко заставила себя улыбнуться, но лишь краем губ. Радость, равно как и печаль, имела обыкновение оставлять на лице следы морщин. А Пиркко желала сохранить свою красоту.

Надолго.

Возможно, что и навсегда.

— Если бы ты знал, папочка, как мне противен этот…

Она дернула плечом, вспоминая будущего супруга.

Слизень.

Из тех, что живут на грибных шляпках. Мерзкое, никчемное существо, слабое и телом, и разумом. Податливое. Слушает он шепот Пиркко. Слышит.

Подчиняется.

И покорность его греет душу Пиркко.

— Знаю, — ласково произнес Ерхо Ину, касаясь волос дочери. — Прости.

Но разве был у него иной выход?

Разве отдал бы он любимую свою дочь Вилхо, когда б имел хоть малейший шанс победить в войне. И пусть бы сам ее затеял, но… кто ж знал, что сумеет Черный Янгар выжить.

И что столь силен окажется, собака…

…закрыл глаза Ерхо Ину, вспоминая, как славно горела такая вызывающе роскошная усадьба. И ложились люди Янгара, словно колосья под серпом. Кровь лилась во славу темного Маркку, владетеля битвы, копьеносца и мечника.

…огненные звери рвались к небесам, сыпали искрами, спеша солнце заслонить. И оно почти скрылось за светом свадебного этого костра.

…рассыпалась полумесяцем конница Ину, спешила отсечь пути к побегу.

…двойная цепь окружила храм. И копья поднялись к небу. Никто из рода Ину не ступил на освященную Кеннике землю, но разве много было той земли? Хватило, чтобы взять ее в кольцо да такое, что мышь не проскочит. И ждал Ину, считал мгновенья, на небосвод глядя.

…медленно открылись врата храма.

Никто не вышел.

Ждали? Да, ждали, уже понимая, что ускользнул Черный Янгар, но еще надеясь на лучшее. А после поняли, что не дождутся.

И те, кто еще недавно кричал, будто не боится гнева его, вдруг смолкли.

Ушел. Угрем выскользнул из сети Ину.

Вернулся.

С огнем и мечом. С яростью несказанной. Пошел по землям медвежьего рода…

— Потерпи, — попросил Ерхо дочь. И та кивнула.

Нет смирения в синих глазах Пиркко.

Ненависть прячется, скрывается в синеве, что сокол в поднебесье. И выдержит Пиркко внимание нелюбимого мужа. Привыкнет к прикосновениям его, от которых к горлу тошнота подкатывает. Будет улыбаться и выслушивать нытье. А заодно шептать…

…вода камни точит.

…вода заговоренная и горы рушит.

А сердце Вилхо вовсе не каменное. Да и сидит уже в нем червь сомнения.

— Почему ты не отдал меня Янгару? — Пиркко открыла шкатулку и принялась перебирать перстни, в ней лежащие. Тяжелое золото, крупные камни, но ничего, что мило бы сердцу. — Он красив… и богат… и не золотом за невесту откупался.

Промолчал Ерхо Ину, отвернулся от дочери.

— Он воин… ты ведь не будешь с этим спорить?

От кого другого из своих детей Тридуба не потерпел бы подобной вольности. Но Пиркко… маленькая птичка давно держала сердце Ерхо в цепких своих коготках.

— Воинов много, — ответил Тридуба. — Кёниг один.

…и болен.

Сколько он проживет?

Не так долго, чтобы этого нельзя было вынести. Главное, чтобы успела Пиркко-птичка наследника родить, а там уже и призовут боги несчастного исстрадавшегося Вилхо.

Но перед тем собственной рукой сломает он свой меч.

И улыбнулась Пиркко отцовским мыслям, наклонилась, примеряя тяжелые серьги с алыми лалами. Хороша… чудо, до чего хороша… не будет на Севере невесты, краше Пиркко-птички.

Ерхо Ину, обняв дочь, поцеловал ее в темную макушку.

— И все же, — Пиркко выпятила нижнюю губу, позволяя себе мгновенье каприза, — и Янгхаар мог бы стать кёнигом…

Ничего не ответил Ерхо Ину.

Лишь нежно провел ладонью по щеке дочери. А синие глаза ее полыхнули гневом.


Свадьба длилась десять дней.

И была она роскошна…

Со всего Севера съехались гости, спеша поздравить своего кёнига. Кланялись счастливому жениху звонкой сталью, дорогими мехами и лошадьми. Радовали невесту драгоценными украшениями.

Улыбалась она, каждого гостя привечая.

Для всех нашлось у Пиркко-птички ласковое слово.

И радовался Вилхо, видя, что приняли его жену с любовью. А она же, одаривая супруга нежными взглядами, спешила служить. Ни на минуту не опустел кубок Вилхо, и не осталось того блюда, которое он не попробовал бы.

Ведь старались повара кёнига своего ради. Как было их огорчить?

Да и то, чувствовал Вилхо, что возвращаются силы в его тело.

— Конечно, дорогой мой муж, — отвечала ему Пиркко, — Ты один вправе решать, как тебе быть. Попробуй седло барашка…

Сияла ее улыбка.

И в омутах глаз тонул кёниг. Смотрел, не способный насмотреться. Собственными руками возложил Вилхо на голову жены корону из золотых ветвей омелы. И при всех назвал ее кейне.

Громко славили гости имя невесты.

И от криков этих на щеках Пиркко вспыхивал стыдливый румянец. Благодарила она гостей за ласку, но при том крепче сжимала руку мужа, будто не было в мире опоры надежней.

Верил Вилхо.

Радовался.

А на десятый день, окинув гостей взглядом, тревожно спросила молодая кёйне:

— Где же твой верный меч, Янгхаар Каапо? Неужели не слышал он о нашей свадьбе?

Нахмурился Вилхо.

— Или же все еще злится на моего отца? — Пиркко подняла кувшин с терпким красным вином, которое делали на юге. — Или обижен, что не позволил ты взять меня в наложницы?

Вовсе помрачнел Вилхо.

— Прости, если спрашиваю о том, о чем знать мне не должно, — положил Пиркко на золотое блюдо жирные ломти угря и крохотных певчих птиц, нашпигованных салом. — Но слышала я, будто шепчутся гости, что поссорился ты с Янгхааром. И будто бы сказал он, что ноги его не будет в твоем дворце… это ложь, но…

…за каждой ложью правда скрыта.

Пусть бы ушел Янгхаар Каапо из Оленьего города, но должен был вернуться на свадьбу. А он? Побрезговал? Или решил, что гнев его выше долга стоит? Не явился. Не преклонил колен. Не поздравил, как прочие…

…обиду Вилхо запил вином.

Угорь копченый был вкусен, солоноват только. Ну да не оскудели подвалы дворца, хватит в них кувшинов с вином, чтобы утолить жажду.

А Янгхаар… что ж, многие оскорбления готов вынести Вилхо.

Но не забыть.


Говорят, черную душу набело не перекрасить.

Разве что вернуть к богам, чтобы Пехто, хозяин подземного мира, встречающий души на костяном мосту, поймал ее своим крюком да, перекинув за спину, в садок, отнес к Небесному кузнецу. Будет кричать душа, рваться на волю, да подхватит ее кузнец клещами, кинет в горн, в котором молнии варятся, и станет калить семь раз по семь лет. А как раскалится, то и ляжет душа на наковальню. Загромыхает тогда тяжелый молот, заглушая стоны.

Плакать станет душа.

Взмолится о пощаде.

Но глуховат Небесный кузнец, забиты уши его пеплом. И будет он работать, стараться, пока единожды сотворенное наново не перекует. Раскроет перекованная душа звенящие крылья и спуститься на землю, отыщет свободное тело, возвращаясь в круговорот жизни.

Но и тогда эти, переделанные люди, будут отличны от истинно сотворенных.

Я смотрела на спящего Янгара, думая о том, что будет с его душой. Она ведь не сама обуглилась. И если так, разве виноват он в том, что с ним было?

Он же во сне улыбался, как-то так хорошо, что мне хотелось сберечь эту его улыбку. Но я знала, что наведенный сон долго не продлится. И мое время уже почти вышло.

Уходить пора.

Так почему же медлишь, Аану?

Наклонившись, я коснулась губами губ. Горькие какие… жесткие. И обветрились.

— Не уходи, — попросил Янгар, не открывая глаз.

— Я вернусь.

Завтра.

Или позже, но не в обличье человека.

— Медведица, — он вдруг открыл глаза, и я отпрянула, испугавшись, что увидит, догадается, поймет, кто я ему. Но нет, спал Янгар. И рука, потянувшаяся было ко мне, упала безвольно.

— Медведица, — ответила я и убрала черную прядь с лица. — Так уж получилось.

И с каждым днем во мне человеческого все меньше. Не потому ли меня так тянет к нему? И отойти страшно, отнять руку от смуглой щеки. Еще мгновенье… или два.

Я любуюсь Янгаром.

Долго, дольше, чем это было бы разумно. И он начинает ворочаться, стряхивая остатки колдовства. Пора уходить, Аану.

И отступив за порог, я прикрыла дверь.

Пять ступенек. И пролет с выбитым окном. На камне уже наросла толстая ледяная корка. И на полу лежит край снежной шали, на котором останутся мои следы… ничего, к утру вычистит, занесет.

Горелая башня не предаст свою хозяйку.

Я выбралась наружу.

Зимние ночи долго длятся. И луна еще висит на небосводе. Снежит. Вьюжит, но пока робко, словно зима только-только пробует собственные силы. Где-то совсем рядом гулко ухнула неясыть. И я услышала, как сквозь сон встрепенулись мелкие птахи: кто-то из них не застанет рассвета.

Такова жизнь.

И поймав на ладонь снежинку, я поднесла ее к губам.

Холодная…

…не замерз бы.

Это я уже почти не ощущаю ни тепла, ни холода, а он ведь — просто человек. Люди слабы и…

…и ночь разрезал крик.

Янгхаар Каапо спал. И не способен был избавиться ото сна.

Он метался на узком лежаке, кусая губы и хрипя. Скрюченные пальцы впились в дерево. Тело его выгибалось, дрожало, и пот катился по коже.

— Нет… не надо… мама… со мной пойдем… мама…

Отошла гнойная корка, поддетая когтями саайо, и раскрылась на душе старая рана.

Я прикоснулась к раскаленному лбу.

— Все хорошо…

Он не услышал, но вцепился в руку, сдавил так, что еще немного и я услышу, как хрустит, ломается кость.

— Пойдем.

— Пойдем, — согласилась я.

Открытые глаза Янгара смотрели не на меня, но на потолок, на черного Змея, который, казалось, спустился ниже, желая разглядеть гостя.

— Со мной? — недоверчиво переспросил Янгар. — Ты пойдешь со мной, мама?

— Конечно.

Змей отражались в черных глазах.

…и значит, не был Янгар рожден за морем.

— Хорошо, — он разжал пальцы и глаза закрыл. — Я тебя спасу. Я спасу тебя…

Я до рассвета просидела у его постели, уже не боясь, что Янгхаар Каапо очнется и увидит меня. Лишь когда небо за окном посветлело, кошмары оставили растревоженную саайо душу.

Сон Янгхаара стал спокоен.

Вот только у рта залегла жесткая складка.

## Глава 25. Возвращение домой

Открыв глаза, Янгар увидел змею.

Черную змею со сложным узором на чешуе. Она смотрела на него с упреком, мол, как долго ты возвращался.

Но ведь вернулся же.

Куда?

Домой.

Ощущение было настолько полным, что Янгар позволил себе поверить: он и вправду дома. По-настоящему.

Как он сюда попал?

Была скачка, безумная, в надежде поскорей оказаться за чертой Оленьего города. В нем Янгхаар задыхался. И нахлестывал коня, спеша убраться прочь.

Была дорога, схваченная первыми морозами. И звон копыт по земле.

Были деревеньки, что проносились мимо. И бессонница, которой прежде Янгар не страдал. Он пытался унять безумное сердце, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. А оно дергалось, то болело, то ныло, словно у старика, то вдруг замирало.

Была знакомая опушка леса.

И конь, который, захрипев, лег на землю. Янгхаар освободил его от седла и узды, глядишь, и найдет в себе силы подняться, а нет… коня было жаль, но Янгхаар спешил.

Полная луна звала его.

Куда?

Домой.

Янгхаар сел и огляделся.

Комната… изменилась. Прежде она была больше… кажется. И змея на потолке гляделась чудовищем. Янгар знал, что змея стережет его покой, но все равно боялся ее. Он засыпал, глядя в черные глаза ее, не способный отвернуться или хотя бы моргнуть. Он забирался в постель, и кто-то близкий, родной, накрывал его одеялом.

А потом уходил, оставляя наедине со змеей.

Янгар лежал.

Змея следила. И ждала, когда же он отвернется, чтобы укусить…

…спасти.

Кого?

И не в силах справиться с внезапной головной болью, Янгар вскочил на ноги и подошел к окну. Сдернув шкуру, которая служила занавесью, он вдохнул морозный воздух.

…а прежде окно было забрано цветными стеклами, желтыми и синими. Свет в них преломлялся, ложился на пол, и шкуры, его укрывавшие, меняли цвет.

Когда это было?

Раньше.

До того, как Янгар очутился за морем и…

…и на стене висел гобелен. Его мама соткала. И был он меньшим братом того, что украшал главный зал. Два оленя стояли, подпирая рогами родовое древо. И было оно могучим, как дуб… и множество имен жило в ветвях его.

Каких?

Не помнит!

Главное, что та же черная змея обвивала корни, охраняя покой рода…

…чьего?

Янгар зарычал и, схватив себя за волосы, дернул. Вспоминай!

Но его ли это память…

…его.

Стоило выйти из комнаты.

Вот лестница. Ступеньки высоки и круты. Мама еще беспокоилась, что Янгар упадет с них… тряпичный мяч, сшитый ею, скатывается быстро, того и гляди сбежит. И пара гончих несутся вдогонку. Их лай заглушает голос наставника.

Янгар вновь ведет себя не так, как положено наследнику…

…чего?

Он помнит и это окно. Здесь стекла были простыми, но поверх них стояла решетка с металлическими розами. А на этом крюке шлем висел…

…дверь прежняя, постаревшая и скрипучая. Открылась легко, а некогда у Янгара не хватало сил, чтобы справиться с тугими петлями.

…двор.

Нет двора. Снег есть, лежит плотным покрывалом, переливается на солнце. И свежий воздух унимает лихорадку памяти.

…во дворе всегда суета.

Лошадей пригнали, и отец будет делить табун. Что себе оставит, что отправит на продажу, и значит, скоро ярмарка… он обещал взять Янгара с собой.

Вот подводы пришли от дядьки, и вечером в главном зале будет пир. Мать, конечно, отправит Янгара к себе, в башню, но он сбежит. И смешавшись с собачьей стаей, спрячется под столом.

Будет слушать разговоры.

Ничего-то в них Янгар не понимает, но все равно ведь интересно!

…или еще к кузнице наведаться можно, сесть в уголке и смотреть, как гудит огонь в горне, как отливает медью массивное тело кузнеца… как его звали?

…мучительно вспоминать.

…руки растягивают меха, и пламя ярится, гложет подкову. Молоты звенят.

Не в кузнице — в голове Янгара…

…не подходите, господин, обожжетесь!

Кто и кому это говорил?

…охота… и гостей полный дом… матушка суетится. А Янгару велено сидеть у себя. Но как усидишь? Лошади. Псы и псари. Лучники. Копейщики. Загонщики… сокола в плетеных клетках.

Люди чужие…

…трубят рога и двор пустеет.

Матушка выдыхает с облегчением, говорит кому-то:

— Принимать кёнига — большая честь…

Но в голосе ее Янгар слышит сомнение.

Охотники возвращаются ночью. А с ними в дом приходит горе.

…он видел все из окна.

Вереница факелов. Их так много, что ночь отступает. И Янгару интересно. Он выбирается из комнаты, несмотря на недовольство черной змеи, которая, однако, не ползет следом.

Конечно, змея ведь нарисована.

Подоконник второго окна достаточно широк, чтобы забраться на него, хотя делать этого нельзя. Под руками — холодные металлические розы. Их лепестки остры, и когда-то Янгар сильно разрезал руку…

…шрам остался. Вот этот, пересекающий ладонь шрам.

Не важно. Память ломилась в виски, и Янгар, присев на снег, покорился ей.

Факелы.

Лошади. Собаки мечутся под ногами. Всадники взволнованы. Повозка для дичи, но на ней лежит не олень и не кабан, но нечто длинное, укрыто плащом. И матушка бросается к повозке. Дядя ее перехватывает…

…о Янгаре вспоминают на следующий день.

Его мутит.

И жажда мучит. Янгхаар сгребает снег с потраченных пламенем камней, отправляет в рот горстями, с мелкой крошкой, с песком, что хрустит на зубах. Но жажду не утолить.

…похороны.

И плакальщицы воют.

Матушка молчит, прижимая Янгара к животу. Дядя рядом. Он что-то говорит, шепотом, но настойчиво, и руку с клинка не убирает. Янгар видит смуглые пальцы на перекрестье гарды.

И меч не нарядный, из оружейного зала, но боевой.

— Нет! — говорит мама. — Не отдам!

— Спрятать надо…

— Не отпущу!

— Женщина, ты не понимаешь! — голос дяди звенит от гнева и он, схватив Янгара за руку, ведет. Куда? Мать с воем бежит следом, и дядя отталкивает ее:

— Успокойся, я не стану его забирать.

На него страшно смотреть. Он зол и… растерян? И вместе с Янгаром подымается по ступенькам, в единственную комнату башни, где пахнет огнем.

— Послушай внимательно, Янгири, — дядя опускается на колени и смотрит в глаза Янгару. — Ты уже большой.

…насколько?

Сколько ему было?

— И постараешься понять, верно?

Глаза у дяди черные.

…и у отца такие были…

— Отец умер?

— Да, малыш, отец умер. И найдутся те, кто решит, что это хорошее время, чтобы убить и сам род… твоя мама верит кёнигу. Но женщину легко обмануть.

Развязав кошель, дядя извлек крупную бляху с выгравированной на ней змеей, точь-в-точь такой, что стерегла потолок в комнате Янгара.

— Знаешь, что это?

Он позволил взять бляху в руки. Каменная. Четырехугольная когда-то, но с одного угла будто бы обломанная. А змея на ней такая маленькая… Янгар впервые заглянул в ее глаза без страха.

Наследнику рода стыдно бояться змей.

— Нет, дядя.

— Это большая печать рода. С нею род жив, даже если крови осталась капля. А еще это… дар. Смотри, — он положил печать на угли. — Запоминай, Янгири.

Янгар подобрался вплотную к камину, и огонь потянулся к нему.

Искры посыпались на пол, а печать медленно наливалась белизной. Камень раскалялся медленно и неравномерно. Края печати обретали то красный, раздражающий цвет, то белели, то вовсе становились черны, словно обуглены.

— Вот, — дядя сунул руку прямо в огонь. И темные волоски на коже его задрожали от жара. А Янгар с трудом сдержал крик. Но дядя покачал головой: ему вовсе не больно. — Великий Полоз защищает своих сыновей.

Он произнес это с гордостью.

И раскаленная печать лежала на его ладони.

— Возьми.

Янгар, оцепенев от страха, протянул руку. И едва не одернул в последний миг, но гордость не позволила: наследник рода должен уметь терпеть боль.

Вот только не было боли.

Приятное тепло.

И удивительная гладкость камня, словно камень в его руке обернут шелком маминого платья.

— Это не камень. Чешуйка со шкуры Великого Полоза, — дядя улыбнулся, вот только не было радости в его улыбке. — Давным-давно, когда на Севере горели вулканы, и каждый был воротами в нижний мир, Великий Полоз выглянул из-под земли. И встретил твою прапрапрабабку…

Янгар любил сказки.

Только про войну, а не про то, как двое встретились и поженились. Что в женитьбе интересного?

— Говорят, ради нее он остался на земле и прожил в человеческом обличье многие годы, ушел лишь после смерти ее… Он умел любить. И мы тоже. Сыну своему оставил Полоз черную кровь, разбавить которую не выйдет, сколь ни старайся. И чешуйку со своей шкуры. А с ней — свою силу.

Нет, про войну было бы интересней.

Про то, как на прапрапрабабку напали враги, а Великий Полоз всех победил.

— Дай вторую руку, — потребовал дядя, и Янгар уже бесстрашно протянул ладонь. Дядины пальцы крепко сдавили ее, заставляя раскрыться. Мелькнуло острие кинжала, прочертив глубокую борозду. И дядя, удержав руку — Янгару пришлось закусить губу и напомнить себе, что наследники рода не плачут — приложил раненую ладонь к камню.

— Смотри, — спустя мгновенье он отпустил Янгара.

Не было царапины.

Гладкой оставалась кожа, точно и не касалось ее лезвие дядиного кинжала. И лишь чешуя змеи покраснела, набрякла.

— Полоз бережет своих детей, Янгири…

— Но отец…

— Его раны были слишком серьезны, — дядя все же забрал печать и, обернув ее платком, положил на стол. — Или же… он не пожелал открывать этой тайны. Кёниг жаден.

Янгар ждал продолжения, глядя снизу вверх. Дядя казался огромным, словно гора. Он был смугл. И черная борода его завивалась кудряшками. Обычно дядя заплетал ее в косицы, а их украшал яркими птичьими перышками, которые находил для него Янгар. Но ныне борода была всклочена. Широкие темные брови сошлись над переносицей. И черные волосы растрепались.

— Многие желали бы получить камень Полоза…

— А он поможет другим?

— Кёниг верит, что поможет. И не верит — знает, — дядя раздраженно дергает за бороду, и в пальцах его остаются темные волоски. — Мой брат был… слишком мягким. Сын кёнига умирал. Видишь?

Он коснулся неровного сколотого края.

— Отец поделился силой. И малости ее хватило, чтобы отступила смерть. Но кёнигу этого мало. Он пожелал купить Печать. Немалые предлагал деньги, но…

…как можно продать чудо, которое принадлежит едино роду?

— Верно, малыш. Твой отец отказался. И теперь он мертв.

— Но ты живой!

Дядина рука, огромная, как лопата, надежная, что балки стропил, удерживающие вес дома, коснулась волос.

— Пока, — сказал он. — Смотри, маленький Полоз.

…куда?

На потолок, где разворачивает кольца черный змей.

— Не просто так, малыш, наследники живут здесь, а не в главном доме. Полоз присматривает за своими детьми.

Дядя поклонился черной змее, и показалось, блеснули ее глаза, ожили.

— И не только за ними… некогда сам Великий Полоз воздвиг эту башню, сказав, что будет стоять она до скончания времен.

Взяв табурет, дядя поставил его на середину комнаты. Табурет был маленьким, а дядя — большим. И стоять ему было неудобно.

— Запоминай. Идти надо по черной чешуе. Дюжину отсчитай. И на тринадцатую надави. Только сначала… — дядя рассек руку и приложил, окровавленную, к змею. — Вот так. А потом прижми.

Он приложил Печать к потолку, и она прикипела, слилась с чешуей.

— Только тот, в ком кровь Полоза, сумеет добраться до тайника, — дядя соскочил с табурета.

Янгар затряс головой, уже не прячась от собственной памяти, но цепляясь за нее, выкручивая себя же. Больше. Ярче.

Вот дядя вновь спорит с мамой. И она в слезах.

Хватает Янгара, прижимает к животу с такой силой, что вышивка на ее платье впечатывается в его щеку. Он пытается вывернуться, но мама держит крепко.

— Не отдам!

— Ты его погубишь, дура…

— Уходи… отдай ему то, что просит, и уходи!

— Не поможет.

— Убирайся! — ее голос срывается на визг. И Янгару страшно. — Они за тобой придут… за тобой…

И дядя уходит.

А потом возвращается, как отец, на повозке и под белым полотном.

…снова похороны.

И мама дрожащими руками вытирает слезы.

— …подумай, Янгири, ты видел такую штучку у папы…

Не видел.

Не знает, где она.

Ему жаль огорчать маму, но… он поклялся дяде, что никому не расскажет про тайник. И мама ведь из другого рода, в ней нет крови Полоза, и значит, она все равно тайник не откроет.

Она уговаривает долго, много плачет и человек, стоящий в дверях, огромный, морщится от слез. Этот человек после бродит по дому, а за ним идет, ковыляя, старичок с длинной палкой. Палка стучит по камням, по стенам, но ничего не находит.

И огромный человек злится.

Он смотрит на Янгара синими глазами и усмехается.

…ночь.

Лошади. Собаки. Люди.

Лязг оружия. И крики. Страшно выходить из комнаты, которую охраняет Великий Полоз, но Янгар выходит. На нем лишь длинная ночная рубаха, а из оружия — дядин кинжал.

Нельзя верить кёнигу.

И мама вбегает в башню, хватает за руку.

— Прячься! — она тащит Янгара наверх, не понимая, что башня — ловушка. Простоит она, быть может, до скончания мира, но и только.

— Надо уходить… — он пытается рассказать, но мама не слушает.

— Прячься, прячься, — повторяет она. И заталкивает Янгара под кровать. — Тихо сиди… не найдут… тихо…

Он замирает, не решаясь ей перечить. Янгар любит маму.

И хочет ее спасти.

Почему она не слушает?

А потом в башне появляются чужаки. И мама кричит… падает… ее лицо — белое пятно в темноте. Кровь расползается, пахнет плохо. Страх впивается в горло Янгара.

— Вот и мальчишка, — его находят быстро и вытаскивают из-под кровати. Держат за горло, но Янгар, очнувшись от страха, пытается ударить чужака кинжалом. И клинок оставляет длинную царапину на руке того самого огромного синеглазого гостя. Его лицо красно, словно из камня вырезано.

— Вот змееныш…

Его бросают. И ударившись о стену, Янгар замирает. В голове гудит.

…а потом, что было потом?

Тронный зал, огромный и залитый светом.

…золотая гора трона.

Вот почему тогда, по возвращении, он принял Вилхо за великана.

Много лет назад кёниг и вправду был огромен…

…для мальчишки, который едва ли был старше шести…

…и голос кёнига звучал грозно.

От него дрожат колени, а ладони становятся мокрыми. Голос этот идет отовсюду и слепит солнечный свет. Еще немного и вспыхнет Янгар, сгорит…

Стоять приходится, запрокинув голову.

Где Печать?

Янгар молчит.

Ему кажется, что стоит открыть рот, и правда выскользнет.

Молчать надо.

И лучше вовсе забыть о ней.

— Он в своем уме? — спрашивает у кого-то кёниг.

И свистит плеть.

Боль такая, что Янгар прикусывает язык… прежде его никогда не били.

Все длится долго… вопрос и удар. Удар и вопрос. Молчание. Пальцы впившиеся в ладонь. Кровь, наполнившая рот. Янгар часто сглатывает, но кровь все равно выползает из сжатых губ.

— Хватит, — этот голос раздается сквозь алую пелену. — Ясно же, что он умом подвинулся…

— И что с ним делать?

Ему не позволяют упасть, держат за волосы.

— Боги не простят этой смерти, — кёниг задумчив. — Продай. Пусть увезут подальше…

…продай.

…пусть увезут подальше.

Слова звучали в голове. И Янгхаар, взвыв, дернул себя за волосы. Но боль, причиненная себе, была ничтожна по сравнению с той, которую причиняла память.

Его дом.

Его род.

Его месть…

И вкус крови во рту помог прийти в себя. Мазнув ладонью по подбородку, Янгар поднялся. Он возвращался в башню, он вновь видел ее прежней. И призраки родных людей кланялись, приветствуя не Янгхаара Каапо, но Янгири Уто.

В его старой комнате и табурет сохранился.

Он затрещал, но не развалился. А Янгар, дотянувшись до рисованной змеи, отсчитал дюжину черных чешуй от глаза. И к тринадцатой прижал ладонь. Показалось, не к холодному камню — к телу змеиному, живому, которое вздрогнуло от прикосновения.

— Я вернулся, — сказал Янгар, и Полоз прикрыл глаза.

Род его по-прежнему был жив.

И в руку упала чешуйка. Темная. Четырехугольная с обломанным краем и выгравированной змеей. Тяжелая и гладкая, словно в шелк обернутая, она была тепла.

— И еще вернусь, — коснувшись губами камня, Янгар вернул Печать на место.

Еще не время.

## Глава 26. Расставания и встречи

Янгхаар Каапо ушел.

Я видела, как он спустился во двор и долго стоял на коленях. Как сгребал снег и грязь, пытаясь утолить жажду. Как поднялся и невидящим взглядом окинул двор. Как ходил по нему, то и дело оглядываясь, будто искал что-то…

Он ослеп.

И прозрел.

Я не мешала, держалась в тени, и лишь когда мой муж повернул к башне, вышла навстречу.

Он не заметил меня.

Янгар отсутствовал недолго. Не знаю, что он делал на верху, но тот, кто вернулся во двор, был полон ярости. Я чувствовала, как клокочет она, сжигая и без того сожженную душу.

И решилась.

Медвежья шкура легла на плечи тяжелым плащом. И холод коснулся босых ног, а я обрадовалась, что снова способна его ощущать. И влажную поверхность камня. Мягкость древесной коры… неровность земли под ногами…

…или страх.

Откинуть капюшон, открыть лицо?

Янгар узнает меня и…

…и ничего.

Бездна клокотала в черных глазах, и ей не было дела до меня.

— Стой, — я заступила дорогу.

И медвежья шкура привычно налилась тяжестью, склоняя меня к земле. И уже не слова — рычание вырвалось из глотки.

Янгхаар замер.

На мгновенье его лицо исказила судорога, а затем мой муж сказал:

— Прочь.

Нет.

Нельзя его отпускать. Не сейчас. Не когда бездна окружила остатки души: сгорит.

И поднявшись на задние лапы, я зарычала:

— Прочь, — повторил Янгхаар Каапо и положил ладонь на рукоять палаша. А я вдруг четко осознала: если не отступлю — ударит. Не раздумывая, не сомневаясь, без ненависти или злобы, но лишь потому, что я мешаю.

Ему больше не нужна маленькая медведица.

И я отступила.

Развернулась.

Ушла.

Я умею ходить быстро, и лед нежно касался тяжелых лап. Перестать быть человеком? Почему бы и нет? Почему я так боюсь этого? Цепляюсь за прошлое, держусь на краю… что в людях хорошего?

Злоба.

Зависть.

И ложь.

…маленькая медведица…

…и разговоры в овраге…

…его обещание, которое ничего не стоит. Ты ведь уже проверяла его слова на прочность, Аану.

Моя шкура надежно защитит меня и от слов, и от обещаний, и от людей.


Три дня я не снимала ее.

Бродила по лесу, который впал в зимнюю спячку.

Пошел снег. Тяжелый. Густой. И к вечеру на зеленые лапы елей легли сугробы.

Чего я искала? Не знаю сама.

Спокойствия.

Я выбралась к оврагу. Ручей затянуло льдом, который затрещал под моими когтями. В трещины выбралась вода, черная и ледяная. Наклонившись, я лакала, пытаясь напиться, словно эта вода могла унять мою жажду.

Овраг заносило снегом.

Вода уходила от меня.

И только ледяное крошево въедалось в шкуру. А ветер крепчал, подвывая, рассаживая прозрачные крылья свои о пики ветвей. Обида и вовсе невыносимой становилась.

…к Горелой башне я все же вернулась.

Она возвышалась над низкими осинами, которые, лишившись листвяного своего убранства, выглядели вовсе жалкими. Поистратившаяся, худеющая луна заливала снежные поля желтоватым светом, и в нем, неровном, Горелая башня вдруг помолодела. Я увидела ее такой, какой она, должно быть, была многие годы тому назад.

Белой.

Кряжистой.

Надежной.

И даже накренившись, она не растеряла этой своей надежности.

Горелая башня встречала меня зыбким светом в единственном окне, и сердце, остановившееся было, вдруг полетело вскачь. Лед лизнул босые ступни. И я побежала.

По колючему насту.

По узким ступеням, подернутым коркой льда.

Я летела, опираясь на скользкие стены, спеша увериться, что этот огонек вовсе не почудился.

— Я уже думал, ты не вернешься, — сказал Черный Янгар.

Он сидел на полу, пытаясь собрать мозаику цветных стекол.

— Когда-то был витраж… мой отец пригласил мастера, который умел делать синее и желтое стекло. Желтое многие создают, но синее… особый оттенок, который мастер назвал лазурью.

Янгар поднял стеклышко, едва ли больше моего ногтя, и поднес к лучине.

— Я действительно никогда больше не видел такой яркой синевы. Тот мастер, наверное, уже умер.

Я кивнула.

Как давно это было?

Янгар помнит. И черная душа его вовсе не остыла.

Нет, не среди горных вершин спрятал Укконен Туули сердце сына. И не в ледяных чертогах Акку, но в развалинах Горелой башни, затерянной в безымянном лесу. Кто знал, что Янгхаар Каапо найдет ее?

— Сядь, маленькая медведица, — ласково произнес он.

И я присела на пол, напротив него, но голову опустила, все еще прячась под пологом шкуры.

— Ты не покажешь мне своего лица?

Покачала головой: не сейчас.

— Хорошо, — Янгхаар попытался соединить осколки. — Имя тоже не назовешь? Ладно. Пускай. Я надеюсь, что когда-нибудь ты все же доверишься мне.

Возможно.

Когда-нибудь.

— Знаешь, я впервые радуюсь тому, что когда-то мне солгали. Злюсь конечно, но радуюсь больше… я понимаю, зачем он это сделал. Но все же хорошо, что правда… другая.

Я ничего не поняла из этой его речи. И, отобрав три синие стекляшки, я протянула ему. Пальцы коснулись пальцев. И его, горячие, нежно скользнули по моей ладони.

— Какая холодная… просто ледяная, — с удивлением произнес Янгар. Он взял мои руки в свои и поднес к губам. Он дышал, пытаясь отогреть меня, а я сжимала в кулаке три кусочка лазури.

— Не получается, — Янгар поцеловал мое запястье, пытаясь уловить голос пульса. — Медленно… так медленно, словно…

…я уже не живая.

Почти.

Сколько нахожусь на грани? Недолго, пару месяцев всего, но к следующей зиме я мое сердце окончательно замрет. Кровь станет холодной.

…и я, возможно, попытаюсь согреть ее чужой.

А память… память будет хранить осколки прошлого, порождая… что? Злобу? Зависть? Печаль? Ненависть ко всем людям?

Стану ли я такой, как та, что отдала мне проклятый свой дар?

Не хочу.

Янгар гладил мое запястье, его палец скользил вверх по такой неестественно белой коже, лишенной и тени сосудов, и вниз, возвращаясь к ладони.

— Прости, маленькая медведица, — он был слишком близко, и эта близость тревожила меня. — И послушай меня, пожалуйста. Я не желал тебя обидеть. Но если бы ты не ушла…

Его лицо потемнело.

— Я бы тебя убил.

Это признание далось ему нелегко. И Янгар, выпустив мою руку, вернулся к стеклянной мозаике. Он никогда не соберет ее: здесь тысячи осколков, и еще тысячи потерялись, смешавшись с землей и снегом. Но и отступать Янгхаар не желает.

— Не я, но то, что живет во мне. Я думал, что оно ушло, осталось на юге. Ему нравились пески. Жара. Свист хлыста. И еще арена… запах крови. Или зверя. Это проклятие. И дар, благодаря которому я выжил.

Бездна, скрытая в черных глазах.

Я помню, как она рвалась с привязи. И как мои слова, жестокие, заемные, разорвали эту привязь.

— Никогда больше не заступай мне дороги, маленькая медведица, — сказал Янгхаар и, помолчав, добавил: — Пожалуйста. Я не хочу тебя потерять.

И тряхнув головой, он вдруг вскочил на ноги, подал руку:

— Пойдем, я покажу тебе свой дом…


…она пришла.

Янгар услышал шаги еще до того, как его медведица появилась на пороге. Зашелестел Великий Полоз, предупреждая о гостье, которая полагала себя хозяйкой. И черные кольца зазмеились по потолку.

Он все понимал, старый мудрый змей.

И смеялся над глупым своим потомком, который едва не убил.

Снова.

А его медведица стала человеком.

Почти.

Она ходила босиком по снегу, не ощущая холода. А руки ее не согревало дыхание. И ногти на них были синими, острыми. Ее сердце билось медленно, а от кожи исходил легкий травянистый запах, в котором не было ничего человеческого.

Она была высокой, почти с Янгара ростом, но хрупкой, сколь мог он различить: медвежья шкура скрывала очертания ее фигуры. Лицо же оставалось в тени, слишком густой, чтобы тень эта была обыкновенна. Она словно полог скрывала черты, но..

…не прятала?

Ведь просто все. Достаточно протянуть руку, отбросить капюшон и заглянуть в глаза, зеленые, как листвяник. Сказать ей:

— Здравствуй, медвежонок.

И рассмеяться, когда она попятится, удивленная.

Узнал?

Да и как можно было ошибиться? Ее руки — крылья чайки, что скользит над водой, лаская воздух. Ее губы — дикий мед, хмельной самим своим рождениям. И волосы — шелковая гладь молодой травы… она сама — чудо, украденное и возвращенное.

Не человеком.

Пускай. Янгар найдет способ исправить.

И если не он, то Великий Полоз…

— Пойдем, — Янгар протянул ей руку. — Я покажу тебе свой дом.

…тот, который нарисовала ему память.

— Я жил здесь, — он огляделся. — В этой вот комнате. Здесь всегда селят наследника рода, чтобы Великий Полоз присмотрел за ним. Тогда я боялся его…

И Великий Полоз беззвучно перекатывал свои кольца. Он умудрялся двигаться, оставаясь неподвижным.

— Конечно, здесь все было слегка иначе… на полу ковер лежал. Или гобелены еще…

Он рассказывал, сжимая ладошку жены.

И боль отпускала.

— …она боялась, что однажды я упаду со ступенек и сломаю руку. Почему-то именно руку…

Маленькая медведица молчаливой тенью следовала за Янгаром.

— А вот там, да, там где сейчас осины, была старая стена. Она окружала поместье, когда то только-только появилось. Но в кольце этой стены стало тесно. И ее местами разрушили.

…проломы зарастали малиной. И отец время от времени заговаривал, что по-хорошему стену надо и вовсе разобрать. К чему она? Только место занимает. И разбирали понемногу, разбивали старую кладку, выламывая крупные камни.

….малина вызревала к середине лета. Полудикая, она была мелкой, редкой, но при том — удивительно сладкой. И Янгар бесстрашно проникал в самые густые заросли. Его не отпугивали ни пчелы, что вились над кустарником, ни даже шишка осиного гнезда, повисшая на старой яблоне.

За яблоками он тоже лазил.

И под стеной рыл проход, пытаясь понять, и вправду ли уходит эта стена так глубоко, как говорят. А может, удалось бы и спрятанный клад отыскать. Ведь отыскал же он наконечник древней стрелы, еще каменной… и наставник потом долго рассказывал о том, как жили люди на заре времен.

Янгару понравилось.

Он почти решился уйти из дома и основать собственное племя.

— Там располагались конюшни…

…не осталось даже камней. Возможно, под сугробами и заносами и обнаружатся остатки фундамента и гнилые ошметки упряжи, но сейчас Янгар видел конюшни иными. Длинные выбеленные строения с острыми крышами. Внутри пахло сеном, свежим хлебом и зимой — дымом.

Янгар знал лошадей по именам.

И даже к соловому отцовскому жеребцу, отличавшемуся препаскудным нравом, подходил без опаски. А еще ныл, выпрашивая собственную лошадь. И матушка вновь волновалась, что слишком уж рано ему в седло. Отец же только посмеивался над ее страхами.

— Мужчина растет, — приговаривал он и, подхватив Янгара на руки, подбрасывал высоко-высоко… или же садил на спину соловому. И тот, в присутствии хозяина смирный, лишь гривой потряхивал да фырчал возмущенно. Не привык он детей катать.

Солового похоронили с отцом.

И дядя сам перерезал жеребцу глотку, а тот стоял, смотрел в глаза, видимо, догадываясь, что ждет его, но не испытывая страха.

— Дальше были амбары… и еще кузница, но она уже у самой речушки. Отец приказал вынести, чтобы пожара не случилось. Пивоварня имелась. И красильня… и многое другое.

Развалины главного дома прикрыло снегом, будто саваном.

Мертвый.

И не получится вдохнуть жизнь.

Потом, позже, Янгар вернется и расчистит снег. Он уберет камни и обгоревшие, сгнившие бревна. Прикажет просеять песок, выискивая вещи из собственного прошлого, чтобы похоронить их с честью. А затем построит новый дом. Такой, где хозяйкой станет маленькая медведица.

— Он казался мне огромным, как замок, — признался Янгар. И рука жены легла на его плечо, успокаивая. Холод, исходивший от ее ладони, проник сквозь одежду.

— Нижний этаж отец приказал камнем обложить. А верхний из дуба построен был…

…и долго не загорался.

Дом осыпали стрелами, но пламя скатывалось с бурых стен. Не желало змеиное гнездо умирать. И кто-то крикнул:

— Черного масла плесните.

Громко лопались кувшины, разбиваясь о стены. Запахло землей и орехом. А затем яростно дико взвыло пламя. Оно взобралось по стенам, заглянуло в окна, и отозвалось на крик россыпью искр. Янгар попытался вырваться, но его держали крепко.

— Смотри, змееныш, — велели ему и жесткая рука легла на голову, повернув в сторону дома. — Вот, что бывает с теми, кто не послушен воле кёнига.

Память, ударив, отползла.

И Янгар провел языком по сухим губам. Вновь плескалась, готовая раскрыться чернотой, бездна. И лишь ледяная ладонь, лежащая на плече, удерживала от безумия.

Тонкая ниточка.

И оборвать ее легко.

— Мой род был богат… в зале пол устилала не солома, и не циновки из камыша, а настоящие ковры. А на стенах висели гобелены. Я помню некоторые…

…и бронзовое великолепие светильников. Удивительной красоты каминные решетки — во всем доме не найдется двух одинаковых. Массивные сундуки, что выстроились вдоль стен, сохраняя хозяйский скарб.

Были в них и ткани, из которых матушка шила наряды себе, отцу и Янгару.

Меха…

…кружево тончайшей работы, легкое, словно иней.

…ленты и пуговицы, что из стекла, что из камня.

Была в сундуках серебряная утварь, клейменная знаком дома, и редкой красоты чеканные блюда, которых на всем Севере лишь три…

…и все три отныне у Вилхо.

Янгхаар сам видел, как подают на них кёнигу севрюгу.

— Тебе не надоело? — он все же коснулся медвежьей шкуры, и жена отпрянула. — Не бойся, я помню свое слово. У моей матушки имелось пять бронзовых зеркал, три серебряных и одно — стеклянное, которое она любила больше других. Я помню, как она сидела, любуясь собой… или наоборот, выискивая на лице морщины. Отец уверял, что будет любить ее всякой, но она не верила. И однажды проплакала целый час… седой волос нашла. Я утешал. Говорил, что она навсегда молодой останется.

Так и вышло.

— Отец тогда подарил ей ожерелье из топазов…

…матушка спрятала его в особой тайной комнате, дверь которой запиралась на огромный ключ. Его матушка носила на поясе и ключнице, женщине старой, сгорбленной, помнящей отца еще ребенком, не доверяла.

В комнате на полках стояли шкатулки — деревянные и каменные, наполненные доверху что золотым песком, монетами, которые Янгар любил перебирать — их было множество всяких, в том числе и шестиугольные дирхемы, показавшиеся ему смешными. Матушка же, открыв очередную шкатулку, приговаривала:

— Все это будет твоим, Янгири… посмотри, мне идет?

Она надевала или венец, украшенный солнечным камнем особого темного оттенка, который бывает у гречишного меда. И в прикосновении ее рук камень наполнялся светом.

Матушка доставала серьги, тяжелые, длинные, касающиеся расшитого жемчугом воротника.

Она всегда одевалась так, будто бы гостей встречала.

— Мужчина должен быть сильным, — приговаривала матушка, усаживаясь перед зеркалом, — а женщина — красивой.

На пальцах ее хватало места многим перстням, а запястья скрывались под кольцами браслетов. Обвивали шею змеи ожерелий, одно другого роскошней.

— Твой отец к ней слишком добр, — ворчала ключница, сплевывая желтую от табака слюну. Она курила трубку, пусть бы матушка и пеняла ее, что, дескать, от трубки ее дымно и воняет. — Балует, балует… все-то дозволяет.

Ключница развязывала кисет, подцепляла кривыми желтоватыми ногтями табак и набивала им трубку, притаптывая мизинцем. Лишенный верхней фаланги, он был уродлив, но по словам ключницы, удобен. И вздыхая, она добавляла:

— Кровь полоза, мальчик мой… что уж тут…

…не осталось крови.

И камня.

И кто надел матушкины украшения? Ведь забрали же… их и золото, и сундуки выволокли, заполнив подводы доверху. Не побрезговали бочонками с солью, которыми полны были амбары… все вычистили.

— Ты знаешь, кем я был, — Янгхаар прижался к узкой ладони губами. — И видишь, чего меня лишили. Теперь ты понимаешь, маленькая медведица, почему я должен вернуться?

Она кивнула и, повернувшись к Янгару, сама потянулась за поцелуем. Ее губы были холодны, но этот холод отступил. И сердце забилось быстрее.

Под медвежьей шкурой хватило места для двоих.

— Пойдем со мной, пожалуйста…

— Нет.

— Почему?

Молчание. И тень все еще скрывает ее лицо.

— Зима началась. Ты замерзнешь.

Смеется и качает головой.

— Мне больше не страшен холод. И с голоду я не умру. И… — она упирается лбом в его плечо, говорит еле слышно. — Здесь мой дом.

— Здесь был дом.

— И есть.

Она упряма, его маленькая медведица. И Янгар с трудом сдерживает желание увезти ее силой.

— Башня непригодна для жилья.

— Только если ты — человек, — возражает она и, раскрыв ладонь Янгара, прижимает к груди. — Слышишь?

Ее сердце бьется так медленно.

Горько.

И снежная горечь тает на губах.

— Позволь мне остаться. Пожалуйста.

Сила все испортит.

И маленькая медведица прячется под его рукой, а на рассвете, желтом, как стекло потерянного витража, она просит:

— Возвращайся.

— Обязательно, — Янгару хочется коснуться лица или хотя бы взглянуть на него, но он держит слово. — Я вернусь. И тебя верну.

Поверила?

Вряд ли.

Но когда Янгар уходил, в окне Белой башни горел огонек…

## Глава 27. Враги и союзники

Вилхо дремал, положив голову на колени жены. И сквозь дрему слышал нежный ее голос. Пела Пиркко песню о любви и предательстве, перебирала редкие волосы кёнига, гребнем выглаживала, вытирала пот с белого его лба.

И когда приоткрывал Вилхо глаза, взмахивал рукой, подносила ему чашу с вином.

Сама же вкладывала в вялые губы куски жирной гусиной печени, до которой кёниг большим охотником был. И по взмаху руки Пиркко спешили слуги накрыть стол.

Разлеплял кёниг ресницы, зевал, протягивал вялые руки, позволяя поднять себя.

И Пиркко укладывала подушки под локти, приговаривая:

— Так тебе будет удобней.

Она была мила и заботлива, маленькая его жена.

И Вилхо с умилением смотрел на нее.

Радовалось сердце. Вздрагивало. Правда, порой болезненно перекатывалось в груди. И тогда думал Вилхо, что следовало бы кликнуть лекаря, а лучше двух. Но ловил в глазах жены беспокойство и отгонял недобрые мысли.

Он ведь не стар еще…

…отец его тоже здоровьем не мог похвастать, но до шестого десятка дожил. А Вилхо только-только четвертый пошел.

— Попробуй, — Пиркко поднесла серебряную ложечку к губам мужа. — Паштет из четырех видов печени, сдобренный черносливом и булгарским орехом.

Жирный. Сладковатый.

И тает на языке.

— А это утиные язычки, в клюквенном соусе… и пироги с начинкой из певчих птиц… морские моллюски…

Моллюски Вилхо не нравились, но от них, говорили, прибавляется мужской силы. И Вилхо, стыдясь этого своего желания, заставлял себя съедать по дюжине улиток ежедневно.

Хороша была Пиркко.

Только ночи с нею обессиливали. И сны после виделись мутные, тяжелые.

— Говорят, — сама она ела мало, твердила, что женщине и не надо больше. И вина лишь пригубила, отставила чашу да мизинцем капельку красную с губы стерла. — Янгхаар вернулся в Олений город.

Потянувшись, подняла кейне серебряный кубок, украшенный крупными опалами. Он был слишком велик для нежных рук ее. И Вилхо поспешил избавить ее от ноши.

Вино имело странный вкус, знакомый смутно…

— Говорят, что уже семь дней, как вернулся, — добавила она задумчиво.

Семь дней?

— Но если так, то разве не должен был он первым делом поклониться тебе, мой муж? — обида звучала в нежном голосе Пиркко. И глаза ее потемнели от печали. — Поздравить… и объяснить, где же пропадал? Отчего не явился на нашу свадьбу?

— Должен.

Вилхо не желал думать о Янгаре.

И вообще думать.

Он хотел и дальше наслаждаться покоем. И упал бы на подушки, забывшись нервным сном, когда б не тяжесть чаши в руках, и гнев, что вяло вспыхнул от слов его.

— Значит… — Пиркко на мгновенье прикусила губу. И брови ее сошлись над переносицей. — Значит, верно говорят, что Янгхаар проявил неуважение к тебе?

Она укоризненно покачала головой. И зазвенели золотые цепочки, скреплявшие темные волосы Пиркко. Гневно сверкнули алмазы ее ожерелья.

Вилхо вздохнул и чашу сунул в руки раба.

— Я сам позволил ему уйти, — сказал кёниг, приподнимаясь на локте. Собственное тело за прошедшие дни отяжелело. Ноги стали опухать, и кровяные жилы выползли под самую кожу. Они сделались темны, и даже ежедневные кровопускания, от которых оставались длинные саднящие раны, не помогали.

И эта боль смешалась с раздражением.

Снова Янгар.

Ушел? Пускай. Но зачем вернулся? Что ему, сбежавшему от своего кёнига, понадобилось в Оленьем городе? И отчего — права Пиркко-птичка — не появился он во дворце? Не поклонился, не прислал подарка, словно и вправду презрение выражал…

…а ведь так и подумают.

…решат, что ослабели руки Вилхо, не способны более удерживать собственный меч.

Осадить надобно Янгара.

— Ты должен поговорить с ним, — Пиркко прижала руки к груди. Крошечные ладошки, унизанные драгоценными перстнями, легли на ожерелье, золото с золотом слилось. — Объяснить, что неправильно поступать так, как поступает он… что Янгар подает дурной пример…

…и сегодня он отвернулся от кёнига, а что будет завтра?

Не дремлют Золотые Рода.

И только покажи слабину — ударят по подножию трона, желая одного — избавиться от власти того, кого втайне презирают.

— Я не желаю ему зла, — коснувшись поредевших волос мужа, сказала Пиркко. От нее хорошо пахло, и кёниг смежил веки, позволяя себе насладиться недолгой этой лаской. — Но я беспокоюсь о том, что скажут про тебя, мой муж.

Сам поднялся Вилхо с постели. И новый кубок, поданный супругой, одним глотком осушил. Странная тревога грызла его изнутри.

Презирают.

И ненавидят.

Не обманет хитрое устройство золотого трона тех, кто видел изнанку дворцовой жизни. И сколько найдется тех, кто поддержит Янгара, если вдруг решит он бунтовать? Не из любви к нему, но из желания пошатнуть власть Вилхо, а то и вовсе лишить его короны.

Не Янгару отдадут… он глуп… думает, что сумеет удержаться наверху? Ничуть… используют, а после и от него избавятся…

…первым надо ударить.

Кому нужен меч, который перестал разить?

И отказался от руки, его кормившей?

— Не волнуйся, мой дорогой супруг, — сказала Пиркко, глядя на супруга снизу вверх. И синие ее глаза были подобны омутам. Смотрел в них Вилхо и не находил сил взгляд отвести. — Есть рядом с тобой верные люди… мой отец…

Голос ее доносился словно бы издалека. И каждое произнесенное слово правильным казалось.

Тридуба ненавидит Янгара.

И надо лишь позволить Ерхо Ину нанести удар.

Страх отступил, но вино вдруг показалось кислым, и желудок словно окаменел. Охнул Вилхо, пошатнулся, упал бы, если бы не расторопные рабы. Подхватив кёнига, бережно уложили его на меховые покрывала. И Пиркко вытерла пот, проступивший на лбу.

— Позволь, — она поцеловала унизанную перстнями руку, — позволь тебе помочь?

Смуглолицый лекарь, привезенный Ерхо Ину, пришел с медным тазом и острым ножом, который он ко всему прокалил над свечой. Ловко закатал он рукав роскошного халата и, примерившись, провел по вене. Хлынула черная дурная кровь. Загудело в висках. И Вилхо благодарно вздохнул, когда на лоб легла мягкая, смоченная в душистом уксусе тряпка.

— Прости, — Пиркко-птичка поспешила подать банку, в которой дожидались своего часа крупные пиявки. Их лекарь ставил на грудь, чтобы облегчить дыхание. — Мне не следовало волновать тебя этими разговорами…

— Янгхаар…

— Никуда от тебя не денется, муж мой…

Лекарь вылавливал пиявок руками, и они вертелись, норовя высвободиться из цепких смуглых пальцев.

— Он за все ответит, — шепотом произнесла Пиркко, и кёниг благодарно смежил веки.

Хорошая у него жена.

Заботливая.


К Янгару вернулись сны.

В них переваливались кольца Великого Полоза, и чешуя его сияла всеми оттенками черноты. Была она тверда, словно камень, и живое золото растекалось по ней удивительными узорами. Полоз поднимал ромбовидную голову, смотрел в глаза и раздвоенный змеиный язык его касался лица Янгара. Из приоткрытой пасти доносилось шипение.

И кольца обвивали Янгара.

Одно за другим.

Еще немного и сдавят, ломая кости.

И мертвые глаза Великого Полоза, подернутые пленкой третьего века, заглядывали в душу, пытаясь уловить хотя бы тень страха. Но не боялся Янгар.

И кольца разжимались.

— Подскажи, как мне быть? — спросил Янгар однажды. — Я должен отомстить, но я связан клятвой, которую сам же принес. И вряд ли у меня выйдет освободиться от нее.

Полоз отвернулся.

— Нарушить свое слово? От такого, как я, не ждут верности.

Кольца сжались, выдавливая дыхание. И ребра захрустели.

— Невозможно. Как и невозможно простить. Я не смогу жить, зная, что и они живы…

Разжались. И Великий Полоз, коснувшись груди Янгара, легонько толкнул. Упасть же не позволил, поддержал. Пасть его была розовой, гладкой. И парой сабель в ней — белые зубы. Они выдвигались медленно, и Янгар зачарованно смотрел, как набухают на остриях этих сабель капли яда.

Полоз по-прежнему смотрел в душу.

А страха не было.

Янгхаар не боялся снов.

Укус был стремителен. И боль пронзила все тело Янгара. Он пытался сдержать крик, но не сумел. И в бреду, в жару, скатился с постели.

В крови бурлило пламя. Темное подземное.

Дареное.

И на груди алело пятно.

Янгар прикоснулся к нему и скривился от боли. Краснота расползалась, но жар, странное дело, стихал. Пальцы дергало. Мучила жажда. И Янгар не без труда поднял кувшин с водой. Вкуса не ощутил, выпил все, до капли, но жажда осталась.

Что произошло?

Великий Полоз признал своего потомка?

К утру краснота прошла. И боль тоже, на плече же осталось круглое черное пятно, похожее на свернувшуюся кольцом змею.

— Я сделаю то, что должен, — Янгар накрыл метку ладонью.

Полоз не отозвался.


— Не ходи, — Кейсо не знал покоя с того момента, как Янгар вернулся в Олений город. Каам чуял беду, отвести которую не выйдет. И все же пытался остановить.

Судьба смеялась.

Давным-давно выпрядены нити. И человеку, пусть бы такому, который поднимался на вершину затерянной горы и, преклонив колени, смотрел в озеро, искал в слезах тумана истину.

Но все ж остался он человеком.

А судьба — судьбой.

И тем же вечером она явилась за Янгаром.

Несли рабы яркий паланкин, и северные ветра, любуясь, трогали шелковые покровы, гладили меха, румянили щеки гостьи. Ночь набросила на волосы ее серебряную сеть, и звездами горели в ней алмазы.

— Если у тебя есть хоть капля благоразумия, — произнес Кейсо, глядя, как рассыпается по двору охрана кейне, и опускаются рабы на колени. — Ты не станешь разговаривать с ней.

Белые меха скользили, заметая след кейне Пиркко. И каам добавил:

— Или хотя бы слушать не станешь.

И Янгхаар кивнул: эта женщина была хороша, но…

…в лесу, в Белой башне, которая сменила имя, его ждала маленькая медведица.

Янгхаар Каапо вышел навстречу гостье, и та одарила его улыбкой.

— Я пришла говорить с тобой, — сказала кейне Пиркко и подала руку. — Пустишь ли меня в свой дом?

— Это не мой дом.

Янгар смотрел в лицо дочери Ину, которая должна была стать его женой.

Красива ли Пиркко?

Безусловно.

Невысокая, гладкая, с шеей длинной и белой, прикрытой чешуей золотых ожерелий.

Округло лицо. И нежен румянец на щеках.

Губы подрисованы алой краской. И черным углем подведены узкие глаза.

— Пустишь ли меня не в твой дом? — Пиркко повторила вопрос.

— Буду счастлив, — солгал Янгар.

И паланкин все же поставили на землю. Раскатали перед кейне мягкие ковры. И раскрылся зонт из шкур над ее головой, чтобы снег не оскорбил ее прикосновением.

Медленно она шла, скользила, будто в танце, и синие глаза, глубокие как омут, разглядывали Янгара.

Зачем она здесь?

— Мой дорогой муж очень огорчен тем, что ты отказался служить ему, — сказала Пиркко, сбрасывая серебро шубы. И рабы поспешили подхватить меха. — Он не знает покоя… думает, чем оскорбил тебя…

Легкая улыбка скользнула по губам.

И задрожали перья белой цапли, украшавшие высокую ее прическу.

Приняла Пиркко приглашение, прошла к столу и, сев, взяла золотую чашу с горячим чаем. На ладонь поставила и несколько секунд любовалась узором. Чеканные ласточки парили над рисованным морем.

— Мне нравятся красивые вещи, — Пиркко смотрела поверх чаши, и во взгляде ее Янгару виделось ожидание. Это женщина чего-то хотела, но чего?

— Тогда прими эту в дар.

— Приму, — она вдохнула аромат чая. — Говорят, что твой дом был полон чудесных вещей… и мне жаль, что гордость моего отца не позволила мне увидеть их.

Пиркко склонила голову, и тонкие цепочки, скреплявшие копну черных волос, слабо зазвенели.

— И мне жаль…

…ярость колыхнулась в груди.

И боль сдавила сердце.

— Ты был бы хорошим мужем… лучшим, чем Вилхо, — тень скользнула по лицу Пиркко, слеза повисла на черной реснице. — Он кёниг, но… он не мужчина.

Розовые ноготки царапнули лакированную поверхность столика.

— Мой отец желал славы, но платить за его желания пришлось всем нам. И теперь трое моих братьев мертвы, а сама я… — горестный вздох вырвался из груди Пиркко. — Сама я обречена стать женой живого мертвеца…

Дрогнули ресницы, коснулись белой кожи, затрепетали…

…она умела играть, кейне Пиркко. И Янгхаар залюбовался ее игрой.

— И чего же моя кейне хочет от меня?

Женщина-дурман.

И женщина-яд.

От такой и вправду лучше держаться подальше.

— Я хочу помощи, — рука ее вдруг оказалась рядом — не так велик был столик, отделявший Янгара от кейне. И пальцы, унизанные золотыми кольцами, коснулись ладони Янгара. — Скажи, разве достоин он того, чтобы сидеть на золотом троне?

— Не мне решать.

— Не тебе, но… все знают, что держится Вилхо на острие твоего клинка…

Она замолчала, глядя снизу вверх.

И тишина длилась долго. А ожидание в глазах вдруг сменилось гневом.

— Нет, — ответил Янгар на незаданный вслух вопрос.

— Подумай. Он слаб. И никчемен. Он умирает, но умирая, утянет тебя за собой, — она заговорила жестко, но и сейчас голос ее был нежен. — Кёниг не даст тебе той свободы, которой ты желаешь. Он уже думает, что ты измену задумал.

Пиркко поднялась и обошла стол.

Ее движения стали медленными, тягучими. И оказавшись рядом с Янгаром, кейне наклонилась. Терпкий запах ее тела и розового дорогого масла дурманил. Теплые ладони коснулись щек Янгара, заставили поднять голову.

— Я стану твоей, — Пиркко смотрела в глаза. И губы ее скользили по губам, оставляя на них горький привкус трав. — Ты ведь хотел этого?

Когда-то.

Но с той поры многое изменилось.

— Нет, — Янгар стряхнул ее руки и поднялся.

— Почему?

Гнев появился. И гнев исчез.

— Я клятву давал…

— Клятва? Это лишь слова. А слова ничего не стоят, — Пиркко не желала отступать. Ее близость будоражила. И Янгара раздирало желание: сбросить руку, которая нежно гладила его грудь, и подчиниться ей. — Подумай, забыть о словах несложно. И что будет тогда, Янгхаар Каапо, который мог бы стать моим мужем… и еще может…

…наверное.

…маленькая медведица — уже не человек.

…и нить судьбы, сплетенная с нею, была рассечена давно.

…и стоит ли держаться слова?

— Скажи, чего ты хочешь? — спросила Пиркко, прижимаясь бедрами к бедрам. И руки ее обвили шею. Клеймо на груди вспыхнуло.

И отшатнулся Янгар.

— Уходи, — сказал он хрипло.

Рассмеялась Пиркко-птичка.

И ушла.

## Глава 28. Зимние визиты

С уходом Янгара меня охватило странное беспокойство.

Я мерила комнатушку шагами, пытаясь уговорить себя, что нет причин для волнений. Сны — это ведь всего-навсего сны. Слепые пряхи собирают их по крохам из остатков надежд, оброненных слов и ненужных воспоминаний, замешивают в серебряном лунном тазу, сдабривая девичьими мечтами. А после тянут тончайшую нить, из которой вывязывают полог.

И полог этот летит на землю, накрывает незримой сетью души.

Мою и вовсе опутал.

В моих снах звучал голос сердца Янгара. Я видела его, скрытое под смуглой кожей, спрятанное в шкатулке грудной клетки.

Такое живое.

Горячее.

Сладкое.

И во сне я, зачарованная стуком, прижималась к Янгару. Руки мои обнимали его. И ногти росли, превращаясь в изогнутые ножи медвежьих когтей. Они легко открывали шкатулку, и я любовалась драгоценным камнем сердца, изнывая от желания попробовать его на вкус.

Ведь сон — только сон.

Можно.

Нельзя.

Я смотрела на собственные руки, измазанные его кровью, подносила их к носу, вдыхая аромат, тянулась губами, желая снять хотя бы каплю.

И заставляла себя проснуться.

В поту.

В бреду.

В холоде, который все-таки пробрался внутрь. И я понимала, что лишь живая кровь согреет меня, но заставляла себя выходить из Горелой башни. Зима больше не заметала мои следы — человеческие, все еще человеческие. И я радовалась, видя их.

Я не попробую кровь на вкус.

И останусь человеком.

Как долго?

Сердце стучало так громко. И я сама не знала ответа на свой же вопрос.

Так долго, как смогу.

Я собирала хворост и разводила огонь в старом камине. Узкое жерло трубы заросло мусором, и дым наполнял комнату. Я дышала им, кашляя и давясь, но чувствуя его терпкий вкус.

И каждый вечер оставляла в окне лучину.

Но чем дальше, тем четче я осознавала: Янгар не должен возвращаться. Я убью его. Не во сне, но наяву. Однажды просто не сумею устоять перед нежным голосом его сердца. И будет именно так, как я видела: черные когти, раздирающие грудь.

И живое сердце на моей ладони.

Предупредить?

Но послушает ли он… и сумею ли я признаться?

Стыдно. И страшно. И лучше будет, если я просто уйду. Куда? Хотя бы в ту берлогу, которая осталась от Тойву. И я, осознавая правильность своего решения, все же медлила.

Горелая башня стала моим домом.

Не хочу его бросать.

И снова борюсь с собой… ночь за ночью. Сон за сном.

Битва, лишенная шанса на победу — нежить не станет вновь человеком. Единственным союзником — черный змей, наблюдающий за мной с потолка. И в его рисованных глазах мне видится сочувствие.

Я смогу?

Я попробую… А там — как получится.

Но наступило время диких вьюг, и все изменилось вновь.


Три дня ветер выл, срывая голос. И круглая слепая луна повисла на небосводе, будто намертво приколоченная. Даже днем она не исчезала, бледнела лишь. А солнце не смело вытеснить ее.

Мешался свет. Не желтым был, не белым, но красноватым, тревожным. Красил он сугробы, вычерчивая по ним путь для хозяев. И сны стали тревожны.

Я слышала запах крови.

Я давилась слюной и тянулась к своим рукам.

Я кричала, просыпаясь, и снежная буря, разыгравшаяся на четвертый день, разносила мой крик. На него отзывались волки. Знаю, что приходили они к развалинам, кружили, выискивая добычу, но не смели и близко подойти к Горелой башне. Хорошо, пожалуй, утомленная кошмарами, я позволила бы себя убить.

Но наступила ночь, когда буря вдруг улеглась, и стая отступила.

Я сидела у камина, в котором догорали хрупкие веточки, и пила горький дым, когда в дверь постучали. Негромко, но я услышала. И вздрогнув, обернулось.

Холодно стало.

Но это был иной холод, тот, который мучил меня во снах.

Стук повторился.

— Кто там, — я подошла к незапертой двери.

— Пусти, девица, ночь переночевать, — раздался скрипучий голос.

И я, протянув ставшую вдруг непослушной руку, открыла дверь.

— Здравствуй, матушка, — сказала и поклонилась той, что редко являлась людям. А явившись, не приносила в дом удачу.

За дверью стояла старуха в белой волчьей шубе, наброшенной поверх старого платья. Подол его был в прорехах, а вышивка, некогда украшавшая ворот и рукава наряда, поистрепалась, поблекла. Торчали нити, побледнели и потрескались стеклянные бусы. Съехал на плечи черный платок с белыми вьюжными узорами, выпуская из-под покрова седые волосы женщины. Обрезаны они были коротко, как у вдовы.

— Спасибо, девонька.

Она переступила порог.

И я увидела, что ноги старухи босы. Ступни ее побелели от холода, а ногти, напротив, черны сделались, массивны.

За подолом шубы вползла зима.

— Садись, матушка, у огня, — я подвинула единственный стул к камину. И старуха, глянув хитро, сказала:

— Села бы, да ослабла я по снегам ходить. Помоги, девонька.

И протянула ко мне тонкую руку с длинными, птичьими пальцами.

— Конечно.

Холод лютый исходил от ее кожи. И пальцы сдавили запястье. Покачнулась старуха, всем весом наваливаясь на меня. Тяжела она была, но я устояла. Только мельком глянула в лицо, удивляясь, что вовсе не старое оно — гладкое, белое. И губы бледны до синевы, и брови будто изморозью нарисованы. Только глаза сияют знакомой чернотой.

— Отдохни, матушка, — я подвела гостью к табурету. — Раздели еду, какая есть. Не побрезгуй.

Мороженая рябина.

И зачерствевший хлеб — давно ушел Янгар, а я все берегла эту горбушку.

— И водички налей, — велела гостья. — Сама садись. Говорить будем.

Отказать ей было невозможно. И я, наполнив кубок снегом, подала его.

Акку, богиня ненаписанных судеб, смотрела на меня. Сейчас она утратила всякое сходство с человеком. И не шуба лежала на плечах ее, но буря усмиренная. Рваное платье — небо зимнее, в прорехах туч. Вышивка — разорванные дороги…

— Признала, — старушка пригубила талый снег, который от прикосновения ее губ стал красным. — Но не испугалась.

— Испугалась.

— Но одолела страх. Возьми, — Акку протянула кубок. — Не бойся, это не кровь.

Сладкое терпкое вино с полузабытым запахом лета. И хмель смывает тени страха.

— Так-то лучше, — усмехнулась Акку, сбрасывая платок. Подхватила его, отерла лицо, отнимая у себя годы. Да и что они для той, кто живет вне времени. — Говорить будем.

Она повела рукой, и пламя в камине загудело, вот только цвет его изменился: зеленым стало.

Но жарким.

— Для тебя, — Акку протянула над пламенем руки. — И для меня. А человека оно выморозит… отчего противишься судьбе, девочка?

Она смотрела мне в глаза. И соврать было невозможно, но и ответить я не посмела.

— Ты позвала меня и я откликнулась.

— Прости, матушка.

— Ты взяла это проклятье, — она указала на шкуру, которая вдруг сползла с моих плеч. — И ты пытаешься нести его так, как подобает человеку. Но ты уже не человек.

Что было ответить?

Что я желаю отказаться от своего слова?

Слишком тяжела стала эта ноша?

— Я… не хочу никого убивать, — голос мой был тих, и шепот пламени заглушил слова. — Я лучше умру от голода…

…от жажды, голос которой слышу уже наяву, пока тихий, слабый, но с каждым днем он будет крепнуть.

— …или замерзну насмерть… но я не стану убийцей.

— Станешь, девочка, — с печалью произнесла Акку. — Подойди ближе. Сядь.

Она указала на место у своих ног. И когда я села — как можно было отказать богине — Акку коснулась пальцами моей щеки.

— Не плачь, дитя.

— Я пытаюсь…

— Вижу, — она вытирала слезы и, подняв подбородок, смотрела в глаза. — Ты пытаешься. И мучишь себя. Ты желаешь остаться человеком, хотя понимаешь, что не выйдет… но не проклинаешь, не просишь о пощаде, не ищешь виновных. Почему?

Наверное, потому, что их нет.

— А твой отец? — спросила Акку.

Ерхо Ину… он никогда-то не любил меня. Дал жизнь. Вырастил. А потом предал.

— Я могу наведаться в его дом. Хочешь?

В черных глазах Акку я видела, как это будет. Вот буря на мягких лапах крадется к Лисьему логу. Кружит, кошкой трется о шершавые стволы древних сосен. Семью хвостами заметает следы. И подобравшись близко, так близко, чтобы ощутить вкус дыма — а зимой в Лисьем логе топят камины светлыми березовыми поленьями — она заглядывает в окна. И пробует их на прочность, вначале нежно, едва касаясь когтистой ветряной лапой. Скулит. Просится впустить.

Жестоки люди.

И ставни крепки.

Ярится буря, хлещет бока ветряными хвостами и, встав на дыбы, бьет по дому. Она слизывает черепицу и вгрызается в ставни, срывает их, одну за другой. Тепло покидает дом сквозь рваные раны, число которых ширится… и люди жмутся к каминам, понимая, что не удастся спастись.

— Нет, — я нашла в себе силы отвернуться.

— Разве он не заслужил сметь? — голос Акку был вкрадчивым, как полуночная поземка, что вьется под ногами предвестником скорой вьюги, младшей сестрой ее.

И в черном зеркале глаз я видела морозную седину на черной бороде Тридуба. И трубку в неподвижной руке его. И ледяную корку на смуглых щеках.

— Нет!

— Хорошо, — согласилась Акку, развязывая мешок. — А твоя сестра? Могу подарить тебе ее жизнь.

— Зачем?

— Разве тебе порой не хотелось, чтобы она умерла?

Солгать?

Хотелось. Когда я была ребенком, который не понимал, почему отец любит ее, а не меня. И позже, еще не взрослой, но уже осознавшей собственное место в доме. Порой я представляла, что Пиркко нет.

Не родилась.

Или вдруг умерла. Ведь умирают же люди?

И тогда я останусь единственной дочерью… Ерхо Ину будет горевать, а я, Аану, сумею утешить его, найду ключ к каменному сердцу…

— Из-за нее ты здесь, — Акку поглаживала мою ладонь, и на кончиках пальцев расцветало зеленое мертвое пламя. — Из-за нее становишься тем, кем быть не хочешь. Разве не справедливо будет, если она уйдет?

Не буря, но легкий сквозняк, который пробирается сквозь плотно сомкнутые ставни. По мехам, по шелкам, по коврам скользит, не потревожив и пушинки. На грудь садится призрачной гадюкой и в рот проскальзывает, чтобы в легких свить гнездо.

Будет выходить сквозняк кровавым кашлем.

И жаром.

Лихорадкой, в которой сгорит красота моей сестры.

— Нет!

— Упрямая девочка, — Акку улыбалась, не размыкая губ. — Ты позволишь им всем жить, когда тебя не станет? Той тебя, которая есть сейчас?

Я опустила голову.

Позволю.

Месть? Мне не будет легче, если умрет отец или братья, или Пиркко… пусть живут.

— И мужа, как понимаю, ты тоже простила?

Тонкие пальцы богини дотянулись до моего лица, скользнули по белой нити шрама.

— Да, — ответила я.

— Это ведь не исчезнет, — Акку гладила шрам, и от ее прикосновений старая рана загоралась огнем. Я стиснула зубы, чтобы не застонать. — Ты готова простить его и за эту боль?

Наклонившись, она подобрала губами слезинку с моей щеки…

…и тогда, в пещере, Янгар сделал то же.

Он обещал, что позаботиться обо мне…

— Врал, — мягко сказала богиня. — А ты поверила… и веришь вновь и вновь. Почему, девочка? Разве тебе не больно?

Больно.

— И даже сейчас ты сомневаешься, что он и вправду вернется, но продолжаешь ждать… и бороться с собой. Не честней ли будет уступить?

И позволить когтям открыть заветную шкатулку.

— Ты ведь пробовала уже его кровь, — Акку шептала на ухо, и холодное дыхание ее шевелило волосы. — Она сладкая?

— Очень.

— Еще нет. Но уже скоро… уступи, девочка, и кровь станет слаще вина. И ароматней меда. Она насытит тебя лучше, чем насыщает свежий хлеб. И прогонит холод…

Да, но как надолго?

Я знаю, что убив однажды, я буду убивать вновь и вновь, с каждым разом все больше превращаясь в то безумное создание, которым была Тойву.

— Страх уйдет… — пообещала Акку. — И сомнения исчезнут. Надо лишь попробовать…

— Нет.

В черных глазах нет гнева.

И Акку отнимает ладонь от моего лица.

— Хорошо, — она отбрасывает седые неровные пряди за спину. И черные глаза вдруг светлеют, словно темную воду изнутри затягивает ледяная корка.

Акку потягивается, становясь выше.

И хлопают за плечами ее крылья бури.

Падают на пол клочья тумана и мелкая снежная крупа, которая звенит, будто бы и вправду из серебра сделанная. Взмывают к потолку руки Акку, и зеленое пламя стекает по тонким запястьям ее.

Распускаются цветы в полуоткрытых ладонях.

И пальцы-когти прочно сжимают их.

— Хорошо, — повторяет она, и голос ее — голос бури. — Будь по-твоему, Аану.

В нем шелест снегов, что ложатся покров за покровом. И низкое гулкое небо, провисшее под тяжестью луны. Тоскливый вой волков. И треск вековых сосен, кора которых лопается под морозами. Скрип наста под ногой. И нежная песня ветра, что уговаривает погодить.

Прилечь.

Закрыть глаза.

Отдать тепло той, которая собирает жатву на снежных полях.

— Год жизни, — из затянутых изморозью глаз на меня смотрит сама зима. — Год твоей жизни я возьму.

Снежинки падают на мои волосы и, прикоснувшись, тают.

— И если выдержишь…

Вода блестит в медвежьей шерсти.

— …останешься человеком. Таково мое слово.

Успокаивается буря. И Акку вновь превращается в старуху. Ладони ее ложатся на плечи мои, и звучит просьба:

— Проводи, девонька, до двери. Загостилась я… а ночь уже на исходе.

Тяжела моя гостья.

И я не смею отказать ей.

— Не убей, Аану, — говорит она, касаясь на прощанье шрама. — Помни, убьешь — будешь моей…

— Спасибо, — я целую ледяную ладонь.

— Люди… — тень печали, словно чайка над водой, мелькает в черных глазах богини. — Только люди умеют прощать… не потеряй свой дар, Аану.

Беззвучно закрывается дверь.

И рассыпается гостья белым мелким снегом. Она уходит, а я еще долго стою у окна, вглядываясь в снежную круговерть. А буря мурлычет, ластится.

Эта ночь проходит без снов.

## Глава 29. Другие мысли

Человек висел на дыбе давно. Его руки вывернулись, а тело обмякло. По белой ноздреватой коже, разрисованной хлыстом, катился пот. Голова его безвольно повисла, но ребра вздымались, показывая, что человек еще жив.

И Янгхаар, зачерпнув резным нарядным ковшиком воды, вылил ее на голову пленника. Тот встрепенулся, раскрыл губы, ловя холодные струйки, и застонал.

— Продолжим? — спросил Янгар, сапогом подвигая маленькую жаровню, на которой наливался спелой краснотой инструмент.

Пленник задергался и захрипел.

— Тебе просто надо ответить на мой вопрос, — Янгар повернул ворот, ослабляя натяжение.

— Не… знаю…

Сорванный голос был тих. И распухший язык скользил по губам, подбирая капли воды.

— Врешь.

Еще один поворот. И тело опускается ниже.

— Знаешь. Все ты знаешь. Ты же был там, Хрир из Важьей долины.

Поставив ворот на ступор, Янгар отошел и вернулся со стулом.

— Сейчас ты сядешь и расскажешь мне, как это было… — распутав веревки, он помог пленнику сесть. Привязывать не стал: дыба хорошо растянула суставы, и сбежать Хрир не сможет при всем его желании. Драться тоже.

— Ну же? — Янгар стер с лица кровь и копоть.

И помог напиться.

— Я… не… знаю, — повторил Хрир. У него с трудом получалось держать голову.

— Кого ты боишься? — Янгар присел на корточки и смотрел снизу вверх, не скрывая любопытства. — Ты ведь все равно умрешь. Вопрос в том, как быстро. Я могу перерезать тебе глотку. Или сломать шею. Это быстрая смерть. А могу стесывать кожу по кусочку, прижигая раны…

Хрир дернулся и захрипел.

— Осторожно, не упади. Больно будет, — предупредил Янгар, заботливо поддерживая пленника. — Ты умрешь. И если так, то стоит ли цепляться за тайны прошлого? Не бойся мести Золотых родов, до мертвых они не дотянутся. Хочешь?

Он налил в чашу вина и поднес к губам пленника.

— Ты… ошибся, — сделав глоток, тот облизал губы.

— Вряд ли. Это твое? — Янгхаар вытащил из кошеля широкую золотую цепь, при виде которой пленник скривился. — Твое. Ты носил ее памятью о той давней большой добыче… удаче… хвастался…

— Я…

— Не умел держать язык за зубами? Или не захотел? Тогда тебе нечего было бояться, верно? Тогда… — Янгар перебирал чеканные звенья. — Тогда ты был богат… удачлив… молодой, а уже десятник… и пил меньше… и не стал швырять золото, как другие. Спрятал… где?

— Иди ты на…

Пламя факелов окрашивало золото в алый, словно проступала на звеньях единожды пролитая кровь.

— У твоей дочери красивые серьги… золотые… с солнечным камнем такого, знаешь, светлого оттенка… а вот ожерелье кому-то другому досталось. Вы ведь честно все поделили?

— Не тронь ее…

— Не трону, — охотно согласился Янгар, прижимая цепочку к щеке. — Я выкуплю серьги. Или украду. Они принадлежали моей матери. Скажи, кто приказал убить ее?

Хрир закусил разжеванную губу.

— Я ведь все равно тебя заставлю, — цепочка скользила по коже золотой змейкой, и прохлада ее успокаивала, не позволяя скатиться в черное безумие. — Мне не нужны твои товарищи… вряд ли они еще живы. А вот золотые имена, Хрир из Важьей долины, дело другое. Назови.

— Я не… знаю.

— Глупец, — Янгхаар убрал цепочку в кошель, поднял руку пленника и заставил разжать кулак. — Ты же представляешь, что человек способен сделать с человеком?

Раскаленный прут коснулся кожи. И Хрир стиснул зубы, заглушая крик.

— Это только начало, — пообещал Янгар, перебирая инструмент. — Я все равно узнаю то, что нужно.

И сделает то, что должен.

Но почему-то в глубине души Янгхаар Каапо радовался, что его жена не увидит его таким.

К концу дня имена были названы.


Янгар танцевал.

И пара клинков, что пара стальных птиц, сидела на его руках. Плакал разрезанный крыльями воздух. Дрожали на невидимом ветру шелковые занавеси, раскрывали рваные раны.

Скользили босые ноги по ковру.

И кожа Янгара была темна от чужой крови.

Кейсо, остановившись на пороге, не решился переступить его. Смотрел, как мечутся змеями черные косы, то взлетая, то опадая, прилипая к спине и груди, чтобы оставить на подсыхающей крови свежий отпечаток. Словно рубцы, покрывали они тело Янгара.

Тот был бос.

И старые штаны пропитались дымом.

— Янгу, — позвал Кейсо, поднимая опрокинутый кувшин. Винная лужа успела впитаться в шерстяной узор ковра, и значит, тот был безнадежно испорчен.

Не только он.

Разрублены подушки. И пух летает, норовя ускользнуть из-под удара.

Низкий столик, украшенный солнечными камнями, разрублен пополам. Хрустят под стопами Янгара осколки стекла. И серебро печально звенит, когда задевают его.

Янгхаар Каапо остановился. И бессильно опали руки, разжались пальцы, выпуская рукояти клинков. Те легли на ковер беззвучно, устало.

— Что мне делать, Кейсо? — спросил Янгар, не оборачиваясь. — Скажи, ты ведь всегда знал, что мне делать…

Он повернулся и провел ладонью по лицу, а потом с удивлением уставился на руку.

— Это кровь? — Кейсо подошел и, перехватив запястье, вслушался в пульс. Сердце мальчишки слетело с привязи, неслось ошалелой кобылицей. — Кровь.

— Кровь, — согласился Янгар, улыбаясь. — Человека, который убивал мою семью… а я убил его. Разве это не справедливо?

Кейсо ничего не ответил, и Янгар, вырвав руку, сказал:

— Зато я узнал имена.

— Садись.

Янгар послушно опустился на разодранные подушки, зачерпнул горсть пуха и, поднеся к лицу, подул.

— Как одуванчики. У нас много одуванчиков росло…

— Тебе надо умыться.

Покачав головой, Янгхаар продолжил:

— Выпей, — Кейсо извлек кувшин с темным крепленым вином.

Пил Янгхаар редко и мало, опасаясь, что винный дух ослабит привязь, на которой сидело его безумие. Но сейчас он принял полную чашу и осушил ее одним глотком. Удивленно произнес:

— Сладкое какое. Налей еще.

Кейсо налил и попросил:

— Расскажи.

— Лучше ты расскажи, — в темных глазах жила печаль. — И объясни, почему мне сейчас так…

— Плохо?

— Да.

Золотая чеканная цепочка с застежкой в виде змеиной головы обвивала запястье Янгара.

— Я ведь убивал. Много. Никогда не задумывался особо, кого и зачем… на арене… или Хазмат… он заслужил, скотина… или потом, когда с пустынниками связался. Никого ведь не жалели… и пытать приходилось.

— И тебе было все равно?

— Да.

Темные волосы Янгара слиплись. И чужая кровь, смешанная с пеплом, подсыхала, превращаясь в бурую пленку, словно чешую.

— Этот человек заслужил то, что я с ним сделал, — упрямо повторил Янгхаар Каапо, глядя в чашу с вином, будто на дне ее надеялся отыскать ответ. — Но тогда скажи, почему я чувствую себя тварью?

Кейсо сдавил хрупкие виски и, заставив запрокинуть голову, заглянул в глаза:

— Потому, что ты начал превращаться в человека. Душа очнулась.

— Лучше бы дальше спала.

— Ты и вправду этого хочешь?

Янгхаар накренил чашу, позволяя вину подобраться к самому ее краю. Алое пробиралось по золотому.

— Нет, — наконец, ответил он. — Расскажи о себе, Кейсо, отказавшийся от имени и рода. Расскажи, и я успокоюсь, поверив, что все делаю верно. Или напротив, ошибаюсь. Но ты сам говорил, что только мертвецы не совершают ошибок.

— Я уже рассказывал.

— О храме, — кивнул Янгхаар. — Но не о том, почему ты пришел в него.

— Потому что слышал, что там можно найти себя…

…в озере божественных слез.

…одолеть семь тысяч ступеней и оказаться во дворе, который стерегут ледяные драконы.

…замереть меж створок открытой двери, осознав собственную ничтожность. И шагнуть в темноту, разрезанную светом сотен свечей.

— Нашел? — Янгар вновь наполнил чашу вином.

— Нет.

Кейсо ждал чуда. Людям свойственно надеяться на помощь свыше.

— Озеро — это всего-навсего озеро. Не важно, кто наполнил его водой, родники, дожди или светлая богиня. Вода прозрачная, это да…

…отражение плыло и вздрагивало. И Кейсо смотрел в глаз себе же. Долго смотрел…

…увидел себя.

Ужаснулся.

Хотел сбежать, но силы вдруг оставили.

И упав на колени, Кейсо наполнял слезами слюдяную чашу чудесного озера. Только об этом он не расскажет: у каждого свой путь.

И боль своя.

— Когда-то у меня был дом, — Кейсо поднял кувшин, в котором вина осталось едва ли на треть. Для разговора хватит, а если нет, то стоит кликнуть, и принесут еще. — И братья были… и невеста.

— Красивая?

— Для меня не было женщины краше. Она была высокой… ладной… когда шла, все оборачивались вслед. Волосы — чистое золото. И глаза карие, как… как вишня спелая…

…нежный овал лица, легкие солнечные краски.

Походка неторопливая.

Мягкая.

Покачиваются бедра, идет крупными складками расшитая ткань юбки, ласкает лодыжки.

Скользит коса, змеею вьются шелковые ленты…

Хороша Ингеборген, дочь бортника. И многие смотрят ей вслед.

— Но вот беда, — Кейсо пил вино из широкого горла, и струйки стекали по подбородку, по шее, марали синий шелк нового халата. — Моя невеста меня не любила. Правда, я об этом не знал… она ведь приняла от меня чашу и гребень, отдарившись иглой.

— Ваш обычай? — пальцы Янгара раздирали щеку, на которой уже подсохла кровь. И бурые чешуйки летели на и без того измаранный ковер.

— Наш… я не знал, что отец заставил ее принять мои подарки. Я ведь сын князя… старший… наследник… и ему было приятно думать, что дочь его станет княжной. Наверное, если бы я был чуть более внимателен, я бы понял, что ее сердце отдано другому. Но я не видел ничего, кроме ее красоты. И спешил свадьбу сыграть.

Вина было мало.

И горчило, как слезы из того, потерянного озера, в котором Кейсо увидел, во что он превратился.

— По нашему обычаю жених должен добыть зверя… такого зверя, чтобы всем было ясно: он славный охотник. Кабана… или медведя… а я решил, что моя Ингеборген достойна большего. Я вышел на турий след.

— Тура тяжело убивать. У него шкура толстая, — Янгар потрогал ребра. — И свирепый… пятерых затоптал. Давно.

Его воспоминания были другими. В них Лесной Хозяин был просто зверем, одним из многих, которые умирали на потеху толпе.

— Но ты добыл?

— Добыл, — старые шрамы Кейсо заныли, напоминая о той давней схватке. — Только и он меня…

— Сильно?

— Хребет хрустнул. Думали, что не выживу… и что на ноги встать не сумею.

Выжил, пусть бы и долго метался на нити, соединившей два мира. А потом еще дольше лежал неподвижною колодой, кляня богов за такую судьбу.

— И оказалось, что дом остался, семья осталась, но… не быть мне наследником. Кому нужен князь, не способный ложки ко рту донести? И кому нужен муж, который не защитит, не накормит, детей не подарит?

Так сказала Ингеборген, и в словах ее была горькая правда.

Янгхаар слушает увлеченно.

Ребенок еще, пусть и зим разменял прилично. Недожил, недоиграл и теперь душа, очнувшись, желает получить то, что было утеряно.

— Я попросил у нее год. Не хотел терять надежды. И сказал, что если не сумею одолеть болезнь, то отпущу ее. Но я сумел заставить руки слушаться. На ноги встал… все сказали, что это чудо, за которое я должен богов благодарить. Вот только мало его оказалась. Моя невеста вышла замуж за моего брата. Сказала, что любит его… что всегда любила. А он принял ее любовь. И все вокруг тоже.

Янгхаар тряхнул головой.

— Неправильно так.

— Я тоже так решил, — Кейсо вспомнил, как тяжело ему дался тот первый шаг, когда пришлось оторвать руки от печи. Одеревеневшие ноги. Спину слабую, которая, казалось, вот-вот переломится под его весом. И руки дрожащие.

Шаг и безумная хмельная радость: вышло.

Только мало этого оказалось…

…все равно калека…

…и к чему девку неволить? Сердцу ведь не прикажешь, как сказал отец, взгляд отводя.

Кейсо пытался приказать, честно, давил зависть и злость, улыбался, желал счастья молодым, но внутри зрело дурное. Ярость, не слепая, как у мальчишки, но вполне себе зрячая, копилась день ото дня, подстегивая. И шептала она: вот брат, который предал. И невеста продажная.

И все вокруг от тебя отвернулись, сочувствуя, но не делая ничего, чтобы остановить.

Да и… не верили они, что жив будет Кейсо.

Похоронили.

— Я убил своего брата, малыш. Выждал время. Окреп. И окрепнув, вызвал его на поединок. Убил, хотя мог бы оставить живым… он проиграл, потому как до последнего не верил, что я хочу его смерти.

Треск костей. И скрип лезвия, что пробивает кожу, входит в плоть.

— Я забрал его жену. Думал, она поймет, как сильно я люблю ее. А она меня прокляла. И проклинала каждый день… и ночь тоже… ее красота ушла, как вода в песок.

Янгар хмурится.

И раздирает предплечья, очищая кожу от чужой крови.

— Моя семья от меня отвернулась. И вышло, что не стало у меня дома. Не стало семьи. Невеста же… лучше бы никогда ее не было. Или меня? Однажды я проснулся и понял, что вот-вот задохнусь, не от ее ненависти, но от своей ярости, которая меня не оставила.

— И ты пошел в храм?

— Сначала просто ушел. Бродил среди людей, искал… сам не знаю, чего. И однажды услышал о храме в горах. Ненависть сжигает, малыш.

Он кивнул и, протянув измаранные кровью ладони, попросил:

— Научи перестать ненавидеть.

Этого Кейсо не мог.

## Глава 30. Разговоры

Зима-пряха растеряла белоснежную шерсть небесных овец. И рассыпавшись по горам и весям, та была легкой, невесомой.

Снежинки кружились в воздухе, и я, радуясь, что могу ощущать холод, ловила их на ладони.

Пальцы посинели.

И губы тоже.

Но мне было хорошо: отступили кошмары, а на душе воцарился несказанный покой. Год жизни? Половина срока уже вышла. И вторая тает день за днем.

Однажды вновь наступит лето, я скину рыжую медвежью шкуру, и тогда…

Не знаю, что будет, но непременно что-то хорошее. И я смеялась, а ветер играл на обледенелых струнах ветвей.

Ты жива, Аану! Снова жива!

Всадника я увидела издали и с трудом удержалась, чтобы не броситься навстречу. Янгар?

Янгар.

На вороном огромном жеребце, который нервно косил лиловым глазом, видимо, чуял близость волков. И гривой потрясывал. Звенели удила, и дорогая, бирюзой украшенная сбруя ловила липкие снежинки. За жеребцом трусила крепкая лошадка игреневой масти, груженая узлами.

— Медведица! — Янгар спешился и, взвалив на плечо тяжелые седельные сумки, крикнул: — Ау!

Голос его, такой громкий и радостный, спугнул синиц. И птахи загалдели, закружились в воздухе. Я же выступила из тени.

— Я тебе подарки привез, — сказал он, глядя на меня. И медвежья шкура показалась слабой защитой от этого взгляда. Янгар же протянул руку. — Пойдем смотреть?

Он поднес мою ладонь к губам, опалил дыханием.

— Холодная совсем…

А потом подхватил на руки, закружил, смеясь.

И небо кувыркнулось, сыпануло серебром.

Было так… радостно.

Только сердце его стучало слишком громко. И я, прильнув к груди, слышала его голос, вспоминала тревожные свои сны.

Горелая башня встретила хозяина скрежетом половиц, словно жаловалась на холод, ветер и мое к ней невнимание. Янгар усадил меня на кровать и бросил:

— Жди.

Он вышел, чтобы вернуться с узлами и свертками. И уходил несколько раз. А когда сбросил на пол последние, то, присев у ног, спросил:

— Может, ты все-таки уедешь со мной? Я купил дом в Оленьем городе. Он, конечно, не чета тому, который был, но… там тепло, маленькая медведица, — моя стопа оказалась в руках Янгара. Он держал ее бережно, поглаживая большим пальцем загрубевшую кожу. — Лед не будет ранить твои ножки. И земля. И…

— Нет.

Я ответила тихо.

Уехать? Искушение велико.

— Я покажу тебе Олений город. Там есть на что посмотреть. На Западном холме стоит храм Ламиике, отделанный солнечным камнем. Издали он сияет, словно… словно и сам из солнца сотворен. А напротив него, отражением, обсидиановый дом Меркку, но туда мы не пойдем, слишком мрачно.

— Нет.

Янгар не слышал меня. Он смотрел снизу вверх, и в глазах его я видела отражение искалеченной души, которая вновь кровила.

— Дворец кёнига… или дом Пехто, куда заглядывают, чтобы попросить для родных лучшей участи… мне, наверное, уже поздно просить…

— Нет, — в третий раз ответила я и, дотянувшись, погладила Янгара по щеке.

Теплая какая…

…и голос сердца отзывается на мое прикосновение.

— Я… не могу, — моя рука попадает в плен его ладоней.

— Почему, маленькая медведица? Если боишься людей, я спрячу тебя от них.

— Не людей.

Он целует пальцы, а я… я отогреваюсь в его дыхании.

— Себя. Я… не хочу никому зла причинить.

И я рассказала ему о гостье, об условии и собственных снах, в которых его убиваю. Янгар слушал, не пытаясь перебить, лишь гладил мою руку.

— Год… — он прижал ладонь к губам. — Год — это не так и много… Налле.

Я вздрогнула.

Янгар знает?

И как давно?

— С первого твоего прикосновения, — ответил он и руку отпустил. — Я не перепутаю тебя с другой женщиной, моя Налле.

Он поднялся и протянул руку к капюшону.

— Позволь?

Нет.

— Не бойся, пожалуйста, — Янгхаар Каапо гладил рыжий медвежий мех. — Я должен увидеть, что я с тобой сделал. Ты… мое зеркало.

И шкура-предательница отозвалась на ласку, съехала на плечи.

— Не отворачивайся, Налле, — пальцы Янгара коснулись подбородка, приподняли, повернули к свету, как назло яркому, жестокому. — Не отворачивайся.

Он отбросил отросшие пряди, которые давно некому было расчесывать и украшать ивовыми листьями. Он наклонился к моему лицу и долго-долго всматривался в него. И я закрыла глаза.

Сейчас Янгар отвернется.

И уйдет.

Хорошо. Пусть уходит. Я останусь одна. И доживу до весны, уже не так и долго осталось. За нею же лето будет. И там как-нибудь…

— Прости, — Янгар коснулся шрама губами. — Прости, пожалуйста… прости.

Мы оба зеркало друг друга. В его глазах мое отражение бледно, перечеркнуто белой линией, словно трещиной. Шрам не исчез. И я сама касаюсь его.

Тонкий какой…

…белый волос, раз и навсегда прилипший к моему лицу.

— Я…

Янгар не позволяет спрятаться. Он разбирает волосы, обнимает, шепчет что-то на языке, которого я не понимаю, но знаю — ласковое, нежное. Он уговаривает меня не бояться.

И страх уходит.

Он просит поверить ему.

Я верю.

Здесь и сейчас, в Горелой башне, под присмотром Великого полоза, который останавливает время для двоих. Его так много, и все-таки не хватает.

Я лежу, обнимая Янгара, который спит. И сон его спокоен. Он даже улыбается, и я касаюсь губ пальцем, провожу, запоминая их очертания. И гладкость щек, сухую кожу шеи, тонкий витой шнур, на котором висит мой давний дар — круглый камень с дыркой.

В груди Янгара живет сердце.

Оно стучит, зовет меня. И рот невольно наполняется слюной. Я вдруг вспоминаю вкус его крови, и солоноватой, и сладкой одновременно.

…а сердце рядом.

…он не успеет ударить вновь.

…и даже не проснется.

…смерть во сне — это почти милосердие.

Смотрю на собственные руки, но пальцы остаются пальцами. И я отстраняюсь от Янгара. А он просыпается.

— Налле?

— У меня другое имя, — отогревшейся в его живом тепле, в его дыхании, мне сложно возвращаться в мой мир. В нем пол Горелой башни холоден, а холод обжигает.

Ничего, вскоре я перестану чувствовать его.

И жару.

И остальное…

— Аану, — Янгар переворачивается на живот. — У тебя рыжие волосы, Аану… яркие, как пламя осенних листьев. И кожа будто золотой пылью посыпана.

Неправда.

— На вкус она как медовые яблоки… а пахнет дымом летних костров…

— Зачем ты это говоришь?

Смеется?

Янгхаар лежит, упираясь подбородком в скрещенные руки. Разглядывает меня.

— Затем, чтобы ты перестала прятаться. Ты подаришь мне сына?

— Я… нежить.

— Подаришь. А лучше двух или трех… и дочку тоже хочу. Пообещай.

— И что тогда?

— Тогда, — он перестал улыбаться. — Я забуду о мести. И отстрою дом. Он будет таким, как я его помню. И даже лучше. Я постараюсь сделать так, чтобы ты была счастлива. А наши дети не знали войны. Пообещай, Аану.

Я бы хотела дать ему обещание.

Дети…

Сын с черными, как беззаконная ночь, глазами. И дочь… и еще сын… двое? Трое? Сколько боги дадут… и Янгар будет любить всех одинаково.

Дом.

Горелая башня, которая очистится от гари. Белыми станут стены ее.

Конюшни, амбары, кузницы…

Огромный зал, где будет собираться семья…

— Аану, — шепотом позвал он.

— Я… не могу.

Обещать, не зная, сумею ли обещание исполнить. Несколько минут тому я думала о том, что готова убить Янгара. И теперь вот… дети, дом — мечта.

Пусть мечтой остается.

Он не стал повторять просьбу и не отвернулся, только в глазах мелькнуло эхо безумия, которое тотчас погасло. Янгхаар потянулся и сел:

— Ты права. Не время еще.

Он вдруг стал собой прежним, диким и злым, черным, что снаружи, что изнутри, как Горелая башня.

— Янгар… — я не знала, как загладить эту рану. — Если я сумею остаться человеком…

— Конечно, сумеешь, маленькая медведица, — его поцелуй был нежен. И горячая ладонь погладил щеку. — А если вдруг передумаешь, то скажи. Я отдам тебе свое сердце. Мне оно ни к чему.

Лжец.

Но от этих его слов горячие слезы подкатили к горлу.

— Тише, Аану, не надо плакать, — Янгар держал меня в своих руках. — Слезы — только вода из глаз… пожалей их.

Жалею.

— Я тебе подарки принес…

Сеть моих волос ловила его дыхание. Моя кожа впитывала его тепло и запах. Мои руки лежали на его плечах и собирали далекое эхо пульса.

— Садись, — Янгар усадил меня на постель. И набросил на плечи не шкуру, но собственный плащ. — Я привез тебе сапожки. Красные. На серебряном каблуке, как и обещал…

…а еще ковры и меха, что толстым слоем легли на камни, защищая меня от холода.

…резные ставни, укрывшие пробоину окна.

…чулки, рубахи, юбки…

…гребни и зеркала.

…украшения.

…пилу и топор, о котором Янгар сказал, что это не подарок, а жизненная необходимость. И позже, в сумерках уже, он вымещал злость на старой осине. Пела пила в его руках. Топор раскалывал деревянные кругляши. И летела мелкая злая щепа, марая свежий снег. А я сидела, любуясь мужем.

Ночь у огня на двоих.

И привезенное им вино, легкое, светлое, почти лишенное хмеля, играет в стеклянных кубках.

Есть хлеб и холодное мясо.

Сыр.

Мед. И сушеные ягоды. Целый мешок орехов… крупы и соль.

— Если хочешь остаться человеком, — Янгар растянулся на полу, и отблески пламени ласкали смуглую его кожу. — То ты должна вести себя, как человек.

Я поняла.

Есть то, что едят люди, пусть бы еда постепенно утрачивает вкус.

Одеваться в неудобную одежду.

И разговаривать.

— Хочу, — я разбираю его косы, и черные волосы ласкаются о мои руки. Янгар закрывает глаза и, доверчивый, засыпает, положив голову мне на колени. И наклоняясь к нему, я шепчу. — И если у меня получится, то… я подарю тебе сына. Или сыновей. Или дочь… обещаю.

Осталась половина срока. Но теперь полгода кажутся бесконечностью…

Янгхаар Каапо остался на семь дней.

Это были долгие дни.

И длинные ночи.

Мы больше не говорили о его возвращении в Олений город, о мести, которую Янгар задумал, о моем сроке и том, что будет, если я нарушу условие богини.

Мы просто жили.

Затерянные люди на краю мира, у самой грани, за которой начинается предвечный океан. И рыба-луна выпрыгивает из него, стремясь вырваться за пределы небесной тверди. Но усилия ее тщетны, и от горя рыба-луна худеет…

…Янгар рассказывает о море, которое дичится пустынных южных берегов. О городе-призраке, что затерян в песках великой пустыни… о самой пустыне… о стране Кхемет, столь же чудесной, сколь уродливой.

…я лежу на льняных простынях и слушаю его истории.

Страшные сказки.

И черная душа Янгара оживает с каждым словом. Мои руки холодны, но он уверяет, что я просто не верю в их тепло. Он засыпает рядом со мной и сны его спокойны. А Великий Полоз присматривает за нами обоими. Он бережет детей.

Так сказал Янгар.

В последний из дней он ушел на охоту. И я, сидя у окна, дышала ветром и до рези в глазах смотрела на следы, оставленные Янгаром, говорила себе, что он вернется.

И вернулся.

Приволок тяжелую оленью тушу. Свежевал здесь же, подвесив на суку. Янгар ловко орудовал ножом, снимая шкуру, а я… я спустилась, чтобы обнять его.

Сказать, как соскучилась за эту недолгую разлуку.

И просто прикоснуться.

Но стоило приблизиться и… запах крови ударил в ноздри. Тяжелый. Густой. И сладкий… я сглотнула слюну.

— Аану? — Янгар вытер пот.

Рубаху снял… и холода не боится… и кожа его блестит на зимнем солнце. Оленья кровь на ней узорами.

— Аану? — отложив нож, он шагнул ко мне.

Рот наполнялся слюной, а сердце… его сердце стучало так громко, что я едва не оглохла.

— Нет!

Он остановился.

А я попятилась. Нельзя подходить ближе.

— Аану, все хорошо… — Янгар медленно опустился на корточки и, зачерпнув горсть снега, принялся тереть руки. — Все хорошо, моя медведица… не убегай. Только не убегай.

Снег унес и кровь, и запах ее.

— Давай вернемся домой? — предложил Янгар и нож отбросил.

Что он делает?

А если я не удержусь? Если заберу его сердце?

…он сам сказал, что сердце и так принадлежит мне. И обняв Янгара, уткнувшись в смуглую его шею, я плакала о том, чего не могла изменить.

— Уедем, — шептал он, выбирая росу растаявших снежинок из моих волос. — Пожалуйста, давай уедем? Я спрячу тебя. Запру. До окончания срока. Я не причиню тебе вреда. А ты — никому… позволь помочь?

Нет.

Я не могла объяснить, но чувствовала, что это — неправильно. Нельзя играть с богами…

— Тогда позволь остаться…

…нельзя.

Я убью его.

Или сегодня. Или завтра… послезавтра… в один из тех дней, которых мне предстоит пережить еще множество.

— Хотя бы позволь навещать…

А разве я могу запретить?

Наверное.

Но не стану. И ночью, отбирая жар его дыхания, я снова и снова повторяла имя Янгара. Наверное, предчувствовала, что следующая наша встреча будет горькой.

## Глава 31. Гадание

С недавних пор кёнига Вилхо, помимо прочих болезней, которые порой казались ему сворой псов, что терзают его тело, мучили головные боли. Они не отступали даже во сне, пусть бы Пиркко и подносила чашу горячего вина, сдобренного травами. Вино приобретало кислый вкус, и Вилхо морщился, вздыхал, жаловался на судьбу. Пиркко же уговаривала сделать глоток.

И еще один.

Травяной привкус оставался во рту, и Вилхо чувствовал его, как и собственную слабость.

Его укладывали на перину, и рабы, размяв утомленное за день тело, натирали кёнига маслами. Вилхо сквозь дрему ощущал прикосновения их рук, и теплоту масла, и душную мягкость перины, и легкое прикосновение одеяла, набитого гагачьим пухом.

Пиркко садилась на край ложа и пела колыбельную.

У нее был красивый голос. И руки прохладные.

Они вытирали пот со лба Вилхо.

И поносили к губам все те же травяные отвары, когда его полусон становился беспокоен.

— Спи, дорогой супруг, — приговаривала она, и Вилхо починялся.

Вот только голова болела.

Боль рождалась в животе, в разбухшей печени, расползалась по телу, сковывая его члены, и после перебиралась в голову. Вилхо вздыхал, и звук собственного голоса добавлял мучений. Горячий уголек боли, до сего момента лишь тлевший, разгорался.

К утру он и вовсе полыхал, выжигая глаза алым светом.

И когда супруга отбрасывала полог с постели, Вилхо с трудом открывал глаза, всякий раз опасаясь, что ослеп.

— Бедный мой, — всплескивала руками Пиркко, и золотые браслеты звенели громко, мерзко. — Опять снились дурные сны?

Вилхо отвечал осторожным кивком.

Он отчего-то стыдился признаться в этой новой своей слабости. И смежив веки, слушал щебетание жены, уговаривая себя, что нынешняя ночь — последняя.

Не получалось.

Не помогали больше ни травы, ни кровопускания, от которых руки Вилхо стали мягкими и вялыми, ни даже ванны, наполненные черной жижей. Ее доставляли в высоких кувшинах и грели. Жижа воняла. И Вилхо после долго чудилось, что и сам он источает этот отвратительный серный запах.

Пиркко уверяла, будто чудится ему…

— Ты так побледнел, осунулся, — сказала она, когда рабы помогли Вилхо встать с постели. Они поддерживали ослабевшее тело, которое желало одного — вернуться под душный уют пухового одеяла, забыться, наконец, спокойным сном.

Нельзя.

Его вели в ванную комнату, к бадье, уже наполненной горячей грязью. Вилхо издали ощущал ее смрад. Ноги, которые за ночь, казалось, разбухли больше обычного, с трудом двигались. И ступни скользили по полу, выглаживали ковер.

— Мой дорогой, — на щеках Пиркко играл румянец. — Я начинаю думать, что сны твои — наведенные… я слышала… прости, если мое беспокойство покажется тебе смешным, я знаю, что женщины излишне мнительны… но я слышала, что будто бы…

Влажно хлюпнула черная жижа, опалив нежную кожу докрасна.

— Порчу на тебя навели, — выдохнула Пиркко и потупилась. — Прости за смелость, мой дорогой муж…

Она была чудо как хороша в алом наряде, оттенявшем и белизну кожи, и черноту волос. Любовался Вилхо женой, чувствуя привычное томление плоти, в которой осталось лишь желание, но не силы, чтобы желание это исполнить.

Пиркко же продолжала говорить.

— Посмела я позвать вёльхо, о которой говорят, будто бы лучше ее нет в Оленьем городе.

Присев на резной стульчик, который рабы принесли специально для кейне, ибо желала она неотлучно, каждую минуту при муже пребывать, Пиркко перебирала бусины нового ожерелья, из розовых кораллов сделанного.

— И плавила она воск пчелиный над твоим именем, и он не плавился.

Тень печали легла на прекрасное лицо Пиркко.

— Катала она над твоей рубахой куриное яйцо, а как разбила, то увидела я, что внутри его — черный волос… длинный… жесткий…

Вздохнула и пальцы прижала к побелевшим губам.

Тревогу увидел Вилхо в глазах дорогой жены, и сердце утомленное забилось быстрей: волнуется. За него переживает красавица-Пиркко. И оттого ныне бледна.

— Позволь привести вёльхо, — взмолилась жена. И в волнении дернула нить ожерелья чересчур сильно. Нить лопнула и поскакали бусины по каменному полу. Бросились рабы собирать их, а Пиркко всхлипнула и повторила. — Позволь показать тебе то, что я сама видела…

Вилхо кивнул.

Разве отказал бы он жене в подобной малости?

Да и сказанное ею растревожило и без того неспокойную душу.

Нет, пустое… духи предков берегут Олений дворец и кёнига. Стражами нерушимыми стоят над душой его жрецы. Рунами расшиты одежды и особым образом зачарованы его, Вилхо, палаты. Старый верный раб собирает волосы и ногти Вилхо, чтобы предать их огню. Другой следит, чтобы кровь, жилы покинувшую, земле отдали. Третий ходит, вслух читая заговоры из Белого свитка…

Разве мало этого?

А если мало?


Вёльхо-колдунья была стара.

Сколько зим она разменяла? Кто знает… дар колдовской, что проклятье. Летят годы мимо, что журавли на юг, уносят на крыльях и красоту, и молодость, и силу… и тянется, тянется последняя зима человека. Прирастает она болезнями.

Слезились тусклые глаза. В левом, словно луна в пруду, бельмо плавало. А правый вёльхо щурила, и желтоватый гной сползал по изрезанной морщинами щеке. В расщелине безгубого рта виднелись желтые кривые зубы. Клыки были длинны и, казалось, что вовсе не человек перед Вилхо стоит.

Она была высока.

И седые космы спускались на грудь.

Не чесала волос вёльхо-колдунья, а кожу смазывала барсучьим жиром. Исходивший от вёльхо запах заставил кёнига морщиться. Она же, сделав глубокий вдох, произнесла неожиданно низким, мужским голосом:

— Болезнью пахнет… — и пустым бельмяным глазом воззарилась на Вилхо. — Плохо…

Колдунья вытерла руки о грязные юбки и сняла с пояса кисет.

— Болезнью…

Дюжина красных свечей вспыхнула, стоило вёльхо провести над ними рукой. И пламя потянулось вслед за ладонью. Легли на стол тонкие мышиные кости, и руны резные покатились, выписывая судьбу. Долго разглядывала их вёльхо, хмурила нити бровей, щипала себя за острый подбородок.

— Смерть, — наконец, сказала она.

И усмехнулась.

— Смерть за тобой стоит, — вытянув палец, ткнула вёльхо за спину кёнига. И обернулся он, почувствовав, что и вправду за плечом его стоит некто безымянный. Холодом вдруг потянуло по шее, словно прикоснулась к Вилхо невидимая рука.

— Ждет, — подтвердила колдунья. — Скоро уже.

Судорожно выдохнув, Пиркко-птичка схватилась за руку мужа. И нервная дрожь ее лишь усилила собственный страх Вилхо.

— Говори, — велел он, облизав пересохшие губы. — Не бойся. Награжу.

— Смерть не сама пришла, — колдунья раскачивалась, перебирая палочки рун пальцами. Коричневые, распухшие, они меж тем сохранили прежнюю ловкость. Из широких рукавов колдуньи появилось куриное яйцо, которое она поднесла ко лбу Вилхо.

Он ощутил холодное прикосновение скорлупы, и то, что стала мокра она от его пота, и то, что легла на переносицу широкая ладонь колдуньи, и отступила под нею боль, дала мгновенье отдыха.

— Заберу, — сказала вёльхо, приоткрыв прищуренный глаз. Был он желтым, ярким, с вертикальной полоской зрачка. — Наведенное… твое оставлю. Молчи.

Молчал Вилхо, позволяя яйцу кататься вокруг головы. И с каждым витком разжимались тиски боли, становилось легче дышать. Он и дышал, носом, ртом, уже не думая о том, что слюна течет по пухлым его щекам. А колдунья пела песню на старом языке, убаюкивала.

Когда же догорели свечи, отняла она руку ото лба.

И яйцо, на ней лежащее, протянула.

— Возьми.

Отшатнулся кёниг.

Забрать? Потемнела скорлупа, пошла черными пятнами, и проступили поверх нее багряные выпуклые ленты, не то узоры причудливые, не то сосуды. И уже не яйцо, но крохотное сердце бьется на морщинистой ладони. И крепко держат его когти второй руки.

— Возьми, — повторила вёльхо. — Твоя болезнь. Тебе душить.

Оно было горячим. И скользким, словно слизью покрытым. И Вилхо с трудом преодолел отвращение. Он смотрел на это, сотворенное колдуньей сердце, не зная, что делать с ним.

— Убей его. Убьешь болезнь, — она глядела теперь обеими глазами, и слепой видел больше зрячего, а желтый и вовсе выжигал душу, клеймо оставляя. — Убей. Не думай.

— Как?

— Раздави.

Комок плоти на ладони сжался, и Вилхо стиснул пальцы. Твердый, как лесной орех… или камень, только горячий, солнцем согретый.

— Ну же, — вёльхо подалась вперед и зашептала. — Наслали на тебя болезнь, кёниг. Убей ее. И свободен станешь.

— Кто наслал?

Он усилил нажим, но то, живое, в руке трепыхалось, не желая погибать.

— А ты дави, пока я держу, — оскалилась колдунья и провела белесым языком по зубам. — Дави и узнаешь…

Замерло сердце. Дернулось в последний раз, а после вдруг лопнуло, потекло черной жижей сквозь пальцы. Колдунья же сунула под руку миску, велев:

— Кидай сюда.

С облегчением стряхнул Вилхо гнилье в миску и руку о край вытер. А Пиркко торопливо подала чашу с розовой водой. Сама ладонь омыла и нежно поцеловала пальцы.

— Смотри, — плюнула колдунья в чашу и воды плеснула. — Хорошенько смотри… стерегут тебя духи предков, кёниг. И непросто тебя проклясть. Один лишь способ.

Она покачивала чашу в руках нежно, словно колыбель.

— Бросить тебе в кубок волос заговоренный. Чтобы выпил ты его.

Тошнота подступила к горлу Вилхо.

Волос?

В кубке с его вином?

Или в еде?

— А после сказать слово, чтобы волос этот очнулся, чтобы впился в твои кишки, а из них и до печени пробрался, стал тебя мучить-грызть…

Верно, так оно было.

Сначала кишки наливались свинцовой тяжестью, а после и печень распухла. Ныне же… потрогал Вилхо бок, но не ощутил былой боли.

— Кто? — повторил он иным, злым голосом.

— По волосу узнаешь, — колдунья перевернула чашу. И растворенная водою гниль расползлась по поверхности стола. А в центре пятна остался волос, длинный черный волос, скрутившийся, словно гадюка на солнце. — Бери. Мертвый он.

Волос был толстым. И гладким. Пожалуй, мужским, но и только-то… мало. Слишком мало. Как узнать, кому принадлежал он? Сколько во дворце черноволосых?

— Еще что скажешь?

Подала Пиркко платок и, поддев волос тонкой лучиной, переложила на белую ткань, завернула бережно. Колдунья же, бросив на кейне быстрый осторожный взгляд, сказала:

— Близко стоит этот человек. Веришь ты ему, кёниг.

— Еще что?

Сверток с волосом Вилхо в кошель убрал.

Пригодится.

— Он не высок. И не стар… — потрогала колдунья желтый клык. — Вижу, что черен он… злоба лютая его точит… зависть… жадность…желает он получить чего-то, что ты имеешь…

Охнула Пиркко, закрыв ладошкой рот. Верно, и ей то же самое имя на ум пришло.

Черен, значит…

…и вправду черен, что душой, что обличьем.

…и завистлив, как бывают завистливы низкие люди.

…и Пиркко, птичку ненаглядную, своей мыслил.

— Спасибо, — ответил кёниг вёльхо и, стянув с пальца перстень с крупным красным камнем, отдал. Поднялась колдунья, спрятала перстень в рукав и, поклонившись низко, ушла. У самой двери оглянулась она на Пиркко, видать, что-то сказать хотела, но не осмелилась.

— Видишь, — жена присела рядом, прижалась, обняла. — Правду тебе эта мудрая женщина сказала… желает Янгар твоей смерти.

Верно. И горько от того.

— Но почему? — Вилхо откинулся на подушки и сам потянулся за вином. Пересохло вдруг в горле. — Я был добр к нему…

Вздохнула Пиркко и шепотом сказала:

— Змей он… мой отец… он очень волнуется за тебя. И потому подкупил одного раба, который служит в доме Янгара… а тот раб…

Ее голос звучал тише и тише, и Вилхо приходилось наклоняться, чтобы расслышать слова.

— Мстит Янгар, что волей кёнига вырезан был тринадцатый род, — завершила Пиркко свой рассказ. — Мне не веришь — отца моего спроси… он помнит, как это было.

И не просто помнит. Ерхо Ину верно служил отцу Вилхо.

Оттого и вознесся род высоко, поднялся над другими… и немало земель, Полозам принадлежащих, к Ину отошло. И немало золота осело в их сундуках… а теперь вот.

— Это ведь отец, а не мы, — пробормотал Вилхо. И гневом полыхнули глаза жены.

— Думаешь, ему есть дело? Он мести желает. Змею ты пригрел на груди своей, муж мой.

И ледяные ладони Пиркко сдавили виски.

— Не отступится от мести Янгар. А ты… вспомни, из-за чего началась та война… отец сказал, что Печать так и не нашли…

Хотел отвести Вилхо взгляд, но не смог.

— Янгар знает, где она…

…верно. Знает.

Не может не знать.

Но молчит.

Прячет от своего кёнига… змея, как есть.

— …он не скажет, — шепот Пиркко доносился издалека. — Имея возможность исцелить тебя, он будет смотреть, как ты умираешь, муж мой… смотреть и радоваться… твоим мучениям радоваться…

Не бывать такому.

## Глава 32. Ловушка

Эхо шагов растаяло, не добравшись до колоннады.

Солнце, пробиваясь в затянутые морозной росписью окна, путалось в пыльной паутине капителей. И бледной тенью скользило по-над гладким полом шелковая шаль Пиркко.

Алая.

Ткань была яркой, словно пламя.

И пламя же в каминах приседало, словно кланялось кейне.

Дрожала струна далекого голоса, который старательно выводил полузабытые слова древней песни. И Янгхаар Каапо пытался отрешиться от недоброго предчувствия.

В этой части дворца ему редко доводилось бывать.

И ныне она была пуста. Безлюдна.

И эта тишина настораживала.

— Ты мне не веришь, — Пиркко оборачивается. Лицо ее покрыто толстым слоем серебряной краски. Губы белы. В черных волосах сияют алмазы.

Чудо как хороша кейне Пиркко.

— Я тебе не верю, — соглашается Янгхаар, добавляя. — Я никому не верю, благая кейне.

— Зря, — она позволяет подойти близко и касается разрисованной серебром ладонью его лица. — Сегодня я помогу тебе. А завтра…

В синих глазах клубится туман.

И розовый язычок касается верхней губы, оставляя на белой краске проталину. И это крохотное пятнышко не портит совершенства облика кейне.

— Или не завтра? Я ведь помогаю. Разве не так? — она убирает руку.

Так.

Наверное.

Записка была краткой.

Кёниг Вилхо желает видеть Янгара.

И отблагодарить за долгую службу.

Он готов исполнить любую просьбу… Янгар ведь знает, о чем просить?

— Не верь ей, — Кейсо прочел записку дважды. Он тер бумагу, точно желая раздавить такие аккуратные буквы. Почерк Пиркко был идеален, как и она сама. — Эта тварь тебя погубит.

— Не идти?

— Иди, — отложив письмо, каам подпер кулаками подбородки, намотал на палец бороду. — Иди непременно, отказ оскорбит кёнига. Но… будь осторожен. И думай, о чем просишь.

Он отвернулся и, сгорбившись, сказал очень тихо.

— И о том, что делаешь.

Отступить?

Простить?

Вернуться в Белую башню, которую его маленькая жена звала Горелой?

И заглянув в глаза Великому Полозу, признать, что Янгхаар Каапо все-таки отказался от памяти и мести.

— Ты забавный, — Пиркко подняла руку, позволяя алому рукаву соскользнуть с запястья. Ткань опускалась медленно, обнажая белую, расписанную серебром, словно морозом, кожу. И едва слышно позвякивали колокольчики на ножных браслетах. — Выглядишь свирепым, но… только выглядишь. Поспеши, Янгар. Мой муж не любит ждать.

И вряд ли он знает, кто ведет Янгара тайными дворцовыми тропами.

А узнав, не обрадуется. Но не прячется Пиркко-птичка, в чьих нежных руках собраны нити многих жизней. Уже не гостья — хозяйка она во дворце.

И не посмеют слуги говорить то, что не желает она слушать.

Еще шаг.

И сомкнутые створки ворот, за которыми знакомая пустота тронного зала.

— Погоди, — Янгар попытался схватить кейне за рукав, но шелк выскользнул из пальцев. — Постой. А если я не сделаю того, чего ты желаешь?

— Тогда…

…серебряная маска лица неподвижна.

— …тогда я очень в тебе разочаруюсь… — она поворачивается на носочках, и шелка рассыпаются, на долю мгновенья обнажая белую щиколотку с золотой полосой браслета. — У тебя ведь есть причины для мести, правнук Великого Полоза?

В синих глазах — насмешка.

— Откуда…

— Ты неосторожен, Янгар, — упрекает кейне, вновь ускользая из его пальцев. — А люди твои ненадежны. Да и сам ты привел моего человека к разоренному гнезду… почти привел. Не так сложно было узнать, чей дом стоял на Кершиной гряде.

Тишина.

И солнце прячется за тучу, не желая быть свидетелем чужой беседы.

— Мой отец помнит те времена… далекие… и знаешь, он удивился, как сам не понял. Это ведь просто было: лишь у детей Полоза черные глаза. Как земля… сама земля…

Она смеется, запрокинув голову, и краска на шее растягивается, идет мелкими трещинами.

— Он сказал, что ты совсем не похож на своего отца…

— А еще что?

Гнев сложно посадить на цепь. Но у Янгара выходит сдержать вспышку. И ладонь кейне, которая легла на золотой рукав его халата, он не стряхивает. Пиркко, прижав палец к губам, тянет за собой, не к дверям в тронный зал, но в тень колонны.

— Тише, — встав на цыпочки, шепчет кейне. И губы почти касаются щеки Янгара. От Пиркко пахнет розовым маслом и лавандой, серебряная ее щека тепла. — Не надо спрашивать о прошлом, Янгар…

…имя Ерхо Ину было названо Янгару первым.

— Он тебя ненавидит.

— А ты?

— А я думаю, что ты стал бы лучшим мужем, чем… мой отец привык получать то, что желает. Но однажды ему отказали, — ее дыхание ласкало щеку Янгара. — Уми из рода Ёро предпочла другого мужа. Отцу пришлось взять ее сестру. Знаешь, маму это всегда обижало…

Пиркко отстранилась, но на одежде остался ее запах, тяжелый, пряничный.

— Потом были спорные земли… и золотая жила, которая оставила земли Ину. Отец верил, что ее увела сила Полоза… и многое, думаю, было…

Холодно внутри.

И тошно.

Женщина. Земли. Жила.

И ночь, наполненная огнем. Пепелище. Пепел просеивали, пытаясь найти заклятую печать. Дорога в седле, к которому Янгара привязали. И золотой зал, где великан в короне требовал рассказать о том, о чем Янгар не имел права говорить.

Боль.

Дурман, что вливали меж стиснутых губ, разжимая их костяною ложкой. Не убили. Продали.

Почему?

Какая разница, но Янгар не вернется домой по-настоящему, пока жив Ерхо Ину.

— Он не для себя искал лекарство, — шепнула Пиркко. — Кёниг желал спасти сына, который родился больным. Все его дети умирали. Этот прожил дольше других, но все равно ушел бы к Пехто. Ты знал?

— Да, — сложно говорить, когда ледяная рука вцепилась в горло, слова запирая.

— А я не знала. Вилхо — единственный, кто прожил так долго… но кёниг боялся за сына. А мой отец подсказал, что есть верное средство…

…печать Полоза, камень, на котором стоит древний и могучий дом.

Слишком могучий, чтобы не уязвить этим гордости Ину.

— И твой отец решил быть добрым. Опасный выбор. Видишь, — Пиркко провела длинными ноготками по губам Янгара. — Я честна с тобой. Я устала, Янгар. От власти отца. От власти мужа… от чужих желаний. И буду благодарна, если ты поможешь мне обрести свободу.

Верить?

Лжет.

— Вот, — она снимает с пояса нож.

Собственный нож Янгара, оставленный в его доме. Хороший. С булатным клинком, острым, как ледяная кромка, с опаленной над огнем рукоятью, на которой еще остались зазубрины…

Верный нож.

Такой удобно прятать.

И бросать.

— У тебя будет один шанс, — сказала Пиркко, глядя в глаза. — Не упусти его.

Тотчас, словно опасаясь, что Янгар откажется, она заговорила:

— Не бойся стражи. Сегодня стоят верные мне люди, которые не будут вмешиваться. А советники слабы. Они подчинятся тому, кто наденет на голову корону.

Нож исчезает в широком рукаве халата. И Пиркко щурится.

Она выглядит довольной.

…не верить.

Враг врага не станет другом.

И у нее свой интерес, но… избавиться от мужа?

Пускай.

Для этого нет нужды убивать. Кёниг и так почти мертв. Неужели ей настолько ждать надоело?

Убить отца?

Возможно. Гнилая кровь, которой так боялся Ерхо Ину, в его собственных жилах текла.

И все-таки… что потом?

Пиркко отдаст корону тому, кто едва не стал ее мужем?

Покорится?

Или верит в то, что ее красота покорит Янгхаара?

— Чего ты ждешь? — она стояла у неприметной дверцы, которая наверняка открывала один из теневых путей, которыми полон был дворец Вилхо. — Не заставляй моего мужа волноваться. У него здоровье слабое.

Она исчезла в сумраке прохода, а Янгхаар Каапо, положив ладони на створки двери, принял решение.


Тронный зал сиял золотом.

…он зажмурился, чтобы не ослепнуть. И тот, кто стоял за спиной, подтолкнул Янгири. Ноги не слушались, а пол оказался скользким. Собственная тень бросилась навстречу Янгири, словно желая утащить его на ту сторону, в подземный мир.

Камень. Просто-напросто камень, отполированный до зеркального блеска.

…колонны-деревья, и Янгири ощущает собственную ничтожность. Он встает лишь потому, что наследнику рода нельзя проявить слабость.

…отец остался бы доволен.

…похоронный саван плотно прилипал к его лицу, и оно казалось измаранным белой краской.

Много камня. На десятки шагов, каждый из которых разносится по залу.

И скамьи вдоль дорожки пусты.

Советники, старые падальщики в белых халатах, исчезли. И стражи меньше, чем обычно. Пиркко-птичка сидит у подножия трона, на коленях ее — шелковая недошитая рубаха. Игла порхает, соединяя два куска ткани, и вспоминается Кеннике, безумная пряха, чьей волей было вернуть Янгару потерянное.

— Мы рады, что ты все же вспомнил о нас, — голос Вилхо доносится со всех концов зала. И колени вздрагивают, как когда-то.

…этот голос был подобен грому. И рука на плечо упала. А кто-то добавил:

— На колени.

И пинком помог опуститься. Янгири попытался стряхнуть эту чужую руку, которая приносила боль, но его сил не хватило.

Было страшно.

Золотой великан поднялся на вершине золотой горы. От его шагов, казалось, вздрагивал пол. И колонны раскачивались, грозя упасть на голову. Янгири чувствовал себя виноватым…

— Разве я мог забыть о моем кёниге? — Янгар поклонился, заставляя себя разжать кулаки.

Улыбаться.

Идти ровно, спиной ощущая стальные жала стрел.

И спрятанный нож ластится к коже.

— Поднимись, — кёниг вяло махнул рукой. — Мы желаем видеть твои глаза.

…ишь, черноглазый какой. И зыркает… он понимает? Ты понимаешь, кто я, змееныш?

Пиркко мурлычет песенку, взгляд ее рассеян, кажется, что кейне не интересует ничего, помимо двух кусков шелка, которые во что бы то ни стало необходимо скрепить вместе. Игла — серебряная искра, пойманная ловкими пальцами кейне.

— Помни… шанс всего один, — ее шепот слышит только Янгар.

…у тебя есть шанс послужить своему кёнигу, мальчик. Скажи, где Печать? Ты знаешь? Он вообще понимает меня?

Ступени к трону круты.

И падать будет высоко.

Вилхо кряхтит и ерзает, вжимаясь в спинку кресла. И Янгхаар останавливается в трех шагах от вершины. Он склоняет голову. Взгляд упирается в носки сапог.

— Позволь поздравить тебя с женитьбой.

Резной ларец опускается к ногам кёнига. И в тусклых глазах мелькает страх.

Дрожит невидимая тетива.

И беззвучно падает игла из пальцев Пиркко.

Неужели птичка думала, что Янгхаар Каапо настолько глуп, чтобы поверить ей?

В ларце — фигурка оленя, вырезанная из цельного солнечного камня. И Янгар ставит ее на свою ладонь, поднимает, чтобы видели все, особенно те, кто держат его на прицеле.

— Мы… благодарны, — кёниг смотрит не на оленя, который вырезан столь мастерски, что кажется живым. Вот-вот запрокинет он голову, увенчанную короной рогов, и заревет, вызывая на поединок.

— Прими также мои извинения. Мне искренне жаль, что я не смог разделить с тобой радость в дни свадебного пира, мой кёниг.

Вторая шкатулка.

И снова оживает стрела, готовая сорваться в полет, ударить в спину, обрывая дыхание. И бледные ладони Вилхо цепляются в подлокотники трона.

— Я был там, куда не доходят вести…

В шкатулке — золотая птица, крылья которой украшены сапфирами.

— Мы… — Вилхо взмахом руки обрывает речь. — Мы тебя прощаем.

— Что ж, в таком случае я счастлив безмерно.

— И мы помним, — чуть громче произнес кёниг, приподнимаясь на троне. — Помним, сколь верно служил нам Янгхаар Каапо. А потому желаем наградить тебя. Проси.

Вновь тишина. И сталь клинка прилипла к коже.

— Мне не о чем просить тебя, мой кёниг, — Янгхаар кланяется, пряча улыбку.

…этот толстый человек не виновен в том, что случилось с родом Великого Полоза. Сколько было ему, трусливому кёнигу, которому досталась вся тяжесть золотой короны?

Десять лет… Двенадцать…

Он уже тогда был слаб.

А ныне не прибавил силы. Он умрет, от болезни, от руки ли супруги, чье лицо бесстрастно, от случайной ли стрелы.

— Не о чем? — Вилхо хмурится и, позабыв о том, что должен хранить лицо, трет ладонями щеки. На золоте появляются проплешины.

— Мой кёниг был ко мне добр. Разве он не дал мне земли, чтобы я стал богат? Не наполнил мои сундуки золотом? Не отдал под мою руку аккаев? Не подарил корабли?

Светлело лицо Вилхо.

— И тебе больше ничего не надо? — это спросил не кёниг, но Пиркко, которая поднялась по ступеням и, обойдя Янгхаара, встала по правую руку мужа. Легли белые пальцы на дряблую его ладонь, накрыли, успокаивая.

— Надо, — признал Янгхаар, отступая. — Я не прошу освободить меня от клятвы.

Серебро и золото.

А за спиной сталь клинков.

— Лишь отпусти меня.

— Ты не хочешь больше служить своему кёнигу? — ее голос сладок, как мед диких пчел.

— Я устал воевать.

— Что ж… — Вилхо всматривается в лицо жены, словно ищет в нем одобрение. — Мы думаем, что ты можешь быть свободен.

— Благодарю, мой кёниг.

Взмах руки. И усталое:

— Иди, Янгар… Мы будем помнить о тебе.

Ему позволяют добраться до двери. И струна тетивы тревожит слух. Плачет раненый воздух. И Янгхаар успевает отшатнуться.

Острие касается шеи, отворяя кровь.

— Стой, — этот голос заставляет подобраться и положить руки на пояс.

Ножны пусты.

А нож в руке…

— Стой, змееныш, — повторяет Ерхо Ину, и вторая стрела, пробив рукав, вонзается в двери. — Или тебя пристрелят.

Нож со звоном ударяет в кольчужную рубаху Ину.

— Дурак.

Стрела пробивает плечо. Больно. Но кажется, эта боль — лишь начало.

## Глава 33. Сложные решения

Запах чужака я ощутила издали.

Снег припорошил следы, и лишь на берегу реки, оттаявшем по недавней оттепели, виднелись полукружья подков.

От чужака пахло сталью и дымом.

И невольно запах этот вызывал смутный потаенный страх. Шерсть на медвежьей шкуре подымалась дыбом, а сама она потяжелела, норовя пригнуть к земле.

Нет. Я давно уже не примеряла обличье медведицы, и если поначалу оставаться человеком было сложно — лес манил, а Горелая башня представлялась едва ли не клеткой, то сейчас я привыкла. И к башне. И к одежде. И к обуви.

Ступни мои стали мягче.

А кожа на руках посветлела. И ногти утратили звериные плотность и остроту.

Пожалуй, если бы не шкура, плащом лежавшая на моих плечах, меня можно было бы принять за обычную женщину. И я, отмечая каждый прожитый день зарубкой на дверном косяке, радовалась.

Время шло.

И судьба была ко мне милосердна.

Сны и те отступили, позволяя поверить, что у меня получится. Вот только одиночество порой было невыносимо. И я, пытаясь стряхнуть липкую тоску, выбиралась из Горелой башни, бродила окрест, слушала птичьи сплетни.

И вот наткнулась на чужака.

Он держался середины реки, скованной толстым льдом, и мохнатая коренастая лошадка ступала неторопливо. Седельные сумки были велики, а в руке чужак держал копье, украшенное тремя волчьими хвостами. С притороченного к седлу щита скалилась белая волчья голова.

Добравшись до излучины, всадник спешился, ослабил подпругу и уздечку снял. Он был деловит и нетороплив, но вскоре на берегу уже горел рыжий костер, облизывал шершавые бока котелка, в котором плавился снег. Всадник же растер лошадь досуха и повесил на шею торбу с зерном. Вот только ела она, то и дело вскидывая голову, всхрапывая. Верно, доносил ветер мой медвежий запах.

Мне же тянуло дымом.

И хлебом.

Кашей, которую он варил, весело напевая что-то под нос.

Он был не молод, но и не стар. Борода его была рыжей, а волосы, выбившиеся из-под шапки — черны, как смоль.

— Эй, — встав ко мне спиной, крикнул всадник, — выходи, кем бы ты ни был!

Он чуял меня.

— Выходи! Не обижу!

И я выглянула из тени.

— Здравствуй, — сказала, пробуя собственный голос на вкус. Уже много дней мне не с кем было разговаривать.

— И тебе доброго дня… ты заблудилась? — он скинул шапку и запустил пятерню в черно-рыжие, словно подпаленные, лохмы.

— Нет.

— Ты здесь живешь?

— Недалеко, — я разглядывала чужака, а он — меня. И в его глазах не было удивления.

— Спускайся, — предложил он. — Каша готова. И хлеб есть. Не побрезгуй уж.

— Кто ты?

— Человек. Слуга кёнига. Добрый сын. Верный муж. Заботливый отец. Всего понемногу. А если ты об имени, то называй меня Гирко. Садись к костру, гостьей будешь.

Он подал мне деревянную миску, расписанную нехитрыми узорами, и ложку.

— Аану, — я присела на коряжину и ноги поджала.

— И давно ты здесь обретаешься?

— С лета.

Крупяная каша обжигала нёбо, и вкуса не имела, но я заставляла себя тщательно пережевывать ее, стараясь отрешиться от иных, куда более привлекательных запахов.

Всхрапывала лошадка.

Что-то напевал Гирко.

И громко стучало его сердце.

— Скажи, Аану… — он не спешил садиться, но, скинув тяжелую волчью доху, кружил по поляне. В глубоком снегу оставались следы, словно пробоины.

И грязь.

Я же следила за гостем.

— Скажи, Аану, — остановившись, Гирко мазнул по мне взглядом и поспешно отвернулся. — Не видала ты тут, часом, человека…

— Видала. И вижу.

— Кого?

— Тебя.

Он хохотнул, показывая, что понял мою шутку.

— Нет, не меня, другого…

— Какого?

Каша остывала и застревала в зубах. А вопросы мне не нравились.

— Людей здесь много… охотники вот… — я отставила миску, раздумывая над тем, что пришла пора распрощаться с гостеприимным чужаком. — Или странники…

— Странники, значится… дорога ведет, дорога прядет, а уж куда выведет… или на кого, — Гирко принял миску, которую я вернула с поклоном. — Тот, о ком я спрашиваю, черноволос. И черноглаз. Он не высок, не выше меня. И шапки не носит, а волосы в семь кос заплетает… видела такого?

— Нет, не попадался.

— Точно?

— Я бы запомнила.

Я поднялась. Светлыми стали глаза Гирко. И застыла улыбка на его лице.

— Погоди, Аану, — он вдруг оказался рядом и схватил меня за руку, сжал, еще не причиняя боли, но показывая — способен и на нее. — Не спеши, гостья нежданная… значит, не видела?

Смазанные барсучьим жиром пальцы легли под подбородок, заставляя задрать голову.

— Нет.

— Плохо, — Гирко уже не улыбался — скалился, оттопырив нижнюю губу. — Тогда… не встречала ли ты часом башни… старой… белой… горела она, но обгорев, стоять осталась.

— Нет.

— Врешь, — с тем же оскалом произнес Гирко.

— Отпусти.

Я рванулась, но он держал крепко. Смотрел. Рассматривал.

— Ты красивая… — Гирко откинул капюшон и провел большим пальцем по шраму. — Попорченная слегка, но все равно красивая…

Его пятерня вцепилась в волосы и дернула.

— Значится, не видала башни?

— Нет.

Он тянул, заставляя меня запрокинуть голову.

— Знаешь, как про баб говорят? Волос долог, ум короток… а памяти вам боги и вовсе недодали.

Гирко вдруг оттолкнул меня, но поводок собственных волос не позволил отступить далеко.

Подножка.

И я оказываюсь на снегу. А Гирко наваливается сверху, всем своим весом к земле прижимая.

— Сейчас… сейчас… — его колючая борода царапает мне шею, а пальцы свободной правой руки сжимают грудь. — Поиграем…

Я пытаюсь выскользнуть, а он лишь смеется. Отпускает и наваливается.

И давит.

Елозит влажными губами по лицу, дышит перегаром, табаком, дымом и недавно съеденной кашей. Оставляет на щеках мокрые следы.

— Пожалуйста…

От страха и отвращения я замираю, теряя способность дышать. Повторяю только:

— Пожалуйста, пожалуйста…

А Гирко сопит. И кусает меня за шею. Впивается в ворот платья, рвет… того платья, которое привез мне Янгар, чтобы я осталась человеком.

И страх уходит.

— Отпусти, — я цепляюсь за ошалелый масляный какой-то взгляд.

В этом человеке нет безумия: он точно знает, чего хочет. И идет навстречу желаниям.

Ему плевать, что он причинит мне боль.

Ему даже хотелось бы ее причинить.

— Ты… перестань. Ишь вылупилась. — Гирко отстраняется и бьет меня по губам. — Прекрати.

Я вижу его душу, не больную, но подгнившую, как яблоко, которое слишком долго лежало на земле. И на подмокших ее боках уже проступают бляшки плесени.

— Зенки закрой, а не то хуже будет…

…жена Гирко его боится. И он поддерживает в ней страх пощечинами, тычками, ударами ремня по спине и животу. Всегда неожиданными. Никогда без причины. Но ей не удается угадать эту причину.

…он бережет ее лицо и руки, ведь соседи считают его хорошим мужем, заботливым. А она никогда не откроет рта, чтобы рассказать правду. Страха в ней слишком много.

…и он выел красоту жены, состарил до поры. И ее же сделал виноватой.

— Дура криворукая… — говорит он, всегда шепотом, ласково даже, а потом бьет, исподтишка, наотмашь. И жена падает, привычно сжимаясь в комок. Она давно уже не плачет — слезы его только раззадоривают. Ему не хватает их, Гирко чувствует себя обманутым и снова бьет, уже словом. Он высмеивает женщину, наслаждаясь беспомощным растерянным выражением ее глаз.

…у жены подрастает дочь. Гирко нравится думать, что дочь принадлежит только жене. Почему? Он не рискнет признаться в этом даже себе. Пока.

…и всего-навсего смотрит…

…балует девочку подарками… говорит, что любит ее…

…и вправду любит.

…он и жену любил когда-то… когда она умела плакать.

Я не смогла смотреть дальше, отвернулась. И Гирко, взвыв, отвесил мне вторую пощечину. Из лопнувших губ пополз кровяной ручеек, тоненький, сладкий.

— Ты… ты… тварина.

— Ты мерзок, — сказала я, слизывая кровь. И руку его стряхнула без труда.

— Пожалеешь… — он добавил несколько слов покрепче. — Я ж тебя…

И нож достал.

Острие уперлось в щеку.

— Разрисую так, что…

— Отпусти.

Я не ощущала боли или страха. Осталось лишь непередаваемое отвращение, которое заставило меня закрыть глаза и потянуться к шкуре. А та отозвалась на прикосновение легко, словно только и ждала этой моей просьбы. Знакомое тепло окутало меня. И тяжесть медвежьего тела легла на плечи.

— Ты…

Человек.

Грязный, что телом, что душой… пятится к костру, размахивая ножом. От него несет страхом, тем самым, который ему самому казался вкусным. И разве не справедливо будет воздать ему по заслугам?

Ударом на удар?

Болью за боль?

— Прочь! — взвизгнул Гирко, упираясь спиной в обындевевший ствол березы. — Пшла прочь!

Лошадка его хрипела и рвалась с привязи. И я освободила ее.

— Ты…

Я.

Аану Каапо.

Хийси-оборотень.

— Прочь!

Я подходила к нему не спеша. И снег скрипел под весом медведицы.

Ближе.

И еще… не спуская взгляда.

Выпивая страх, такой сладкий… втягивая запах. Улыбаясь.

Гирко не выдержал. Разжалась рука, и клинок разломил тонкую пленку наста. А человек побежал. Он спешил, проваливался в глубоких сугробах, барахтался в снегу… я же шла по проложенному им рыхлому следу.

Медленно.

Но с каждой секундой все быстрее. Погоня неожиданно увлекла меня.

Она и запах страха.

Тень, прилипшая к лапам, скользила, указывая мне путь.

Быстрей, Аану.

Уйдет ведь.

Доберется до кромки леса, той, где из-под снежных шуб торчат молодые хлысты осин, а там и до поля, или дороги…

И пускай. Ты позволишь ему поверить, что спасение рядом, что оно возможно, и лишь когда вера его окрепнет, ударишь.

Он же бил других, тех, кто слабее.

Свою жену.

И не только ее… я ведь не первая, кто встретился на пути Гирко…

Заслужил он.

Я нагнала Гирко на окраине леса и позволила выйти за частокол осин. Белое снежное поле полыхнуло под солнечным светом, ослепило на миг, и я зажмурилась.

А когда открыла глаза, то…

…стой, Аану.

Ты можешь пересечь эту границу. И догнать беглеца ничего не стоит.

Ударить.

Опрокинуть на белый снег.

И за горло схватить, сжать зубы. Твои клыки пробьют и кожу, и гортань. Хрустнет шея. И кровь польется… сладкая, вкусная.

А потом, до того, как замрет его сердце, ты вскроешь когтями грудную клетку.

И попробуешь, наконец, каково оно на вкус.

— Нет, — я стряхнула наваждение, отступая в тень елей. Груженые снегом, они клонились, цеплялись друг за друга лапами, пытаясь устоять. И босые мои ступни обожгло холодом.

Нет больше красных сапожек на серебряном каблучке.

И рубахи, расшитой солнечными узорами.

Платья… мягкой байковой шапочки…

…меня-человека?

Я опустилась на снег, кутаясь в медвежью шкуру, и заплакала. Не от жалости к себе, но от страха: сегодня я едва не нарушила условие.

Еще немного и…

…слезы застывали на щеках.

А я снова теряла способность ощущать холод. И съеденная каша комом застыла в желудке. Она не в силах была утолить того, иного голода, который вернулся ко мне.

Ночью я вновь видела сон.

Я лежала на груди Янгхаара, вслушиваясь в голос его сердца, которое не желало оставаться запертым. И я, обнимая мужа, мечтала о том, чтобы он умер.

Перед рассветом сон отступил.

А меня охватила странная тревога, словно то мое, потаенное, желание было услышано и вот-вот исполнится. Но разве возможно подобное?

Не знаю.

Рассвет был алым, словно на небо плеснули крови.

А в условленный день Янгар не вернулся.

И на следующий тоже…

…я продолжала ждать. Вот только рассветы по-прежнему были красны.

## Глава 34. Подвалы

Вывернутые руки уже не ощущались, а вот спина горела. И каждый вдох давался с боем. Воздух был душным, спертым. Марево колыхалось над раскаленными углями, и пот выедал глаза.

— Жив еще? — могучая рука Ину вцепилась в волосы, дернула, выворачивая шею. И Янгхаар стиснул зубы, подавляя стон.

— Жив, змееныш… крепкий, — Ину плеснул воды в лицо. — Ну и надо было тебе со мною воевать?

В его голосе больше не было гнева, лишь мрачное удовлетворение. Тридуба поднес к губам чашку и позволил напиться.

— И гордости поубавилось…

Сам бы он отказался принять воду из рук врага.

И зря.

Главное — выжить. А там уже Янгар сочтется.

— Глазищами не сверкай, — Тридуба хлопнул по щеке, вроде бы легонько, но подзажившие губы лопнули, наполняя рот сладковатой кровью. — Сам виноват…

— Ты… — говорить было еще сложнее, чем дышать. Ребра натянули кожу, еще немного и треснут швы старых шрамов, сползет шкура, не дождавшись палача. — Ты… сжег мой дом.

— Было такое, — согласился Ерхо Ину.

— Дважды.

Воцарилось молчание.

Слышно было, как гудит пламя в камине, широком, на всю стену. И похрустывают, рассыпаясь угли. Железо поет, готовое боль причинить.

— И такое было. Признаю, — Тридуба отошел к столу, накрытому белой скатертью.

Стояли на нем чеканные кубки. И блюда с жареными куропатками, копчеными угрями, паштетом, ломтями темно-желтого сыра… возвышался в центре кувшин с высоким горлом.

— Виниться не стану, — хлопнула плеть по краю стола, и зазвенели кубки. — Но я рад, что ты не издох. Глядишь, и выйдет договориться… где Печать?

Янгхаар промолчал.

— Опять запираешься? Ну это не надолго… спрашивать-то по всякому можно. И я спрошу, не сомневайся.

Спросит.

Смерть не будет легкой, но Янгхаар не боится смерти.

Вот только маленькая его медведица зря будет ждать. Решит, верно, что Янгар вновь ее бросил…

— Ну?

Плеть Ину обожгла кожу.

— Ты… предатель… — Янгхаар заговорил не от боли, но потому, что должен был сказать, пока еще может. — Мой отец… тебе верил. Помнишь Сеппу Уто?

Помнит.

И не отворачивается, пряча тени в глазах, но прямо глядит, с улыбкой.

— Ты его убил?

— Я.

— За что? — Янгхаар смежил веки, позволяя себе глубокий выдох. Пальцы впились в скользкую веревку. Натянулись жгуты мышц, поднимая тяжелое тело. Вдох.

И медленный выдох. Ребра сжимаются, еще немного и треснут, осколками раздирая легкие.

— Змееныш, — Тридуба налил вина, но пить не стал, плеснул на огонь. И зашипели алые угли. — Ты на него не похож… глаза только, но мало ли черноглазых? А ты умер давно.

Ерхо Ину, разломив куропатку, медленно выбирал косточки, выкладывая на край чеканного блюда. Желтый жир полз по пальцам, и Тридуба пальцы облизывал, причмокивая. Черная его борода лоснилась, а щеки были красны.

— Но выходит, что не умер… приполз назад. Чего ж тебе тихо-то не сиделось? — он подхватил с блюда горсть моченой клюквы и, забросив в рот, зажмурился. — Кислая… хочешь? Да нет, тебе не положено.

— За что? — повторил Янгар вопрос.

— А какая разница-то? За то, что нагл был не в меру. Или за то, что думал, будто бы ему позволено больше, чем мне… или за то, что силой вашей пользовался безоглядно… земли мои забрал… и жилы золотые увел… да и мало ли. Змееныш, было бы желание, а повод найдется.

Ерхо Ину снял с пояса кошель, который с тяжелым звоном упал на столешницу, отправил следом кинжал в узорчатых ножнах и палаш, в могучих руках Тридуба казавшийся игрушечным. Неторопливо расстегнул сам пояс, широкий, из толстой турьей кожи, которую срезают с хребта еще живого зверя, и пробежался пальцами по серебряным бляхам.

Взвесил в ладони.

— Говори, — приказал.

— Не могу, — Янгхаар попытался приподняться для нового вдоха. — Не помню. Мал был.

— Врешь.

Пояс отправился на стол.

И верно. Слишком он тяжелый, таким и зашибить можно с неосторожного удара. А Ерхо Ину не желает быстрой смерти.

Ему в радость упрямство Янгхаара.

Тридуба снял халат, оставшись в одной рубахе. Она обтягивала могучее тело его, пропитываясь потом, и под подмышками расцветали круги. Спереди на рубахе виднелась россыпь алых пятен, не то от клюквы, не то от вина. И Янгхаар с тоской подумал, что очень скоро эти пятна затеряются среди других.

— Глупец, — жирная ладонь Ерхо Ину пригладила всклоченные волосы. — Я ж все равно узнаю. Шкуру спущу, а узнаю.

— Спускай.

До него уже спускали…

— Больно будет, — Тридуба взялся за любимую плеть.

— Потерплю.

Терпел.

Сколько?

Долго.

Боль была рваной. Она отступала, позволяя почти выскользнуть из кровавого тумана, глотнуть воды, которую подносили к губам, осознать себя. То вдруг накатывала душной волной, из-под которой Янгхаар безуспешно пытался выбраться. Порой он вовсе проваливался в забытье, и тогда Великий Полоз нежно сжимал его в своих объятьях. Живая колыбель змеиного тела дарила прохладу и ощущение надежности. Янгхаар трогал крупные ромбовидные чешуйки, радуясь тому, что все на месте.

Ни одной не достанется Ерхо Ину.

Иногда Полоз отпускал его в тот, почти полустертый сон, где Янгар был счастлив. И он вытягивался на росистой траве, запрокидывал голову, любуясь небом. А кто-то близкий и родной расчесывал волосы.

— В них столько дыма, — жаловалась женщина с руками, покрытыми золотой чешуей.

— Выветрится, — Янгар ловил эти руки, а они не давались.

И лишь пальцы касались его губ, стирая корку сукровицы.

— Не спеши… еще срок не вышел, — просила она.

Его маленькая медведица?

Почему она не желает показаться?

— Видишь? — возражал Янгар, снимая с груди зеленый камень на веревочке. Он подносил его к глазу, а второй прищуривал, и голову задирал, до боли в шее. Дыра в камне ловила солнце. И сам он наполнялся ярким, горячим светом. — Теперь лето со мной.

— Глупый…

Ее смех звучал в ушах, даже когда забытье отпускало. Тогда Янгар вываливался в душный смрад подвала. Он наново ощущал изодранное тело, стискивал зубы, сдерживал стон и заставлял себя улыбаться.

Тридуба это злило.

— Где? — вопрос всегда один и тот же.

— Не… не… з-снаю, — его собственная речь становится похожей на змеиное шипение. Язык сухой, распухший, царапает изодранное нёбо.

И в кровавом тумане плавится разум.

Вот Ерхо Ину с любимой плетью, которая порой сменяется каленым железом. Над жаровней воздух дрожит, наверняка, ему тоже больно.

— Где?

Железо прижимается к коже, дарит огненную злую ласку.

— Где?

— Н-не…

Ожоги расползаются, скрывая шрамы. И поверх них танцует нож.

— Я же обещал, что шкуру с тебя спущу, змееныш… где?

…лицо Ерхо Ину плавится, с него сползает кожа. И Янгар с удивлением видит перед собой хозяина.

— Сбежать думал? — смеется Хазмат, скалит желтоватые острые зубы. Десна его побелели, а на клыках застряли крошки жевательного табака. — Куда тебе бежать, мальчик?

Он тянется к Янгару, и в руках его — ошейник.

— Нет, — Янгар пытается отстраниться, но он связан, опутан по рукам и ногам.

— Да.

Раскаленная полоса обвивает шею. И громко щелкает замок.

— Никто не уходил от Хазмата! — хозяин весел. Он запрокидывает голову, и на горле его виднеется бурая линия шрама.

— Ты мертв!

— Ты тоже, — возражает Хазмат, трогая рубец руками. — Ты умер рабом. Моим рабом. И теперь принадлежишь мне…

— Нет!

— Тише, — смуглая ладонь Хазмата с внезапной нежностью касается щеки. От нее пахнет цветочным маслом. И Янгар тянется за этой ладонью, умоляя не оставлять его.

…не мужская — женская.

— Тише, — повторяет Пиркко, сменившая Хазмата.

Она без маски.

И лишь красная краска лежит на губах ее, яркая, словно рябина зимой.

— Зачем ты себя мучаешь? — Пиркко наливает в чашку вино и подносит к губам. Она без страха и отвращения касается грязных волос Янгара. Гладит его щеки, вытирает белоснежным рукавом испарину. — Пей.

Она держит чашу осторожно.

Терпелива.

Янгар пьет, пытаясь отрешиться от боли, которую испытывает его несчастное тело.

— Пей, бедный сын Полоза, — в синих глазах искреннее сочувствие. — Мне жаль, что так вышло.

Она наклоняется и шепчет на ухо, так, что никто больше не слышит.

Да и есть ли кто-то в подвале?

— Ты… поможешь? — слова даются с трудом. И голос сорван.

— Конечно, я помогу. Я пришла, чтобы помочь тебе.

— С…спасибо.

— Не спеши, Янгар, — Пиркко отставляет чашу. — Я не смогу тебя вывести отсюда. Как не смогу удержать руку отца. Он… сложный человек.

Она кладет пальцы на пятно свежего ожога, и поднимается на цыпочки, заглядывая в глаза.

— Скажи ему то, что он хочет знать.

— Нет.

— Скажи, — Пиркко нажимает, и тонкая корка сукровицы лопается. — Тогда тебя помилуют. Позволят жить… ты ведь хочешь жить?

Да. Кто не хочет жить?

— Конечно, я по глазам твоим вижу. Мой муж готов простить тебя…

Она улыбается уголками губ. И в глазах ее Янгхаар видит жадное животное желание. Пальцы же Пиркко раздирают раны.

— Ты хорошо выносишь боль, — признает она, вытирая руку о тот же, измаранный его потом рукав. — Но зачем, Янгар?

— Нет.

— Подумай. Отец не отступит, пока не узнает, где спрятана печать… и с каждым днем он будет все более и более настойчив.

— Нет.

— И Вилхо, глупый, думает, что папа старается для него… он позволит сделать с тобой все, что ему вздумается, — Пиркко не без труда поднимает железный прут, раскаленный добела. — Но если ты проявишь благоразумие, то…

Он пропадает в забытьи раньше, чем прут касается кожи.

— Потерпи, — ласковые руки лета забирают боль. И Янгар дышит.

Снова трава в россыпях ранних рос. И небо.

Жаворонок.

Аану.

— Ложись, — просит она, и Янгхаар подчиняется. — Все пройдет, мальчик… все пройдет… и боль забудется.

Ему все-таки позволяют обернуться.

Не Аану, но женщина с золотыми длинными косами. И глаза незнакомки желты. А тело ниже пояса змеиной золотой чешуей покрыто, тяжелой и прочной.

— Когда-то Великий Полоз полюбил смертную женщину, — сказала она.

— Тебя?

— Меня. Это было давно. Он украл мою юность. И разделил со мной зрелость. Выпил старость до дна, а сделав последний глоток, поймал душу, — она раскрыла ладонь, и Янгхаар увидел, что та почти прозрачна. Кожа женщины отливала серебром.

— Небесный кузнец сделал это тело. А мой муж отдал за него десятую часть всех подземных жил…

Волосы ее были холодны. И не волосы — металлические нити, тонкие, звонкие, но живые.

— Золото, — рассмеялась женщина, — Полоз подарил его мне. Ты храбрый мальчик… мы слышим зов твоей крови. Нашей крови.

В желтых очах змеедевы вспыхивает ярость. И гаснет.

— Потерпи, маленький змей. Все закончится.

— Я умру?

— Ты боишься?

— Нет. Не за себя…

— За ту девушку? У нее свой путь, но идет она ради тебя. В этом весь смысл, — золотые руки, покрытые узором мелкой чешуи, заставляют раны затянуться.

Во сне нет боли.

— И ты будешь жить ради нее.

— Мне не позволят.

— Позволят, — возразила змеедева. — Они слишком жадны, чтобы дать тебе умереть, не получив ответа на свой вопрос. И когда поймут, то…

…она не успевает сказать.

Золотые косы вдруг обвивают Янгхаара, словно пытаются защитить золотым же коконом от реальности. Но слишком зыбок его сон.

Вновь камера.

Каменная стена.

Вонь.

И пламя, что гудит в камине.

Кресло, которого прежде не было. И Вилхо, в нем сидящий.

— Он очнулся? — капризный голосок причиняет новые мучения, и Янгхаар открывает глаза. — Очнулся… вы должны были привести его в порядок. От него воняет.

И от кёнига тоже. Кисловатый запах болезни пробивается сквозь смрад, царящий в камере. Вилхо стал еще толще. Роскошный халат его, подбитый горностаем — Вилхо мерзнет, и руки кутает в горностаевой шали — не скрывает очертаний грузной его фигуры. Ткань забивается в складки тела. Опухшие ноги обернуты белым полотном. Мягкие руки лежат на животе. Ладони раздулись, словно у утопленника.

Лицо заплыло.

И глаз почти не видать.

Пиркко подает мужу кувшин с розовым маслом, но кёниг отмахивается.

— Почему он не говорит?

— Где Печать? — голос Ину доносится из-за спины. И Янгхаар успевает сжаться в преддверии очередного удара. Боль такая яркая.

…рыжая, как пламя, которое карабкалось по стенам его дома.

— Где?

Уйти не позволяют.

— Где?!

— Он должен заговорить…

— В д-доме… — получается расцепить спекшиеся губы. — В доме…

— Что он сказал? — кёниг подается вперед, едва не опрокидывает кресло. Он так увлечен и не видит, сколь брезгливо кривится нежная его супруга.

Еще один глупец, который верит, будто Ерхо Ину старается ради него.

Вилхо предначертано умереть.

И трон в Оленьем городе будет свободен.

— Он солгал, — отвечает Тридуба. — Тайника не было в доме.

— Т-ты н-не…

— Знаю. Твоя матушка была столь любезна, что рассказала правду. Туро Уто ушел с печатью и тобой в Белую башню. А вернулся уже без печати.

Мама… мама любила драгоценности и наряды. Зеркала.

Она не была злой.

И наверное думала, что может откупиться от беды. Отдать Печать кёнигу и получить взамен тихую, спокойную жизнь. Ей ведь обещали, что не тронут.

— Она не… з-снала…

— Зато ты знаешь, — спокойно отвечает Ерхо Ину и повторяет вопрос: — Где?

Боли слишком много.

И Янгар уходит от нее в теплые надежные объятья Великого Полоза. Его чешуя горяча, а глаза темны. В них Янгар видит сожаление.

Великий Полоз не способен помочь.

Пока.

Еще не время.

Но он придет… обязательно…

Янгар будет ждать.

И жить будет. Не ради мести и Полоза, но потому, что в Горелой башне ждет его маленькая медведица, которая обещала подарить сына.

Надо только выдержать.

## Глава 35. На краю

Несмотря на помощь рабов, Вилхо с трудом поднялся наверх. Лестница, ведущая в подвал, была узкой, сырой и с крутыми ступенями, которые ко всему потрескались. Каждый шаг Вилхо давался нелегко, он то и дело останавливался отдыхать, а рабы поспешно вытирали пот, разминали разбухшие ступни и узловатые колени, руками пытаясь изгнать дурную кровь.

Вилхо терпел.

И все же самый верхний пролет он не сумел преодолеть, так и повис в руках невольников, обхватив могучие шеи. Зависть кольнула: вот люди ничтожные, но полны они силы.

А Вилхо? Он благословен богами.

И Оленья корона сияет на его челе.

Многие земли лежат под его рукой. И бессчетно людей готовы исполнить его волю.

Но отчего тогда точит тело его неизвестная болезнь? Чем заслужил он подобное?

Рабы на руках подняли Вилхо и усадили в паланкин. Спеша услужить, они напихали под спину подушек, которые вдруг показались жесткими, словно камни, хоть и набиты были мягчайшим пухом. Одеяло же, брошенное на ноги, сделалось тяжелым. И вонь, от него исходивший, пробивался сквозь розовое масло, флакон с которым Вилхо держал у носа.

Но масло не помогало. Ни здесь, ни в пыточной… права была Пиркко, не следовало заглядывать туда… грязно… смрадно… и крови много. От вида крови подкатывала дурнота. А в ушах до сих пор стоял крик Янгара, звериный какой-то…

…надо было сказать, чтобы ему рот заткнули.

Хотя тогда он не сумеет ответить на вопрос, который Вилхо весьма интересен.

Плавно плыл паланкин, мелькали за шелковыми занавесями тени людей, которые, впрочем, не пытались приблизиться к кёнигу.

— Позволь разделить твои думы, муж мой, — Пиркко-птичка, устроившаяся в ногах, всегда заговаривала именно в тот момент, когда Вилхо готов был слушать. Она же, приподнявшись, поправила съехавшее одеяло и флакон забрала, сказав с укором. — Муж мой, верно, забыл, что от слишком резких запахов у него головокружения случаются.

Забыл. И вот вспомнил.

Покачнулся паланкин, поплыли перед глазами разноцветные пятна, и отступившая было дурнота вновь о себе напомнила.

— Ах, там было так душно, — крыло веера трепетало в умелых руках Пиркко. — Совсем нечем дышать… и это зрелище…

— Тебе не следовало ходить с нами.

— Следовало, — упрямо возразила Пиркко. — Разве не повелели боги жене ходить по следам мужа? И даже в места столь ужасные…

И вправду было жутко. Красный камень с черными прожилками строительного раствора, словно там, внизу, со дворца содрали шкуру побелки и росписей, обнажив голое нутро. Было оно красно, как у человека.

…человек висел на дыбе.

Уже давно висел, но, упрямец, отказывался говорить.

И спина его, давно ставшая открытой раной, гнила. На груди чернели ожоги. И кое-где, сквозь содранную кожу, проглядывала белая кость.

— Твой отец…

— Иногда чересчур усерден, — Пиркко накрыла ладонью руку мужа. — Он честный человек, но груб и не понимает, сколь тяжело тебе выносить подобное зрелище. Ты мягок сердцем. И жалостлив даже к тем, кто жалости не заслуживает.

Вилхо кивнул, благодарный супруге за понимание.

Он не слаб.

Он жалостлив. И добр.

Сердце мягкое, оттого и нервно трепыхается в груди, потягивает, покалывает, отзываясь на память.

— Не горюй, мой муж. Разве Янгхаар не заслужил подобной участи? Разве не пришел он к тебе, спрятав в рукаве нож? И да, он не ударил в этот раз, но лишь в этот… и неразумно было позволить ему попытаться вновь.

Кивнул Вилхо.

Все верно. И сам Янгхаар виновен в том, что очутился в подвалах Оленьего дворца.

— И разве сам он не отказался облегчить свою участь признанием?

И снова правду говорит Пиркко-птичка.

Молчал Черный Янгар.

Улыбался только. И насмешку видел кёниг Вилхо в той его улыбке.

— Когда же, — шепот жены мешался с резким запахом розового масла, которое осталось на ладонях. И Вилхо тер их, но не в силах был оттереть. И голова вновь кружилась, а дурнота того и гляди выплеснуться норовила. — Когда же он столь верен тебе, как желает то показать, отчего упрямится? Его отец отказал твоему отцу, хотя как верный подданный обязан был сделать все для своего кёнига. И лишь чудом удалось тебе дожить до нынешних лет.

Уже не шепот — звон.

Меди?

Или клинков, столкнувшихся в смертельной схватке. Сталь цепляет сталь, играет на булатных струнах. И голова Вилхо раскалывается от этой музыки.

А Пиркко, сжав ладонь до боли, продолжает.

— Муж мой, прости, но сердце мое переполняется болью, когда я думаю, что боги способны нас разлучить. Твоя болезнь уже не отступает. И самые умелые лекари не способны ее отогнать. Она рыщет, подобна зверю, терзает тебя, и меня лишает покоя…

Остановился паланкин.

А в комнатах душно.

Запретила Пиркко-птичка открывать окна, потому как сквозняки вредили ее дорогому мужу. А солнечный яркий свет вызывал у него головные боли. Велела разжигать камины и принести жаровен, поскольку только очищенный пламенем воздух был годен для слабых его легких.

Кидали в огонь ароматные травы, и терпкий их запах кружил голову.

Потом исходило тело.

И сбросив халат, Вилхо позволил рабам препроводить себя до ложа.

— Пусть бы донесли, — прощебетала птичка. — У тебя, мой муж, вновь ноги раздулись, надобно их беречь.

Она подала чашу и сама, без лекаря, вскрыла вену, выпуская черную дурную кровь.

— Я не позволю богам разлучить нас, — сказала Пиркко и в глазах ее блестели слезы. — Чего бы это ни стоило…

…есть средство, о котором Вилхо еще от отца слышал. Думал, что сказка, но… если жив последний из рода Великого Полоза, и стоит по-прежнему Белая башня, пусть бы и пытались ее сжечь, то, быть может, и тайник, в башне скрытый, существует?

А в тайнике, единственной надеждой, чудом, которым по недомыслию владел недостойный, лежит чешуйка Великого Полоза…

— Заговорит Янгар, — пообещал Вилхо, чувствуя, как перед злостью отступает боль. — Твой отец…

— Мой отец старателен, но… — Пиркко смежила ресницы, скрывая слезы. Знает птичка, как расстраивают они кёнига. У него от вида слез ее в желудке рези начинаются. — Но порой он излишне рьяно выполняет приказы… и вполне способен убить Янгара.

Она размотала белые полотна и бережно коснулась стоп. Кожа на них побелела и сделалась тонкой, чувствительной до того, что даже мягкие войлочные башмаки причиняли Вилхо мучения. Он и повязки-то терпел сугубо потому, что травяные мази приносили хоть какое-то облегчение.

— Ты же сам видел, муж мой, что Янгар уже почти мертв… еще немного, и ускользнет его душа в подземный мир, где самое ей место. Но… эта душа унесет с собой секрет Белой башни.

Пиркко вытирала ноги мужа и, зачерпывая костяной лопаточкой мазь, накладывала ее поверх белой кожи ровным слоем. Мазь воняла, но была прохладна.

И поддаваясь прохладе, Вилхо смежил веки.

— Янгхаар Каапо упрям, — сказала Пиркко, отставляя кувшин с мазью. — И с него станется умереть, не проронив ни слова. Он слишком ненавидит… отца… тебя… даже меня, хотя видят боги, что я желала мира с этим человеком.

Кивнул Вилхо, признавая за нею правду.

— Освободи его.

Эти слова Пиркко были столь неожиданны, что замер кёниг.

— Освободи, — повторила Пиркко, глядя в глаза. — Прояви милосердие… ты взял себе его земли, скот и золото. Печать и месть — вот все, что осталось у Янгара. И будь уверен, что он не отступит от мести, не отдаст тебе последнее сокровище. Однако он полагает, что умрет и тем держится. Заставь его жить. Его суставы вывернуты, его тело изодрано, а кости сломаны. Он нищ и бессилен. И останется калекой, если только…

Замолчала Пиркко-птичка, позволяя кёнигу самому додумать.

Янгхаар Каапо горд.

Не простит того, что с ним сотворили.

Новой мести жаждать будет. И пожелает вернуть былую силу, но ни один лекарь не способен помочь тому существу, которое видел Вилхо в подземельях.

— Отпусти его, — в третий раз повторила Пиркко. — И он сам приведет тебя к Печати.

Она была умна, маленькая птичка.

— Мой брат, Талли, хороший охотник, — она положила голову на колени мужа, и Вилхо нежно коснулся темных волос. — Он проследит, куда отправится Янгхаар Каапо. А за братом последуют люди отца…

И Печать Полоза обретет законного хозяина.

А Вилхо станет здоров.

Это ли не справедливо?


Янгхаар больше не знал, жив ли он.

Боль.

…и зеленая трава.

Боль.

…синее-синее небо. Жаворонок падает, словно камень.

Снова боль и ничего, кроме боли, даже там, на иной стороне мира…

— Где?

Спекшиеся намертво губы, которые не пропустят слова, хотя Янгхаар сказал бы… уже сказал бы, только пусть оставят его, позволят просто умереть.

И стыдно за слабость.

— Танцуй… — Хазмат с копьем сам выплясывает у столба, он обнажен, и сухое тело его покрыто множеством шрамов.

— Это мои шрамы!

Хазмат хохочет и, направляя острие в грудь Янгара, повторяет:

— Танцуй!

— Где Печать? — голос Ерхо Ину пробивается в видение. И черная плеть змеей обвивает шею, где не осталось ни клочка целой кожи. — Отвечай, змееныш…

И плеть сползает по груди, разрастается, превращаясь в Великого Полоза. Стыдно смотреть ему в глаза, но Янгар не способен отвернуться. И Полоз обвивает правнука.

В коконе тепло.

Надежно.

И раздвоенный язык касается щеки Янгара.

— Я жив, — получается сказать, пусть бы два эти слова и забирают остаток сил.

— Ты жив, — отвечает ему змеедева.

Ее косы паутиной рассыпаются по траве. Пойманные ромашки наливаются золотом, меняются сами травы, и вот уже нет неба, но есть выложенный синим камнем потолок пещеры.

— Потерпи, малыш. Скоро все закончится.

— И я останусь здесь?

С ней можно говорить. И боли почти нет. Только слепят глаза алмазные чешуйки змеедевы.

— Нет, — качает она головой. — Тебе еще рано.

— Я не хочу возвращаться…

…сияют камни на перстнях, которые слишком тяжелы для тонких пальцев матери. Она же снимает с полки очередной ларец, каменный, с высокой крышкой, на которой свернулся кольцом змей. Мама прикасается к нему с опаской.

— Что выбрать? — она садит Янгара на колени, и он, зачарованный драгоценными россыпями, пытается считать камни.

Умеет до десяти.

И дважды до десяти… и потом устал загибать пальцы. Но что-то важное ускользает из памяти. И Янгар задирает голову, силясь рассмотреть мамино лицо. Вот только взгляд останавливается на красном пятне.

— Ты платье вымазала, — говорит Янгар, трогая его.

Липкое. И пахнет нехорошо.

— Ничего, дорогой, мне уже не больно…

Он вдруг вспоминает и, спохватившись, что уже поздно, даже понимая, что уже поздно, спешит сказать:

— Я спасу тебя.

— Не потеряй, — качает головой мама, вкладывая в ладонь камень, не драгоценный, но темно-зеленый, с золотыми искорками и дырочкой, сквозь которую видно солнце.

— Я спасу тебя…

…где?

У боли тоже есть порог.

И за ним Янгара не станет. Его подводят к этому порогу, но уйти не позволяют. Держат на краю.

— Не спеши, малыш… — новый голос, но такой знакомый, родной. — Выпей… вот так, малыш, глотай. Осторожно.

Горькое.

И травяное, со знакомым кисловатым послевкусием.

— Потерпи, уже все закончилось.

Неправда!

— Тихо-тихо… я тебе не враг.

Янгар помнит.

Друг.

Толстый каам с обрезанным именем, которое дают изгнанникам. Но он сам ушел, пытаясь понять, кем же является. И просил забыть о мести. Янгар не послушал.

— Просто поспи, ладно? Попытайся хотя бы…

Сон от трав тягучий. Сквозь него Янгхаар слышит звуки. Скрип колес. И лошадиное ржание. Голоса… больше не задают вопросов.

Качает.

Колыбель выстлана мягким мехом. От него тоже пахнет травами. Мех порой раскрывают и тогда возвращается боль. С нею приходит Кейсо. Он уговаривал потерпеть. И наново сдирал кожу…

…повязки.

Они прилипали к ранам, которых было слишком много, чтобы они могли зарасти сами.

Было тяжело.

Дышать.

Пить.

Глотать густой, вываренный бульон, которым Кейсо отпаивал с ложечки, как младенца. Даже просто находиться в сознании сколь бы то ни было долго, оказалось непосильным почти делом.

Боль заглушала все.

И травы Кейсо помогали слабо.

А потом, когда Янгар почти смирился с тем, что так будет всегда, к нему прикоснулись другие руки. Они были холодны.

И такой родной голос произнес:

— Не уходи. Пожалуйста.

## Глава 36. Нити судьбы

Я знала, что люди жестоки. И что порой жестокость их лишена всяческого смысла, но это…

…их я увидела издали.

Белое поле, лиловые тени, словно кружевная шаль.

Кромка леса. Ели. Осины, чьи ветки украшают ледяные ожерелья. И весеннее, все еще робкое солнце, забравшееся высоко.

Дорога.

Серая полоса где-то у самого горизонта.

Я смотрю на нее до рези в глазах. Какой уже день я выхожу сюда и, присев на вывернутую осину, жду… с каждым днем ждать все сложней.

И голосок сомнений шепчет, что, верно, Янгар уже не вернется. Да и зачем ему? Он нашел себе другую женщину, красивую и… живую.

А я?

Я вот сижу, глажу обындевевший ствол, не ощущая ни холода, ни боли, пусть бы ледяное крошево и расцарапало ладонь. Мои руки грубы, а ногти желтеют. Лицо перечеркнуто шрамом, а на плечах проклятьем лежит медвежья шкура.

Сумею ли избавиться от нее?

Осталось не так долго, но… кем я стану после?

И все же я приходила на окраину леса, садилась и ждала…

…дождалась.

Лошадка брела, проваливаясь в сугробы по самое брюхо. Она была невысока и лохмата. В гриве ее застряли колючки репейника, а гнедую шкуру украшали шрамы. Грязный хомут был слишком велик для нее, а массивные дровни и вовсе казались неподъемными. И все же лошадка брела.

Тащила.

И человек, который шел рядом, марая белизну поля цепочкой свежих следов, придерживался рукой за оглоблю.

Его я узнала сразу, пусть и был он облачен не в шелковый халат, а в косматый овечий тулуп. Правда он был подпоясан широким алым поясом, а лысую голову прикрывала высокая кунья шапка, лихо заломленная на левое ухо. Кейсо ступал легко, будто бы и не было сугробов. И лошадку, когда та останавливалась, тянул вперед.

— Эй, — завидев меня, Кейсо остановился. — Госпожа медведица, покажись.

Я вышла из тени.

Не к нему, но к тому, кто лежал на дровнях, укутанный в меховые одеяла.

Бежала?

Летела по снегу. А он, цепляясь за длинный мех моей шкуры, делал ее невыносимо тяжелой, словно тянул обратно, в лес.

— Помоги, — попросил Кейсо, отступая. И лошадка, вдохнув звериный мой запах, попятилась. И была остановлена твердой рукой. — Если можешь, помоги ему. Пожалуйста.

Как?

Я вглядывалась в такое родное лицо и кусала губы, пытаясь не расплакаться.

Кто сделал это?

И за что?

— Он сильный мальчик, — теплая рука Кейсо нашла мою ладонь. — Он выкарабкается. Нужно только помочь немного…

…его сердце стучало медленно, тяжело.

И запах крови, свежей и старой, пропитавшей повязки, дурманил.

Я сглотнула слюну.

— Нам некуда больше идти, — Кейсо пытался поймать мой взгляд. — У него столько врагов, что… добьют.

…и я не друг.

Я хийси-оборотень, нежить.

И солнце слепит мне глаза, а в голове одна-единственная мысль: Янгхаар Каапо все равно умирает. И смерть его мучительна. Разве не милосердно было бы отпустить его.

Я сумею убить быстро.

И сердце будет сладким… слаще меда…

— Нет, — сказала я себе.

А Кейсо только хмыкнул и, вцепившись в поводья, потянул лошадку назад. Она пятилась по собственному следу.

— Стой, — я понимала, что это правильно.

Они должны уйти.

Оба.

Слишком много ран. Крови. Искушение, преодолеть которое я не сумею… и однажды убью.

— Ты… — мне сложно смотреть в глаза человеку. — Ты не должен оставлять нас наедине.

Кейсо кивнул.

Понял?

Вряд ли. И я не знаю, как рассказать о том, что испытываю. Гнев. Жалость. Страх оттого, что Янгар умрет здесь, на поле, не дождавшись помощи. И ужас при мысли, что, помогая, сама убью его.

— Я слышу его сердце, — не удержавшись, я коснулась темных волос. — И помню вкус его крови. Мне… сложно. Если я пойму, что мне… слишком сложно, я уйду.

— Спасибо.

Пожалуйста.

В Горелой башне хватит места для всех.

— Медведица, — Кейсо повис на поводьях, удерживая лошадку, которая трясла головой и всхрапывала. — По нашему следу идут. И можно ли сделать что-то… чтобы не дошли?

Я кивнула: и делать ничего не понадобится. Горелая башня спрятана за заговоренными тропами. Кого бы ни послали по следу Янгара, он уйдет ни с чем.

При мысли об этом я испытала злую радость.

Тем вечером душа Янгхаара Каапо едва не покинула тело. Тем вечером я, глядя в безумные беспамятные глаза, умоляла бездну, в них живущую, дать Янгару сил. И та откликнулась.

— Ты… — он произнес лишь это слово.

— Я, — ответила я, наклоняясь так, чтобы коснуться израненных губ.

Я не стану брать его кровь.

Мне просто нужно знать, что Янгхаар Каапо будет жить.

Губы его были теплыми.


— Он был… забавным, да, — Кейсо сидел на корточках, с трудом удерживая собственное неповоротливое тело на весу. — Диким совершенно.

Перед каамом лежала груда еловых веток, которые он очищал от игл. Иглы складывал в высокую ступку, стенки которой уже позеленели от травяного сока.

Я ломала освобожденные от игл ветки. Позже они отправятся в стеклянный шар, на дно которого Кейсо нальет воды, сыпанет белых кристаллов, а затем, закопав шар в угли, будет сидеть всю ночь, поддерживая в очаге правильный жар. К утру в шаре останутся выплавленные ветки и желтая, тягучая, словно мед, жижа.

— Все думал, убить меня или не стоит.

— Зачем убить?

Кейсо добавит в жижу березового дегтя и синей глины, которой еще оставалось на дне холщового мешка, одного из многих, привезенных каамом.

— Просто так. У меня была лошадь, а у него не было.

— И это повод?

— Убивают и за меньшее, — он тщательно перемешает смесь, цвет которой сделается бурым, словно грязь. И вонять она будет грязью. А Кейсо, вооружившись костяной лопаточкой, будет размазывать жижу по ранам Янгара.

Только сначала повязки снять придется.

— А кроме лошади, сама считай: одеяло теплое, плащ, котелок, съестного немалый запас, — он перечислял спокойно, с улыбкой. — И монет при себе я имел.

— И ты позволял ему…

— Почему нет? Каждый сам выбирает свою дорогу.

Повязки приходилось размачивать, подолгу, и снимала я их осторожно, но ему все равно было больно. И Янгар выпадал из забытья. Он пытался отстраниться, отвести мои руки, не понимая, что собственные его закованы в колодки лубков. И шею вытягивал, хрипел.

А я старалась не поддаваться жалости.

Под повязками собирался гной.

И сами раны, не смотря на все усилия каама, не спешили рубцеваться.

— Нет, убить себя я бы не позволил, но разочаровался, да… — Кейсо, взвесив ступку в руке, ставит ее на колено. — А он предложил мне награду. Сам оборванец, но уверен был, что станет великим… стал.

Тишина длилась недолго.

Трещало, обгладывая ветви, пламя. Поскрипывали ставни. И сама Горелая башня кряхтела, жалуясь на весеннюю сырость. Трехдневная оттепель подтопила ледяные оковы, и по стенам поползли первые талые слезы. Сырость пробивалась внутрь башни, и на ступенях появились лужицы. К рассвету они превращались в ледяное кружево, но к обеду вновь истаивали.

— Первые свои честные деньги… — Кейсо искоса смотрит на меня, но я молчу, готовая слушать. И он кивает, отчего подбородков становится больше, они наползают друг на друга, как грибные наплывы на коре дерева. — Городок был… побережье… гавань… и бои, на которых любой выступить может. Он и полез… думал, что лучший боец. И был лучшим.

Он нежно касается стянутой повязками руки, которая — Кейсо этого не говорит, но я и сама понимаю — больше никогда не удержит меча. Каам сумел собрать кость. И саму руку сохранил, что уже чудо. Но пальцы раздроблены.

Разодраны суставы.

Всякий раз, начиная думать о том, что сделали с моим мужем, я почти теряла разум. И шкура прикипала к плечам, уговаривая поддаться этому гневу.

Убить.

Даже не его, но тех, кто…

…и Кейсо, остро ощущая это мое состояние, говорил. А я слушала.

— …и вот он получил горсть медяков. Целое состояние, — Кейсо улыбается тем воспоминаниям, которые светлы. — И все это состояние спустил на цепь. Такую, знаешь ли, госпожа медведица, солидную золотую цепь с мой палец толщиной.

Кейсо вытягивает пухлый палец с содранным ногтем.

Его не пытали.

Просто заперли. Просто собирались убить. А затем просто открыли дверь камеры, швырнули то, что некогда было моим мужем, и сказали:

— Иди.

И он ушел.

Только прихватил свои травы, благо, не нужны они были Ерхо Ину, новому хозяину дома.

Он и на лошадку расщедрился…

…сволочь.

— И в цепи той, — ступка елозит по колену, и зеленый сок въедается в камень пестика. — Камни драгоценные. Огромные такие лалы. А стоила вся эта красота ровно столько, сколько у него с собой было. И вот появляется он. Голодный, как обычно. В драных сапогах. В куртке, которая латаная-перелатаная, но зато с цепью. И собой горд неимоверно.

— Она не настоящая была?

— Конечно, госпожа медведица. Медь позолоченная. А камни — стекло. Я пытался объяснить, но где там… разве ж малыш от такой красоты откажется? Или поверит, что его обманули?

— Я… с-знал… — этот шепот едва не потерялся в шелесте огня.

— Знал он… — ворчит Кейсо, подхватывая ступку. — Знал… бестолочь ты этакая. Убить тебя мало…

Черный Янгар попытался улыбнуться.

В глазах его я видела боль.

И еще нежность.

— Ты… — он произнес это отчетливо. — Привез меня домой?

Кейсо, глянув на меня, ответил:

— Да.

Этой ночью каам нарушил данное мне слово, оставив нас с Янгаром наедине. И я, сидя на краю постели, вычесывала из черных волос последние чешуйки крови, пыталась заглушить голос его сердца.

А он просто смотрел на меня.


Янгхаар Каапо любил жизнь.

И цеплялся за нее, день ото дня вытягивая самого себя из колодца болезни. Он злился. И злость оставляла следы на его лице.

Он поджимал губы, сдерживая голос боли.

И пытался притвориться, что вовсе ее не чувствует. Но теперь я слышала его. А он, верно, слышал меня, потому что каждый вечер — лишь наступали сумерки, и Кейсо исчезал — шептал:

— Уходи, моя маленькая медведица.

— Нет.

— Уходи, — Янгар пытался встать, опираясь на искалеченные руки, шипел, кривился и встряхивал головой. — Уходи… не пощадят же… отпустили… им Печать нужна… поэтому и…

— Не уйду.

Здесь мой дом, единственный, который настоящий.

И здесь мой муж.

— Глупая, глупая медведица, — Янгхаар пытался сжать мою руку.

— Глупая, — соглашаюсь с ним.

— Я поправлюсь.

— Конечно.

— Нет, я совсем поправлюсь. Только до Печати доберусь… им она нужна… поэтому выпустили, чтобы привел…

Его шепот сбивается. И вот уже слов не различить. Янгхаар Каапо беседует уже не со мной, но с кем-то скрытым, чье присутствие я ощущаю кожей. И шерсть на шкуре дыбом становится, растут клыки и когти, но я заставляю себя успокоиться.

— Я отомщу, — это обещание звучит в полной тишине, и то, запредельное, чуждое даже для меня, удовлетворившись услышанным, отступает. Но Янгар повторяет вновь:

— Я отомщу…

А я, присаживаясь на пол рядом с его постелью, повторяю:

— Ты отомстишь.

Хорошо, что Кейсо уходит.

Не видит моих слез.

## Глава 37. Возрождение

Янгхаар учился уживаться с болью. Она была разной.

Разноцветной.

Синей. Стеклянной, хрупкой в раздробленных костях. Горячей. Эта не умолкала ни на мгновенье, словно Ерхо Ину последовал за Янгаром в Горелую башню.

И порой, засыпая, Янгар слышал такой знакомый хруст.

Желтой. Медово-тягучей в разодранных мышцах. Порой она утихала, позволяя вдохнуть, но возвращалась с новой силой, затапливая сознание. И тогда уж Янгар не в силах был сдержать стон.

Рыжей, как пламя, на ожогах. Огонь оставил частицу себя, чтобы день за днем восстанавливать метки.

Порой Янгару начинало казаться, что он никогда не избавится от боли.

И не выдержит.

Но время шло.

И тело, изодранное, искалеченное, сращивало раны.

Он вдруг осознал, что жив, свободен и вернулся домой. Теперь, открывая глаза, Янгхаар видел кольца Великого Полоза, в чешуе которого спрятана Печать. И надо было лишь добраться до нее.

Тогда боль уйдет.

А раны затянуться.

И он станет таким, каким был прежде. Только злее.

— Снова думаешь о мести, — Кейсо менял повязки дважды в день, и на раны накладывал едкую смрадную мазь, которая приносила новую боль. Но следом давала облегчение.

— Да.

Врать не было смысла.

— Они, — голос еще был хриплым, да и говорить получалось с трудом. — Меня не оставят. Отпустили, чтобы привел… след… потеряли…

Но рано или поздно найдут его.

— Печать. Нужна.

Кейсо похудел и белая кожа его обвисла, а губы, лишенные обычной краски, казались неестественно бледными, выцветшими.

— Тайник здесь. Надо достать. Я буду здоров.

В тот момент, когда сумеет дотянуться до Великого полоза, предложив ему каплю своей крови. И можно попросить Кейсо, чтобы поднял, у каама хватит сил, но…

— Дело не в доверии, да? — Кейсо промывает раны на плечах, счищая корочку. — Знания опасны?

— Да.

Он верно все понял, старый верный друг.

— Я… дотянусь… поправлюсь… уйду…

Полоз тоже слушает.

— Увидят меня… поймут… пойдут следом…

…прочь от Горелой башни, в которой маленькая упрямая медведица отсчитывает дни, оставляя зарубки на дверях.

— Ты… останешься… присмотришь за ней. Ей… нужен кто-то рядом.

И Янгхаару нужно знать, что его маленькая медведица не осталась одна. Она ускользает днем и возвращается под вечер, сбрасывает полог тяжелой медвежьей шкуры, но по-прежнему скрывает лицо, не верит, что не портит ее тонкая нить шрама.

Она ступает легко и беззвучно.

И камень ластится к босым ступням. На них больно смотреть, потому как кажется — замерзает. И руки Аану холодны. Янгар греет их своим дыханием, но…

— Я не человек… — шепчет она.

— Человек. Уже.

— Еще нет.

— Но скоро.

— Наверное, — ей страшно заглядывать в будущее. И Янгхаар понимает этот страх. Защитить бы. От него. От людей. От самого себя.

— Сегодня двое, — присев у камина, пусть бы тепло огня ей недоступно, но Аану нравится смотреть на пламя, она рассказывает о том, что происходит за пределами башни. — Верховые… близко подошли.

Она вздыхает и признается:

— На них цвета моего отца.

— Ты его любишь? — Янгхаар должен знать наверняка, потому что… он все равно убьет Ину, но ему не хотелось бы причинять боль своей медведице.

— Когда-то думала, что да, люблю… или любила? — она пожимает плечом. Рыжая шкура вдруг сползает, ложится мягким ковром. И волосы, заплетенные в толстую косу, падают, рассыпаются, укрывая спину. Его Аану снова медлит, прежде чем надеть платье.

Или хотя бы сорочку.

— И мне очень хотелось, чтобы он любил меня. Я старалась быть послушной…

Только Ерхо Ину любить не способен.

И говорить о нем нет никакого желания.

— Мне нравится смотреть на тебя…

В сумерках кожа отливает мягким золотом. И Аану, вспыхивая, вдруг вспоминает о своей наготе, спешит ее спрятать. Вот только пламя тоже умеет играть. И ткань сорочки слишком тонка. Но золото исчезает, и тени выписывают абрис ее тела на белом полотне.

— Ты красива, Аану.

— Ты хотел знать, люблю ли я отца. Нет. Не люблю. И я знаю, что ты собираешься его убить.

Она набрасывает на плечи шаль.

Обычная женщина.

Почти.

— Янгар, — Аану опускается на край постели. Ледяные пальчики ее отбрасывают прядь, прилипшую к щеке. — Я не боюсь за него. Но я не хочу, чтобы он снова причинил тебе боль.

А в ее глазах Янгар читает то, о чем Аану Каапо промолчала: он слаб.

Нет больше Черного Янгара.

Неправда.

— Поможешь мне встать, маленькая медведица? Не сейчас… завтра… а сейчас просто посиди рядом. Ладно?

Она кивает.

— Рассказать тебе историю?

— О стране Кхемет? — уточняет Аану.

Ей нравятся истории, которые почти что сказки. И Янгар сам начинает сомневаться в том, и вправду ли существует эта страна.

Быть может, и она — призрак, сотворенный песком и жарким южным солнцем.

— О ней… или о пустыне… о призрачном городе, который изредка показывается странникам. И даже ашшары, истинные дети пустыни Дайхан, не способны пройти мимо. Он появляется, когда солнце стоит высоко и воздух дрожит от жара. Песок раскаляется и ранит ноги. А мысли в голове становятся вязкими. Тогда и вспыхивают золотом сто одиннадцать куполов, отмеченных полумесяцем, знаком богини Иши. И вырастают из песков белые стены…

Говорить легко.

Янгхаар вновь видит их, сложенные из крупных блоков, выглаженные ветрами до зеркального блеска. И ворота, распахнутые гостеприимно.

Входи, странник.

Но не забывай, что не каждого отпустит призрачный город.

— Ты и вправду видел его? — Аану кладет на постель руки и упирается в них подбородком. Она так близко, но дотянуться у Янгара не хватит сил.

— Видел.

Марево над золотом башен.

И в нем, не то звуком, не то эхом безумного солнца — тягучая мелодия флейты.

— И вошел?

— Нет.

Подобрался настолько близко, что услышал запах жареного мяса, и вдохнул непривычно прохладный, напоенный водой воздух.

— Если бы я вошел, то вряд ли вышел бы.

Что удержало на краю?

Манил ведь призрачный город голосами фонтанов, обещанием иной, легкой жизни, сокровищами, о которых легенды ходили. Наверное, эта легкость и отпугнула.

— Тогда я рада, что ты устоял, — Аану зевает.

И Янгар дотягивается-таки до ее губ. Шершавые. И в то же время мягкие. Вот только собственные пальцы не способны ощутить этого прикосновения.

Ерхо Ину ломал их с большим удовольствием.

— Расскажи еще…

…историй много.

…о городе, что вытянулся вдоль берегов Великой реки. И домах, которые подымаются над водой. Весной вода подымается до самого порога, затапливая белые лапы опор, а летом отступает, оставляя на них гроздья тины. На жаре та начинает гнить, и в Белых кварталах на две недели воцаряется невыносимая вонь.

…о жителях, что расписывают лицо охрой и кланяются звероголовым богам. И о богах, чьи статуи из желтого песчаника стерегут великий город. Сама пустыня, подбираясь к стопам стражей, отступает с поклоном.

…о жрецах, закрывающих лица белой тканью, и танцовщицах, которые курят опиум, ибо он освобождает разум и душу, делая танец чистым.

…о тысяче и одной жене Богоравного Айро-паши, о белом его дворце, куда каждый год свозят юных красавиц со всех уголков мира. И новые жены исчезают за коваными дверями, чтобы больше никогда не показать миру свое лицо.

…о самом паше, который не стар и не молод, но в самой силе. И рука его крепка. Под ней ходят лютые сотни, прозванные в народе шакальими.

…о том, как звенит пустыня под копытами их лошадей. Тонконоги и длинногривы, несутся они наперегонки с ветром. И южным диким ветром летят перед лошадьми кайру-гончие, гладкошкурые, свирепые. Единожды взявши след, уже не собьются с него.

Она слушает, жадно ловит каждое слово, и Янгару хочется говорить. Он и говорит, до хрипоты, до сорванного голоса, переходя на шепот. Но наступает утро, и Аану, завернувшись в медвежью шкуру, засыпает. Ее сон легок. И страшно его потревожить.

Янгар любуется ею. Бледное лицо и рыжие, солнечные пряди.

Шрам, который он хотел бы стереть.

Перекрещенные руки. И белая шея с узором тонких, словно нарисованных вен.

Шелковый шнурок и шетигранная монета, что прикипела к коже.

Шкура… шкуру тянет схватить и швырнуть в огонь, пусть бы себе забрал, освобождая Аану. Но нет на это сил. Да и не спасет огонь. Лишь боги обидятся.

И Янгар сочинял новую историю, для себя и для той, ради которой стоило жить.

И в эти недолгие минуты Янгар чувствовал себя счастливым… почти.

Жаль, что нельзя было продлить их.

Время шло.

И однажды наступил день, когда Янгхаар Каапо сумел встать с постели.

А потом и другой — когда он дотянулся до черной петли змеиного тела. И Великий Полоз, отзываясь на родную кровь, отдал печать.

Горячим углем упала она на ладонь.

Опалила. И искалеченные пальцы сжались, удерживая шелковый камень. Печать же раскалилась докрасна. Как долго Янгар ее держал? Долго.

Он стоял, не смея шелохнуться, справляясь с чужой силой. Горячая. Хмельная. Слишком ярая, чтобы попытаться удержать ее, она огнем выжигала раны и сама же вытягивала боль.

Расплавленное золото бежало по жилам. И звенело далекое скрытое в земле серебро. Вторили ему железные руды. И голова кружилась от призрачного всесилия.

Кажется, Янгар упал.

И кажется, сумел подняться. Или его подняли? Его тело больше не принадлежало ему. Оно переплавлялась в невидимых горнах, и кузнечным молотом бил по вискам пульс.

Скрипнула дверь. Кто-то пришел.

И задал вопрос. Протянув руку, попытался коснуться, но отпрянул, опаленный незримым жаром Полозовой крови.

Позвали по имени.

И пытались дозваться, но Печать держала.

А когда отпустила, то оказалось, что за окном разгорается очередной закат, и огромный шар солнца уже увяз в сети ветвей.

К Янгару вернулась способность думать. И собственное тело он вновь чувствовал, прежним, полным, если не переполненным силой. А Печать лежала в руке, остывая.

— Вот так лучше, — Янгар подбросил ее на ладони и рассмеялся. Смех получился хриплым, сухим. И голос ломким. Мучила жажда и голод. — Намного лучше!

Он уйдет завтра.

И уведет за собой стаю охотников.

Он убьет Ерхо Ину и двух его сыновей. И дочь, которой нравится вкус чужой боли. В ее глазах слишком много тумана, чтобы можно было им верить. И кёниг, опутанный золотым голосом Пиркко-птички, тоже умрет от руки Янгхаара Каапо.

А летом Янгар вернется, чтобы забрать Печать и жену.

Присев у окна, Янгар наново научился дышать. Тело еще хранила отголоски подземного жара, и эта сила была слишком неудобна, чтобы пытаться совладать с нею.

И Янгар, прислонившись затылком к холодным камням, разглядывал свои руки. Целые. Живые.

Способные удержать клинок.

Шрамов и тех не осталось.

Он сжал и разжал пальцы. Провел ими по камню, по дереву, наслаждаясь этим прикосновением. И Белая башня отозвалась на него. Она тоже будет ждать лета.

— Присмотри за ними, пожалуйста, — попросил Янгар черного змея. — За Аану… она особенная. Но ты же знаешь, да?

В рисованных глазах Великого Полоза он увидел свое отражение.

## Глава 38. Прощание

Дни идут.

Ночи догоняют.

И вороньем кружатся над Горелой башней чужаки. Я слышу их запах. И лес подсовывает следы, которые они стараются скрыть. Я знаю, что они пришли за Янгаром и, рано или поздно, но доберутся до заповедных, заговоренных троп.

Что будет тогда?

Мне было страшно.

За себя. За Кейсо, который старался притворяться веселым, за Янгара, что заперся вдруг в напряженном молчании, словно разом вдруг осознал собственную беспомощность. Теперь он целыми днями лежал, разглядывая черную змею. В негнущихся пальцах Янгар держал зеленый камень, тот самый, подаренный мной и чудом сохраненный.

Меня же не замечал. Оживал он лишь вечерами, когда я, присаживаясь рядом, просила рассказать историю. Тогда черные глаза вспыхивали, и Янгар оживал.

Не здесь, но в прошлом.

За краем мира, на берегу моря, среди бесчисленных прибрежных городков, где начинался великий путь через пустыню Дайхан. Я видела эти городки его глазами, неряшливые, живущие едино торговлей, полные самого разного люда. Сюда свозили рабов и диких зверей, полуденный розовый жемчуг и меха, ворвань, веревки, зерно, стекло… все, что только есть в мире.

Видела и пустыню. Она еще жила в Янгаре. Слышала шепот красных песков, которые днем раскалялись, а к полуночи остывали, покрываясь ледяной коркой.

Я была в предгорьях, где начиналась великая река, кормившая страну Кхемет. И вместе с Янгаром пила ее ледяную воду, не способная напиться. А потом шла дальше, вымеряя пройденный путь шагами. Сколько раз он сбивался со счета?

Память удерживала Янгара живым.

И он вновь и вновь вытаскивал из нее удивительные картины чужого мира.

Сколько это длилось?

Я давно перестала отмечать дни.

Однажды я вернулась в башню, принеся на шкуре чужой кисловатый запах. Черные пятна кострищ, которые уже не скрывали, подобрались вплотную. Еще несколько дней и…

…Янгар был во дворе.

Стоял.

Сам.

И широкий клинок палаша описывал круги над его головой.

— Давно надо было решиться, — спокойно сказал он и не обернулся. — Этот мир беспощаден к слабым.

Он снова стал прежним. Семь черных кос змеями спускались по плечам. И смуглая кожа блестела испариной. Выделялись на ней белые полосы шрамов, словно швы.

Я стояла и смотрела, не смея подойти ближе.

— Ты не рада, Аану?

Скользит клинок, ранит воздух… быстро и еще быстрее.

— Рада.

Но прозвучало тихо.

Он уйдет.

— Завтра, — Янгар все еще слышал мои мысли. — Я уйду завтра. И Печать заберу с собой.

А что со мной будет?

Янгар, опустив клинок, повернулся ко мне.

— Я бы хотел взять тебя с собой, — он преодолел расстояние между нами в два шага. И пальцами, сросшимися, целыми пальцами, коснулся щеки. — Или спрятать в надежном месте. Но я не знаю другого места, столь же надежного, как это.

Горелая башня возвышалась над нами.

— Я уведу охотников.

— Останься.

В башне хватит места для двоих… троих…

Янгар покачал головой.

— Или уедем? — я вцепилась в его руку, в собственную безумную надежду остановить войну. — Просто уедем и…

Куда?

К морю? Или за край его, тот, где раскинулись пески Великой пустыни?

Или дальше, в предгорья? В благословенную страну Кхемет?

Я видела отражение собственных мыслей в глазах Янгара. И еще башню, очистившуюся от копоти. Черные кольца Великого Полоза. Дом, который сгорел много лет тому. Видела незнакомых людей… и собственного отца, за спиной которого скрываются тени.

— Прости, маленькая медведица, — Янгар прижался лбом к моему лбу. И ладонь его лежала на затылке. — Я не могу отступить сейчас. Или твой отец. Или я. Вдвоем нам не жить. Не плачь.

— Не буду.

— И пообещай, что дождешься.

— Я уже обещала.

— Еще раз пообещай. А лучше два, — теперь он говорил мягко, и отпускать меня не собирался. А я прижималась к его груди, вдыхала его запах и снова отогревалась его теплом.

— Обещаю.

— И что не будешь уходить отсюда, пообещай.

— Не буду.

— А если кто-то появится, обернешься медведем.

— Ладно.

Я готова обещать что угодно, лишь бы он остался еще ненадолго.

— Маленькая медведица… — его губы ласкают шею. — Моя медведица… Аану…

Черный Янгар ушел на рассвете. Я не стала спрашивать, забрал ли он с собой Печать.


Вилхо был недоволен.

Его недовольство прорывалась в трясущихся подбородках, в голосе, который сделался визгливым, в причитаниях и стонах, выводивших Пиркко из равновесия. Порой, когда ее супруг все же засыпал, она садилась рядом — ему нравилось, что Пиркко заботится о спокойствии его сна — и брала в руку подушку. На лице ее появлялась мечтательная улыбка, взгляд делался туманным, а мысли рассеянными. Она представляла, как берет подушку и кладет ее на круглое, расплывшееся от жира лицо Вилхо. И давит…

Порой Пиркко, отослав рабов прочь, подносила подушку к этому лицу. Лишенное краски, оно было отвратительно: желтоватая, какая-то осклизлая кожа с крупными порами, узкие губы, нос, почти исчезнувший меж пухлых щек, и подушки век, меж которыми скрывались мутные глаза.

Примерившись, Пиркко почти опускала подушку.

Почти касалась широкого носа с вывернутыми ноздрями.

Почти прижимала атлас к губам.

И отступала.

Еще не время.

И надо набраться терпения, вот только иссякает оно.

Наступит утро, и Вилхо, очнувшись ото сна, примется изводить ее нытьем. Вода в ванной ему будет горяча, масла — чересчур ароматны, рабы — ленивы, сама Пиркко…

…по ее совету он отпустил Янгара.

И что теперь?

Ничего.

Талли потерял след. И десятки охотников, слетевшихся по зову Ерхо Ину, не сумели отыскать Белую башню.

Полозу вновь удалось выскользнуть.

И дав выход злости, Пиркко швырнула подушку через всю комнату.

— Что? — встрепенулся кёниг, подслеповато щурясь.

В его спальне отныне всегда горело с дюжину свечей: Вилхо начал бояться темноты. Мерещились ему тени.

— Ничего, дорогой, — она нежно коснулась потного лица, — показалось, что мышь пробежала. Я боюсь мышей.

Он закряхтел, переваливаясь на другой бок и, почесав вялый, расплывшийся по постели живот, сказал:

— Пить хочется…

— Сейчас, дорогой.

Она подала вина. И держала чашу, пока Вилхо пил. С трудом оторвав голову от подушки, он глотал жадно, давился, фыркал и брызги вина падали на подушки.

— Спи, дорогой…

— Жарко, — он не собирался засыпать, но, видимо, вознамерился до рассвета изводить Пиркко своим нытьем. — Нам дышать нечем…

Взяв в руки веер, Пиркко попросила:

— Потерпи. Тебе нельзя мерзнуть.

Он выпятил губу, но ничего не сказал.

— Янгар не усидит на месте, — она знала, что Вилхо желает слышать. — Он захочет отомстить.

— Нам?

Естественно. Но кёнига не стоит пугать, и Пиркко, улыбнувшись, покачала головой.

— Моему отцу. Янгхаар Каапо вернется в Олений город. Он придет сам и… надо лишь подождать. Немного…

— Мы устали ждать.

Капризный, словно дитя.

Слабый.

— У моего отца есть… должник, способный пройти по запретным дорогам.

Вилхо кряхтит.

И хмурится. Нога его мелко дергается, стаскивая одеяло.

— Отец уже выступил. И от него Белая башня не скроется…

— Почему он медлил?

Потому что не так просто заставить брухву подчиниться. И не ради Вилхо старается Тридуба.

— Отдыхай. Я помогу тебе, — Пиркко, отложив веер, взяла платок, смоченный в уксусной воде. — Закрой глаза…

Он подчинился.

— Тебе просто надо отвлечься, — она отирала пот со лба. — Я слышала, что в Олений город прибыли торговцы с юга… быть может, стоит их позвать?

— Зачем?

— Пусть расскажут о своей стране… или о других странах, в которых были… об обычаях их… о том, кто правит…

Пиркко бросила платок в чашу.

Ее муж любопытен. И завистлив.

Он примет южан лишь для того, чтобы убедиться: нет под солнцем дворца более роскошного и правителя более великого.

Идиот.

— Мы подумаем, — пробормотал Вилхо прежде, чем заснуть. И Пиррко, опустившись на меховое покрывало, смежила веки. Сон ее будет недолог.

И ярок.

В нем она, Пиркко-птичка, все же решится опустить подушку на лицо супруга.


Южан было двое. Высокие. Смуглолицые. С острыми носами и длинными шеями, на которых висели гроздья ожерелий. Южане рядились в длинные белые одежды, а волосы прикрывали полосатыми платками. Они красили бороды и губы, а брови сбривали.

— Достопочтенный Анари-хайрам, — громко сказал переводчик, и левый из купцов поклонился, — и его брат Гизмет-хайрам…

…второй отвесил поклон еще более низкий.

— …безмерно счастливы оказанной им честью…

Речь была длинна и цветиста.

Вилхо быстро утомился ее слушать и начал ерзать: в последнее время золотой трон стал жестким. А ноги и вовсе ослабли и, укрытые занавесью золотой парчи, ныли колени.

Купцы же, поклонившись кёнигу серебряными подносами тонкой чеканки, ароматными маслами и розовой водой, приняли приглашение разделить трапезу.

— Ваш город есть чудесен, — старший из братьев, Анари-хайрам знал язык, пусть и произносил слова престранно, проглатывая одни звуки и растягивая другие. — Ваш… торг есть велик. Много выгода. Мы с брат давно делать торг с ваш человек. Но мы думать. И учить язык. Мы делать ехать сам.

Вилхо кивал, не забывая открывать рот, когда жена подносила к нему кусочки мелко нарезанной печени угря. Печень была сладкой, нежной, и Вилхо щурился от удовольствия.

Пожалуй, сегодня он готов был забыть об ошибке, которую допустил Тридуба.

Если боги на стороне Вилхо, то будет так, как сказала маленькая птичка: вернется Янгар.

Мести искать будет.

Ударит… если Ерхо Ину убьет, то и не велика потеря. Уж больно горделив стал Тридуба.

Да и, говоря по правде, побаивался его Вилхо, особенно после того, как увидел, сколь ловко орудует Ерхо Ину клещами. И плетью не хуже… и виделось порой, что не Янгхаар Каапо на дыбе висит, но сам Вилхо. Глупость, конечно, но неприятно… очень неприятно…

И сны еще всякие снились.

Нет, хорошо бы Янгар избавил от этой напасти… правда, кто тогда избавит от самого Янгара?

Сложно все.

Вилхо не любил сложностей и позволил себе не думать о том, что будет. Он слушал неторопливую смешную речь чужаков, которые рассказывали о своей далекой земле, и дремал. Наверное, Вилхо вовсе задремал, потому как, очнувшись, понял, что за столом воцарилась тишина.

Насмешка почудилась в серых глазах Анари-хайрама. А брат его и вовсе презрительно губы скривил. И гнев вспыхнул в душе Вилхо, впрочем, тотчас погас — слишком утомлен был кёниг, чтобы гневаться. Приподнявшись на локте — Пиркко тотчас сунула под него подушку — Вилхо вежливо спросил:

— Чего вы ищете в Оленьем городе?

— Раб, — ответил Анари-хайрам, прижимая руки к груди. Он поклонился, как-то смешно, словно тяжелые ожерелья склонили шею его к столу. — Сильный раб. Мужчина. Боец. И зверь дикий.

Он вдруг сбился и заговорил на своем, лопочущем языке. А толмач, до того тенью стоявший за спиной чужака, выступил вперед:

— Милостью богов наделенный, Благословенный Айро-паша, солнцеравный, двадцать лет тому взошел на престол страны Кхемет. И с тех пор правит мудро, заботясь о нуждах каждого из подданных своих…

Речь вновь была цветиста и вычурна, но Вилхо, обгладывая фазанью ножку, старался слушать внимательно. Или хотя бы не заснуть.

— …много дней кряду будет длится празднество, — толмач держал руки плотно прижатыми к телу, а голову задирал, отчего Вилхо видел лишь белое его горло, на котором дергался кадык. — И желает Айро-паша порадовать подданных небывалыми зрелищами. Три десять дней кряду будет открыта Арена. И ни на мгновенье не останется она пустой. Уже привезли для нее длиннорогих свирепых быков из страны Нуб. Черногривых львов и пятнистых леопардов. Гиен, чей смех леденит кровь и вызывает корчи. Готовы псарни выпустить собак. И даже боевой слон Айро-паши выйдет, дабы каждый мог восхититься его мощью.

Он все-таки сделал паузу, позволяя выступить вперед хозяину.

— Боец нужен. Крепкий. Сильный. И зверь.

Фазан оказался жестковат, и Вилхо, отложив ножку, сказал так:

— Что ж, желаю вам, Анари-хайрам, отыскать то, чего вы желаете.

…звери.

…собаки, а лучше волки, в волках больше злости…

…тур, который вряд ли менее свиреп, чем невиданный бык из страны Нуб.

…гибкая опасная рысь.

…и медведь… несколько медведей…

…арены нет, но долго ли площадь огородить да поставить лавки?

…во славу паши? Нет, Вилхо Кольцедаритель правит Севером. И в честь его сойдутся на несуществующей пока арене бойцы, выясняя, кто из них силен. Пусть одолеют зверей.

И друг друга.

Останется один, которого Вилхо назовет лучшим.

Наградит… конечно, наградит.

Мысли были приятными, мягкими, и звучал нежный голосок Пиркко, повторявшей их вслух. Да и вовсе, принадлежали ли эти мысли когда-нибудь Вилхо?

Какая разница?

## Глава 39. Разгаданная дорога

Говорят, давным-давно не существовало множества дорог, но была лишь одна, преломленная в волшебном камне, которым увенчано навершие посоха Тооки-уно, хозяина путей земных. И дорога эта была бесконечна.

Говорят, что однажды хитрая Каапи, желая властвовать не только над водяными, но и над земными путями, обернулась сорокой. Вытащила она камень и поднялась к самому небу, да только крылья водяные опалила. Закричала Каапи от боли да и выронила драгоценную ношу.

Бросилась догонять.

И не успела.

Ударился камень о скалу, а быть может и не скалу, но об острый рог спящего Инники-зверя, раскололся. Расплескалась тогда дорога, разлетелась осколками, и возникло множество путей. Да все одно, связаны они воедино, но лишь Тооки-уно, прежний хозяин, связь эту видит. Или еще брухва, колченогий старец, седьмым сыном от седьмого сына рожденный. Щурит он глаза, проявляет иные, скрытые пути… куда уведет?

Бывало, что и за край мира.

Оттого и хоронят брухву, цепями ноги опутав: вдруг да вернется за еще живыми? И за собой потянет.

Правда ли в том?

Не знаю.

Я очнулась в преддверии сумерек, услышав, как рвется ткань моего леса. И выглянув в окно, я увидела старика. Он стоял на опушке, обеими руками опираясь на посох. Невысокий, полнотелый и нахохлившийся, он напоминал старого ворона.

Грязный.

И смердит. Отсюда чую вонь.

Брухва повел головой, втягивая воздух. А губы его дрогнули.

— Хийси…

— Уходи, — ответила я, поднимая шерсть на загривке. А он лишь рассмеялся нехорошим лающим смехом.

— Хийси!

Я видела его.

И кривоватое лицо. И рубаху, надетую наизнанку, подпоясанную плетеным ремешком. И драные на коленях штаны. На левую ногу брухва был бос, на правой же носил изрядно прохудившийся продранный сапог. Он осклабился.

Чует меня.

И знает, сколь молода я.

Слаба.

А он… его окружали обрывки нитей.

Брухва жил долго, верно, вторую сотню лет разменял. И людей водил по незримым запретным тропам. Взамен брал плату невысокую.

…легкие сны.

…и толика радости.

…свет в чужих глазах.

…смех легкий.

…и страх.

Стон или крик. Боль. Слезы. Счастье и горе.

Ничем старый паук не брезговал. И я, тряхнув головой, зарычала. А брухва погрозил мне посохом. И в следующее мгновенье исчез.

— Кейсо! — я вдруг четко осознала, что произойдет дальше. — Кейсо, надо уходить, пока…

Мой лес сонно заворочался, застонал, раскрываясь перед чужой силой. Рваными дырами поползли снега, обнажая черную землю. А та поспешила выкинуть редкую зелень молодой травы. Но не прошло и минуты, как пожухла трава, посерела, стала пылью.

Брухва спешил тянуть силу.

И я, отчаянно пытаясь выиграть мгновенья, рвала его плетение.

Но где мне устоять перед хозяином дорог. И выбравшись из башни, которая сама, казалось, пошатнулась, накренилась, готовая рухнуть, превратиться лишь в груду камней, я вдыхала раскаленный воздух. Пила его, черпала чужую волю, грязную, как вода в сточной канаве.

— Хийси… — шипел старик, раскидывая плети чужих воспоминаний.

…девочка бежит по горячим камням, смеется, тянет руки…

…старик жмурится, ловит последние капли осеннего тепла. Дни его сочтены, но он счастлив…

…женщина, задумавшись, смотрится в озеро, гадает, куда ушло то, прежнее отражение, в котором она была молода и прекрасна…

Сотни лиц.

И тысячи украденных мгновений, за каждым из которых мне мерещится кривая харя брухвы. И снова слышу шепот его:

— Хийси… слабая…

Слабая.

Я отказалась убивать.

И лишилась той силы, которая отпугнула бы его и любую иную нежить… и теперь незнакомые люди, запертые в памяти брухвы, пожранные им, окружали меня.

За каждым — путь.

И сколько же их…

…раскинулись дороги, сплелись змеиным клубком, ползут, меняются, зовут меня ступить. Всего лишь шаг, Аану… один-единственный шаг и… где ты хочешь оказаться?

В Лисьем логе?

Помнишь ведь овраг за поместьем, тот самый, с ручьем на дне. Ты еще пускала палочки-кораблики с парусами из зеленых листьев. Стены оврага поросли густой травой. В ней удобно было прятаться… и ты пряталась. Целый день проводила там, на дне, не чувствуя ни голода, ни жажды.

…или вот конюшня. Сытное тепло, запах лошадей и сена. Голубиное воркование под самой кровлей. И колючая солома, в которую ты зарываешься, словно в перину…

Сделай шаг, Аану.

Тропа сама ложиться под ноги, узорчатая, что шкура змеиная.

— Нет.

Я переступаю через нее.

И едва не касаюсь другого пути.

Чужой?

Но хочешь, твоим станет?

Судьбу тоже украсть можно. И разве не мечтала ты хоть раз оказаться на месте сестрицы? Чтобы тебя любили также, как любят ее? Решайся, Аану.

И окажешься во дворце кёнига, любимой его женой.

— Нет.

Подумай, Аану.

Роскошь нарядов вместо змеиной шкуры. И драгоценные камни в волосах… золото и серебро… несметные богатства у ног твоих. Власть…

— Нет!

И тропа сворачивается. А брухва шипит, уже, кажется, раздраженно.

— Хийси!

Он бросает под ноги третью дорогу. И в нос вновь шибает запахом гнили.

— Иди, — велит старик, тень которого видна мне. — Твоя. Если не побоишься.

Хранитель путей не лжет.

И я касаюсь босой ступней камня… какой холодный… и не камень вовсе уже — песок. Белый речной. Ракушки проглядывают… куда ни глянь — песок. Он добирается до ограды, сплетенной кузнецами. А я разглядываю железные прутья, каждый — с два моих пальца толщиной. На вершинах их — острые пики. А на пиках — человеческие и звериные головы.

Искаженные болью лица.

Мухи жужжат, вьются над ними.

Снова падалью тянет.

— Ну же, иди, — брухва уже рядом и тычет посохом в спину. — Погляди, что тебя ждет.

Шаг.

Песок ласкает стопы. Нагрелся на солнышке. И присев, я зачерпываю горсть его, чтобы тут же позволить стечь сквозь пальцы. Надо же… я снова чувствую тепло.

— Ну-ну… глупая хийси.

Глупая? Пускай себе.

За оградой — скамьи и много… а на скамьях — люди. Замерли.

— Это пока.

От удара посоха брухвы мир вздрагивает. И люди оживают. Меня оглушают крики, свист…

Что с ними?

Это не ненависть… но лица искажены… и пахнет от них безумием. Оно — одно на всех, словно волна, накрывшая эту толпу, заставляя ее двигаться в едином порыве, подаваться вперед и отступать. Визжать. Плеваться. Швырять огрызками и гнилью…

— Азарт, — брухва облизывает губы. Язык у него синий, распухший, как у утопленника. — Вкусно… будет вкусно.

Он молодеет, напиваясь этой заемной силой.

А я отворачиваюсь и оказываюсь у самых ворот, которые медленно открываются. И толпа замирает в каком-то жадном предвкушении. Слышу скрип ворота и хриплое дыхание рабов, этот ворот вращающих. Гудение веревки.

Совокупный вздох толпы.

И шелест песка под ногами.

— Он здесь, чтобы убить тебя, — брухва пятерней разбирает спутанные волосы. — Если, конечно, ты не убьешь его, хийси.

Человек в железном панцире, начищенном до блеска. В нем, словно в зеркале, отражаюсь я.

Медведица?

Девушка в медвежьей шкуре, слишком тонкой, чтобы защитить от удара.

А человек ударит. Он уже поднял копье и листовидный наконечник его ищет цель.

— Сначала ранит, — деловито замечает брухва.

— Почему?

Мой убийца молод. И красив. Светлые волосы его заплетены в три косы. А борода украшена алыми ленточками. В левом ухе сверкает зеленый камень. А на шее цепь золотая лежит.

Кто он?

Воин.

И толпа приветствует его криками, хлопками, свистом…

— Почему… им нужно зрелище. Это же люди.

Копье замирает, чтобы слететь с ладони. И я чувствую боль… и кровь из рассеченного плеча летит в песок.

— Хватит, — брухва не позволяет алым каплям коснуться песка, сворачивает путь.

Один из многих.

— Твой, — говорит он, почти касаясь меня грязной ладонью. — Возможно, что твой…

— Один из многих, — упрямо повторила я, скалясь. И брухва соглашается:

— Да.

Он уже не враг.

Но и не друг.

— Зачем ты мне показал это? — к моей ладони прилипли песчинки, которые должны были бы исчезнуть вместе с дорогой.

— Просто так, — брухва вновь стар, и синюшный язык облизывает узкие губы. — Ты… хочешь остаться человеком. Но такой дороги нет.

Ложь!

— Пока нет.

Он перебирает пальцами. На правой руке их четыре, на левой — шесть.

— Дороги появляются… иногда.

Мне чудится, что брухва желает меня утешить.

— Но ложью было бы сказать, что такая появится непременно…

Лица отступают. И паутина тает, возвращая меня к Горелой башне.

— …и что она случится вперед остальных.

Шелестом догоняет.

— Скорее всего, ты умрешь, хийси…

А я понимаю: бежать поздно.

Рассыпается зачарованный круг, пропуская копейщиков. Весеннее солнце ласкает гривы лошадей, скользит по чешуе брони. Ветер разворачивает стяги, с которых на меня смотрит вздыбленный медведь Ину. Его пасть оскалена, и я слышу рык отца:

— Окружить.

— Оборачивайся и уходи, — Кейсо встает за моим плечом. В его руках — палаш, и сейчас Кейсо ничуть не похож на ленивого смешливого толстяка, которого я знаю.

Он хмур.

И сосредоточен.

— А ты?

Разворачиваются цепи, приближаются медленно. И звенит конская сбруя, дрожат стрелы, изгибаются луки, и стрелы готовы слететь с тетивы.

— Уходи… — Кейсо просто разворачивает меня, подталкивая к кромке леса, которая казалась такой близкой. — Я им не нужен.

Но он останется, чтобы отвлечь внимание чужаков.

Вот только их слишком много.

И если вдвоем…

…я не могу убить человека.

…но если напугать.

— Девочка моя, — каам дергает себя за бородку. — Я знаю, о чем ты думаешь. Они не побегут. Их много. У них стрелы. Клинки. Копья.

…а еще я слышу голоса собак, серых волкодавов, которые не знают страха.

— Если вздумаешь напасть, погибнешь.

…но что станет с ним?

— А второй раз твою смерть Янгар не переживет.

Брухва держался кромки леса, стараясь не наступить на тень старого дуба, который раскинул ветви широко, словно желая поймать чужака в заговоренную сеть. Хозяин путей словно дремал, но я ощущала его интерес. И голод.

— Мальчик — единственное, что оправдывает саму мою жизнь, — Кейсо считал стяги и стрелы. — Я… буду знать, что ответить богам. Иди.

И бросить?

— Ты не воин, Аану. А умирать двоим упрямства ради… жаль, лука нет.

Показался мой отец.

Черный жеребец ступал осторожно, косил лиловым глазом на плеть, которую Ерхо Ину сжимал в руке. Он не изменился.

Мрачен.

Зол.

И плеть пощелкивает, ударяясь о голенище сапога.

— Действительно, жаль… хорошая мишень, — Кейсо отвернулся от окна и, схватив меня за плечи, развернул к двери: — Сначала выйду я. Попробую поговорить… жди. Если начнется бой, то оборачивайся и… девочка, пожалуйста, без глупостей.

Я действительно не умею драться.

И я не могу убивать.

— Оставь месть Янгару.

Пообещать? Кейсо ждет.

А я не могу произнести ни слова, лишь киваю. И позволяю шкуре придавить меня к земле тяжестью.

— Эй, — он высовывает в пробоину окна руку с платком. И сорвавшаяся с привязи стрела проносится рядом, разрезая воздух. — Я хочу поговорить! Ину, ты ведь не убивать пришел…

Но убьет, не задумываясь.

— Выходи, — приказал отец, взмахом руки останавливая лучников.

Кейсо оглянулся на меня, и я прочла по губам:

— Не глупи.

Именно.

Уходи, Аану.

Отведи глаза людям, которые забыли про Хозяина путей. Он же, пусть и не друг тебе, но и людям помогать не станет.

Возможно, что не станет.

— Мы, — я сделала еще одну попытку, — мы можем попробовать уйти вдвоем…

— Нет.

И он прав. Отвести глаза одному легко… но воинов сотня.

Брухва, точно уловив мое намерение, покачал головой. Не позволит? Приподняв посох, старик погрозил им. И ветер донес шепот:

— Хийси…

— Выхожу, — Кейсо в последний раз оглянулся на меня. — Ты же разумный человек, Тридуба. И понимаешь, что Янгхаара здесь нет. Ушел он.

— Куда?

Я слышала каждое слово. Все-таки Горелая башня — это моя территория.

— Тебя искать. Он мальчик молодой, горячий… а ты его обидел крепко. Чего ради, Ерхо Ину?

Отец не ответит, сочтет ниже своего достоинства разговаривать с чужаком. Я вижу его лицо, знакомый рисунок морщин. И брови, что сошлись над переносицей. Брезгливо поджатые губы. И черную бороду, которую отец время от времени поглаживает.

— Встретитесь еще, — весело произнес Кейсо, переступая порог башни.

— Встретимся, — Ерхо Ину вскинул руку.

…это не было сражением.

Кейсо успел вытащить палаш, но…

…воздух стал густым, тягучим.

…нежно зазвенели стрелы, поднялись в воздух пчелиным роем.

…я услышала собственный крик.

…голос стрел, пробивающих халат и тулуп.

…и звон палаша, который падает на камни. Долю мгновенья он зависает на собственном острие, словно стальной ивовый лист.

…Кейсо с удивлением смотрит на собственную руку, которая вдруг стала неподъемной.

…и покачнувшись, оседает на землю.

Читаю по губам:

— Беги…

Бегу, пытаюсь прорваться сквозь цепь людей, что размыкается передо мной, пропускай. И брухва, перехватив посох левой рукой, беззвучно хохочет. Он забрал боль Кейсо. И мой страх. Он остался, потому что все еще был голоден. У меня же почти получилось уйти…

До леса добралась. А там меня ждали сети.

Я порвала одну.

И вторую.

Но их было больше… а за сетями рвались со сцепки серые волкодавы.

Попытавшись встать на задние лапы, я зарычала. И приняла-таки стрелу. Одну-единственную, с алой шелковой лентой на хвосте. Пробила шерсть. Опалила болью. И мир стал вязким, медленным.

Я пыталась удержаться в сознании.

И на самом его краю слышала печальный голос брухвы:

— Хийси…

## Глава 40. Переломы

Дорога.

Широкая. Старая. Наезженная. Размытая весенними дождями. Вода наполняет колеи, мешается с красной глиной, и колеса повозки поднимают тучи брызг.

— Н-но, — ворчит возница, подхлестывая чалого битюга, который лишь вздыхает и, если прибавляет шагу, то ненадолго.

Он вымок.

И устал настолько, что привык к запаху медведя, уже не оборачивается, не косится на меня, вздрагивая всей шкурой.

Дорога…

Третий день?

Четвертый?

Не знаю. Я слышу движение. Скрип колес, и лошадиное фырканье, хриплый лай, звон сбруи, приглушенные голоса людей, которые довольны, что поймали оборотня. Некоторые осмеливаются заглянуть под полог, наброшенный на мою клетку, а Гирко осмелел настолько, что ударил по прутьям древком копья.

— Что тварь, сочлись?

Он скалился и приближался бочком, обеими руками держась за рукоять копья. Я чувствовала страх, глубокий, занозой засевший в гнилой его душе.

— Отсюда не уйдешь… — он вновь поднял копье, на сей раз выцеливая между прутьями.

И был пойман отцом.

Тем же вечером, на привале, я слышала крики… больше меня не беспокоили. Дважды в день полог с моей клетки стягивали, и у дверей появлялся хромой раб с ведром мяса. Он боялся меня до жути, и мясо кидал дрожащей рукой, норовя попасть меж прутьев.

— Ешь, — шипел он, глядя с такой ненавистью, словно это я была виновата в том, что ему поручили эту работу. — Ешь…

Мясо было свежим, с кровью, и запах ее будоражил хийси.

Я держалась.

Мне не так много и надо, но…

…куски лежали на волглой соломе. Близкие. Сладкие.

Это же просто мясо.

Конина? Говядина? Дичь?

Главное, что я могу его съесть… я ведь никого не убивала.

Что останавливало? Пожалуй, что внимательный взгляд отца, который наблюдал за ценной добычей. Тридуба щурил глаза, щелкал плетью по ладони и хмурился. И раб, словно ощущая его недовольство, шипел громче:

— Ешь, проклятая тварь! Чего тебе надо?

Я отворачивалась и, когда он отступал, цепляла куски когтями и выталкивала их из клетки. Клетка, к слову, была хорошей, с толстыми прутьями, каждый — в мою руку толщиной. Еще и заговорены… не сломать. А замок хитрый. И ключ отец на поясе носит, на виду, словно дразнит меня.

Он подошел вечером.

Моросило.

Влага пробиралась под полог. И на моей шкуре блестели капли воды, которые я слизывала, пытаясь утолить жажду — моя миска была пуста третий день кряду. И я понимала, что таково распоряжение отца. Ерхо Ину остановился в трех шагах от повозки и, сняв с пояса флягу, предложил:

— Хочешь?

Он открыл крышку и плеснул воды на руки.

— Обернись, — это было приказом, которому я не подчинилась.

И отец ушел.

Он вернулся на следующий день… и еще через один… и дождя больше не было, а жажда становилась невыносимой.

— Ты мне подчинишься, — сказал Ерхо Ину, разглядывая меня с насмешкой. — Все подчиняются.

Я чуяла воду в его руках.

— Обернись.

Он злился, пусть бы и скрывал гнев, но я слишком хорошо знала, что означают эти рычащие ноты в его голосе.

— Завтра я прикажу развести под твоей клеткой костер, — плеть Тридуба громко щелкнула. — И у тебя будет выбор или зажариться, или подчиниться. Есть и сегодня.

Исполнит ли он угрозу?

О да…

И я решилась.

— Так-то лучше, — Ерхо Ину приблизился к клетке вплотную и, окинув меня цепким взглядом, велел: — Сними капюшон.

Сняла.

Узнал?

Узнал. Плеть замерла, не коснувшись ладони. Дернулась губа. И отец бросил:

— Вот значит как… что ж, это ничего не меняет.

Он отвернулся и ушел. А я, опустившись на солому, сидела, думала и пыталась понять, как вышло, что этот человек дал мне жизнь?

Во мне его кровь?

Надеюсь, она никогда не проснется.

Вечером раб принес все то же сырое мясо и, приблизившись к клетке, велел:

— Ешь.

Я отвернулась.


Говорят, что было время, когда мир не знал крови иной, чем кровь жертвенного оленя, которая лилась на белые камни во славу богов. В сердцах же людей жил мир, пока однажды не случилось так, что молодой Сёппулайнен, вольный ветер, рожденный в печи Небесного кузнеца, не воспылал любовью к Ирки-уни, дочери лесной колдуньи. Не счесть, сколько раз спускался он с неба, чтобы бросить к ногам красавицы краденое золото осенней листвы и зимнее серебро, принесенное с ледяных вершин. Дарил он ей искристые самоцветы и спешил украсить жилище кружевом брызг. Выстилал ковры из первоцветов, раскатывал драгоценные ткани листвы… но молчало сердце красавицы.

И глаза ее были холодны.

— Не настоящее у тебя золото, — сказала она ветру, швыряя в лицо ворох сухих листьев. — А серебро и вовсе водой становится…

Зачерпнула она горсть, позволив истаять.

— Нищий ты, — горда была Ирки, и матушка ее, лесная ведьма, нашептывала ей злые слова. Что нет у молодого Ветра дома, что бродягой носится он по-над полями, лишь баловство знает…

Слушал он, и от обидных слов тяжелели крылья.

— Чего ты хочешь? — взмолился Сеппулайнен, преклоняя голову. — Скажи. Все сделаю.

— Есть у Небесного кузнеца мельница, которая не муку мелет, но все, чего лишь душа пожелает. Принеси ее, и тогда стану я твоей женой.

Поднялся Сеппулайнен к самой небесной тверди. Крылья распластал, распустил полосами тумана. Не стал он красть, но рассказал Небесному кузнецу, которого за отца почитал, о чем его попросила красавица-невеста. И отдал Таваалинен Сёппо мельницу. Сказал лишь:

— Берегись такой красоты.

Молод был Сеппулайнен, не послушал он кузнеца. Счастливый летел он, предвкушая, как обнимет недоступную Ирки, поцелуями горячими растопит холод ее сердца, и сумеет зажечь пламя в ледяных глазах.

— Вот Сампо-мельница, — обратился он к возлюбленной.

Приняла Ирки дар.

День и ночь вращались жернова, мололи золотой песок и драгоценные камни, но мало и мало было Ирки. До крови стерла она руки и только тогда, обожженная болью, отложила мельницу.

— Будет свадьба, — ответила, глядя на то, как стекает кровь по белым пальцам. И каплю слизала, была та капля горькой, как мысли Ирки. Не хотела она замуж идти, другому отдано было ее сердце. Но как нарушить слово, перед богами данное?

Тогда-то и задумала Ирки неладное.

Взяла она мельницу, собственной кровью жернова смазала и начала молоть, напевая:

— Дай мне железную цепь, чтобы посадить на нее сердце Анники-воина… дай мне железный замок, чтобы запереть правду в его глазах… дай мне железный нож, чтобы в руку его вложить…

И отравленная кровью, стонала мельница.

Но подчинилась.

Молола она чистое черное зло. Целую горсть смолола, которую Ирки смешала с вином да и поднесла тому, кого любила.

— Пей, — сказала она. — Раз уж не нужна тебе моя красота, прими хотя бы вино.

Не отказал Анники-воин, сделал глоток.

Не стало для Анники-воина чести, ослеп он ко всему, кроме красоты Ирки, которую прежде не замечал, и ревность глухая расцвела булатным клинком. Гостем званым дорогим пришел на свадьбу Анники-воин. Обнял он жениха и ударил в самое сердце.

Говорят, что мир содрогнулся от ужаса, когда остановилась оно.

Содрогнулся и изменился.

Ударил гром. Молния рухнула с неба, испепелив убийцу, вот только с пеплом разлетелись осколки зла. И многие ранили людей. С той поры ржавеет зло в человеческих сердцах, разъедает глаза да вкладывает в руки клинки мести…

Говорят…

…говорят, что однажды наступит время, когда последняя крупица зла, смолотого чудесной мельницей, проржавеет и рассыплется прахом. Тогда-то вновь мир станет бескровным.

Но вряд ли Янгхаар доживет до этого чудесного времени.

Он замер на широкой ветви дуба, которая нависала над тропой. Янгар провел на ней не один час, но ожидание вовсе не утомило. Скорее уж растянувшееся время позволило острее ощущать происходящее вовне. Кора дуба была шершавой, влажноватой. И капли скользили, вычищая из трещин ее прель. Пили влагу подушки зеленого мха.

Куртка Янгара промокла насквозь.

И рубашка тоже.

Кожа была влажна и, верно, холодна, но холод тоже был во благо: не позволял уснуть в этот предрассветный час. Уже недолго осталось.

Лежала тропа, украшенная белыми звездами первоцветов, укрытая низкими плетями лещины.

Лунной дорожкой.

Черной нитью, связавшей Лисий лог с небольшим безымянным хутором, где только и было ценного, что корова и две сестрицы…

Которая из них приглянулась Якки Ину?

Мысли были ленивы. И Янгар подтянулся, позволяя закоченевшим мышцам ожить ненадолго. С ветки скатилась капля и запуталась в волосах…

…в Горелой башне крыша крепкая.

…и горит камин, у которого, привычно расстелив медвежью шкуру, садится Аану. Она перекрещивает ноги и долго разглядывает потемневшие жесткие ступни свои. Вздыхает тихонько, так, чтобы Кейсо не услышал, трогает пальцы.

…в ее волосах живут еще прошлогодние ивовые листья. И Аану перебирает их, когда думает о том, получится ли дотянуть до середины лета.

…она одна. И утешить некому.

Хруст ветки и тихая брань заставили очнуться. И Янгар застыл, прижимаясь к ветви, сожалея лишь о том, что еще слишком рано и не укрывает его густая плотная листва дуба.

А значит, есть у Якки Ину шанс.

Нет.

Слишком беспечен он.

Весел. Идет легко, не таясь, по своей ведь земле, где не ждут удара в спину. Хлюпает под ногами грязь. Ветви качаются, осыпают Якки дождем. И тот ворчит, но не зло. Умиротворен он.

И почти счастлив.

Хорошо, наверное, умереть счастливым.

— Стой, — Янгхаар позволил Ину пройти под дубом.

Иное задумывалось, но показалось вдруг бесчестным, недостойным прежде всего самого Янгара.

Якки остановился, обернулся…

— Стой, — повторил Янгхаар, спрыгнув на землю. Влажно хлюпнуло под ногами. И сапоги ушли в мокрую землю.

— Стою, — Якки накрыл ладонью рукоять меча. — Здравствуй, Черный Янгар. Отец тебя ждал.

— А ты?

— И я… драться будем?

— Будем.

— До смерти? — он отступал к зарослям жимолости, медленно, но уверенно.

— До смерти, — согласился Янгар.

— Да… как еще… Дурак ты.

Якки вдруг бросился в заросли.

Он бежал, проламываясь сквозь плетение кустарника, стряхивая с кожи воду и отталкивая цепкие ветви. Бежал, не думая о чести…

…а еще спустя миг ночную тишину разорвал пронзительный свист.

В Лисьем логе ждали Янгара.

Вот только быстрые ноги не спасли Якки Ину. Он успел добраться до рва, за которым начиналось поле. Расцветало оно огнями тревожных костров. Разрывалось голосами людей и гончих…

…успел.

И в последний миг обернулся.

— Драться будем, — выдохнул, выхватывая меч, выставляя его на Янгара. И рука дрожала.

— Нет, — Янгар ударил кулаком в висок. И подхватил обмякшее тело.

Перевернув Якки на живот, стянул руки конопляной веревкой, и лишь после этого плеснул в лицо водой. Якки сразу глаза открыл, зарычал, задергался, пытаясь уползти.

— Тебя поймают, — сказал и сплюнул. — Поймают и живьем похоронят…

— Пусть сначала поймают.

Янгхаар закончил сооружать петлю и перекинул веревку через сук.

— Олли ты дал поединок.

— Олли от меня не бегал.

— Ты… — Якки сглотнул, вывернул шею, верно, гадая, далеко ли люди и псы.

Вдруг да успеют.

Нет, не успеют.

— Ты не посмеешь так… ты…

— Посмею.

Он попытался прижать подбородок к груди, но петля все равно опоясала шею.

— Где Талли? — спросил Янгхаар, затягивая петлю. — И твой отец?

Думал, будет упираться, но в глазах Якки жил страх. И страх этот поторопил с ответом.

— Если скажу, отпустишь?

— Убью быстро.

— Отпусти… тебе же отец нужен… он во всем виноват… я просто…

— Где?

— Олений город. Я не воевал с тобой! Я не…

Клинок пробил тонкую височную кость, и Якки, дернувшись, замер. Эта была легкая смерть. Недостойная труса. Тело он все-таки вздернул, запирая душу. Прислушавшись — собаки были близко — отступил во влажный сумрак леса.

До Оленьего города неделя пути.

Хватит времени, чтобы придумать, как добраться до Тридуба.

## Глава 41. Сородичи

Мы въезжали в Олений город затемно. Я слышала, как изменился голос дороги: теперь колеса стучали по камню. Повозка то покачивалась, то вздрагивала, порой мне казалось, что еще немного, и она рассыплется, и я загадывала, чтобы с нею рассыпалась и клетка.

Не сбылось.

— Дорогу! — раздалось грозное. И хрипло заревели турьи рога, возвещая, что идет важный человек. За ними не слышала я ничего, но зато в нос ударил венок запахов, в котором смрад зеленеющей воды изо рва переплетался с дымом, вонью выгребных ям и красилен. Тонким вьюнком пробивался аромат свежего хлеба, и ощутив его, я поняла, что голодна.

Но не настолько, чтобы есть сырое мясо.

Дом моего отца был роскошен.

Два этажа. И красный камень стен, опоясанный узором изразцов. Узкие окна, затянутые цветными стеклами. Высокое резное крыльцо, у которого уже столпилась челядь. Привычная суматоха захлестнула двор. Сновали мальчишки, забирали коней, подавали питье и влажные рушники. Крутились под ногами собаки, визжали. Кто-то кричал, кто-то заходился надрывным плачем…

— На задний двор, — голос отца заглушил прочие звуки. — И охрану…

Дальше я не расслышала.

Что было позже?

Ничего.

День и снова день.

Множество дней, каждый из которых прибавлял весеннего тепла. Солнце пробиралось и на задний двор, скатывалось по каменным стенам, по врытым в землю столбам, вязло в подмокшей за зиму соломе крыш, и все-таки касалось железных прутьев моей клетки.

Таял снег, лишь у задней стены оставались ноздреватые, покрытые коркой угольной пыли сугробы. К лужам слетались галки и суетливые синицы.

Моя клетка ржавела.

А я…

Я считала прожитые дни, отмечая их когтями на дощатом полу, под которым, к сожалению, тоже лежали железные прутья.

Я была зверем. И я была человеком.

Хийси-оборотнем, поглядеть на которого приходили все, кто только обретался в доме Ину..

Отец и его гости — открыто, впрочем, никто из славных воинов так и не решился подойти к клетке вплотную. Они стояли, разглядывали меня, переговаривались, обсуждая, достанет ли у меня свирепости, чтобы продержаться на арене хотя бы день. Бились об заклад. И золотые монеты переходили из рук в руки.

Скрывая интерес, но все же не таясь, подходили к клетке воины. Присаживались, кто в пяти шагах, кто — в трех. Разглядывали. Хмурились. Деловито сплевывали под ноги, чтобы тут же растереть плевок сапогом. Эти обсуждали размер и длину когтей…

…и человеческое обличье, которое не так уж уродливо.

…от их разговоров, от откровенности и грязи, которая скрывалась за словами, меня тошнило.

А по вечерам, в сумерках, к клетке подбирались слуги. И вновь меня окружал шепот.

Только рабы были молчаливы.

Но их тоже мучило любопытство, но страх мешал его выдать. Всем. Кроме Олли.

Какой это был день? Тяжелый. С утра пришел отец, который, глянув на выброшенное из клетки мясо, приказал:

— Ешь.

А я, обернувшись — для медведицы клетка была чересчур мала, а человеком в ней и ходить получалось, — ответила:

— Я не ем сырое мясо.

— Пока, — согласился Ерхо Ину, и плеть его щелкнула перед самым моим носом, обвила нежно железный прут. — Тебе придется. Или ты сдохнешь от голода.

Пускай. Но зверь во мне не получит крови.

И после ухода отца я легла.

Подстилку не меняли несколько дней кряду, солома пропиталась влагой, подгнила, вонь исходила и из ведра, поставленного в углу клетки, теперь казалось, что и моя шерсть источала смрад. Наверное, я и вправду выглядела чудовищем, если появившаяся у клетки Пиркко, моя прекрасная сестрица Пиркко, брезгливо скривилась.

Она была по-прежнему хороша. И дорогое убранство лишь подчеркивало яркую красоту Пиркко.

В черных волосах капельками росы проблескивали алмазы. Шею опоясывали золотые ожерелья. А на плечах снежной шубой лежали искристые лисы.

— Это и вправду ты, — сказала она, взмахом руки отогнав охрану.

Пиркко единственная посмела приблизиться к клетке на расстояние вытянутой руки.

— Мы думали, что ты умерла, — она произнесла это так, что сразу стало ясно: мне и вправду было бы лучше умереть. А еще лучше — вовсе не появляться на свет.

— Скажи что-нибудь.

Она вытянула руку, и в раскрытую ладонь тотчас легло яблоко.

Налитое. Полосатое, в красную черточку. С упругой кожицей, которая не поддается гнили.

В Лисьем логе лишь одна яблоня дает такие. И каждый год я, забравшись на самую ее вершину, где веточки были тонки, словно соломины, бережно снимала такие вот полосатые, налитые солнечным светом и соком, яблоки. Я складывала их в полотняную сумку, чтобы, спустившись, отереть каждое навощенной тряпочкой. Переложенные соломой, яблоки хранились всю зиму.

И даже весной оставались плотными, сладкими, будто только-только снятыми с ветки.

— Хочешь? — спросила Пиркко. — Отец говорит, что ты ничего не ешь. Или тебе не надо?

— Надо.

И голод уже подступает ко мне.

— Но мясо тебе не нравится?

Какой внимательный взгляд. И губка нижняя чуть отвисла.

— Сырое — нет.

— Оборотни едят сырое, — Пиркко все еще держала яблоко на ладони, поглаживая пальцами левой руки.

— Не все.

Она не услышала меня.

— Без мяса у тебя не будет сил. Тогда ты умрешь слишком быстро. И мой муж будет недоволен.

Я не хочу слушать ее. И в то же время не желаю, чтобы Пиркко уходила. Она — единственная, кто заговорил со мной. А я устала от молчания.

— Ты вышла замуж?

Она вздернула подбородок и одарила меня насмешливым взглядом.

— Мой супруг — кёниг. Ты увидишь его.

И Пиркко бросила яблоко. Не потому, что боялась передать его в руки мне, но потому что брезговала прикасаться к такой, как я.

Яблоко упало на кучу соломы.

Хорошо.

Выдержала плотная кожура, чуть бочок примялся, а так… я подняла это яблоко и прижала его к щеке. Теплое… странно, мне казалось, я потеряла способность ощущать тепло. А еще живое. В нем — капля солнца, запертая в сладком соке, от которого пальцы станут липкими, и в белой хрустящей мякоти, в гнезде из зерен. Каждое прорастет, если брошу, но…

…не в этом дворе.

— Из тебя даже оборотня не вышло, — вздохнув, заметила сестрица. И пробежавшись пальцами по монетам ожерелья, поинтересовалась: — Почему ты ни о чем не спрашиваешь?

Молчи, Аану.

Она здесь не для того, чтобы помочь тебе. Ей просто любопытно.

— О чем? — к яблочной кожуре прилипли былинки, и я снимаю их пальцами, пытаясь вернуть прежний восковой блеск.

— Например, — острые ноготки царапают поверхность крупного сапфира. — О том, что тебя ожидает…

— Придет время — узнаю.

Смерть.

Я видела ее в руках того воина. Она сидела на острие копья, цепляясь за клинок призрачными лапами. И голос ее был голосом толпы.

— Или о толстяке… его Кейсо зовут? Забавный был…

Закусываю губу, чтобы не закричать.

— По-моему, отец поступил неразумно, убив его, — губы Пиркко тронула слабая улыбка. — Каам пригодился бы, когда появится твой муж. Кстати, он знает, чем ты стала?

Знает.

И не считает меня чудовищем.

Он оставил нас в Горелой башне, счел укрытие надежным. А брухва открыл дорогу и…

— Знает, — в голосе Пиркко мне почудилось разочарование. — Скажи, это он тебя наградил?

Она почти коснулась собственной щеки, но в последний миг опомнилась и руку одернула. Трижды сплюнув через левое плечо — вдруг да тень моего уродства за нею увяжется — Пиркко велела:

— Отвечай.

— Нет.

Зачем я лгу?

Не знаю сама.

— На редкость уродливо, — сестрица качает головой. — Ему, должно быть, противно смотреть на тебя.

Нельзя ее слушать.

Нельзя смотреть в ее голодные глаза. Куда угодно.

На алмазы в волосах… на золотые звенья ожерелья… на искрящийся мех снежных лис… на тонкие пальцы, ласкающие камни.

Только не в глаза.

В них уже осталось немного человеческого.

— Я бы умерла, — мягко произнесла Пиррко, — если бы со мной произошло что-то подобное…

Молчи, Аану.

Она ждет ответа, но любое твое слово, отравит.

— Твой муж жалеет, что ты жива?

— Нет.

— Жалеет. Просто не говорит. Я видела его… он красивый. По-своему.

Мне неприятно думать, что Янгхаар встречался с ней. Если он видел Пиркко, то… то ко мне не вернется.

— Мне даже немного жаль, что его придется убить… Янгхаар замечательный любовник.

Пиркко подается вперед, жадно вглядываясь в мое лицо.

А я… я отворачиваюсь и вдыхаю сладкий яблочный аромат.

Ложусь на солому.

Сворачиваюсь комком, сжимая яблоко в руках. Мне хочется есть, но тогда у меня не останется солнца, которое защитит от жестоких слов Пиркко. Закрывать глаза нельзя, но я закрываю. И морщусь от боли. Это не сон — полудрема. В ней медная кожа Янгара касается белой — моей сестры. Ее голова запрокинута, губы приоткрыты, и на шее узором вьется нить жилы. Сердце Пиркко грохочет.

И я изнываю от желания вырвать его.

И то, второе, предавшее, тоже.

В полусне я удивляюсь собственному желанию остаться человеком.

Кого ради?

Тем, кто приходит на задний двор, нужно чудовище. Их много, а я одна. И быть может, именно они правы в своем желании?

Солнечного яблока слишком мало, чтобы удержаться на краю. И голод пробуждает, я переворачиваюсь на бок, касаюсь куска печени, почерневшего, в запекшейся крови, от которой исходит дурманящий аромат. Мне противно прикасаться к этому куску, но…

Беру в руку.

Обнюхиваю.

Зажмуриваюсь, чтобы не видеть. И подношу к губам, почти решаюсь попробовать.

— Не делай этого, — говорят мне.

Его я сразу не узнала. Темно уже. И Олли сроднился с темнотой. Прежде он ходил, гордо расправив плечи, не замечая никого и ничего вокруг, а ныне превратился в сгорбленную тень, одну из многих в отцовском дворе.

— Не делай этого, Аану, — повторил Олли. — Не позволяй им сломать себя.

Он оглянулся в темноту и, сунув руки под петлю ошейника, болезненно скривился.

— Здравствуй, — я разжала пальцы, позволяя куску выпасть. И подняв пук соломы принялась тереть ладонь, счищая запекшуюся коровью кровь.

Что еще сказать?

Что я рада его видеть? Или что мне жаль видеть его таким?

Не рада и не жаль.

Молчали оба. Долго? Как показалось — да. Но Олли тряхнул головой и решительно шагнул к клетке. Он подошел вплотную и, коснувшись прутьев, пробормотал:

— Все стало иначе, да?

Да.

Я — нежить. Он — раб. И оба — позор рода Ину.

— Ты… не боишься?

— Чего? — он сжал прут и дернул, пробуя на прочность. — Ты пока никого не убила. А если вдруг, то… невелика беда.

— Не выломаешь.

— Пожалуй, — согласился Олли, запуская руку в темные волосы, обрезанные короткими прядями. — Ключ у отца, да?

— Да.

Он похудел. И взгляд стал… диковатым, что ли?

— Я попробую без ключа. Завтра.

Олли вытащил из-за пазухи пару сухих лепешек и кусок козьего сыра.

— Возьми.

Его рука пролезла между прутьями клетки, и я, приняв неожиданный подарок, коснулась пальцев.

— Не убегай, — Олли сжал мою ладонь, осторожно, точно опасаясь причинить вред. — Посидишь со мной?

Он опустился на колени возле клетки. И я ответила:

— Посижу.

Мы оба рассмеялись, поняв нелепость его просьбы и моего же ответа. Странно как… раньше я была никем, а Олли…

— Отсюда все иначе выглядит, — он разглядывал мою руку, и большой палец его нежно гладил мою ладонь. — Как-то так вышло, что… знаешь, я думал, отец меня сразу убьет.

— Как ты…

— Оказался здесь? — Олли прижался лбом к прутьям клетки. — Жил здесь, когда дом принадлежал Янгару. По-моему, твой муж не знал, что со мной делать.

— И ты?

— Просто жил. Злился вот за это, — он указал на ошейник. — Искал способ отомстить… дурак, да?

Не знаю. Мне ли его судить?

Я помнила Олли совсем иным. И в человеке, который пытался дыханием отогреть замерзшие мои пальцы, мало что осталось от прежнего моего брата.

— А потом дом и прочее… имущество отошли отцу.

Его губы болезненно дрогнули.

Имущество.

— Тогда-то я и понял, что значит — быть рабом. Рабы не играют с хозяевами в нарды. Не спят до полудня. Не напиваются вином из жалости к себе. Не дерзят… слишком дерзких рабов порют. А если порка не помогает, то садят в колодки.

Он отвернулся, скрывая от меня выражение глаз, но я все равно ощутила его боль.

— А еще у рабов нет семьи.

У меня получилось дотянуться до жестких темных волос.

— Я знал, что отец от меня откажется. Если бы решил убить, я бы не сопротивлялся. Но он даже не глянул в мою сторону. Для него я уже умер. Но остальные… Якки… Талли… я ведь когда-то учил Талли с лодкой управляться. И в море впервые он на моем корабле вышел. И… и это вдруг стало не важно.

Олли не отстранился. И я перебирала короткие прядки, вскользь касалась щеки.

Про Пиркко он не говорит. А я не спрашиваю.

— Почему ты от меня не отказалась? — он подается назад и руку мою перехватывает. — У тебя-то есть причины.

Были.

Старые обиды, душные, как слежавшиеся за лето меха, поточенные молью и пылью пропитавшиеся. Стоит ли вытаскивать их?

…синяя лента для волос, которую я вышивала долго, стараясь, чтобы стежки были ровными, аккуратными, повисла на молоденькой груше. Выбросили ее? Обронили?

Так ли важно? Главное, этот подарок не столь дорог, чтобы беречь его.

…заливистый смех Пиркко и качели, летящие к небу. Ей шесть, а я на год старше и, спрятавшись в тени, наблюдаю, как Олли толкает качели выше и выше. Он высокий и красивый, и мне кажется, что если подойти и попросить, то Олли покатает и меня. Я подхожу, но не успеваю открыть рот. Олли замечает меня:

— Принеси воды, Аану. Душно.

…и очередное его возвращение. От Олли пахнет морем, а кожа его почернела от загара, волосы выгорели до рыжины. От смеха его вздрагивает дом, а он, сев на лавку, спешит развязать сумки. Олли привез подарки семье… всем, кроме меня.

Меня не существовало в его мире.

Точнее была, но… кем? Кровной родственницей? Служанкой?

И я убираю руку, обхватываю холодный железный прут.

— Я бы многое хотел изменить, — Олли трется носом о мои пальцы. — И кое-что попробую. Если получится, мы уйдем.

— Куда?

— Куда-нибудь, — он улыбается той своей прежней улыбкой, только чуть более безумной, чем обычно. — Главное, чтобы отсюда. Но если не выйдет… Аану, не давай им сломать себя.

Олли разжимает мои пальцы, вцепившиеся в прут.

— Я слышал, что она сказала. Я не знаю, солгала она или сказала правду, но… когда я впервые встретил твоего мужа, он спрашивал не о ней. О тебе.

Возможно.

Но было ли это до того, как Янгхаар Каапо увидел мою сестру?

— Ешь. Тебе надо поесть, — пообещал Олли и добавил: — Я приду завтра. Никуда не уходи.

— Я постараюсь, — я улыбнулась в ответ.

Не отказалась?

Да. И не откажусь, теперь, когда у меня все-таки появился брат.

Лишь после его ухода я вспомнила: овсяные лепешки пекли для рабов. Олли отдал мне собственный ужин.

А он и вправду вернулся на следующий день, дождавшись наступления ночи. И до утра просидел, пытаясь справиться с замком. Олли был упрям… и возвращался вновь и вновь.

Он говорил. И шутил.

Рассказывал истории, которые, казалось, на ходу придумывал. И сам над ними смеялся в полголоса. Он расковыривал замок и воровал на кухне хлеб, клянясь каждый раз, что это — последний его набег.

Но это не могло длиться долго.

И однажды Олли поймали.

— Дурак, — сказал отец и отвернулся, подав кому-то знак. А я… я вдруг поняла, что никогда больше не увижу брата.

— Оставь его! — мой голос дрожал. — Оставь и я сделаю все, что ты хочешь.

Отец развернулся и ушел.

Ерхо Ину знал, что я и так сделаю все, чего он хочет.

А жалость… она для слабых.

К вечеру следующего дня клетку мою погрузили на повозку: отец подарил диковинного зверя кёнигу.

## Глава 42. Должники

Хороший дом был у Ерхо Ину. Каменный. Высоким частоколом огороженный. Вдоль ограды стража ходит, перекликается. А на ночь во двор выпускают серых волкодавов, и горе тому, кто решит потревожить покой Тридуба.

Хороший дом был у Ерхо Ину.

Надежный.

Вот только прежний хозяин знал его лучше.

Тенью скользнул Янгхаар вдоль стены.

Подземный ход, начинавшийся на берегу реки, выводил к конюшне. Сюда охрана если и заглядывала, то нечасто. А сунувшийся было пес — старый, лохматый — лишь заворчал, втянув знакомый звериный запах.

…хороша была охотничья мазь.

Янгхаар остановился, прислушиваясь.

Тихо.

Дремлют лошади в стойлах.

Под навесом, прижавшись друг к другу, спят рабы.

Сторожит их надсмотрщик, но он тоже устал и, присев на бочку, прислонился к стене. Глаза его были закрыты, а рука, на хлысте лежавшая, повисло безвольно.

Путь к дому был почти свободен.

— Стой, — Янгара окликнули шепотом.

И нож скользнул в руку, готовый оборвать крик, если тот раздастся.

— Я… не стану мешать… я сказать хочу.

Человек стоял, согнувшись. Руки и голову его сдавили колодки, которые поставили так, чтобы раб не мог опуститься на колени, но и на ногах ему оставаться было сложно.

— Ты… Янгар?

Он говорил с трудом.

— Олли? — Янгар вдохнул запах немытого тела, старой крови и мочи.

— Я. Тебе следовало… убить… меня… может все-таки?

— Обойдешься. Давно здесь?

— Вторые… сутки. Дают отдохнуть… и снова.

Олли разжал кулаки, сведенные судорогой. Дышал он натужно, со свистом. И спина была черна. Шкуру с нее снимали аккуратно, опытной поставленной на удар рукою. Такая не забьет раба, но лишь научит послушанию.

Хазмат в этом деле толк знал.

Наверное, оценил бы.

— Пей, — Янгар помог приподнять голову и флягу к губам прижал. — Идти сможешь?

Замок сбить просто, но вот вытащить Олли со двора — проблема.

— Нет, — он глотал, едва не захлебываясь, жадно, и значит, воды тоже давали в обрез. Что же такого совершил Олли Ину, чтобы заслужить подобное наказание?

— Ты… должен уйти… сейчас… послушай, — Олли попытался распрямиться, и мышцы на спине вздулись, раздирая спекшуюся корку крови. — Аану… тебе не все равно… что с Аану?

Имя заставило оцепенеть.

— Нет.

Маленькая медведица осталась в Горелой башне.

Зачарованной.

И запертой от чужаков.

С ней Кейсо и Великий Полоз.

Но Янгар, придерживая голову бывшего врага, спросил:

— Она здесь?

— Была. Вчера увезли.

— Куда?

— Кёниг. Дворец. Зверинец. Стой, — Олли дернулся, но колодки держали крепко. — Кёниг… решил. Праздник будет. Большой. Бои… травля… звери… люди… кто сильнее.

Благословенная страна Кхемет не желала отпустить Янгара.

Она пришла за ним.

И раскинула песчаный ковер арены.

Хватит ли смелости выступить вновь?

— Меня… тоже отправят… и ее… оборотень… сильный зверь.

Аану не зверь.

— Только, — Олли закусил разгрызенную губу, пытаясь сдержать стон. — Она не умеет убивать.

И не должна, если хочет остаться человеком.

— Кейсо? — алое пламя бешенства стучало в висках, грозя сорваться с цепи.

Нельзя.

Не время еще.

— Ушел к богам… — выдохнув, Олли обмяк. — У Башни…

Боль действительно бывает разной. И Янгар оскалился, сдерживая рык.

Кейсо ушел к богам? Невозможно.

Но Олли не станет лгать. И пустота, появившаяся в груди, чем не рана?

— Уходи, — повторил Олли.

Он держался, но еще немного и сознание покинет его, что будет милосердно. Только долго ему не позволят спасаться забытьем, вытащат.

— Слушай, — Янгар дернул за волосы, заставив задрать голову. — В первый день выпустят самых слабых, что зверье, что людей. Кровь пустят. Толпа любит кровь. Во второй — добьют тех, кто выжил… и тех, кто чуть сильнее. Дальше — больше…

— Я?

— Настоящие бойцы пойдут день этак на третий. Или позже. Тебе дадут отдохнуть. Предложат напоследок покутить. Но не вздумай, Олли. Если хочешь выжить, то никакого вина или опиума. С бабами сам решай. Помни только, что тебе силы нужны будут. Все, до капли.

— Не дурак, — огрызнулся Олли.

— И еще, — Янгар вслушался в темноту, понимая, что время уже на исходе. — Забудь, что у тебя были друзья. Были. Раньше. Но все, кто на арене — враги. И любой убьет тебя, не задумываясь.

Олли молчал.

Думал?

Вспоминал тех, с кем в море выходил? Или приятелей, с которыми случалось веселье делить? Равных по силе, по удаче…

…по положению.

— Ни жалости, — добавил Янгар, отпуская волосы. — Ни сомнений. Если хочешь выжить.

— А если нет?

Упрямый. И из упрямства спрашивает, но у Янгхаара есть ответ.

— Тогда удавись. Сам. Чего на других работу перекладывать?

Олли рассмеялся хриплым каркающим смехом, от которого плечи его свело судорогой. Но смеяться сын Ину не прекратил.

Хорошо.

Почему-то Янгару не хотелось, чтобы Олли Ину погиб.


Он не щадил коня. И плеть свистела, ломала стылый воздух. Плескала грязь из-под копыт. И тень спешила обогнать всадника. Весеннее солнце выбралось на небосвод, повисло желтым пятном, словно раздумывая, не спрятаться ли под волглой шубой туч.

Было холодно.

И жарко. Испариной покрылась конская шея, и пот катился по спине всадника, который, привстав на стременах, свистел.

А плеть ласкала уже не воздух, но тугие бока солового жеребца. И тот, замедливший было шаг, вновь срывался в галоп. Конь ронял пену.

Всадник сдерживал ярость.

Успеть бы.

До леса. До Белой башни.

И назад.

Конь лег на опушке. Янгхаар пытался поднять его, но жеребец лишь хрипел и хватал горький воздух губами, словно желал ухватиться за него. Елозили копыта по грязи. И шкура была мокра, а конский пот давно уже окрасился красным.

— Прости, — Янгар ослабил подпругу и, примерившись, перерезал коню горло. Хлынула горячая кровь, и жеребец, дернувшись, застыл.

Лучше так, чем лежать и ждать волчьей стаи.

Волки по весне свирепы.

А люди и того хуже.

Знакомая тропа легла под ноги, и Янгар бежал, перепрыгивая через горбы корней, ныряя под ветки, задевая их. И вода летела на волосы, за шиворот. Одежда промокла насквозь, словно лес пытался охладить пыл безумца.

Не выходило.

Белая башня стояла на прежнем месте. Короной сомкнулись над вершиной ее ветви старых дубов, а толстое, неуклюжее какое-то тело, накренилось. Она была по-старушечьи неряшлива в убранстве из копоти, потраченном прорехами потеков.

И все же…

Янгхаар остановился.

После долгого бега стучало в висках. И рот наполнился едкой слюной.

— Здравствуй, — сказал он башне, и та, казалось, вздохнула, заскрипела.

Все как прежде. Почти.

Вот только дверь, им починенная, повисла на одной петле. И лестница сохранила следы чужих ног, словно жалобу. На стене отпечаток руки. И вот этой царапины не было.

Башня кряхтела, выставляя обиды.

Стекло.

И брошенный кусок ткани.

Угли из камина выгребли, рассыпали по полу, растерли подошвами сапог. В клочья разодрали шкуры. И табурет разнесли в щепу… кровать… камин и тот разворотили, и зев его чернел сквозною раной.

Ерхо Ину искал тайник.

А Великий полоз, свернувшись на потолке, наблюдал за ним.

— Я просил присмотреть за ней, — Янгар задрал голову. — Я знаю, что ты можешь!

Рисованные глаза змеи были мертвы.

— Почему ты позволил?

Молчание.

И добраться до потолка непросто. Приходится тащить колоду, в которой ржавел топор. И раскроив ладонь, Янгар прижал ее к змеиной теплой шкуре.

Печать упала в руку.

Камень. Живой камень. Четырехгранный некогда, но с обломанным краем, откуда отец отколол кусок для кёнига. Зеленоватый цвет. И гладкая, будто стеклянная поверхность.

— Неужели она настолько ценна? — Янгар поднес печать к змеиной морде. — Это твой дар. И я понимаю, что он важен. И что его следовало беречь, но… отдать за нее жизнь? Сначала отец. Потом дядя. Мама… остальные…

Великий Полоз разглядывал своего потомка.

— Странно, — убрав Печать в кошель, Янгар провел ладонью по шершавому потолку, убеждаясь, что Змей на нем все-таки нарисован, пусть бы и выглядел он живым. — Я понимаю, что без этого дара остался бы калекой, но… не будь Печати, может, все сложилось бы по-другому?

И золотых домов по-прежнему было бы тринадцать.

Янгар повернулся к окну.

Стояла бы усадьба в прежнем тяжеловесном ее великолепии. И голос отца доносился бы из приоткрытых окон. Стучал бы молот кузнеца… жизнь кипела бы.

А он? Кем бы он стал?

Наследником тринадцатого рода.

Прислонившись лбом к каменной стене, Янгар закрыл глаза. Он вычерчивал жизнь наново, вымарывая из нее смерть отца и разговор с дядей, ночной пожар и мамины обезумевшие от ужаса глаза. Дорогу. Чужой локоть, давящий на спину.

И золото тронного зала.

Боль, которой слишком много.

…загон для рабов. Толкотню у корыта с водой, которое наполняли поутру. Сухие лепешки. И растерянность: он не знал языка.

И место, в которое попал, было ужасно.

…первый побег. Палка в руке надсмотрщика.

…торги.

…и постепенное осознание, что так будет всегда.

…красные ковры пустыни Дайхан. Караван. Новый хозяин и новый рынок… много хозяев… арена… медведь.

Хазмат.

Столб. Цепь.

…танцуй, песий сын…

Кровь на песке, даже во снах только кровь на песке… и на атласных подушках.

Побег. Предгорья. Разбойники и их кривая, сведенная к острию клинка правда. Шакальи сотни, подобравшиеся вплотную. И привкус смерти на губах. Пустыня.

Путь к морю.

И оно, серо-синее, роскошное, необъятное. Оно встретило Янгара ударами ветра и преддверием бури. Небо выгнулось, и распластался чуть ниже облаков черный буревестник…

Не было бы.

Ничего этого не было бы.

Янгар сжал кошель, чувствуя сквозь ткань тепло печати.

Ничего.

Ни Кейсо. Ни Аану.

Ни Олли Ину, который упрямо не шел из головы.


А внизу Янгара ждали.

Талли Ину едва исполнилось двадцать, но выглядел он моложе и, пожалуй, меньше всего из детей Тридуба походил на отца. Талли был высок и тонок в кости, лицо имел девичье, округлое с пухлыми губами. И темная кудрявая бородка смотрелась на нем чуждой, словно бы приклеенной.

Талли Ину оседлал колоду и с задумчивым видом расковыривал трещину в ней. Узкие руки его были тонки, но рукоять ножа держали цепко.

— Меня ждешь? — поинтересовался Янгар.

— Тебя жду, — Талли нож выронил, но коснуться земли не позволил, подхватил на лету и в ножны вернул. Красуется.

— Не боишься?

Молод. И нагл.

Но не настолько, чтобы не осознавать опасности или полагать, что белая тряпка, которой он перевязал плечо, будет иметь для Янгара значение. Нет, не по собственному желанию Талли появился у Белой башни.

— Не боюсь, — Талли отбросил за спину косу, перевитую алой нарядной лентой. — У меня к тебе слово.

Он дернул хвост тряпки и, поднявшись, заговорил:

— Моя сестра…

…сестра?

…не Ерхо Ину, но сладкоголосая птичка с синими глазами, с губами, полными яда?

— …предлагает тебе сделку. Ей нужна Печать.

— Ей?

Янгар сделал шаг.

— Да, — Талли не попятился, лишь подбородок задрал. И в глаза глядит смело, с вызовом.

— Зачем?

Синие глаза… у них у всех синие глаза, только Аану боги наградили зеленью.

— Зря спрашиваю?

Мальчишка хмурится, и губу нижнюю оттопыривает, отчего детское личико приобретает выражение капризное.

— Зря, — Янгар остановился в шаге от сына Ину. И тот не выдержал, отшатнулся, отступил, положив ладонь на рукоять ножа. — Все ведь просто. Она не мужу собирается услужить… и не отцу…

…Ерхо Ину удивился бы, узнав об этой встрече.

— Она беспокоится о себе. Верно? Так молода… так красива… все ей это говорили.

…огненные мошки плясали в глазах.

— И ей страшно потерять эту красоту. А время беспощадно ко всем… что она тебе обещала?

…уж не трон ли Оленьего города?

Или скорее уж место по правую руку мудрой кейне, которая будет править после смерти мужа. Ему недолго осталось.

— Ты отдашь печать сестре, — повторил Талли, пытаясь вернуть утерянную маску насмешливого безразличия.

— А что взамен?

— Взамен… она поможет тебе стать кёнигом.

Приманка для глупца.

— Подумай, Янгар, — Талли вдруг поверил, что предложение это будет принято и, оправившись от страха, вцепился в рукав. — Хорошо подумай. Вилхо скоро умрет…

…и Пиркко достанется Оленья корона, слишком тяжелая для женщины.

Советники потребуют от нее выйти замуж.

И передать власть супругу, ибо таков закон.

— …ты получишь все.

Корону из золота. Неудобный трон. И ненужную женщину.

— Нет.

Мальчишка нахмурился. В его представлении только глупец мог отказаться от подобной чести.

— Но я готов расстаться с Печатью, — Янгар развязал кошель и вытряхнул ее на ладонь. — Вот она. Передай сестре, что власть она пусть себе оставит. А мне нужны моя жена и мой враг.

— Ты…

— Я все равно приду за ними, — добавил Янгар и, спрятав Печать, поинтересовался: — Ты верхом?

Конечно.

Вороной жеребец был хорош, и заводной не хуже.

— Стой! — Талли попытался перехватить поводья. — Ты не понимаешь! Она все равно не отпустит тебя! Пиркко получает то, чего хочет. И лучше, если ты сам к ней придешь.

Он отшатнулся, и плеть обожгла белые пальцы.

И Талли отпрыгнул, тряся раненой рукой.

Захрапел жеребец. И дорога сама нырнула под копыта. Весенний ветер коснулся щеки, словно погладил, успокаивая: есть еще время.

Успеешь вернуться, Янгхаар Каапо.

## Глава 43. Новые обстоятельства

На балкончике сквозило, и Вилхо кутался в меха, пытаясь согреться. Все-таки сыро весной. Зябко. И не спасают ни тяжелые соболиные одеяло, ни бронзовые жаровни на узорчатых ножках, в которых трепещет яркое пламя, ни горячее, сдобренное травами вино.

Мерзнут ноги, завернутые в несколько пуховых платков, укутанные толстой медвежьей шкурой. И нагретые камни, которые рабы подкладывают под пятки, спасают лишь ненадолго.

Руки вот окоченели.

Их мнут, растирают.

И Вилхо, почти не морщась, терпит небрежные прикосновения.

Уйти бы… не видеть ни низкого серого неба, которое набрякло, готовое разродиться новым дождем, ни солнца, чей тусклый свет раздражает глаза, ни города, раскинувшегося под ногам. Грязные дома, тесные улочки, заполоненные людьми. Пестрое пятно — рынок.

И воняет же, воняет… от запахов вновь начинается мигрень, и Вилхо поддается ей, оседает в мягком удобном кресле. А жена торопливо подушки подкладывает…

…ей-то происходящее в радость.

Праздник.

Балкончик выходил на площадь, с которой разогнали торговцев, вычистили и, огородив решетками, посыпали песком. Его свозили от реки на подводах в большом количестве, однако дожди размывали песчаные кучи, пуская по улицам грязевые потоки.

— Народ любит тебя, — сказала Пиркко, присаживаясь на скамеечку. Она была хороша в легкой шубке из белого меха, с четырьмя косами, что тяжелыми змеями спускались с груди. Серебряные ленты, словно иней, перевивают их. Лоб прикрывает узорчатая повязка, к которой височные кольца крепятся.

Пиркко поворачивает голову, и кольца звенят, ласкают щеки ее.

— Посмотри, сколько пришло их, — она сама наполняет чашу горячим вином. — Желая разделить с тобой радость.

Наивное дитя.

— Им просто любопытно.

Вилхо сделал глоток и скривился: вино было чересчур кислым.

— Пускай начинают, — сказал он, и Советник, тенью стоявший за левым плечом, выскользнул в дверь, только сквозняком потянуло… надо было внутри остаться, через окно смотреть, но нет, Советники в один голос залопотали, что, дескать, подданные желают кёнига лицезреть.

Утомительно.

И глаза слезятся.

А внизу толпа окружила ограду… сколько же люду собралось…

Тысячи.

И шумят-то, шумят… от их голосов, слившихся в утробный гул, голова едва ли не раскалывается. А тут еще рога затрубили, возвещая о начале празднества. Солнце, видимо, тоже любопытством мучимое, выползло, разогнало облака. Небо стало синим, невыносимо ярким.

Песок побелел, и от этой белизны заломило виски.

Ветер развернул полотнища, и золотом вспыхнули олени на стягах. Вилхо поднял руку, пытаясь защититься от света и пространства. Много всего… непривычно…

…страшно.

И верные аккаи уже не видятся надежной защитой. Напротив, опасность мерещится всюду. Вдруг да небо раскроется, выплюнет ядовитую иглу стрелы? Копье прилетит… или нет, убийца подойдет сзади, затеряется среди слуг, рабов…

…бесшумный. Безликий. С ножом в рукаве.

Внезапный страх лишил Вилхо способности дышать. И сердце в груди вдруг задергалось, затрепыхалось.

Успокоиться надобно, а лучше — отменить все.

Уйти.

Спрятаться в надежной скорлупе своих покоев, где горят камины и жаровни стоят, полные горячего угля. Туда не заглядывает солнце. И меха пахнут пылью и травами.

— Смотри, начинают! — взвизгнула Пиркко, хватая мужа за руку. — Как ты думаешь, кто из них победит?

На арене кружила пара серых волкодавов, и человек с коротким копьем вертел головой, пытаясь уследить за псами. Они же то приближались с грозным рычанием, то отступали…

Пиркко жадно облизала губы.

Ей интересно?

И ее интерес передался Вилхо.

Кто?

Человек? Или псы?

Они напали одновременно, и человек, неловко взмахнув копьем, рухнул на песок. Дальше смотреть было мерзко, и Вилхо отвернулся. Он пил вино, думая, что все же поспешил с устройством этих боев. Слишком кроваво. Грязно. И подобные зрелища дурно сказываются на пищеварении. К вечеру непременно начнутся желудочные рези.

А вот Пиркко следила за происходящим внизу жадно. Губы приоткрыты, на щеках румянец, глаза сияют… нравится? Ну и пускай.

…пара бойцов сцепилась насмерть.

…волк отбивался от волкодава.

…и старый кабан с обломанным клыком легко разметал стаю псов.

Чем дальше, тем больше крови. И толпа гудела, кричала… песок терял свою белизну.

— Тебе не по нраву праздник, муж мой? — в голосе Пиркко прозвучали новые, неведомые доселе ноты.

— Я устал, — Вилхо с трудом подавил зевок.

Его голова вдруг стала легкой, почти невесомой. А боль, терзавшая тело в последние дни, отступила. Он осел на подушки, позволив жене поправить их.

— Жарко…

И меха исчезли. А легкий весенний ветерок коснулся щеки, лизнул золотую краску. И желая острее ощутить прикосновение, Вилхо мазнул по лицу ладонью, стирая позолоту. Но руку на весу удержать не сумел — тяжелая…

В животе урчит.

И кажется, его вырвало желтой желчью.

Кто-то суетится, трогает руки, губы вытирает и сует питье. Каждый глоток дается с трудом, да и не хочет Вилхо пить. Ему хорошо.

Он не боится убийц.

И болезней тоже.

Он спрятался от них не в комнате, но в ином, сумеречном мире, который проступал вокруг. Вилхо окружали тени. Вот мать, чье лицо спрятано за белым пологом савана, словно вуалью. Странное дело, прежде Вилхо боялся мертвецов, но сейчас сам протянул матери руки.

— До чего же холодны ваши пальцы, матушка, — сказал он с удивлением.

А она обняла его крепко, так, что дыхание остановилось.

Следом за нею из сумрака вышел отец. Он был по-прежнему высок, широкоплеч и смотрел все так же, с укором, будто бы Вилхо был сам виноват в том, что больным уродился.

— Я старался быть хорошим кёнигом, — Вилхо понурился, как некогда в детстве, когда случалось огорчать воспитателей. Те жаловались отцу, а он, восседая не на троне, но на табурете, отчитывал сына.

Сейчас же отец лишь покачал головой и сгреб Вилхо в охапку. И он, вновь маленький, слабый, с преогромным облегчением спрятался на отцовской груди, вдохнул знакомый запах дыма, что исходил от бороды, вцепился в массивную золотую цепь и рассмеялся от счастья.

Сердце кёнига остановилось.

Вилхо Кольцедаритель умер в полдень, когда весеннее солнце вовсю расщедрилось, словно пыталось отогреть заледеневший город. А может и не город, но людей, что собрались на площади. Они свистели и топали, криками подбадривали смуглого бойца, который вновь одержал победу.

Сейчас люди любили его…

Смерть кёнига была куда как тихой, незаметной. Он просто обмяк на подушках, и голова бессильно упала на плечо. Вилхо выглядел спящим, и рабы отступили, не желая тревожить кёнига. А кейне была чересчур увлечена тем, что происходило внизу.

Ее будоражил запах крови. И вид ее. И такая близкая чужая смерть, которую хотелось выпить.

И лишь когда распорядитель объявил перерыв, она повернулась к мужу.

Спит?

Рот раскрыт, по подбородку слюна течет… текла… и руки холодны. А глаза неподвижны.

Пиркко ощутила не облегчение, хотя и избавилась от того, кого презирала всей душой, но раздражение — эта смерть была несвоевременной. Еще бы день-другой продержался…

…до той поры, пока Талли не вернется в Олений город с новостями.

Будут ли они хорошими?

Пиркко поправила съехавшую на ухо шапку и закрыла мужу глаза.

Будут.

Пусть Янгхаар Каапо и зол на нее из-за пыточной, но… разве могла она тогда поступить иначе?

Кейне поднялась.

Согласится.

Не устоит перед искушением.

Ни один мужчина в здравом уме не откажется от трона и власти. И от нее, Пиркко-птички.

А если и откажется, то… сейчас Пиркко много сильней, нежели в предыдущую их встречу. Янгар удивится… конечно, если успеет.

Тень улыбки коснулась ее губ, чтобы тотчас погаснуть. Пришла пора примерить маску скорби. И взмахом руки подозвав Советника, Пиркко произнесла:

— Случилось ужасное, — слезы сорвались с ресниц кейне, и взгляд ее сделался по-детски растерянным. — Мой супруг…

…о внезапной смерти кёнига возвестили трубы.

И кейне, выйдя на балкон, распустила косы.

— Мой муж ушел, — сказала она, и голос был громок. — И несказанное горе разъедает мое сердце.

Она была прекрасна и в скудном вдовьем наряде.

— Душа моя стремиться следом за ним…

Жрецы поднесли чашу с синим пламенем, в котором многим пригрезилось лицо Пехто, меднорукого хозяина подземного мира. Подали и нож.

— Я готова уйти…

Кейне дрожащей рукой подняла клинок, приставила к груди. И вздох совокупный пробежал по толпе. Неужели исполнит она старый обычай? И вправду ступит на теневую тропу?

Но нет, повернулся клинок, а белая ткань окрасилась алым.

— Уйти, — задумчиво повторила кейне, — и обрести долгожданный покой… однако советники твердят, что долг мой в ином. Кому же верить? Себе или им?

Она обнажила левую руку и, прижав узкий клинок к коже, провела, вычертила алую полосу. Побежали кровяные дорожки по запястью, собрались в ладони.

— Вот моя кровь, — кейне протянула руку к чаше. — Пусть решит тот, в чьей власти души.

Капля за каплей падали в синее пламя. И оно, шипевшее рассерженной змеей, вдруг распласталось на дне чаши, чтобы погаснуть.

Выдохнула толпа.

А в следующий миг на черных волосах кейне короной вспыхнул огонь, рыжий, яркий. Он горело, но не обжигал. Саму же фигурку кейне, такую тонкую, хрупкую, окутал свет, словно солнце бросило на плечи ее драгоценный плащ.

— Боги дают знак! — крикнули из толпы. И крик этот взбудоражил людей.

Заголосили. А жрецы, окружавшие кейне, подхватили ее, лишившуюся чувств.

— Пехто не желает этой жертвы, — возвестили босоногий старик в белой рубахе, веревкой подпоясанной. — Еще не время…

…и слова эти повторяли в городе, передавая из уст в уста.

Боги велели кейне жить.

И сами ее короновали.

Кто посмеет нарушить их волю?

На следующее утро кейне вновь вышла к людям, и на черных волосах сияла золотом корона из сплетенных оленьих рогов. Тяжела она была, но гордо держала кейне голову. И так обратилась она к людям.

— Последним желанием моего дорогого мужа, — робкая слеза скатилась по щеке, оставив след на золотой пудре, которой покрыли лицо кейне, — было доставить удовольствие своим подданным. И я, волей богов занявшая его место…

Нежная рука взметнулась, коснулась короны и бессильно упала. А кейне покачнулась, но устояла на ногах.

— Я не смею нарушить его слово. Игры будут длиться еще два дня. И все, кто прольет свою кровь на этой арене…

…за ночь рабы вычистили ее и вновь засыпали толстым слоем белого речного песка.

— …сделают это во славу Вилхо Кольцедарителя. Пусть боги примут этот дар!

Так сказала кейне, и жрецы, подхватив ее под руки, помогли сесть на кресло с высокой золотой спинкой. По правую руку кейне встал Ерхо Ину, чья массивная фигура заслонила и жрецов, и советников.

У ног кейне опустился на меха ее брат.

И стяг с медведем Ину вклинился меж золотых оленьих, приспущенных памятью о славном кёниге.

Тело Вилхо омыли, натерли маслами, настоянными на особых травах. Бороду уложили, волосы заплели в семь поминальных кос, в каждую из которых вплели по косточке. В рот вложили пергамент с начертанной на нем молитвой. И подвязав челюсть полотняной лентой, возложили на лицо маску.

Вынесли Вилхо, усадили на высокое кресло, привязали руки к подлокотникам, а на плечи, как прежде, плащ, горностаем отороченный набросили.

Издали живым казался кёниг.

И многим казалось — улыбается он, глядя на происходящее внизу. По нраву душе Вилхо, что длится празднество, что сходятся бойцы во славу его, что льется на речной песок алая кровь.

## Глава 44. Граница

Рядом бесновались собаки. Клетка их стояла напротив моей, и псы, чуя близость зверя, исходили лаем, до хрипоты, до пены, до сорванных глоток. Они снова и снова бросались на прутья, чтобы убедиться — клетки прочны.

И я, поначалу с опаской следившая за собаками, постепенно привыкала к лаю.

Привыкнуть можно, оказывается, ко многому.

Например, к зверинцу.

И к новой клетке, куда меня перегнали, подталкивая длинными острыми кольями. К сырому мясу, которое мне пытались скормить с прежним упорством. И голоду.

К соломенной подстилке.

Поилке звериной.

И людям, что потянулись вереницей. Вновь любопытные, жадные до нового. Здесь, во дворце, было не хуже и не лучше, чем на заднем дворе отцовского дома. Знать бы еще, что с Олли случилось… жив ли?

Я могу спросить у сестрицы, которая заглядывает каждый день.

И дарит мне яблоки. Это не милосердие, скорее уж игра в него, новая и увлекательная. Но пока она длится, я могу бороться с голодом. И задай я вопрос, Пиркко ответила бы. Но скажет она правду? Или увидит еще одну возможность ранить меня.

Я вижу, что ей нравится причинять боль. Не по ней, по глазам девочек-служанок, в которых поселился страх, по разбитым их губам, по длинным царапинам на щеках и шее, что остаются следами от пощечин. Ногти у Пиркко длинные, острые.

А в последнее время она и вовсе повадилась ходить с плетью.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она мне как-то, присев на резную скамеечку, которую носили за Пиркко, как носили кувшины, поднос со сладостями, зеркало и сундучок, окованный серебром. Меха, опахала и белоснежные тончайшей бязи платки… — Ты грязная.

Она брезгливо кривит носик.

Я действительно грязна. В клетке не убирают. Вернее смотритель иногда сует сквозь прутья крюк, кое-как выгребает старую солому, а потом также издали, дрожащими руками, заталкивает свежую. Воду в корыто доливают, и я уже наловчилась умываться ею.

— Мой муж желает посмотреть на тебя. Пожалуй, я прикажу подать тебе воды… и убраться. Он очень не любит вони.

Ее приказ выполняют.

И дверь клетки приоткрывается, но за нею меня стерегут два десятка аккаев. Только у служителей все равно руки дрожат. Но ослушаться кейне они не смеют.

Ее муж в точности таков, как рассказывал Янгар. Кёниг Вилхо Кольцедаритель невысок, тучен и болен. И запах болезни пробивается сквозь аромат лавандового масла. Его окружают рабы, поддерживают под руки, а порой и вовсе несут, приподняв грузное тело над полом. И тогда голова кёнига мотается влево-вправо, словно бы позолоченный шар на нити шеи.

У моей клетки кёниг задержался надолго. Он разглядывал меня с детским любопытством и, вытянув руку, капризным тонким голосом спросил:

— А почему она голая?

Потому что никто не подумал поделиться со мной одеждой. И Пиркко мягко ответила:

— Она ведь нежить.

Ее супруг дернулся и повис в руках рабов, разом вдруг утратив интерес.

— Хорош, правда? — Пиркко появилась на следующий день.

Я промолчала.

А она, окинув меня взглядом, сказала:

— Уже недолго осталось. Арена построена.

И тем же вечером меня перегнали в клетку, тесную даже для человека, а клетку погрузили на повозку…

…псы замолчали. Они легли, высунув меж прутьев массивные лапы. Черные пасти раззявлены, вывалены розовые ленты языков, с которых скатываются нити слюны. Шерсть на загривках дыбом. Бока вздымаются. И подергиваются обрубки ушей.

В зверинце Вилхо много удивительных тварей.

Слева от меня бродит длинногривая гиена, уродливая и вонючая, но тихая. Изредка она останавливается, приподнимает тяжелую голову и вздыхает совершенно по-человечески. С гиены не спускает желтых глаз старая львица. Ей клетка тоже тесна, и львица почти все время лежит, только ее хвост подрагивает, задевая прутья.

За ней — волчий загон.

И снова псы.

Черный леопард… и рысь, пойманная недавно. Она все еще мечется, пробует железо на прочность, надеясь сбежать.

Не выйдет.

И старый медведь, сев на задние лапы, обнял себя передними, словно утешая. Он раскачивался гигантским маятником и тихо ворчал… и лишь когда появлялись люди, медведь замирал. Он подавался вперед, упирался широким лбом в прутья и передние лапы падали бессильно. Зверь притворялся спящим, но я знала — стоит кому-то подойти слишком близко, и лапа скользнет между прутьями. Когти-крючья вопьются в ребра, подтягивая жертву ближе.

Медведь хотел убить.

И я понимала его желание.

А скоро у всех нас появится возможность: путь на арену предопределен для всех. И закрывая глаза, я видела ту, показанную брухвой, картину: песок, толпа и человек с копьем…

В этот раз Пиркко появилась поздно.

— Мой муж умер, — сказала она, остановившись напротив моей клетки, и медведь тяжко вздохнул: эта добыча была недосягаема.

— Соболезную.

Она фыркнула, и звук ее голоса заставил рысь замереть на мгновенье.

— Теперь я свободна, — Пиркко наклонила голову. — Ненадолго. Они будут настаивать на том, чтобы я вышла замуж. И я соглашусь. Но на сей раз я сама выберу себе мужа.

Она стоит близко.

Настолько близко, что будь я медведем, дотянулась бы.

Один удар.

И есть сердце не обязательно.

Мутные глаза медведя следят за мной. И в них мне видится одобрение.

— Я уже выбрала, — ее ладонь ложится на прутья.

Она не называет имя.

Пока она не назовет имя, у меня есть еще надежда.

— Отец, конечно, будет против… — белый палец стирает крошечные пятна ржавчины. — Но, говоря по правде, я очень устала от его опеки. Он меня любит, всегда любил, ты же знаешь…

Знаю.

И медлю с ударом.

Если она говорит правду, то… стоит ли и дальше цепляться за беспомощное человеческое обличье?

— Но это так… утомительно, — коготок Пиркко царапает железо. — Но Янгар избавит меня от этой проблемы. А я… я помогу ему. Исправлю давнюю ошибку.

И незачем спрашивать, о какой ошибке идет речь.

— Это ведь я должна была стать его женой. И стану… а ты…

…а я умру на арене.

Даже не я, Аану, имевшая несчастье появиться на свет, но хийси-оборотень. Нелюдь, которую жалеть смешно.

— Ничего не скажешь?

Пиркко отстранилась, не скрывая разочарования.

— Неужели тебе все равно?

Нет.

Но я не позволю ей питаться своей болью. И отворачиваюсь. В глазах медведя мне чудится разочарование: уж он не упустил бы удобного случая.

Только медведь Пиркко не интересен.

И она уходит. А я, свернувшись в углу клетке калачиком, уговариваю себя не верить. Получается плохо.


Постоялый двор жался к городской стене. Древний, верно, возникший вместе с городом, он знавал лучшие времена. А ныне был кособок и грязен. Многажды латанная крыша пестрела потеками, а из старой трубы дым едва-едва сочился. Внутри воняло прелой соломой, слой которой прикрывал грязный земляной пол. Похрустывала под сапогом скорлупа орехов, глиняные черепки. С потолка свисали крючья, большей частью пустые. Единственная свеча кое-как разгоняла сумрак.

Двор был свободен от постояльцев.

А хозяин его — пьян.

Он сидел на колченогом табурете, обняв единственной рукой кувшин, и покачивался. Порой этот человек кренился влево, едва не падал, но в последний миг рывком вдруг выправлялся.

Седой, но не старый, разрисованный шрамами, он был столь же неотъемлемой частью двора, как и старое, поеденное молью чучело совы, что висело над входом.

Скрипнула дверь и хозяин встрепенулся.

— Местов нет, — сказал он.

— А если поискать?

Под ноги гости шмыгнула тощая кошка пестрой масти, она потерлась ребристым боком о сапог и, когда человек наклонился и почесал кошку за ухом, громко заурчала.

— Обленилася, — пожаловался хозяин, переставив кувшин на колено, и обрубком руки поддержал. — Мышов не ловит. Только жреть. Пшла.

Кошка в его сторону и не глянула, дернула хвостом да обошла по дуге, зная, что человек, пусть и желает казаться грозным, на самом деле добр. И к вечеру, когда чуть протрезвеет, будет жаловаться ей на жизнь да подкармливать сушеным мясом.

— А здесь, — гость огляделся, — ничего не меняется.

— А чего менять? Все как есть… жизня такая. Будешь? — хозяин постучал здоровой рукой по кувшину. — Или как всегда? Вот не мог я тебя понять, мужик вроде, а пить не умеешь… что за мужик, если пить не умеет?

Он крякнул и попытался встать, но кувшин от неловкого движения выскользнул, упал на пол.

— От оно как, — задумчиво произнес хозяин постоялого двора. И тут же встрепенулся, вспомнив важное. — А говорили, что тебя того…

Он провел ребром ладони по горлу.

— Врали, — ответил гость и, выбрав из стульев более-менее целый, сел. — Дело к тебе есть. Важное.

— Так ить… если важное.

— Слово передать надо… о встрече договориться.

— Кому?

Имя прозвучало.

Хозяин отряхнулся, разом избавляясь от хмельной одури.

— Все не успокоишься, Янгар?

— Да нет, — гость ладонью провел по столешнице, заросшей грязью. — Я-то успокоился. Да вот, не отпускают. Поможешь?

— Постараюсь. Только… слышал небось, что ныне старик не у трона, а за ним стоит? Корону-то дочке отдал, разве ж баба удержит?

— Это смотря какая баба, — Янгар усмехнулся. И хозяин ответил:

— Ну да, оно если так… погоди.

Шатающейся походкой он удалился на второй этаж, где размещались комнаты для постояльцев. Некогда они не пустовали, а ныне, затянутые плесенью и паутиной, заполненные старыми ненужными вещами, были вовсе непригодны для жилья.

Хозяин вернулся со шкатулкой, из которой извлек чернильницу и клок мятого пергамента.

— На от, — он сунул пергамент Янгару. — Напиши свое слово, так оно и верней будет. А то ведь человечишко важный, еще не захочет разговоры говорить.

Он осклабился и сплюнул сквозь зубы.

— А сургуча не найдется? — Янгар примостился на столе да подвинул поближе свечу, подтаявшуюся, покосившуюся набок. Огонек ее кренился, грозя исчезнуть в любой миг, но света Янгару хватило.

— Найдется, отчего ж не найтись…

И хозяин вновь исчез наверху. Пожалуй, среди хлама, его комнаты заполонившего, отыскался бы не только сургуч. Но Янгар уже выбросил из головы эти мысли.

У него оставалось два дня.

Трехцветная кошка вновь скользнула под ноги, заурчала, вцепилась когтями в сапоги.

— Брысь.

Три строки.

И почерк, сколько Янгар ни пытался его выправить, занимаясь с придворным каллиграфом, по-прежнему кривой, неловкий. Буквы он выводит тщательно, но получаются они какие-то скособоченные.

Дописав, Янгар подул на пергамент и поморщился: вновь без клякс не обошлось. Все ж неловкие у него руки. Да ничего, главное, что суть передана верно.

И Тридуба придет.

Палочку сургуча Янгар растопил над свечой, позволяя тягучим каплям стечь на пергамент. И когда пятно подернулось пленкой, приложил Печать.

Теперь Тридуба точно придет.

Хозяин постоялого двора, вновь было задремавший, встрепенулся и уставился осоловелым безумным взглядом на гостя:

— Все, что ль?

— Все, — Янгар сунул пергамент в корявую ладонь. — Отнесешь? Я у тебя пока побуду. На вот…

Золотая монета покатилась по столу да, добравшись до края, упала к великой радости кошки. У той было не так уж много игрушек, и новая вызвала немалый интерес.

— Дурак, — беззлобно сказал хозяин, позевывая. — Ты мне один раз заплатил уже… за все.

Он почесал обрубок руки и пожаловался:

— Все еще ноет… порой от думаю, что зазря ты меня вытаскивал. Дурень. И я дурень… а все кругом умные. Как жить?

— Как-нибудь. И это, Лойсо, загляни на площадь. Послушай, чего про завтра говорят…

— А чего они сказать могут-то? Про бои… ох, была б у меня рука, и я б пошел… разгулялся, — он мечтательно зажмурился.

— Тогда ты точно дурак, — Янгар все же подхватил кошку на руки, и та заурчала, обвисла бессильно. — Там не игра. Там люди умирают.

И нелюди.

Но время еще есть. И выкуп тоже.

Ерхо Ину этого случая не упустит.

Поднявшись по гнилой лестнице, Янгар выбрал из комнат ту, что показалась ему наименее грязной. Он не раздеваясь лег в кровать — из матраца поднялись клубы пыли — и закрыл глаза. Янгхаар Каапо не собирался спать, но все же, утомленный дорогой, он придремал.

Сон его заполнили кольца Великого Полоза, который был столь огромен, что, казалось, способен был опоясать весь земной диск. Голова змея нависала над Янгаром. Но дрогнула пленка третьего века, поползла, открывая черные человеческие глаза.

— Хочешь сказать, что я не прав?

Янгар выдержал тяжелый взгляд.

И прикосновение раздвоенного языка. Подумалось, что если Полоз убьет его во сне, то и наяву Янгар не очнется ото сна. Но отступать Янгар не собирался.

— Твой дар дорог, — в черной чешуе змея зияла прореха. — Но не дороже жизни. Двух жизней, понимаешь?

Кольца обвили ноги.

— Позволь их спасти, — Янгар сжал чешую в ладони, чувствуя, как ребра ее впиваются в кожу. — А потом наказывай меня, как хочешь…

Полоз приоткрыл пасть. И раздалось низкое протяжное шипение.

А потом оно исчезло вместе со сном. И тишину постоялого двора разорвал протяжный траурный рев рогов. Ушел к богам великий кёниг, Вилхо Кольцедаритель. Осиротел Олений город…

…и Янгар, услышав голос глашатая, который проникал сквозь лишенное ставен окно, выругался.

Что теперь будет? Нет, время осталось.

Но сколько?

## Глава 45. Удары

Резной гребень скользил по черному покрывалу волос, быстро и бережно. И слабо дрожали руки рабыни, гребень державшей. То и дело бросала она взгляды в огромное зеркало: не скользнет ли тень неудовольствия по лицу хозяйки. Но та, обычно любовавшаяся собой, сегодня словно бы дремала. И рабыня, про себя благодаря богов, вновь и вновь проводила гребнем по гладким, шелковым волосам.

— И что ты там возишься? — спросила кейне, не открывая глаз. Тих был ее голос, но тем и страшен. Никогда нельзя было угадать наперед, похвалит ли Пиркко-птичка за усердие, бросит ли под ноги монетку, или же велит в белую комнату идти.

А то и, коснувшись белоснежными пальчиками плети, сама наказывать возьмется.

Тонкие запястья у кейне. Нежные руки, да сила в них отцовская.

И рабыня, поспешно отложив гребень, взялась за косы.

— Белые ленты не забудь.

Кейне к лицу был белый цвет. Надела она платье из белой шерсти, набросит на плечи белый же плащ, соболями подбитый, и украшения наденет с полупрозрачным лунным камнем, который, поговаривают, только вёльхо-колдуньи и носят.

От подобных мыслей руки задрожали сильнее обычного, и кейне недовольно нахмурилась:

— Ты что, пила?

— Нет, госпожа, — рабыня опустилась на колени. — Простите, госпожа.

— Дыхни.

Точеные ноздри раздулись, и рабыня замерла в ужасе.

— Не пила, — сказала кейне, взявшись за плеть. — Тогда что у тебя с руками твориться?

Синие глаза вспыхнули.

…поговаривали, шепотом, с оглядкой, не смея сами в сказанное верить, что будто бы нравится Пиркко-птичке чужая боль. Пьет она ее, как иные пьют вино. И от вида крови хмелеет. Оттого и ходит смотреть, как рабов порют, оттого и сама не стесняется руки марать.

— П-простите, госпожа, — язык прикипел к нёбу. — Я волнуюсь.

— Отчего?

— Вы так прекрасны… и я… хочу… чтобы ваша прическа… была совершенно.

Синие глаза лишают силы.

— Ты прощена, — холодная ладонь кейне касается щеки. — Поторопись. Меня отец ждет.

Она смежила веки, вот только руку от плети не убрала. И рабыня, вновь благодаря всех богов, поспешила вернуться к прерванному занятию.

Пиркко улыбалась собственным мыслям.

Боятся.

Рабы. И слуги. И даже Советники, которые все ж шипят клубком рассерженных змей, дескать, куда это годится, чтобы Севером женщина правила. За спиной шипят, но глянешь в глаза, и тотчас цепенеют.

Забавные.

Ничего-то они не сделают, побоятся против отца идти… да и Золотые рода поддержат Пиркко. Каждый, небось, уже корону на свою голову примеряет.

Выждут неделю и пойдут свататься.

Пускай себе…

…отец уже перебирает женихов, уверенный, что вновь поступит Пиркко так, как велено ей будет.

…ничего-то он не понимает.

Льется кровь.

Растет сила.

Еще день-другой и полной станет. Тогда не нужны будут Пиркко ни советники, ни мужья. Покорится Север нежной руке ее.

Отец ждал ее в покоях Вилхо.

Изменились они. Исчезли жаровни и меха. Открытые настежь окна зазывали ветер для игры, и он, благодарный, спешил вынести на крыльях своих запахи болезни и смерти.

Ушли столики с лекарствами.

И надоевший бронзовый таз, куда ежедневно собиралась кровь Вилхо… горчила она изрядно. Пиркко, вдохнув полной грудью, улыбнулась: все-таки хорошо, что он умер. Надоел уже…

Отец, заняв кресло Вилхо, разглядывал собственные ногти, желтоватые и грубые.

— Хорошо выглядишь, милая, — он улыбнулся и, поднявшись, обнял Пиркко. Крепко обнял, прижал к себе, дыхнув в лицо перегаром и табаком. Колючая борода щеку царапнула… и платье помялось.

— Я стараюсь, — Пиркко мягко вывернулась из объятий. — О чем ты желал поговорить со мной?

Ерхо Ину прошелся по комнате, поднял флакон с розовой водой, которую так любил кёниг и, понюхав, скривился. Остановившись перед зеркалом — надо будет приказать, чтобы унесли его — он долго перебирал кисточки для лица, гребни и накладки с темными волосами, но все же заговорил:

— Ты ведь понимаешь, милая, что мы должны определиться?

Кувшин с вином стоял там, где обычно — на низком столике для игры в шахматы. И кубки были.

— Мы можем торговаться, тянуть время…

Улыбаться.

И прикосновениями, взглядами, дарить надежду.

Пиркко-птичка успела усвоить правила игры.

— Но как долго? — отец повертел в пальцах баночку с золотой пудрой.

— И что ты решил?

Один кувшин и два бокала.

Вино темно-красное, сладкое…

— Есть трое. Ирку Доно…

…он старше отца. Краснолиц и глаза вечно слезятся. Еще мерзкая привычка губы облизывать. Но род Доно крепко оседлал Птичьи острова, и на зов Ирку откликнутся десятки драконеголовых кораблей…

— …Тайло Ар.

…тоже немолод. На голове залысины, борода седая, куцая, нос огромен. И Тайло Ар вечно им шмыгал, тер, растирая докрасна… за ним стоит Бештина долина с ее источниками и жирной, черной землей, которая щедро одаривает род Ар живым пшеничным золотом. Но куда более известна конница рода Ар…

— …и Гайто Оро.

…едва за сорок и собою хорош, вот только пережил двоих жен, а третьей Пиркко становиться не желает. Но сказать отцу… так разве послушает?

Ему важны сотни лучников, которые пойдут за главою рода.

— Мне никто не нравится, — Пиркко самолично наполнила две чаши вином. — Они все…

— Позволят тебе удержать трон.

Ей?

Ей позволят и дальше играть роль послушной жены.

Власть поделят муж и отец. А Пиркко…

Птичьим крылом, лаская воздух, скользнула белая ладонь над кубком. И пальцы Пиркко сжались. Белесым глазом Акку блеснул лунный камень на перстне.

— Девочка моя, — рука Ерхо Ину легла на плечо.

Грубая. Тяжелая.

И стоит возразить, сожмется, оставляя синяки на нежной коже.

— Нет иного пути власть удержать…

…ему так кажется.

…и нет, он не собирается делить власть с мужем Пиркко. Он возьмет все. И уж точно Ерхо Ину не примет путь, выбранный Пиркко.

…и никогда не одобрит ее выбор.

…он привык выбирать за всех. И прочие с покорностью принимали свою судьбу, но не Пиркко… она не позволит снова продать себя.

— Да, папа, — Пиркко взяла чашу со столика и, повернувшись, вложила в широкую ладонь Тридуба. — Я понимаю… все понимаю.

В его глазах — одобрение.

И облегчение.

— Ты всегда была умной, — наклонившись, Ерхо Ину поцеловал ее в висок. Прикосновение губ его было холодным, жестким. — Для женщины.

Она потупилась, скрывая под ресницами гнев в глазах.

Тридуба осушил бокал одним глотком и крякнул.

— Сладкое. Не волнуйся. Я позабочусь, чтобы твой муж хорошо с тобой обращался.

Это обещание ничего не стоит.

Но Пиркко кивает, опустив взгляд, она расправляет складки на платье.

И стирает шерстью с пальцев бесцветную пыль.

— Пока никому ничего не обещай, — Ерхо тряхнул головой и повторил. — Отвратительно сладкое… мухи… весна, а уже мухи… жужжит…

Тридуба взмахнул рукой, отгоняя эту, ему одному видимую муху, и покачнулся.

— Громко.

Сунув пальцы под ворот рубахи, он рванул, и ткань затрещала.

— Ты… — лицо отца сделалось красным. И Пиркко смотрела, как в глазах стремительно прорастают алые молнии сосудов. — Ты… что…

Он все еще стоял, могучий Ерхо Ину. Покачивался. Дергал головой. И тер лицо ладонью. Из носа шла кровь, и рука Тридуба была красна.

— Что ты…

— Прости, папа, — Пиркко бросила на пол подушечки, подумала, что следовало бы кресло подвинуть, пусть бы присел, но то было тяжело. Да и ничего страшного, если упадет Ерхо Ину, небось, не покалечится. — Прости, но я не хочу быть той монетой, которой ты за власть платишь.

Тридуба пытался что-то сказать.

Обозвать ее?

Или проклясть?

Но язык больше не слушался его. Да и собственное тело стало чужим, тяжелым. Оно вдруг покачнулось, обмякло, и Ерхо Ину мешком повалился на пол.

— Не бойся, папа, — Пиркко присела рядом и волосы с его лица отвела. — Я тоже тебя люблю. И буду о тебе заботиться. Просто…

В налитых кровью глазах его отражалось белое платье.

И выпуклые камни ее ожерелья.

— …просто я хочу жить сама. Для себя. Понимаешь?

Он шевелил губами, а по щеке сползала нить слюны. Тридуба не шелохнулся, когда Пиркко перевернула его на спину, но голову оставила на боку и заботливо подложила под нее подушечку. Она обыскала отца и, вытащив из кошеля мятый пергамент со сломанной печатью, нахмурилась:

— Надеюсь, ты не покалечил его снова?

У Ерхо Ину дернулась губа.

— Встреча еще будет… я сама на нее пойду. И мы договоримся.

По глазам сложно было понять, что отец думает.

— Конечно, договоримся, — положив пергамент на колено, Пиркко его расправила. — Он немного обижен, но… разумный ведь человек. Да и… не только на его разум надеюсь. А теперь прости, мне пора.

Она поцеловала отца в холодную щеку и встала.

— Позже тебя найдут.

Белый подол платья скользнул по его лицу.

— …думаю, где-то через час… или два… я скажу, что ты решил отдохнуть… жаловался, будто голова болит… и никто не удивится.

Ерхо Ину видел ее домашние туфли, расшитые белыми жемчужинами. И ворс ковра, который проминался беззвучно.

— Возраст, — сказала Пиркко, положив ладонь на бронзовую ручку двери. — Волнения… и всем будет очень и очень жаль. Наверное.

Она выскользнула за дверь, оставив Ерхо Ину в тишине.

Горел камин. Из открытых окон тянуло весенней прохладой. И во рту стояла невыносимая винная сладость. Ерхо Ину сделал единственное, что мог: закрыл глаза.


Говорили, что некогда, лет двести тому, а то и триста, если не все четыреста, стоял на Гарьиной пустоши дом о пяти стенах, с красной черепитчатой крышей. И пять труб подымалось из нее. И пять дымов, что день, что ночь, тянулись к небу. Что будто бы в каждой стене дома было по окну, а двери, сколько ни ищи, не сыщешь. И только люди отчаявшиеся, в горе великом пребывавшие, видели ее.

Открывали.

Входили.

И навек оставались в плену пяти стен.

Кто был хозяином этого дома?

Колдунья-вёльхо? Нойда-чародей, на ту сторону мира глядящий? Или старая крыгга, женщина, пятерых мужей похоронившая, бездетная и оттого проклятая вовек чужие души собирать? А может и вовсе сама темная богиня, которой тоже пристанище требовалось?

Как знать.

Да только однажды ночью вспыхнул дом синим пламенем, три дня горел, три ночи. И странным был тот огонь, к небу подымался, а на соседние дома, стоявшие близко, ни искры не упало. А когда догорел, то увидели люди, что в этом пламени и камни оплавились.

С той поры место проклятым считается.

И верно, сколько уж времени минуло, но не прорастает сквозь оплавленный камень трава. Стоит пустошь и вправду пустой, лысой, что пятка, только четыре обугленных клена стерегут ее. А по ночам нет-нет, да раздается из-под камня не то стон, не то плач. Страшное место. Соседи отгораживаются от проклятого дома высокими заборами, а честные люди сторонятся Гарьиной пустоши.

К честным людям Янгар себя не относил.

Он ждал, прислонившись к клену, чья черная кора закаменела, а из трещин сочилась маслянистая красная жидкость. Полночь минула давным-давно, и круглое яблоко луны повисло над городом.

Ерхо Ину не спешил на встречу.

— Отец… занемог, — сказала кейне Пиркко, выбираясь из паланкина.

Она взмахом руки отослала рабов, и лишь Талли Ину тенью остался за плечом сестры.

— Сильно?

— Очень сильно.

На ней было белое платье. И белая же шуба лежала на плечах. Мерцали в лунном свете белые камни. И сама Пиркко гляделась не человеком, но татту-призраком, неупокоенной душой, что, связанная неисполненной клятвой, оставалась на земле.

— Аану?

— У меня. И, Янгар, она умрет, если я не вернусь вовремя. И если мы не договоримся, тоже умрет. Ты же не рискнешь ее жизнью? Конечно, нет…

Талли подал сестре руку, и вновь Янгара поразила неестественная белизна кожи Пиркко.

— Тоже думаешь, что я ведьма? — спросила она, наклонив голову.

А губы алые, яркие.

— Нет.

— Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты меня боялся.

Она сказала это просто, не сомневаясь, что и вправду способна внушить страх.

— Я обижена, — она остановилась в трех шагах, и ветви мертвого клена заскрипели, словно бы дерево пугала близость к этой странной женщине. — Я послала Талли говорить с тобой от моего имени, а ты обратился к отцу.

— Я обратился к тому, у кого власть — Янгар втянул воздух. Сегодня от кейне пахло не розами и не лавандой, не сладостью восточных масел, но кровью.

— Ты ошибся.

Легкая улыбка.

— Отныне власть у меня, но… — язычок скользнул по нижней губе. — Я готова поделиться ею. Печать у тебя? Покажи?

Луна отвернулась, и тень сумрака легла на лицо Пиркко, уродуя. Сделались темными глаза, впалыми — щеки. И скулы заострились, вытянулся подбородок. Алый же цвет губ… нет, не призрак, но найно-упырица, отведавшая свежей крови.

— Все-таки боишься, — тихо рассмеялась кейне. — Иначе зачем за меч хватаешься?

А он и не заметил, когда за рукоять взялся.

— Опусти, Янгхаар. Я не причиню тебе вреда. Я пришла говорить. Покажи мне то, ради чего этот разговор стоит затевать.

Печать раскалилась. И Пиркко, протянувшая было к ней руку, не посмела коснуться.

— Какая горячая… знаешь, отец много о ней рассказывал. О том, что в ней — истинная сила Полоза… и да, она способна излечить от всех болезней. Жаль, что мой супруг не дождался.

— Жаль?

— Ничуть, — Пиркко звонко рассмеялась, и вновь загудели, затрещали клены, а из-под камня раздался протяжный стон, на который кейне не обратила внимания. — Тогда бы мне пришлось убить его. А так… сам умер. Это удобно, когда ненужные люди умирают сами. Да и жаль было бы тратить Печать на Вилхо.

— Лучше оставить себе?

Словно не услышала. Вновь протянула руку, погладив воздух над Печатью.

— Она на многое способна… золото приманить к опустевшей жиле… или указать, где новые скрыты… Отец собирался приумножить состояние… зачем? Род Ину и без того был богат.

Она и вправду удивлялась этим странным чужим желаниям.

— А ты, что ты собираешься с ней делать?

Пиркко оглянулась на брата.

— Ты же знаешь. Ты сказал Талли. Я хочу жить… долго. Очень-очень долго. Не вечно, нет. На это моих сил не хватит, но вот лет триста… четыреста… пятьсот… и не просто жить, но оставаться такой, как сейчас. Я ведь красива, Янгар.

И опасна. Куда опасней, чем он предполагал вначале.

С ней не получится так, как с Ерхо Ину. Иначе надо. И риск велик, а шанс на удачу ничтожен. Но по своей воле Пиркко-птичка не вернет Аану.

— Я заслуживаю этого.

Она подалась ближе, прильнула.

Убьет. Если не вступить в ее игру, не поддаться, то… из ревности, из тупой бабьей злости, в которой нет ни капли разума.

— Пойдем со мной, Янгар. Пойдем, и послезавтра я отдам тебе твою жену. Обещаю. Если, конечно, она будет нужна.

Тонкие пальцы, на сей раз лишенные оков перстней, коснулись шеи, обожгли холодом.

— Не надо меня бояться, Янгхаар Каапо, последний Полоз, — сказала Пиркко, и голос ее вплелся в шелест давным-давно сгоревших листьев. А синие глаза вдруг оказались близко. Яркие, как…

…море, что впервые развернуло перед Янгаром атласные шали вод.

…небо, высокое, недостижимое.

…яркий атлас халата, что соскальзывает с Хазматова плеча.

Чужая воля опутывает сетью, ложится ошейником. Янгар помнит, каково это — сидеть на цепи. У него получилось сбежать однажды, и получится снова. Пиркко слишком любит игры, чтобы устоять перед искушением. И Янгар позволил себе принять ее волю. Это было легко.

— Не надо бояться, — просила его женщина, прекрасней которой не было в мире. — Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда… не тебе, Янгар… мы будем вместе… так велели боги. Отдай Печать. Нет, не мне.

И то, горячее, в руке, мешавшее слушать голос ее, песню чудесной птички, выпало.

— Вот так… и это тоже лишнее.

Пальцы коснулись шеи, срывая что-то, что было важно. Янгар пытался удержать шнурок, но ему не позволили, перехватили руку.

— Это тебе тоже ни к чему.

И холод ее губ лишил остатков разума.

— Пойдем со мной, Янгхаар Каапо, — сказала кейне, беря его за руку. — И я сделаю тебя счастливым.

Лунные камни сделались почти прозрачны, а кожа Пиркко потемнела. Она, отступив от Янгара, вздохнула. Сейчас Пиркко чувствовала себя усталой.

Все-таки Янгар был силен.

И упрям безмерно.

— Тебе помочь? — И не дожидаясь ответа, Талли поддержал сестру, которая, еще немного, и рухнула бы на камни. — Ты больше не должна этого делать. Отец бы не одобрил…

…поэтому отец ничего не знал о том, что умела Пиркко.

…и неужели он, могучий Ерхо Ину, вправду верил, что кёниг женился бы на Пиркко сам?

…и что слушал бы ее, будь голос Пиркко лишь ее голосом?

— Отстань, — она все же приникла к груди Талли, согреваясь его теплом. — Нам он нужен… Печать не потеряй.

Пиркко чувствовала ее, сгусток огненной исконной силы, которая не желала подчиняться воле птички. Ничего, Пиркко знает, как добиться своего.

Жаль, что камешек пустой. Она подняла его, повертела в пальцах, убеждаясь в пустоте — просто камень с дыркой — и выронила.

— Поехали домой, — Пиркко была почти довольна.

Только очень голодна.

И оказавшись во дворце, первым делом вызвала служанку, ту, что так долго утром возилась с волосами. Пиркко не стала ждать новой ошибки, ударила рабыню по лицу. На лопнувшей губе проступила капля крови. Алая. Яркая.

Сладкая.

Наклонившись, Пиркко слизала ее.

А рабыня отшатнулась, упала на колени.

— Госпожа, пощадите!

Глупая. Пиркко голодна. Но страх… со страхом кровь вкуснее.

Позже тело унесут, а Пиркко, сидя на полу, станет пересчитывать лунные камни. В мутной глубине их ей пригрезятся зеркала. А в зеркалах — она сама.

Прекрасная…

…и Север покорится этой красоте.

## Глава 46. Арена

Зверинец пустел.

Ушла и не вернулась рысь. И гиена исчезла, только оглянулась напоследок, и в желтых глазах ее я увидела тоску. Звери тоже испытывали страх. Даже псы, смирившись с тем, что не выйдет до меня дотянуться, легли и теперь не лаяли — скулили, прижавшись друг к другу.

И лишь мой старый знакомец, медведь, по-прежнему сидел возле клетки.

Ждал.

Его не стало утром третьего дня. И я поняла, что скоро наступит мой черед.

Боялась ли?

Да, пожалуй. Я ведь все-таки достаточно живая, чтобы чувствовать боль. И умирать не хочется. И верить моей ядовитой сестрице…

Надеялась ли я на спасение?

Да, конечно.

Сидела, вслушивалась в звуки, вбирая запахи, пытаясь среди всех чужих выявить один, тот, который принадлежит Янгару.

Было ли все зря?

— Хий-с-си, — зашелестела солома, и дальняя дверь, за которой начиналась арена, приоткрылась, пропуская знакомого уже старика с посохом. — Хий-с-си.

— Здравствуй, — сказала я ему, одергивая шкуру. В последнее время я как-то особенно остро стала ощущать собственную наготу.

— Хийси умрет, — брухва остановился возле клетки. — Скоро.

— Спасибо, что предупредил.

Он тихо засмеялся и, когда псы встрепенулись и зарычали, приложил палец к губам.

— Возможно, хийси умрет.

Костлявые пальцы поглаживали посох.

— Я пришел сказать, что появились новые дороги для хийси. Только… — он наклонился к самой клетке. — Смотреть надо. Очень хорошо надо смотреть.

— Куда?

— Не куда. На кого.

— И на кого же?

Старик покачал головой.

— Много вопросов. Много слов. Слова меняют дороги.

Он повернулся ко мне спиной, но все же не ушел. Прикосновение к моей руке было легким, случайным. И мир привычно уже кувыркнулся, распадаясь на сотни путей.

…вновь белый песок под ногами.

Яркий такой.

Горячий. Солнце что-то расщедрилось. Глаза слепит. Я моргаю часто, до слез, и в этом стеклянном плывущем мире вновь вижу решетку.

Людей.

И белые стены дворца.

Балкон, с которого свисают стяги, ветер колышет полотнища, заставляя золотых оленей скакать. А выше стягов — люди.

Пиркко в золотой короне.

За правым ее плечом — мой муж. И она, поворачиваясь к нему, что-то говорит… смеется. И ветер робко касается черных прядей.

Черное на черном.

— Хийси, смотри, — голос брухвы пробивается сквозь боль.

Я ведь не живая.

И сердце почти остановилось уже. Так почему же оно ноет… не хочу их видеть.

— Смотри! — шипит брухва.

Смотрю.

Белое лицо Пиркко. И красные губы, которые кривятся. Рука касается руки, а кожа Янгара по-прежнему смугла, и потому пальцы моей сестры на его запястье неестественно бледны. Он наклоняется к ней и… и что-то неправильное есть в этом его движении.

— Смотри…

Она что-то говорит, а Янгар слушает.

Выражение лица такое… задумчивое?

Пиркко указывает вниз. На меня? Янгар поворачивается… он иначе двигался, быстро и плавно, как та рысь, которой не стало вчера. Сейчас же он резок и… в то же время медлителен, словно прорывается сквозь сон. И чернота в глазах погасла, словно на бездну набросили полог.

Янгар идет ко мне.

Не торопится.

Солнце ластится к булатному клинку в его руке, пляшут в воздухе былинки. И ветер вдруг доносит запах гнили… не от людей, с балкона. Моя сестрица подается вперед, упираясь ладонями в перила. Рот приоткрыт, глаза сияют, а грудь вздымается часто. Она… то, чем она стала.

— Смотри, смотри…

Брухва рядом. Еще немного и он возьмет меня за руку, возвращая в реальный мир.

Смотри, Аану, хорошенько смотри.

За маску лица, которая способна обмануть людей.

Кто под нею?

Существо, столь отвратительное, что я цепенею. Белая кожа? Полупрозрачная, мутная, словно старая слюда. Синие глаза? Темные омуты-провалы под тонкой пленкой век. Волосы-паутина рассыпались по плечам. И шевелятся они вовсе не от прикосновений ветра, но сами по себе. Каждый волосок — живая нить… и нити эти тянутся к Янгару.

Опутали.

Проросли сквозь смуглую кожу.

— Она…

Я не успеваю задать вопрос, поскольку брухва хватает меня за руку, дергает и вытягивает с завороженной дороги.

— Что она такое? — я, просунув руки меж прутьев, хватаю посох брухвы. — Скажи, что она такое?

— Сумеречница.

Подумав, он добавляет:

— Молодая еще. Глупая… как ты… не вошла в полную силу.

Посох выскользнул из моих пальцев.

— Погоди, — я знала, что не смогу его удержать. — Почему ты мне помогаешь?

— Помогаю? Хийси тоже глупая. Не тебе. Не ей. Себе. Сумеречница все съест. Ничего никому не оставит, — брухва скривился. — Сумеречницу убить надо.

Убить?

То, что было моей сестрой, уже не являлось человеком. Вот только я не умею убивать…


Он помнил, кем был.

Был?

Когда?

Раньше. Уже давно.

Забирался на вершину старого дуба, где ветви были тонкими и прогибались под его тяжестью. Страшновато было, потому как земля казалась далекой, но соколиное гнездо манило с неудержимой силой. Вдруг да птенцы есть?

Есть, конечно, не даром сокола кружат над поместьем, высматривают добычу.

— Янгири, ты опять забрался! — мамин голос доносится снизу. А сама она выглядит такой маленькой, смешной. Платок сполз на плечи, и в маминых волосах блестят росой камушки. — Янгири, ты же можешь упасть, поранится!

И что с того? На нижних ветках не интересно.

И вообще, разве он, Янгири, не наследник? И отец говорит, что он должен быть храбрым. Сильным. Пример всем подавать.

И он, цепляясь за ветки, нарочно выбирая такие, чтобы потоньше, скользит вниз… мама охает и ахает. Обнимает. Целует, не обращая внимания на его недовольство.

Он взрослый уже!

…мамины руки такие горячие.

…а холодно как. Постоянно почти холодно. И холод этот с ума сводит.

— Очнись, — говорит кто-то и, вцепившись в плечо, трясет. Янгар спит и прекрасно осознает, что находится во сне. И человека на самом деле нет, но… он есть.

Знакомый… смутно так… у него круглое лицо и голова налысо обрита. Сам он чудовищно толст, и старая хламида не скрывает необъятного тела…

— Ну же, малыш, ты можешь.

Что?

— Ты должен бежать.

Янгар почти вспомнил, как зовут этого человека. Но та, что стоит за его спиной, коснулась шеи. У нее очень холодные пальцы, и прикосновения неприятны. Но Янгару нравится смотреть в ее глаза, темно-синие, глубокие, как омут.

Эти глаза пробираются и в сны.

— Видишь, теперь он мой, — говорит та, что прячется за его спиной. — И останется моим.

Ее смех острый, как осколки стекла.

Синие и желтые в горсти.

Янгар высыпает их на пол и пытается собрать. Что?

Желтый ковер… ступать нельзя, потому как ковер стоит дорого, куда дороже, чем Янгу. И хозяин разозлится, если раб испортит столь ценную вещь. Ноги Янгу грязны и грязь эта прочно въелась в кожу.

Хозяин сидит у окна и, устремив мечтательный взор на решетку, щекочет губы тонкой кистью. Он задумчив и сосредоточен. На коленях его лежит доска с драгоценной инкрустацией, и тонкий лист папируса ждет прикосновения кисти. Но нужные слова не идут на ум. И хозяин хмурится.

А Янгу ждет.

Он — глупый раб, который должен отнести еще ненаписанное послание.

Время…

…рядом с Янгу столик, отделанный пластинами из слоновой кости. А на столике — клепсидра. Падают капли воды, отсчитывают время.

Клепсидра стоит на самом краю.

И Янгу переступает с ноги на ногу. Осторожно. Медленно. Стараясь не привлекать к себе внимания. Хозяин вздыхает. А Янгу оказывается чуть ближе к столику.

…и еще ближе.

…и снова…

Когда хозяин, все ж решившись, касается волоском кисти чернильной глади, Янгар добирается до столика. Он касается клепсидры острым локтем, словно невзначай, и та качается.

— Что ты там делаешь? — хозяин вдруг поворачивается к Янгу.

— Ничего хозяин.

Незаметный толчок, и клепсидра падает.

Стекло тонкое. Бьется со звоном. Осколки летят и вода, окрашенная синей краской, марает желтизну ковра. Кричит хозяин, лицо его наливается краснотой и, подлетев к Янгу, он хватает за волосы, бьет по лицу…

…сволочь.

— Да я тебя…

Порют старательно, до алого тумана перед глазами. Надо продраться сквозь него, но та, что стоит за спиной Янгара, не позволит ему сбежать.

— Ты мой, понимаешь? — она смотрит прямо в душу. И бездна синих глаз ее пленяет Янгара. — Он мой…

— Только пока ты его держишь.

Этот голос тоже знаком.

И человек с ошейником. Он слишком вызывающе держится для раба. И Янгар помнил причину, когда-то давно помнил… имя тоже. Был бой на краю леса.

Клинки в руке…

…на поясе Янгара больше нет палаша.

…та, что стоит за его спиной, не настолько уверена в собственной власти.

…и значит, от нее можно сбежать?

А глаза у раба синие, только бездны в них нет. Лицо… он похудел и щеки ввалились, а нос сделался крупным, тяжелым. Кажется, его Янгар мог бы назвать другом… он ведь думал о таком? Раньше.

— Ты глуп, Олли, — та, что стоит за спиной Янгара, подходит к рабу и, взяв за цепь, дергает, заставляет наклониться. — Уже недолго осталось. Тебе… остальным… всем…

Ее лицо прекрасно.

Настолько прекрасно, что Янгар не в силах смотреть на него.

Он отворачивается.

— Скажи, кто ты? — спрашивает Олли, разглядывая… хозяйку?

Ее цепь прочна, но… любую цепь можно перерезать.

— Разве ты не помнишь?

— Помню, что когда-то ты была моей сестрой. И человеком. А теперь… кем ты стала?

— Кейне, — отвечает та, что стоит за спиной Янгара. — Хозяйкой Севера. И твоей госпожой… поклонись сам, Олли. Ты же не хочешь, чтобы я заставила тебя поклониться?

И раб, бросив на Янгара странный взгляд, становится на колени.

…под коленями мелкий камень, он впивается в кожу, в мышцы, кажется, до самых до костей доходит. И Янгу кривится от боли, кусает губы, чтобы не заплакать. Он заслужил наказание, разбив драгоценную чашу. Был порот, но порка не убавила дерзости. Янгу снова забылся… и если так пойдет дальше, то на лбу его поставят клеймо, чтобы все видели — вот строптивый раб.

…тень солнечных часов скользит по земле. Так медленно… еще долго стоять и камни, верно, навсегда прирастут к Янгу. А ноги откажут. И тогда он не сможет сбежать.

…беглых рабов ловят с собаками. А вернув хозяевам, клеймят… но Янгу не боится клейма.

Он не раб.

Когда-нибудь он сумеет уйти.

И отыщет дорогу домой.

— Какой же ты упрямый, — ледяные руки той, что стоит за спиной Янгара, ложатся на щеки, сжимают со злостью, словно желая раздавить. — Почему ты не хочешь просто все забыть? Я тебе помогу. Ложись.

Она устраивается на подушках и указывает на место рядом с собой.

— Ложись и закрой глаза.

Пальцы ее плетут сеть из тумана.

…а губы красны.

…вчера ей поднесли кубок, и она, устроившись вот так же, на полу, вдыхала медный аромат крови.

— Хочешь попробовать? — спросила у Талли, который всюду сопровождал ее. И тот в ужасе отпрянул, она же не разозлилась, рассмеялась и окунула в кубок палец. — И зря. Вкусно.

— Ты… ты слишком увлеклась.

Талли был бледен.

Он боится ее, ту, что стоит за спиной Янгара.

И хочет убежать. У него получилось бы, ведь он свободен от ее цепей, но страх держит его на привязи.

Она поднимает палец медленно, и тонкая бурая нить протягивается между ним и кубком. Она же, наклоняясь, касается нити языком.

— В последнее время, братец, ты стал слишком много говорить, — та, что стоит за спиной Янгара, щурится от удовольствия. Янгар слышит его эхо. — Меня это печалит.

Ее печаль притворна.

Она лакает кровь, как кошка, а напившись, засыпает, разметав по подушкам черные волосы. В них больше не держатся алмазы и огненные лалы, гаснут. Лишь белый лунный камень готов служить той, что стоит за спиной Янгара. Во сне ее глаза приоткрыты, словно она и в минуты отдыха опасается выпустить Янгара из виду.

Тишина.

Служанки боятся тревожить ее. И рабы перестают дышать, моля богов, чтобы покой этот продлился хоть сколь бы долго. Талли и тот замирает у двери.

А потом решается.

Он идет на цыпочках, не сводя с нее настороженного взгляда.

— Ты… — шепот его почти беззвучен, и Янгар скорее по губам читает, чем и вправду слышит его голос. — Должен ее остановить.

Сбежать.

— Я не знал, что она такое, — Талли дрожит и страх его сладок. — Если бы знал…

Она хмурится во сне и пальцы шевелятся, проверяя, на месте ли привязь.

— Вот, возьми, — в ладонь Янгара ложится камень.

Темно-зеленый, с золотыми искрами и дыркой, в которую продета веревка.

— Она его сняла и… вдруг да поможет.

Талли кривится.

Он молод и устал бояться. Он не знает, что еще сделать.

— Я хотел Печать взять… Печать она стережет… проверяет… — наклонившись к Янгару, он надевает веревку. — Пожалуйста… останови ее… ты же… ты же Полоз!

Камень Талли прячет под рубаху и, бросив на сестру настороженный взгляд, пятится. У него вышло добраться до двери и коснуться ручки. Но та, что стоит за спиной Янгара, открывает глаза, синие, словно бездна.

— Ты хочешь оставить нас, Талли? — спрашивает она, улыбаясь.

— Я… если больше не нужен… — Талли дрожит и бросает на Янгара умоляющий взгляд. — Я проверю, как на арене… чтобы завтра… тоже надо присмотреть…

Она садится и зевает.

У нее красивые зубы, белые. И клыки длинны.

— Иди, — говорит она, когда Талли уже почти готов признаться. — Завтра и вправду важный день.

Та, что стоит за спиной Янгара, поворачивается к нему.

— Очень важный.

Она тянется к его губам, а ее собственные еще сохранили запах крови.

— Он трус. И ничтожество, но пока еще нужен. Кто-то ведь должен защищать меня, — это не поцелуй — Янгар помнит, что поцелуи должны быть другими — но прикосновение, которое вызывает тошноту. — Скоро ты станешь моим. Понимаешь?

Он кивает, потому что ей этого хочется.

И та, что стоит за спиной Янгара, выдыхает с облегчением.

— Надо просто избавиться от лишнего, — она падает на подушки и лежит, глядя в потолок. Губы ее шевелятся, и она улыбается собственным мыслям.

А потом уходит смотреть, как порют рабов.

Она будет отсутствовать долго. И вернется утомленная, но счастливая. Она снимает платье, забрызганное кровью, и прижмет к лицу, будет нюхать и жмурится… запах крови одурманит ее.

И Янгар, наблюдая за ней сквозь ресницы — она приказала спать — сожмет в руке камень.

Зеленый с золотой искрой.

Сквозь камень можно смотреть на солнце…

…и солнце делится светом.

Та, что стоит за спиной Янгара, не любит солнечный свет.

## Глава 47. Сумеречница

Говорят, что давным-давно, во времена, когда мир уже не был молодым, но еще не состарился, жила-была девочка. Единственная дочь престарелых родителей, ни в чем не знала она отказа. Захочет ли ленты нарядные в волосы, платье ли новое, сапожки — спешат родители исполнить. Радостно им, что могут дитя любимое побаловать.

Росла девочка.

Красивой становилась, но и капризной.

Всего-то ей мало было.

Нарядов — полны сундуки, а она, увидев новый, требовала:

— Хочу!

И бусы, и запястья, и платки расшитые, и бисерные высокие шапки, которые на юге носят, и все, чего только взгляд коснется. Только и слышалось:

— Хочу… хочу… хочу…

Из дому выходя, глядела она, что другие носят. И злая ревность точила сердце.

— Хочу… — шелестом, шипением змеиным нес ветер ее голос.

И спешили родители, сыпали золото, откупая понравившуюся вещь. Видать, и вправду богаты были. Но не все на земле покупается. И однажды увидела красавица чужого жениха.

— Хочу, — сказала и ножкой топнула.

Попытались родители образумить, да только ничего не слышала она.

— Хочу! — кричала. — Моим будет!

Бросились они к парню, упали на колени, умоляя взять девицу в жены, сулили за нею и меха, и самоцветы, да только покачал он головой, сказав:

— Другая люба.

Смириться бы красавице, да… не сумела.

Что она сделала? Одни говорят, что тень свою костяным ножом отрезала и, на руки взяв, выпила темноту. Другие — что трижды перепрыгнула она через волос конский, над порогом натянутый. А третьи, которым верю, утверждают, будто бы сама собой душа ее переменилась от злости.

Уснула девица человеком, а проснулась…

— Мое, — сказала она и коснулась родителей, забирая жизнь.

— Мое, — повторила, выпивая и слуг, и рабов. Заглянула в конюшни, в сарай, и в овин… и опустел богатый некогда двор. Даже живая пшеница поблекла, серой стала. А девица вышла за ворота.

— Мое… — шептала, улыбаясь страшно. И забрала звонкий голос свадебных колокольчиков, и черноту волос невесты, красоту ее, улыбку. Любовь из сердца жениха вытянула. Радость у гостей.

Пила она, не способная напиться.

Так появилась первая Сумеречница, тварь немертвая, но и живая чужой жизнью, сладкой кровью, болью, страхом, всем, до чего дотянется, вечно голодная и не способная голод утолить. Сколько ни пьет, все ей мало.

Говорят, что та, первая сумеречница, долго жила, пила кровь из самой земли, с каждым глотком прибавляя себе сил и красоты, что давала ей власть над людьми. И сама Акку явилась за нею, перерезала немертвую струну жизни серпом.

Говорят, что редко появляются подобные твари, но уж если объявились, то непросто их одолеть.

Не возьмет сумеречницу ни огонь, ни холодное железо, ни серебро заговоренное. Не страшна ей ветвь омелы и робкая, богами благословенная осина. Не остановит жадную текучая вода…

Однажды появившись, будет она с каждым днем сил набирать.

И как ее убить?

Я не умею.

А значит, она убьет меня.

Моя клетка открылась и смотритель с длинной палкой, на конце которой примотан был нож, сказал:

— Иди давай.

И палкой ткнул, но не в меня, в воздух.

Он все еще боялся.

Я тоже.

Дверь. И узкий проход. Решетки. За ними — совокупный звериный запах толпы. Она взбудоражена и ждет зрелища. Нельзя обманывать людей. Снова дверь, которая распахивается, а в меня швыряют камнем, поторапливая.

Как это было?

Как на той, брошенной мне под ноги дороге.

Белый песок, нагретый солнцем. Странно, что я чувствую тепло. И пытаясь его сохранить, зачерпываю горсть песка, а он, текучий, выскальзывает сквозь пальцы. Только к коже прилипают белые песчинки.

— Тварь! — этот голос вырывается из гула толпы. И в меня летит гнилая репа. Уклониться просто, но… люди отзываются свистом, гоготом.

Им смешно?

Что смешного в том, что меня убьют?

Я разглядываю решетку, за которую не перебраться — прочная и высокая. Прутья ее остры, а на остриях головы висят. Звериные и человеческие, а над головами кружатся мухи, и жужжание их в какой-то момент заглушает даже рев толпы.

Смотрю и на них, пришедших на арену.

Люди?

Наверное.

Когда-то были… и будут, когда покинут арену, унося с собой запах крови и хмель азарта. Сейчас же они все на одно лицо, и лицо это искажено. Мне страшно смотреть на него.

— Ату ее! Ату!

Этот крик заставляет обернуться. И я вижу собак, тех самых, что так желали добраться до меня. И сейчас они кружат, скалятся. На шкурах их свежие раны, а в глазах усталость.

Собаки — не люди.

Но я не хочу убивать их.

— Уходите, — шепчу, понимая, что голос мой не будет услышан.

Они рычат, жалобно, словно извиняясь за то, что нам выпало сойтись здесь во имя чужой забавы. И вожак, в котором явно есть волчья кровь, серый огромный, первым бросается на меня.

И падает под ударом лапы.

Он кувыркается, добирается до решетки и застывает комом плоти. Надеюсь, ему не было больно. Я поворачиваюсь к псам и скалюсь. Рычание мое заставляет людей примолкнуть.

А псы просто ложатся на песок…

— Ату ее! — кричит распорядитель и, силясь дотянуться, сует палку сквозь прутья. Но псы далеко и вставать не собираются. По рядам проносится разочарованный гул, и распорядитель вскидывает руку.

Четыре собаки.

Четыре стрелы.

Четыре свежих трупа.

И я понимаю, что выйти живым из этого круга не получится.

А сзади раздается лязг, и открываются ворота, чтобы пропустить…

…я ждала светловолосого парня с копьем, а на арене появился Олли. Мой брат ступил на песок, огляделся и презрительно сплюнул под ноги.

Он был бос и без рубашки. Кожаные штаны пестрели пятнами, а на груди Олли виднелась пара свежих ран. Левая рука была перевязана, но сквозь полотно проступили уже бурые пятна крови. В правой руке он держал копье, то самое, что должно было убить меня.

— Здравствуй, сестричка, — Олли опустил копье и решительно шагнул ко мне. — Говорил же, свидимся.

Он обнял меня-медведя.

А человека задвинул за спину, встав между мной и толпой.

— Знаешь, — Олли был весел. — Сейчас я безумно рад тому, что стою здесь, а не там.

Он указал на скамьи и людей, которые свистели и кричали.

Им нужна была кровь.

— Тебя убьют.

Как пса, который отказался драться. Всего-то взмах руки и стрела.

— Быть может… — беспечно отозвался Олли. — Не высовывайся, сестричка. И ты бы обернулась. У медведей шкура толстая…

Его плечи украшал узор свежих шрамов. И когда я прикоснулась, Олли дернул плечом:

— Подарок отца. Тем и лучше… меньше сожалений.

— Пиркко…

— Видел, — его взгляд блуждал по арене, по решетке, по рядам со зрителями. — Это из-за бабки все… ты маленькая была, вряд ли ее помнишь.

Помню, но смутно. Седые косы и черные бусины в них. Косы касаются друг друга, и бусины сталкиваются с сухим костяным звуком. Рука ложится мне на лицо, давит, заставляя голову задрать.

Пальцы пахнут травами.

Скрипучий голос песню поет, но песня обрывается… отцовский злой голос вклинивается меж словами, и старуха исчезает.

— И к лучшему. Бабка была с характером. Даже отец ее опасался. А меня от ее взгляда и вовсе в дрожь бросало… поговаривали, что это она на твою мать порчу навела. Думаю, и ты бы недолго прожила, только отец пригрозил, что если она вздумает баловаться… я помню тот разговор.

Олли говорил быстро, словно опасался, что не успеет рассказать всего, что должен.

— Он так и сказал «баловаться»… что он ее из дому выставит. Она шипела, что гадюка… а потом… в общем, не просто так Пиркко на свет появилась.

Старая ведьма не посмела тронуть меня. Но побоялась? Чего?

Что отберу я у законных детей родительскую любовь?

Стану что-то значить для отца?

Смешно даже думать о таком. Только смех этот до слез будет.

Олли пятился, тесня меня к закрытым уже дверям клетки. И говорить не переставал.

— Теперь-то я понимаю… как Пиркко родилась, так мама… она постарела быстро. Она и была-то не очень молода, но…

Некуда отступать.

Песок.

И решетка, сквозь которую выглядывает острие копья.

— Пиркко семь было, когда ее похоронили… а старуха следом ушла. Но я помню, как она Пиркко перед зеркалом усаживала и волосы чесала, все приговаривала, что нет на Севере девушки краше… она и умерла там… в комнате.

Олли часто дышал, и пятно на повязке расползалось.

— А Пиркко не заметила. Перед зеркалом сидела, любовалась…

Старуха не просто умерла — дар передала.

Или прокляла внучку?

Как знать.

— Она была хорошей девочкой. Милой… — Олли сплюнул под ноги и добавил. — Была.

То существо, что скрывалось на балконе, уже утратило всякое сходство с человеком.

Оно смотрело на нас. И взгляд его был тяжел. Я чувствовала его, и еще интерес, и голод, который недавно был утолен, но крови не бывает много. И сумеречница вдыхала терпкий ее аромат. А с ним — все то, чем дышала толпа.

Возбуждение, когда чья-то судьба замерла на острие копья.

И томительное ожидание, с шелестом песчинок в часах, с длинной тенью, что скользит от камня к камню, отмеряя время.

Азарт с металлическим привкусом золотых монет, что готовы перейти из рук в руки.

Толика отвращения, словно перца, в изысканном блюде.

Она голодна и съест все.

Эти люди, собравшиеся на площади, вернутся вечером домой и принесут с собой усталость. Они лягут в постель, уповая на то, что сон исцелит. Но сон лишь вернет их на арену… сумерки — время Пиркко.

А сны бывают реальны.

Она выпьет их. И вон того паренька, что вцепился в ограду обеими руками и в возбуждении трясет прутья, точно желая вырвать их. И степенного купца в высокой куньей шапке, съехавшей на левое ухо. Он пытается притвориться равнодушным, но цокает языком и время от времени проверяет, на месте ли кошель. Поставил? На что?

На кого?

Не важно, от сумеречницы у него не выйдет откупиться.

Она придет и за стариком, который хмурится. И за воинами, что окружили распорядителя, пытаясь втолковать что-то… и за самим распорядителем, который отвечал, размахивая руками, то и дело поворачиваясь к балкону.

И прав хозяин дорог: там, где поселилась Сумеречница, другим не остается места.

Но как быть мне?

— Странно, — Олли оперся на копье. — Почему они медлят?

Распорядитель замер, неестественно вывернув шею. Он смотрел на балкон, а я — на него.

Вот поклонился.

И опрометью бросился ко дворцу. Он бежал на полусогнутых ногах, перебирая ими быстро-быстро, и при том полы синего халата заворачивались, обнажая желтую рубаху и чересчур широкие штаны. Распорядитель подгибал голову, и квадратная шапочка его, украшенная пером, медленно съезжала на затылок. А он вдруг опомнился и содрал шапку, сунул подмышку.

На темечке его проклюнулась лысина.

— Что-то затевается интересное… — пробормотал мой брат.

Олли тоже следил, и за распорядителем, и за балконом, и за людьми, чье недовольство крепло.

Двое на арене?

И драться не хотят?

Ату их…

— Аану, — голос Олли дрогнул. — Я знаю, что она сделает.

И я знаю.

Видела эту дорогу.

Но я не хочу вновь ступать на нее. Только… разве есть у меня выбор?

Я подняла голову, взглянув на золотую монету солнца, которая поднялась высоко. Жаль, что до лета не выйдет дожить. Глядишь, тогда бы я стала человеком.

Интересно, есть ли душа у хийси?

И если есть, то примет ли ее Пехто?

— Не думай о смерти, — зло сказал Олли. — Никогда не думай о смерти, если хочешь жить!

Хочу.

Но распорядитель уже возвращался. Он шел медленно, сгорбившись пуще прежнего, и я чувствовала безмерную усталость этого маленького человечка.

Он взобрался на постамент и, откашлявшись, — кашлял долго, захлебываясь, прижимая к животу руки, — произнес:

— Милостью кейне Пиркко… — каждое слово давалось ему с трудом, и пот градом катился по круглому лицу. Вытерев его рукавом, распорядитель повторил. — Милостью кейне Пиркко и по просьбе ее свое умение на арене покажет Янгхаар Каапо.

Рев был ответом ему.

В этот миг люди любили свою кейне.

## Глава 48. Вопросы чести

Та, что стоит за спиной Янгара, прятала лицо под невесомым пологом ткани.

…кейне горюет по мужу, но не желает, чтобы люди стали свидетелями этого горя.

Ей не по нраву был яркий солнечный свет. И холодная рука крепче сжимала локоть.

…привязь.

…кейне простила Янгхаара Каапо и приблизила к себе. Неспокойно нынче на Севере. Подняли головы Золотые рода. Потянулись к оружию. Но прежде чем обнажить его, пусть посмотрят, на чьих клинках трон держится.

Она холодна, несмотря на солнце, которое греет не по-весеннему ярко. И лунные камни бледнеют, теряя силы. Слабеет и привязь. Еще немного и…

…она чувствует свое бессилие и злится.

…когти впиваются в руку Янгара. А кейне подносят кубок, наполненный красной густой кровью.

— Хочешь? — она предлагает кубок Янгару, и он тянется, готовый попробовать. Но та, что стоит за его спиной, слишком жадна.

— Нет, тебе, пожалуй, не стоит, — она выпивает сама, глотает жадно.

…он так пил воду, выбравшись из красных песков великой пустыни. Глотал, давился, до рвоты, до вздувшегося живота, который, казалось, вот-вот треснет, а Янгар не способен был отойти от ручья.

И она, та, что стоит за плечом Янгара, осталась голодна.

Ей нужно больше крови.

С каждым днем.

И Талли, стоящий по левую руку от ее трона, отворачивается.

— Скажи, что ты готов для меня сделать? — та, что стоит за спиной Янгара, отбрасывает полотняный полог. И солнце отступает перед бездной ее глаз. Привязь становится прочнее.

Ненадолго.

Надо ждать.

И смотреть в ее глаза, позволяя вновь себя опутать.

— Ты еще сопротивляешься, — говорит она, проводя ладонью по щеке, и коготки расцарапывают кожу. Она слизывает капли крови и жмурится. — Сладкая… почему ты все еще сопротивляешься? Разве я не красива?

— Красива.

Ей нравятся зеркала.

И восхищение.

И страх.

Она готова выпить все, и сейчас тянет из Янгара силы. Но все же отстраняется с явным сожалением.

— Так что ты готов сделать для меня, Янгхаар Каапо?

— Все.

В ее глазах вспыхивает радость.

И камень, спрятанный на груди Янгара, наливается тяжестью.

— Тогда, — она вновь прячет свое лицо, поскольку солнце слишком уж яркое. — Тогда иди и убей этого зверя.

В ее руках клинок.

Янгару знакомы его тяжесть и синий булатный узор на стали.

— Возьми, — та, что стоит за его спиной, незримой тенью, проклятьем, больше не боится давать оружие. Верит? Или проверяет?

Ее привязь прочна.

— Иди, — она ласково касается его руки. — И убей. Для меня.

Идет.

По ковру, который скрывает звуки шагов, лишь мягко прогибается ворс.

По мрамору пола, холодному, натертому до блеска. И собственная тень на нем спешит обогнать Янгара. Теням легко устроить побег. А он пока еще на привязи. И рука сама тянется к зеленому камню, сквозь который можно смотреть на солнце.

Но привязь прочна.

И мрамор сменяется гранитом.

Лестница. Ступени числом три дюжины…

…семь тысяч ведут к храму, скрытому в горах. О нем рассказывал каам. Он садился у костра на пятки, и Янгар удивлялся, как узкие аккуратные ступни выдерживают вес этого тела. Каам тянул к огню руки, и пламя ласково обвивало запястья.

Он наклонялся к огню, и отблески его ложились на белую кожу причудливыми узорами.

…каам устраивался перед зеркалом и перебирал кисти. В лазуритовой шкатулке у него множество кистей и еще краски: красная — для губ, синяя — для век. Янгару было смешно наблюдать за тем, сколь сосредоточенно каам разрисовывал лицо.

И было время, когда Янгар смеялся в голос. А каам лишь отмахивался, дескать, только глупцу чужие обычаи смешными кажутся.

На глупца Янгар не обижался.

Лестница закончилась.

Коридор. Узкий и темный, несмотря на десятки факелов. И каждый звук здесь эхом отдается по нервам. Камень в руке тяжелеет.

А привязь истончается.

Та, что стоит за спиной Янгара, впервые отпустила его далеко.

— Не думай сбежать, — сказала она напоследок, коснувшись губами щеки, — не выйдет.

Он не думает.

Он уже научился прятать опасные мысли под пологом пустоты. И туда же отправляет воспоминание о костре и кааме, о красках в лазуритовой шкатулке и кистях, что кажутся такими хрупкими в толстых пальцах Кейсо. И само его имя…

…не время пока.

Рано.

Расступаются люди, пропуская Янгара.

Шепот за спиной, словно шелест листьев. И отдельные слова в нем теряются.

Решетка. Ворота открывают. Скрипят несмазанные петли.

Песок. Белый. Сырой, но уже прогретый солнцем. И Янгар, остановившись на мгновенье, касается песка. Шершавый. Тяжелый.

Кровь хорошо впитывает.

Та, что стоит за спиной Янгара, подталкивает его вперед. Она далеко, но не настолько, чтобы вырваться из плена. И Янгар, обернувшись, кланяется: пусть та, что стоит за его спиной, успокоится: он верен хозяйке.

Пока.

Еще несколько шагов.

И солнце делится светом. Камень в руке раскаляется, и Янгар разжимает кулак. Запрокинув голову, он смотрит на солнце, долго, до рези в глазах и красных мошек, до слез и мутного взгляда. Но привязь тает.

Лед под солнцем.

И та, что стоит за спиной Янгара, шипит от злости. Она поняла уже свою ошибку. И пытается дотянуться, расстилает липкие нити, плетет сеть, чтобы набросить на арену.

Не получится. Здесь слишком много солнца. И Янгар смеется над ее беспомощностью: у него вновь получилось изменить судьбу. Вот только сейчас он, Янгхаар Каапо, Клинок ветра и последний из рода Великого полоза, похож на безумца.

— Стой.

Дорогу заступил высокий темноволосый раб.

Его зовут Олли.

С ним разговаривала та, что стоит за спиной Янгара. И теперь она хочет его крови.

Ветерок взъерошил короткие волосы, коснулся медной кожи Олли, лизнул свежие раны на груди. И по кромке копья пробежал солнечный луч.

— Остановись, пожалуйста, — попросил Олли и руку вытянул, пятерней уперся Янгару в грудь. — Ты же не понимаешь, что собираешься сделать… ты сам потом пожалеешь… она вернет тебе разум.

Да, а потом выпьет до дна, как делала это с другими.

Янгар знает. И отбросив руку Олли, отвечает:

— Падай.

Тот хмурится. Медлителен. Непонятлив.

— Ты должен упасть, — Янгар надеется, что Олли сумеет прочесть по губам. И спорить не станет. Сын Ину упрям, но не глуп.

Он вскинул копье, защищаясь от удара палаша, и сталь клинка с легкостью перерубила древко. А в следующий миг рукоять вписалась в висок. Олли устоял, только головой затряс, силясь избавиться от звона. А палаш в руке Янгара, описав полукруг, вернулся и скользнул по горлу, отворяя кровь.

Красная.

Сладкая.

Та, что стоит за спиной Янгара, подалась вперед.

И Олли, покачнувшись, опустился на колени…

…а та, что стоит за спиной Янгара, замерла. Она ждала… и не дождавшись, завизжала:

— Добей!

Жаль. Янгар надеялся, что получится ее обмануть.

— Добей! — подхватила толпа, подчиняясь ее воле. И людское море всколыхнулось. Еще немного и оно решится попробовать ограду на прочность.

— Не вышло, — Янгар отбросил косы за спину и протянул бывшему врагу руку. — Хотя попытаться стоило. Мертвецы ей без надобности. А вот живых она не отпустит…

— Как ты…

Олли рукавом зажал царапину на горле, длинную, кровящую, но неопасную.

— Да просто бегать не впервой.

Та, что некогда была человеком, поднялась. Янгар слышал эхо ее гнева и жажду, многократно усилившуюся. Она сходила с ума от ярости и бессилия.

— Глупец, — сказала она, отбрасывая с лица полог ткани.

И солнце отпрянуло, не желая смотреть в ее лицо.

Бледное.

Совершенное каждой своей чертой.

И уродливое в этом совершенстве.

— Не смотри на нее. Если хочешь сохранить разум, нельзя заглядывать в глаза Сумеречнице, — сказали Янгару, и холодные пальцы легли в его ладонь. И он сжал, опасаясь, что если выпустит их, то его жена исчезнет. Она же, услышав этот страх, обняла.

Хрупкая девочка в медвежьей шкуре, которая не скрывала ее наготы.

И Янгар набросил поверх шкуры плащ.

Наклонился. Коснулся губами рыжих волос, от которых исходил пьянящий аромат лета.

— Прости, — он не знал, сумеет ли вытащить ее.

Попробует.

— За что?

— За то, что не защитил. И спасибо.

— За что?

У нее светлая улыбка.

— За то, — Янгар коснулся камешка на веревке, — что уберегла.

Под крыльями тени становилось холодно. И как-то вот обидно было умереть сейчас…


…смотри, милая, смотри хорошенько.

Восковые свечи ровно горят, и пламя их отражается в старом зеркале. Серебро потемнело от времени, и каждый день старуха начищает зеркало мелким песком и гладкой бархатною тряпкой.

Пиркко сидит на ковре и наблюдает.

У старухи тонкие руки, кожа на которых обвисает складками. Ногти на пальцах ребристые, нехорошие. Волосы седые она прячет под черным платком, которые надвигает по самые брови.

И водит-водит ладонью по серебру, приговаривая:

— Для моей, для красавицы…

Пиркко улыбается.

Она не боится старухи.

От платья ее пахнет травами. А под широкой верхней юбкой скрывается множество удивительных вещей. Серебряные иглы и сухие листья, корешки, похожие на человечков, заячья лапа, перья птичьи и даже жабья ломкая шкура.

Старуха позволяет играть с этими сокровищами.

И когда Пиркко устает, усаживает ее перед зеркалом.

— Ты ж моя девочка, ты ж моя красавица… — старуха вычесывает волосы Пиркко резным гребнем, и темные кудри становятся еще темнее. А кожа, напротив, белеет. — Есть ли на Севере девочка краше?

— Нету! — Пиркко весело.

И радостно.

Ей нравится быть самой лучшей… папа ее любит. И привез из-за моря туфельки атласные и еще шубку горностаевую… и куклу большую с фарфоровым лицом, которое почти как настоящее.

— Правильно, — мурлычет старуха, и древняя трехцветная кошка, один глаз которой синий, а другой — желтый, трется о ноги Пиркко. — Ты моя красавица… и всегда будешь ею.

— Как мама?

Старуха кривит губы.

— Мама твоя меня не слушала. И поистратила всю красоту… высохла… поэтому муж на нее и не смотрит.

Каждое слово, что плевок. И гребень больно дергает за волосы, отчего Пиркко плачет. А старуха, спохватившись, обнимает ее.

— Ты-то будешь меня слушать…

— И буду красивой?

— Будешь, конечно будешь, милая.

Старуха мешает травы, растирая их кривыми пальцами. Отловив на заднем дворе черную курицу, старуха зажимает ее под локтем и ловко перерезает птице горло. Курица дергается, а кровь ее наполняет чашу.

— Запоминай, милая. Красоту беречь надо. Время не обманешь, но…

Кровь, сдобренная травами, сладка, хотя и пить ее немного противно.

И из-под кровати выбираются тени, ползут к кривым старушечьим ногам, тычутся в обмотанные тряпьем ступни. Старуха теней не видит. А им тоже хочется крови.

— …так ты долго не будешь стареть.

Пиркко делится кровью с тенями. И трехцветная кошка, выгнув спину шипит. А Пиркко поворачивается к зеркалу, разглядывает свое отражение.

Красива она?

Нет на Севере девочки краше… и не будет.

Никогда.

И Пиркко, вскинув голову, усмехнулась.

Что ж, Черный Янгар сам выбрал свою дорогу. Она дважды предлагала ему все, а он… отказался? Ради той, которая и человеком-то не была?

Почему?

— Убей их, — приказала она, и Талли, глупый Талли, который всегда был трусоват, попятился. Сбежать желает? Неужели не ясно, что от нее теперь не сбежишь?

Пиркко бросила взгляд в зеркальце, которое с собой носила. Хороша? Чудо как хороша…

…тогда почему он отказался?

Ослеп?

Обезумел?

Глупец, как есть глупец… и Талли тоже… и прочие.

Огляделась Пиркко и, дотянувшись до бледного лица — раб, ничтожество, чья жизнь не стоит и медяка — ударила наотмашь. Когти вспороли горло, и хлынула на белые одежды кейне кровь. Она же, приникнув к ране, пила, силясь утолить странную жажду.

Пила.

Сил прибавлялось.

И рассмеявшись, Пиркко оттолкнула мертвеца.

Крови нужно много…

— Остановись, пожалуйста, — Талли все же посмел заступить ей путь и был отброшен в сторону. Он покатился, выронив бесполезный клинок.

Предатель.

И не он один. Все кругом, на кого ни глянь, застыли в ужасе. Бежать готовы или ударить. Пусть попробуют, пусть посмеют только обнажить оружие против своей кейне.

Думают, что у нее на всех не хватит сил?

Ошибаются.

— Смотри, — Пиркко знала, что Янгхаар Каапо слышит ее. И сняв с пояса кошель, вытряхнула из нее Печать. Некогда раскаленная, ныне та покорилась воле Пиркко. Печать лежала на ладони кейне куском камня, оболочкой, под которой билась живая сила.

Ее хватит, чтобы утолить жажду.

— Смотри, — она поднесла Печать к губам, на которых еще осталась кровь.

Глоток.

И еще один.

Чужая сила льется горячим потоком, обжигая горло, иссушая губы.

Пьет Пиркко, ощущая, как легким, невесомым становится тело. И беззвучно разворачиваются за спиной крылья сумрака.

Кто-то кричит и захлебывается собственным криком.

Кто-то падает ниц и, прикрыв голову руками, молит богов о пощаде.

Кто-то хватается за сталь и стонет, когда та, раскаленная сумраком, режет пальцы.

Пускай.

Визжат. Мечутся. Ищут спасения. Боятся. Прячутся, растягивая агонию. Так даже интересней.

Мир, окрасившись в серые тона, предлагал поиграть. Он рассыпал сотни человеческих сердец, которые стучали, призывая Пиркко собрать их.

Как бусины. Только живые.

Да, ей нужно новое ожерелье, и Пиркко знает, чье сердце станет первым.

Печать рассыпалась прахом, и ветер, который все еще не желал покориться, подхватил его, швырнул на арену. Песок с песком смешался.

— Стой! Я не пущу тебя, — Талли, глупый братец Талли встал на пути. Руки дрожат, но держат рукоять меча, а острие направлено в грудь Пиркко.

— Неужели ты ударишь меня? — спросила она, наклонив голову. — Свою сестру?

— Ты… — он сглотнул и нервно оглянулся, но меч не отпустил. — Ты чудовище!

— Я?

Серые крылья сумрака трепетали на ветру, но с каждой минутой крепли. Они тянули силы из обезумевшей толпы, которая щедро делилась своими страхами, из выцветшего неба, из воды, что становилась ядом, из самой земли, иссушая ее…

— И только ли я? — Пиркко коснулась мизинцем острия, отвела в сторону. — Скажи, разве ты не помогал мне? Разве не ты предложил убить отца?

Талли отступил на шаг.

— Тебе так хотелось получить наследство… а он бы еще долго прожил… или не в наследстве дело, но ты боялся, что отец пожертвует и тобой?

— Я…

— Ты, Талли, именно ты принес мне яд. И ты отправился к Янгару, зная, что я собираюсь делать. Ты ведь мог предупредить его, но промолчал… а теперь что? Жалко стало?

Она отвела руку, позволив клинку упереться в грудь.

— И сейчас ты собираешься убить меня.

Молчит. Нервно дергается кадык, а сердце в груди захлебывается страхом.

— Но медлишь, снова медлишь, — Пиркко шагнула, и острие прорезало некогда белые одежды. Сталь впилась в кожу, но боли Пиркко не ощутила. — Если решился ударить — бей…

И Талли ударил. Дернул рукой, неловко, неумело, словно разом вдруг позабыв всю отцовскую науку. Заскрипел клинок, пробивая мышцы и кость, глубоко вошел в грудь.

— Легче стало? — спросила Пиркко и ногтем провела по кромке. — Можешь еще раз попробовать. Мне не больно.

Он выпустил рукоять и, отпрянув, попятился.

Бедный трусливый Талли.

Глупый брат…

…Пиркко вдруг поняла, что не нуждается больше в братьях. И этот темноволосый человечишко, который вот-вот скончается от ужаса, ничуть не более близок ей, нежели прочие.

Корм.

И вытащив из груди меч — ударить и то не сумел как следует — Пиркко отбросила в сторону и приказала:

— Стой.

Талли подчинился. Забавно было смотреть, как мечется он, силясь скинуть сеть ее воли, и стонет, и рвется, но лишь теряет силы. И паутина сумерек, что легла ему на плечи, пьет его силу.

— Ты… — он сумел разжать губы. — Ты… чудовище.

Глаза его сделались красными, а из ушей кровь хлынула. И Пиркко, подобрав струйку пальцем, лизнула. Все-таки кровь сладкая.

Особенно та, в которой много страха. Кейне задержалась рядом с Талли, смакуя его агонию, позволяя ей длиться, и лишь когда тело в тенетах сумерек замерло, отступила. С сожалением и вздохом, эхо которого прокатилось по коридорам дворца.

Впрочем, огорчение Пиркко было недолгим. Под сотворенным ею пологом, что разрастался с каждой выпитой жизнью, осталось много людей… а в городе их и того больше… и не только в городе.

Весь Север принадлежит Пиркко.

И она, проходя мимо зеркала, остановилась. Из сумеречных глубин выступила навстречу дева, прекрасней которой не было на всем белом свете.

Засмеялась Пиркко легко и радостно.

Разве не чудесный сегодня день?

Удивительный просто.

## Глава 49. Сумеречные игры

Говорят, что смерть не обманешь, не отвадишь от порога полынным листом, солью заговоренной. Не остановишь холодным железом. И не перебросишь на иную, чужую тропу.

Говорят, что за каждым явится в свой срок и обличье выберет такое, какое заслужил человек. К одним придет на острие копья или стрелу оседлает. К другим явится зверем диким. Третьих подстережет болезнью… множество обличий у той, чье имя страшатся вслух произносить, дабы не призвать ненароком.

У моей смерти были крылья, сотканные из сумерек и стылого болотного тумана.

Ее глаза из синих стали серыми, пропыленными.

И само ее лицо было будто из пепла вылеплено.

Побелели губы. А длинные волосы рассыпались паутиной. В ней поблескивали камни и золотые нити, в которых запутался ветер. Он рвался из тенет, и волосы шевелились, шелестели. Звук этот завораживал.

Та, что ступила на песок, набирала силы.

И крылья ее росли, грозя заслонить от неба целый город. А потом, что будет потом?

— Ты… — шевельнулись белые губы, обнажая белые же десны. Зубы же Пиркко сделались черны, словно обуглились. — Тебя не должно было быть.

Ее голос изменился. Теперь в нем был шепот ночи с пугающим поскрипыванием половиц, вздохами заброшенного дома, скрежетом когтей по металлу и нежным голосом тьмы.

Мне хотелось слушать его.

И сбежать.

Но я шагнула навстречу сестре.

— Не так, — сказала она и вытерла ладонью распухшие губы. — Так не интересно. Быстро не интересно.

— Аану, назад! — Янгар схватил меня за руку и дернул. — Назад… пожалуйста.

— Почему ты выбрал ее?

Мир стремительно лишался красок. Жизнь уходила из него по капле, и я слышала, как плачет земля, лишаясь сил.

— Почему, Янгхаар Каапо?

Пиркко шла вдоль ограды, рукой касаясь железных прутьев. Пальцы перескакивали с прута на прут, и на каждое прикосновение металл отзывался слабым звоном.

— Скажи, разве я не красива?

Она встала на цыпочки и крутанулась. Взлетело черное покрывало волос, загудело, словно прятались в них злые полосатые осы. Со звоном хлестанули золотые цепочки по щекам Пиркко, но не оставили и следа.

— Красива, — ответил Янгар.

— Все так говорят. Но ты… неужели я тебе совсем не нравлюсь?

— Нравишься.

Пиркко рассмеялась, и смех ее заставил железо дрожать.

— Тогда иди ко мне, — она протянула руки, растопырила пальцы тонкие, неправдоподобно длинные с острыми когтями. — Обними. Поцелуй.

Запрокинула голову, обнажив шею с бурыми узорами, чужой кровью нанесенными.

В крови же было и некогда белое платье.

Пиркко вдруг сунула руку под ворот, рванула. Раздался сухой треск ткани, и жемчуг посыпался на землю.

— Мешает, — сказала она, глядя на меня запыленными глазами. — Теперь я понимаю, как оно мешает… Аану… а мы ведь похожи, сестрица. Быть может, ты подойдешь ко мне? Обнимешь?

Теперь она двигалась то влево, то вправо. Остановилась лишь затем, чтобы содрать сапожки. И чулки шелковые полетели прочь.

Нагой осталась Сумеречница, и тени стали ее убранством.

Она же, любуясь своим в них отражением, приплясывала, тянула руки к небу, и крылья дрожали.

— Иди ко мне, иди, Аану… что тебе эти люди… чужие… наш брат… он тебя никогда не любил… и теперь притворяется. А станет прежним и вновь о тебе забудет…

— Не слушай ее, — Олли положил руку мне на плечо.

— Забудет, забудет… что ему до байстрючки… а твой муж… у него сладкое сердце. Тебе ведь хочется попробовать? Конечно, хочется. Я ведь слышу… ему же хочется убить меня. Он ничего не умеет, кроме как убивать… пусть попробует.

Она вдруг оказалась рядом и, заведя руки за спину так, что сомкнулись ладони, выгнулась.

— Бей! — велела Пиркко, запрокидывая голову, и когда Янгар отшатнулся, захохотала. — Трус! Он бросит тебя, Аану. Не сейчас, так позже… испугается, что ты убьешь его… или надоест смотреть на твое лицо. Он оставил шрам.

— Не слушай ее, — Янгар обнял меня. И тепло его растопило липкое покрывало сумерек, что добралось до босых моих ног. — Ты — мое сердце.

— Не слушай меня, — Пиркко взмахнула руками, и крылья сумерек затрепетали, роняя пепел. — Себя слушай. Ты ведь знаешь, чего стоят его слова. И подумай, Аану… даже если он привык к твоему лицу, то неужели забудет, что сделал? Каждый день он будет видеть этот шрам. И совесть его не станет молчать… день за днем… как скоро он себя возненавидит? Или тебя? Так ведь проще… ты же такая, как я.

— Нет.

— Неужели?

Я нежить, но я не убивала.

И не стану.

Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем.

— Глупая Аану, — моя сестра слышит эхо моих мыслей. И соглашается: — Что ж, пусть будет так, как вы того желаете.

Она отступает, пятится и, достигнув ограды, бросает:

— Говорят, нет на Севере бойца лучше, чем Янгхаар Каапо. Поиграем?

Пиркко поворачивается к нам спиной и, открыв ворота, бросает:

— Убейте их.

Люди?

Еще да. И уже нет.

Ее игрушки. Оболочки с выпитой волей, со съеденной душой. Им жить осталось несколько часов, но пока время не вышло. И Пиркко спешит насладиться игрой.

Сколько их?

Стражники. И распорядитель, лишившийся шапки. Молодые воины. И купец, что забыл о кошеле. Старик с клюкой… я узнаю светловолосого парня, правда, в руке его меч, а не копье. А глаза пусты, в них сумрак и чужая воля, желание угодить той, что, забравшись на ограду, замерла в ожидании.

Пиркко утратила всякое сходство с человеком. Прогнулась спина, голова повисла, словно у Пиркко не осталось сил держать ее, и растопыренные локти были остры. А вдоль хребта тянулись сумеречные жилы, на которых держались крылья.

— Бей, бей, убивай… — напевает она.

— Олли, следи за ней, — Янгар задвигает меня за спину брата. — Близко не суйся. Помешаешь.

Он бросает на меня печальный взгляд и просит:

— Отвернись.

Янгхаар Каапо не желает, чтобы я видела, как он убивает. И Олли согласен с ним.

— Не надо, Аану, — он встает между мной и Янгаром. — Поверь, так будет лучше…

Я верю. Но отвернуться выше моих сил.

В черных глазах Янгара просыпается бездна. И он сам поворачивается ко мне спиной. Я слышу, как рвется нить, на которой держится его разум.

— …убивай, бей, бей… — руки Пиркко вытягиваются, и сумерки стекают с пальцев ее.

…на что это было похоже?

Танец на острие клинка.

Музыка песка и крови, разодранного в клочья воздуха. Стали, что встречая сталь, звенит, а в слабое человеческое тело впивается с тяжелым мерзким звуком.

Янгхаар Каапо не сражается — убивает. Небрежно. Быстро. И не клинок я вижу — серп Акку, что срезает нити жизней. А еще безумную дикую улыбку мужа.

Черная душа его поет.

Прочь с дороги: идет великая жатва. И люди, что рыбы, бьются в агонии. Доносится сверху смех моей сестры. А сумеречные змеи спешат напиться кровью, которую щедро льет Янгар. И призрачные крылья наливаются темнотой. Еще немного и хрустнут они под собственной тяжестью…

— Бей! Бей! Убивай! — ее голос срывается на визг. И новые люди, послушные воле кейне, спешат ступить на арену. Вот только Янгара не хватит на всех.

И Олли, поняв это, отступает.

— Ты можешь уйти? — Олли отталкивает меня к двери, которая ведет в коридор. Я помню, что за ним — ряды клеток, а там… свобода?

Вряд ли клетки стерегут.

Мой брат поворачивается на пятках, обломком копья останавливая удар. И бьет в ответ. Клинок вспарывает глотку, и долговязый парень в нарядном парчовом халате падает на песок.

В нем нет души.

Умирает лишь тело, но… я смотрю на его агонию, испытывая одно-единственное желание — закончить ее. Всего-то удар.

Он уже почти мертв и… сердце вот-вот остановится.

— Аану!

Крик Олли возвращает на арену.

— Уходи! Беги!

Он кружит, пытаясь отбиться сразу от двоих. И копье сменил на короткий меч, которым орудует ловко. Но Олли ранен.

И устал.

А те, кто идут, повинуясь воле Пиркко, не способны испытывать усталость. И боли они не ощущают.

Я оборачиваюсь к Янгару, но… он слишком далеко.

Пляшет.

По песку. По крови. По собственным следам, вывязывая клинком узор за узором. И черные косы мечутся змеями. А лицо исказила гримаса боли.

Из глаз его на меня смотрит бездна.

И она улыбается мне.

Бездна знает, что я должна сделать. И я знаю.

Пиркко ждет этого, приплясывая от нетерпения.

— Не смей! — крик Олли отрезвляет.

Я не буду убивать.

Попробую не убивать.

Медвежья шкура тяжела. А шепот Пиркко пробирает до костей.

— Видишь, Аану, ты такая же, как я… попробуй… кровь — это вкусно… безумно вкусно… попробуй и приди ко мне. Мы станем подругами. Ты и я… я поделюсь с тобой городом… людьми… всем…

Ложь. Сумеречнице и самой мало будет.

Сколько бы она ни получила, все равно мало. И уловив эхо моих мыслей, она вновь смеется.

— Глупая Аану…

Пускай.

Время вдруг становится таким… вязким. И единожды пройденная дорога бросается под ноги. Уходит Олли и те двое, что теснят его, выматывая.

Остается за гранью Янгар с его клинком и затянувшимся безумием.

И даже Пиркко, повисшая на прутьях ограды, исчезает.

Есть лишь песок, я и светловолосый парень с мечом в руке. Душа ушла из глаз его, и мне страшно заглядывать в них. Но я смотрю. Он наступает медленно, или просто время идет иначе для нас двоих? Не знаю. Блестит доспех. А клинок в руке темен, словно испачкан чем-то. И парень держит его как-то… неудобно, что ли? Руку вывернул…

— Аану! — голос Олли доносится издалека. — Беги!

Нельзя. Любую дорогу нужно пройти до конца. И я, поднявшись на дыбы, рычу, хотя знаю, что рык не испугает его. Ветер ерошит шерсть, ласкается.

А мой враг заносит руку для удара.

Но я успеваю раньше.

Когти с противным хрустом пробивают доспех. И грудину. Ломаются ребра. А человек падает, кувыркается, летит под ноги Янгару…

…и тот обрывает танец.

Он поворачивается ко мне, и я вижу, что бездна отступает.

— Аану… — читаю по губам. — Что ты…

Я не хотела убивать! Просто отбросить… я не знала, что настолько сильна и… мой недавний враг пытается подняться. Он елозит руками по песку, а из носа и рта его кровь идет. И жить ему осталось недолго — мгновенье до того, как клинок Янгара перерубает шею.

— Хватит! — окрик Пиркко пугает сумеречных змей. И нити рвутся. Падают люди-игрушки, еще живые, но бессильные. А хозяйка, оставив ограду, сама ступает на песок. И тот становится пеплом. — Мне надоело.

Тени скользят, заметая ее следы.

— Аану, — Олли встает за моим плечом. Он тяжело дышит и зажимает ладонью длинную рваную рану на груди. Он зол. — Почему ты не ушла?

Потому что она, та, что звалась моей сестрой, не отпустила бы. И сейчас не отпустит.

Она смотрит на меня.

А я — на мужа.

Янгхаар Каапо стоял на ногах.

Пока еще стоял.

Между мной и Пиркко. Но сил у него осталось лишь на то, чтобы не уронить палаш.

— И что ты будешь делать теперь? — спросила Сумеречница. Тени собрались у ее ног, верные псы, готовые броситься на меня по знаку хозяйки.

Вместо ответа я опустилась на четыре лапы.

## Глава 50. Правнук Великого Полоза

Все арены похожи друг на друга.

Ограда.

Ворота, через которые на арену выгоняют зверье и людей, обреченных убивать друг друга.

Песок под ногами. К концу дня он становится мокрым и прилипает к коже. Если сразу не смыть — присыхает намертво.

Толпа.

И тот, кто стоит над толпою.

Безумие.

Оно давно рвалось с привязи, и Янгар, отвернувшись от жены, позволил себе сойти с ума. Ненадолго. И сознание не ушло, напротив, он вновь видел все и вся, словно бы со стороны, но меж тем прекрасно осознавая происходящее.

Вязкое время.

Твердый воздух, который поддавался клинку со странным всхлипом.

Цель.

Распорядитель в расхристанном халате бросается под ноги, пытаясь сбить Янгара, и застывает грудой разноцветного тряпья. Его жизнь легко оборвать, и завершив удар, клинок возвращается, чтобы со сталью столкнуться.

Звон отдается в ушах.

И смех той, что пытается вернуть Янгара.

Она тянется к нему, ластится липкими тенями, клочьями сумрака, пеплом, что падает с неба. Не снег, но похоже.

— Танцуй! — говорит она голосом Хазмата. И тот выступает из-за ее плеча. В руке его хлыст, а перерезанное горло прикрыто шафрановым шарфом.

— Танцуй, песий сын! — вторит Хазмат, поглаживая длинные усы.

Щелкает плеть.

Хазмат хохочет. В руке его из ниоткуда появляется длинная трубка, и белесый опиумный дым вползает в мертвые глаза.

— А против меня, мальчишка? Чтобы не в спину. Лицом к лицу…

Вместо плетки — кривой ятаган. Он пляшет в руках Хазмата, рвется, желая уязвить того, кто посмел поднять руку на хозяина.

— Ты мертв, — отвечает Янгар. Но бьет ответом на удар.

И живой мертвец заходится беззвучным смехом. Дергается кадык, и шарф сползает, обнажая рваную рану с запекшимися краями.

— Мертв, — Хазмат теснит. Он опытный боец, и сам не единожды выходил на арену, во славу богоравного Айро-паши… — Но я вернулся за тобой. Или ты не знаешь, что и после смерти раб остается служить хозяину?

Ятаган касается груди, и острая боль обжигает Янгара. Он привык получать раны, но эта пылает огнем. И он не в силах сдержать стон.

— Мальчишка… брось клинок.

Нет.

Он — единственная защита.

— Брось. И встань на колени. Подчинись хозяину, и наказание не будет слишком суровым, — Хазматов клинок вычерчивает узоры на груди Янгара. И тени на земле глотают его кровь.

— Нет.

— Упрямый. Тем лучше. Знаешь, что хорошего в смерти?

Ничего. Пустота. Забвение. И несбывшиеся надежды.

Разве Янгар многого хотел?

Наверное. Он слишком поздно понял, что на самом деле ему нужно.

— Вечность, — Хазмат отвечает сам себе и скалится. — У нас с тобой будет целая вечность. А ее хватит, чтобы научить строптивого раба покорности.

— Я не твой раб, — у Янгара получилось отбить удар.

— Разве? — щурится Хазмат. — Неужели я подарил тебе свободу?

— Я сам ее взял.

Клинок рассекает шафрановый шелк, наново отворяя старую рану. Из нее хлещет не кровь — сумрак. Хазмат, зажимая горло рукой, оседает. Он снова мертв, но в то же время готов ждать.

Вечность — это долго.

— И на что ты ее потратил? — шепчут тени, облизывая пятки Янгара.

И холод их языков проникает сквозь кожу.

Но Хазмата нет. Есть незнакомые люди, которые мертвы. Они наступают, повинуясь воле той, что пьет из Янгара силы. Крылья ее становятся плотны, прогибаются под тяжестью неба, но держат полог сумрака.

— Танцуй, — шепчет она.

А Янгара окружают лица…

…одноглазый Хайши, мародер и дезертир, за голову которого обещана награда. И Хайши гордится этим, повторяя, что не скоро еще шакальи сотни доберутся до предгорий. Конечно, доберутся когда-нибудь, но… жизнь коротка.

Гуляй, Янгу.

Пей кислое вино. Трубку кури, лови опиумные грезы у вечернего костра. Слушай заунывное пение Ашшаби-меченого, такого же беглого раба, как ты. Его ловили и дважды клеймили, выжигая на лбу букву «хизым». А он продолжал рваться на свободу.

Вырвался.

Он убил не только последнего из бесконечной череды хозяев, престарелого май-мухатта, учителя, уверенного, что в любом человеке есть добро, но и всю его семью вырезал.

Гордится. И любит рассказывать об этом.

Глаза его вспыхивают, а короткая верхняя губа выворачивается.

Ашшаби лют. Ему нравится убивать.

И порой Янгу ощущает на себе влажный заинтересованный взгляд.

— Рискни, — сказал он как-то, когда Ашшаби подошел слишком близко. И тот отступил, засмеявшись хрипло, а трех дней не прошло, попытался в спину ударить.

Шакалье.

Стая.

— Ты бросил нас, — Хайши умел обращаться с клинком. — Ушел.

Ушел. Однажды незадолго до рассвета проснулся с пониманием: опасность близко. И ушел.

— Мог бы предупредить…

Хайши падает на песок, становясь добычей теней. А вместо него выступает Ашшаби, в руках которого старая дубина, с рукоятью, обмотанной кожей.

— Я раскрою тебе голову, — обещает великан и хохочет. — А потом сниму шкуру!

Он огромен, но быстр и ловок.

Свистит дубина, почти касается головы.

— Я всем им головы раскроил. Бах-бах… хрусь-хрусь…

Даже с распоротым животом, из которого вываливаются серые ленты кишок, он пытается добраться до Янгара.

— Бах-бах, — приговаривает Ашшаби, перекидывая дубину из руки в руку. — Хрусь-хрусь…

…чужие кости хрустят.

И люди незнакомы.

Впрочем, люди ли? Их глаза пусты, в них та же, тронутая безумием пропасть, что прячется под веками Пиркко.

И она, забравшись на ограду, облизывается.

— Не останавливайся, — доносится до Янгара шепот. — Бей, бей, убивай…

…и каждая смерть кормит ее. Он сам, потерявшийся в ярости, не способный остановить себя, дарит ей силы.

— Остановись, — перед Янгаром встает женщина с короткими белыми волосами. Они слиплись от грязи и крови. Губы разбиты. И лицо опухает. — Или ты снова ударишь меня?

Она наступает на Янгара, повинуясь сумеречной своей хозяйке.

— За что ты убил меня?

Он не помнит.

Встречал ли? Наверное. Пиркко вытянула из памяти этого призрака, и теперь его руками пыталась дотянуться до Янгара.

— За что? — беловолосая незнакомка придерживала рукой рваное платье. — Разве я заслужила смерть? Подумай, Янгар…

…Элоис.

Ее звали Элоис, если это имя было настоящим. Она любила ложь и яркие наряды. И притворялась принцессой, которую в детстве украли черные птицы, унесли за семь морей от родительского дома. Она придумывала сказку для тех, кто приходил взглянуть, как ловко управляется Элоис с лошадью и тройкой ножей. И белая кобылица взбивала пыль по кругу, а Элоис, стоя на спине ее — без седла, всегда без седла — подбрасывала кинжалы.

Или горящие факелы.

А после, когда выступление заканчивалось и Груви, ее бессменный любовник, подсчитав прибыль, напивался, Элоис выходила на охоту. Она искала богатых мужчин.

Возвращалась она засветло, но Груви уже ждал.

Следовала ссора.

И драка.

Синяки уродовали лицо Элоис, и труппа, к которой прибился Янгар, уходила из города…

— Однажды мне все это надоест, — призналась она как-то, — и я останусь в содержанках…

Она продавала себя, но не брезговала и воровством.

Вот только зря она попыталась обокрасть Янгара.

— Что было в твоем кошельке? Десяток медяков? Из-за них ты убил меня?

Элоис почти дотянулась до Янгара, и он откуда-то знал, что ее прикосновение смертельно.

— Как ты думаешь, — она остановилась в шаге и, запрокинув голову, провела пятерней по светлым волосам. Элоис еще считала себя красивой. — Что скажет твоя жена, когда узнает, кем ты был на самом деле?

— Она знает.

— Неужели? Ты рассказал ей?

Не все.

И Элоис скалится. Зубы у нее мелкие острые и желтые — она любила жевать табак.

— Не все, верно? Она считает тебя героем, а ты… ты беглый раб… и разбойник, который убивал лишь потому, что мог убить. Вор. Кто еще, Янгар?

Ее лицо оказывается рядом, и холодные губы касаются губ.

— Что скажет она, узнав, как ты веселился?

Клинок вошел точно меж ключиц. Мягко, словно и не в человеческое тело, но в восковую куклу. И Элоис, притворно взвизгнув, растаяла.

…не она — другие. Много других.

— Я же не виновата, — говорит та, которая звалась Пиркко, — что у тебя столько призраков. Посмотрим, насколько тебя еще хватит.

Взмах руки, и полотно сумрака расступается, выпуская людей.

— Когда-то ты их убил, Янгхаар Каапо… — голос кейне доносится издалека. — А теперь они желают убить тебя. Разве это не справедливо?

Он не знает.

И знать не желает. Есть клочок земли и клинок в руке. Есть еще силы, пусть бы и крохи остались. Есть женщина, которая не должна умереть. И другая, что играет с Янгаром.

Если бы только с ним, он бы позволил.

— Стой.

Кейсо изменился.

Он вновь был молод, высок и широкоплеч. Исчезла тучность и шелковые халаты. Сыну князя и наследнику иное подобает. Сияет на сумеречном солнце чешуя брони. Лежат на плечах светлые косы, синими лентами перевитые.

Кто вышивал их для Кейсо?

На поясе его меч висит. И тул полон стрел. А в руке Кейсуаненн, старший сын князя, держит четырехлистный клевер, знак перекрещенных дорог.

— Так вот… получилось, малыш, — он пожимает плечами, словно извиняясь за то, что не дождался сам и не сберег Аану. — Иди.

— Куда?

Сумеречные псы рычат, скалятся, но не смеют приблизится к кааму. Он же отгоняет их взмахом руки.

— Тебе пора возвращаться.

Янгар вновь не понимает его.

— Ты забыл, малыш, сколько сил отнимает амок.

И, усмехнувшись, Кейсо бросает клевер под ноги Янгару. Сам же поворачивается к призракам, но не берет в руки меч, лишь сами руки раскрывает, будто желая обнять всех, кто пришел за Янгаром.

— Иди, малыш. Тебя ждут…

С ладоней Кейсо льется вода.

Он принес ее из озера слез, которое находится в храме, куда ведут семь тысяч ступеней. И на каждой осталась частица души.

— В мести смысла нет, — голос Кейсо доносится издалека. И Янгара тянет обернуться, он знает, что увидит: те самые горы, и ступени, вырезанные на теле скалы. Далекие вершины мозаикой из драгоценного камня, и храм, где каждый, кем бы ни был, отыщет покой…

…и самому бы обернуться. Ступить на призрачную дорогу.

…ведь покой — это то, что нужно Янгару.

— Тебя ждут, — повторяет Кейсо.

И Янгар заставляет себя выбраться…

…арена. Песок. Ограда.

Чужак. Меч. Маленькая медведица, которая встает на задние лапы, пытаясь стать выше. Напугать. Но те, кто подчинился чужой воле, не знают страха. И она, растерявшись, все же наносит удар.

Слишком сильный.

Человек катится, чтобы замереть в шаге от Янгара. Он уже мертв, хотя и пытается встать, исполнить приказ. Кровь льется из глотки, а руки разъезжаются на песке.

— Аану, что ты…

Клинок обрывает истончившуюся нить жизни.

И та, что некогда стояла за плечом Янгара, злится.

— Хватит, — ее голос останавливает бойню. А сама она слетает на песок.

Идет.

Медленно.

Зная, что не получится сбежать. Да и… сил нет.

Янгар вдруг понял, что еще немного, и он просто-напросто упадет. Ей этого хочется, она остановилась бы и, присев рядом, надолго залюбовалась бы своим отражением в глазах Янгара. А потом, положив когтистую руку на грудь, выпила бы остаток сил.

— Так все и будет, — сказала она. — Скоро. Разве не говорила я, что сегодня особенный день?

Она отбросила копну спутанных волос за спину и провела ладонями по бокам, по бедрам, оставляя на коже бурые разводы.

— Уходи, — Янгар знал, что не сумеет победить ее, но страха не испытывал, скорее уж сожаление: надо было раньше свернуть ей шею.

— Снова гонишь… какой же ты упрямый…

Черный язык скользнул по губам. И когда Янгар отшатнулся — ее дыхание было смрадным, гнилым — засмеялась.

— Я ведь могу заставить.

— Нет, — Аану сбросила медвежье обличье, и рыжая шкура лежала на плечах диковинным плащом. — Ты ведь пробовала уже.

— Уйди, — Янгар попытался схватить ее за руку, но Аану не позволила прикоснуться к себе, лишь головой покачала:

— Прости. Но так надо…

Медвежья шкура прорастала в нее, меняя. И лишь глаза остались прежними, человеческими, зелеными, как листвяник.

Медвежий рык нарушил тишину арены.

— Какая ты забавная, сестричка, — сказала Пиркко, на мгновенье возвращая человеческий облик. — Забавная и глупая…

Сумеречные крылья опали.

Они были тяжелы… невыносимо тяжелы… словно сама небесная твердь опустилась на грудь. И Янгар вдруг понял, что стоит на коленях, изо всех сил пытаясь не упасть на четвереньки. Рядом хрипит, захлебываясь слюной, Олли, выгибается в тщетной попытке удержать вес неба.

Еще мгновенье.

Или два…

…чтобы маленькая медведица сумела дотянуться до той, которая больше не была человеком.

Янгар стиснул зубы и, вогнав палаш в песок, уперся в рукоять.

Встал на одно колено.

И поднялся.

Кажется, кровь хлынула из носа… и в ушах зазвенело… ничего, ей уже немного осталось, его маленькой Аану.

Несколько шагов. И одна битва.

Если получится победить, то маленькая медведица выживет. А остальное…

…переглянувшись с Олли, Янгар выпрямился. Сумеречное небо лежало на его плечах. И видят боги, он выдержит.

— Конечно, — раздался голос-шелест. — Я позволю… это игра…

Крылья приподнимаются.

И сумрак, сгустившись, опутывает медведицу.

— Аану!

Рвется голос, трещат мышцы. Небо давит на плечи, хребет ломая. И все-таки падает Олли, заходясь кровавым кашлем. Еще немного и раздавит его. И Янгара тоже.

Стоять.

Не слушать сумрак.

Выгадывать мгновенья для той, что рвет его.

Молиться богам… не о помощи просить, но чтобы жива осталась, маленькая его медведица. Пепел крыльев разъедает кожу, ядом наполняя кровь. Много его… но есть еще мгновенье или два… или три… надо просто стоять.

Держать на плечах пыльное серое небо.

— Аану… — голоса больше нет. Но он продолжает звать.

Вот только смех сумеречницы ответом. Он рядом. Близко. Кружит, но не подходит. Дразнит.

Когда тяжесть неба становится невыносимой, а яда в крови — слишком много, кожа Янгара рвется. Он слышит влажный ее треск, и чувствует кровь, что льется по рукам. Клинок прогибается и тонет в потоках. А кожа сползает пластами, но с нею — удивительное дело, уходит боль.

А он становится иным.

Его тело меняется.

Да ему ли оно принадлежит?

Прах белого песка. И пролитая кровь. Пепел крыльев. Сумрак. Яд. Собственная боль Янгара… будто кто-то вовне все смешал, а затем, поймав душу, бросил в варево, выплеснул на арену.

— Будь, — прозвучало на краю сознания.

Небо больше не было тяжелым.

Оно поднялось на кольцах массивного змеиного тела. И замерло, покорное воле Великого Полоза.

## Глава 51. Миры

Сумеречницу не возьмет холодное железо, да и серебро не причинит ей вреда. Травы, заговоры не остановят. Огонь не отпугнет, а вода не отвратит от порога.

Сумеречница не услышит молитвы.

А услышав, лишь рассмеется в ответ.

Вот только я, Аану Каапо, не молила о пощаде, знала, что не пощадит.

У меня нет ни железа, ни серебра, но есть клыки и когти. Ее же окружает тонкий кокон сумеречных нитей. И дотянувшись до него, я рванула.

Зазвенели.

И прочны оказались, словно из проволоки сплетенные.

— Что, сестричка, поиграем? — сказала Пиркко, опуская крылья. И под пологом их воцарилась темнота. Не ночная, зыбкая, наполненная лунным светом, звездным серебром, но кромешная, густая, словно кисель. Ненавижу такую с детства.

Есть в ней нечто безысходное.

…шелест крысиных лап. Погасшая свеча и запертая дверь: Аану наказана. И сидеть придется долго. Я сжимаю огарок в руке и боюсь отступить от двери хотя бы на шаг. Крысы подбираются ближе… вот что-то сухое, теплое касается ноги и растворяется в темноте.

…скрип половиц. И уже не крысы, но некто, издревле обитавший в доме, подходит, чтобы взглянуть на меня. Он привстает и тянется, дышит в лицо смрадом, и волосы мои шевелятся от его дыхания. Перед глазами мелькает нечто белесое, и тут же исчезает.

…вздохи.

…тишина, которая кажется более зловещей, чем все иные звуки.

…бешеный стук собственного сердца и всхлип, который я давлю.

…смех сестрицы.

Она здесь, рядом, готова наполнить темноту моими страхами. Она ловит их крючковатыми пальцами, вытряхивает наружу и бросает мне же.

— Поиграем, Аану? — спрашивает томным шепотом.

И у меня нет шанса отказаться от игры.

Оскалившись, я рычу, но темнота, меня окружившая, проглатывает голос. И влажные пальцы сумрака лезут в пасть.

— Поиграем…

Я пытаюсь поймать тень.

Хруст.

И стон.

Чернильная кровь сумрака льется уже не на песок — на толстый слой пепла. Каждый мой шаг подымает тучи его. И пепел кружится, словно белые-белые бабочки.

— Не поймаешь, — Сумеречница то подбирается ближе, то отступает, дразня меня. И звонкий ее смех — единственный звук, который остался в темноте. — Не поймаешь…

Она сама касается меня, оставляя рваную холодную рану.

Я разворачиваюсь. Щелкают клыки.

И вновь плачет сумрак. Рвутся нити ее кокона, но Сумеречница тотчас выплетает новые, спешит опутать меня. Нити тонки и крепки, словно струны. Их так много. И чем сильнее я пытаюсь вырваться, тем больше запутываюсь в этой сети.

— Ты проиграла, Аану, — Пиркко склоняется к самому моему уху. — Ты проиграла, но…

Сеть затягивалась, и нити-струны взрезали кожу.

Я подавила стон.

— Еще немного и тебя не станет. Скажи, тебе страшно?

Страшно.

Но не за себя… она ведь не остановится.

Она заберет мою жизнь, а затем — жизнь Янгара. И Олли не пощадит. И никого, кто остался еще в Оленьем городе… человек ли, зверь… она выпьет всю землю, и небо навеки станет серым, цвета ее крыльев. И чем старше она будет, тем более сильный голод станет терзать ее.

Ей всегда будет мало.

— Страшно, — она подвигается ближе, прижимается к моему израненному боку, слизывая капли крови и вбирая страх. — Оч-ш-шень страш-ш-шно…

Ее голос изменяется.

И худая рука касается морды.

Она слишком поверила в собственную силу и мое бессилие.

— У хийси нет души, — шепот Пиркко опутывал меня. — Хийси умрет навсегда…

Как и Сумеречница.

— И ты, — сказала я.

А она зашипела.

— Ты ведь тоже не человек.

Сжалась сеть, пытаясь заставить меня замолчать.

— Ты стала нежитью… уродливой белой нежитью… — каждое слово мне приходилось отвоевывать, каждый вздох, каждый звук. — Ты говорила, что на меня нельзя взглянуть без отвращения. Но видела ли ты себя?

— Замолчи!

— Нет. Ты думала, что ты красива, но зеркала лгали. Они тоже тебя боятся. На самом деле… на самом деле ты… мертва… все это видят.

— Лжешь!

— Твое лицо… ты сама… омерзительно… не веришь — взгляни сама… попроси темноту сделать зеркало. Или в мои глаза загляни, если не боишься. Увидишь.

Она поднялась и, тряхнув копной черных волос, вернула себе прежнее обличье. Наклонилась, выгнулась, пытаясь рассмотреть себя же в моих глазах.

Я не хотела умирать.

И все же… нити кокона растаяли беззвучно, только меня окатило живым огнем.

Его было так много… слишком много для меня одной. И я отдала огонь Пиркко. Обняла ее нежно, как дорогую сестру, и когти, как некогда во сне, пробили грудную клетку, раскрыли шкатулку, в которой медленно стучал камень ее сердца.

Еще живого…

…еще немного человеческого.

Оно выпало на мою ладонь и, вздрогнув, замерло.

— Глупая Аану, — Пиркко ладонью закрыла дыру в груди. — Зачем мне теперь сердце? Оставь его себе.

И она оттолкнула меня. А темнота зазвенела на тысячу голосов. Их было так много, что…

…я упала с сердцем в руке. И бабочки из пепла укрыли меня от солнечного света. Вернувшийся, он был слишком ярок. И я закрыла глаза.

— Аану…

Я слышала голос, такой родной и такой далекий.

— …вернись…

Не могу.

Брухва открыл новую дорогу, и как бы я того ни желала, свернуть с нее не выйдет. В моей руке лежало черное человеческое сердце. А под ногами цвел бессмертник.

Пора, Аану.

И я ступила на путь, прочерченный травой.

— Аану… пожалуйста…

Я бы хотела вернуться. К нему и Горелой башне. К собственным наивным мечтам, в которых есть дом и семья… к брату, которого слышу, пусть бы он не произнес ни слова.

Но если я здесь, то пришла пора?

— Аану… — тяжелый пряный аромат бессмертника дурманил. И травы оплели ноги, удерживая на месте: мое время иссякло.

— Я не уйду, — сказала я, но разве кто-нибудь когда-нибудь слушал Аану?

И дорога сама нырнула мне под ноги. Она несла меня, и голос Янгара слабел.

Мне жаль.

Безумно жаль, что все так получилось.

И кто теперь зажжет лучину в окне Горелой башни?

А он, кому он станет рассказывать истории о благословенной стране Кхемет, что лежит за морем?

Дорога вывела к реке, воды которой были черны и тяжелы, словно деготь. Водорослями лежали на них тонкие женские волосы, и берега поросли не рогозом, но костями. Из них же был сделан мост.

Из черной воды поднимались столпы бедренных костей. Переплетались хрупкие фаланги пальцев, создавая ажурную решетку, на которой лежал настил из ребер.

Мост манил меня. Но стоило сделать шаг, как раздался голос:

— Аану.

В нем звучало эхо бури, и сама река вздрогнула, попятилась, не желая становиться на пути той, что явилась по мою душу.

На ее волосах — седина зимних гроз. И лицо ее выбелила стужа. Бледные губы иней расписал, и его же бледные узоры виделись мне в глазах Акку. Босая, стояла она на берегу Черноречки. И дикие ветра терлись о ноги ее. Скулили, не смея отступить от хозяйки.

— Подойди ко мне, Аану, — она протянула ладонь с бледными ногтями, словно вырезанными из белого лунного камня. И я послушно шагнула навстречу. Бессмертник побелел, подернулся инеем. И облетели розоватые его цветы, не вынеся дыхание мороза.

— Отдай, — велела Акку, протянув бездонную корзину. Прочны были ее стены, сплетенные из пустых надежд и несдержанных обещаний.

И я отдала черное сердце моей сестры.

— Так будет лучше, — Акку опустила крышку и, взяв меня за руку, сказала: — Пойдем со мной.

Куда?

В ледяные чертоги, куда не заглядывает солнце.

Я ведь убила.

Ладонь Акку холодна, а пальцы нежны. Идет печальная жница, и вьюги спешат расстелить перед хозяйкой искристый ледяной ковер.

— Тебе страшно? — спросила Акку, одарив меня взглядом, в котором прорезались отблески молний. Зимой бури особо свирепы.

— Да.

Я не смела лгать ей.

— Но ты не станешь просить меня о милосердии?

К чему? Свирепую зимнюю бурю можно умолять, но послушает ли буря? Сомневаюсь.

— Не станешь, — Акку сама ответила на свой вопрос. — И слез не будет. Что ж… спрашивай.

— О чем?

— О чем-нибудь.

Позади остались ковры бессмертника, и волглые туманы, что подымались с костяных берегов, сама Черноречка, за которой правил хозяин подземного мира…

Мы шли.

Акку впереди, я же — за нею.

Она не отпустит. Был договор, но в нем ни слова не сказано о том, что станет со мной, если я умру до окончания срока. У хийси нет души и… в пустых глазах Акку нет ответа. Сейчас они — седое зеркало льда, что покрывает реки и озера. В нем даже я не отражаюсь.

— Моя сестра, — я опустила взгляд на корзину, в которой томились проклятые души. Им до скончания мира суждено пребывать в плену, а после сгинуть на обломках его. — В ней ведь остался человек?

— Немного.

Акку склонила голову.

— Что с ней станет? — мне было тяжело говорить.

Удивленно приподнялась белесая бровь.

— Она сама выбрала свой путь, — сказала Акку и морозный румянец вспыхнул на ее щеках. — И без принуждения попробовала кровь на вкус. Она убила брата. И пожелала смерти отцу. Она…

…погубила многих.

И радовалась, пила чужие жизни.

Я знаю.

— Она и твою жизнь забрала.

Да, верно.

— Лишила шанса стать человеком, — голос Акку — голос ветра, который спускается с гор, чтобы оседлать темное зимнее море. И оно, чувствуя близость наездника, спешит подняться на дыбы. Бьет водяными копытами скалы. — Она ведь заслужила кару?

Не мне решать.

— Что ж, — Акку склонила голову и, сунув руку в корзину, вытащила сердце. — Я отнесу его кузнецу, пусть попробует перековать…

Она смотрела на сердце, которое все еще билось.

— Знаешь, души тоже способны испытывать боль. И пламя небесного горна их обжигает, а удары молота — ранят. Они кричат так громко, что… Таваалинен Сёппо давным-давно оглох. Он сам сунул раскаленный прут в уши, чтобы не слышать их голосов.

Сердце замерло.

— И время там идет иначе… Я ответила на твой вопрос?

Хозяйка бурь бросила взгляд на меня, а я сумела его выдержать.

— Да.

— Но и тебе будет очень больно, девочка. Это справедливо. Боль за боль. Душа за душу.

И она толкнула меня, земля же расступилась.

Я падала.

Долго.

Целую вечность, а может и две… я раскрывала руки, силясь бездну обнять, и та проскальзывала сквозь пальцы. А холодный ветер, догнав меня, мурлыкал колыбельную. Наверное, я все-таки уснула, поэтому и пропустила миг, когда падение прекратилось.

Даже у бездонных пропастей бывает дно.

И я ударилась о него.

Больно.

Невыносимо. До того, что я вдохнуть не способна. Словно кожу сняли, а тело… мое тело кричало, вот только я не в силах была разомкнуть губ.

— Аану… — голос доносился из-за завесы боли, и я пыталась отозваться, но…

…почему так холодно?

…и сердце стучит быстро, еще немного и надорвется.

— Дышит, — сказал кто-то очень близкий и за руку взял. Его прикосновение вызвало новую волну боли, светло-зеленой, с седою пенною гривой… цвета зимнего моря. — Аану, ты слышишь…

Еще да…

Пока да…

Пытаюсь ответить, но стоит раскрыть губы, как судорожный кашель обрывает мое дыхание. И что-то горькое, терпкое льется изо рта. Меня подхватывают, поворачивают голову, не позволяя захлебнуться.

Но снова больно.

— Я тебя не отпущу.

Мой муж злится. У него голос меняется, становится глуше и тише.

— Осторожно, ее спина… — это Олли.

…они оба живы, и разве это само по себе не чудо?

— Держи ей голову. Аану, пожалуйста, послушай. Ты должна это выпить.

Он раздвигает губы, и всовывает между зубов острие ножа, солоноватое и грязное наверняка. Его прикосновение вызывает новый приступ рвоты, и лезвие исчезает.

— Аану, умоляю, потерпи. Всего глоток…

Снова пальцы. И лезвие. И мне открывают рот, чтобы влить густое горькое варево. Оно обжигает разодранное нёбо, и я пытаюсь откашляться, выплюнуть, но жесткие пальцы Янгара закрывают рот.

— Глотай, Аану.

Он запрокидывает мне голову.

И поневоле приходится сделать глоток.

— Вот так… и еще давай… ну же, Аану.

И я пила, давилась, но пила, позволяя едкому вареву растекаться по моим внутренностям. Оно было подобно смоле, и я чувствовала, как плавлюсь.

Жарко было.

Когда жар стал нестерпим, я позволила себе спрятаться в беспамятстве.

## Глава 52. Корона Севера

Крылья сумерек стучали по чешуе, бессильные пробить. И тяжелое новое тело с легкостью выдерживало вес их. Раскрылись кольца и сомкнулись, пленяя хрупкое чужое тело.

Сдавили.

И Янгар услышал хруст ломающихся костей.

Он сжимал кольца медленно, почти наслаждаясь болью существа, посмевшего коснуться его медведицы. Беззвучно ломались крылья, и рвалась, полосовала когтями чешую Сумеречница. Темная кровь ее лилась из груди, в которой зияла дыра…

…перестав быть живой, она не умерла. И вертелась, выскальзывала из змеиных объятий, впивалась в плоть, но слабела. Сильнее сжимались кольца Великого полоза, давили, крушили, стирали в пыль.

И стерли.

Но сквозь туман ярости он вдруг услышал, как рвется нить жизни.

Две нити.

И закричал, пытаясь остановить. Распались кольца змеиного тела. И уже он, Янгхаар Каапо, упал на песок, с пеплом смешанный. Тот был горек.

— Аану!

Они лежала, обняв себя, и разметались рыжие волосы, а медвежья шкура сползла. Красная кровь мешалась с черной, а та растекалась по песку. Он, спекшийся, грязный, не желал впитывать эту кровь, от которой исходил запах гнили.

— Аану, — Янгар присел рядом и попытался разжать ее сведенные судорогой руки. Человеческие.

Теплые еще.

И сердце, зажатое в правой, он вынул осторожно.

— Открой глаза, Аану…

Зеленые, как листвяник. И молодая трава.

— Открой, пожалуйста. Лето скоро. Помнишь, ты подарила мне лето на веревочке. А без тебя оно не вернется, — Янгар содрал рубашку и вытирал ее пальцы. И алую ленточку, что из губ вытекала, убрал.

— Посмотри на меня… ты же обещала… ждать меня обещала… я бы вернулся. И построил дом. Настоящий дом, Аану… и ты была бы в нем хозяйкой. Мне не нужно другой.

Ее ладошка была такой теплой.

И Янгар губами пытался поймать нить пульса. Вот только сердце Аану молчало.

— Она умерла, — Олли присел рядом.

Грязный. Страшный. И слипшиеся волосы торчали дыбом…

— Нет.

Янгару уже говорили такое. Солгали. Аану жива. Она просто ушла далеко, но обязательно вернется. И Олли, который хотел сказать что-то, лишь головой покачал.

— Они обе…

Пепел рваных крыльев сыпался с небо, на песок, на мертвецов, на Пиркко-птичку, которая вернула себе человеческое обличье. И склонившись над ней, Олли закрыл мертвые глаза Пиркко, и под темными ее волосами попытался укрыть рваную рану на груди. Поднял сердце, валявшееся на песке, и вложил в руку.

— Пусть боги решают, как с ней быть.

Тихо стало.

Янгар видел солнце, которое прилипло к небосводу. Желтое. Налитое. Оно щедро отдаривалось теплом и светом, но он все равно замерзал. И небо, к которому вернулась исконная синева, утратило вдруг яркость.

Он смотрел на песок.

И на мертвецов, которых было много.

На белую громадину опустевшего дворца, и кёнига Вилхо, что, усмехаясь, наблюдал за представлением с балкона. Мухи, привлеченные запахом мертвечины, садились на золотую краску.

— Держи, — Олли, исчезнувший было, вновь появился. В одной руке он держал корону из переплетенных рогов, в другой — камень знакомой четырехугольной формы. — Это твое. Обронил…

Протянул камень. А корону на голову Янгару надел. Впору пришлась, вот только оказалась тяжелой, неудобной.

И Янгар, содрав золотой венец, со злостью отшвырнул его.

— Зря бросаешься, — миролюбиво заметил Олли. — Оглянись.

На что глядеть?

На решетку? На мертвецов? На это Янгар в своей жизни уже нагляделся вдосталь.

— Род Таго… трое… остался, кажется, Кейхо, которому десятый год пошел… — Олли остановился возле покойника в роскошных бархатных одеждах, ныне побуревших. Мужчина лежал на спине, вывернув голову, которая держалась на лоскуте кожи. — А там дальше Куний род… и Волки лежат… Росомахи…

Он переходил от мертвеца к мертвецу.

И Янгар понимал, что ему хотят сказать: некому власть делить. Полегли на арене Золотые рода, кровью за некогда пролитую кровь заплатили. Месть это?

Нет. Вышло так.

— Я просто пытался выжить, — Янгар гладил рыжие волосы жены, губы ее бледные, щеки, глаза… все еще надеялся, что дрогнут ресницы. — Я просто пытался выжить…

Чего ради?

Кейсо ушел.

И она, легконогая медведица, за ним… никого не осталось.

Корона?

— Себе оставь, — Янгар сжал в руке чешуйку, выдранную сумеречными когтями. А Олли поднял корону, отряхнул кое-как от пыли и пепла, и примерил. Поднял было руку, снять желая, но оставил.

Пускай. Из него выйдет кёниг…

…и люди куда охотней примут сына Тридуба, нежели Янгхаара Каапо.

…он так и остался чужаком.

Для всех, кроме той, которая лежала на его коленях.

— Ты обещала, — он прижался щекой к ее щеке, что еще сохранила призрак тепла, дразня ложною надеждой. — Ты обещала дождаться меня и…

Дрогнуло в изломанной ее груди сердце. И тень боли скользнула по побелевшему лицу. Сжались губы, сдерживая стон.

Его маленькая медведица вернулась.

— Воды! — рявкнул Янгар. — Принеси воды… вина… чего-нибудь…

Она дышала, быстро и часто, хватая воздух губами. И в уголках их пузырилась кровь. Она же, красная, человеческая, хлынула из носа, из ушей, отсчитывая отведенные Аану мгновенья жизни.

Нет, Янгар ее не отпустит.

И сдавив каменную чешуйку в кулаке, он приказал ей стать прахом. А горсть его высыпал в чашу, которую подал Олли. Откуда взял? Взял и ладно. Красное вино сделалось густым, вязким.

Получится ли?

Только бы получилось.

Раздвинуть губы. И меж зубами, стиснутыми от боли, сунуть острие ножа.

Всего-то глоток надо… и еще один… уговорами, силой, но заставить выпить до дна, до последней черной капли, которая долго держалась на краю кубка, не желая падать.

— Пожалуйста, Аану, — Янгар держал ее голову и слышал боль.

Лекарство было горьким.

И когда она забылась глубоким тяжелым сном, поднял на руки.

— Она… — Олли все время держался рядом.

Босый. Полуголый. Грязный. И корона на солнце пышет золотым жаром.

— Она вернется, — ответил Янгар, вглядываясь в бледное лицо жены. — Она кое-что мне обещала…


Я спала. И этот сон был полон солнечного света.

Я спала и жмурилась, глядя на желтый круг, зависший над горизонтом. Он отражался в воде речушки. От воды тянуло прохладой, и больше всего мне хотелось раздеться и нырнуть в сине-зеленый омут. Поговаривали, что на дне его обитает старый сом, столь огромный, что способен утянуть и человека. Раз в год мужики собирались сома ловить, кидали сети, приманивали курами, но сом был хитер. Меня он не тронет.

Я знаю.

Сижу на берегу, держу гибкое удилище, краем глаза слежу за поплавком и любуюсь своим в воде отражением. Платок съехал, волосы растрепались, и на них, рыжих, слетаются стрекозы.

— Не клюет? — я не слышала, как он подошел, хотела обернуться, но не смогла, будто сама река держала мой взгляд.

— Не клюет, — согласилась я.

И пускай себе. Я же пришла не рыбы ради, а чтобы спрятаться, посидеть в тишине, в тени старого тополя, который почти съехал уже в воду, но все еще цеплялся длинными корнями за оплывающий берег.

У меня с собой горбушка хлеба, кусок сыра и два яблока.

— Хочешь? — я протягиваю одно, крупное, с плотной желто-красной кожурой.

— Хочу.

Его тень слишком тяжела для воды и тонет, извивается, словно змея.

— Если не клюет, то… — он садится рядом, и я подвигаюсь, делясь местом на коряжине. — Может, пойдем домой?

Не хочу.

Там шумно. И нет для меня места.

Отец вот вернулся, братья, сестрица… семья, которая чужая. И если вдруг вспоминают обо мне, то лишь затем, чтобы упреком уколоть.

— Так было раньше, медвежонок, — он с хрустом впился в яблоко. И говорил, не прекращая жевать. — А сейчас все иначе. Увидишь.

Он ел так вкусно, что мне тоже захотелось.

— Я построю для тебя другой дом…

— Далеко?

— Далеко, — согласился он и руку подал.

Уйти, но… а как же река? И моя рыбалка? И все остальное? Разве могу я это бросить? Но если откажусь, то он, тот, кто пришел за мной, обидится. Он исчезнет навсегда.

И при одной мысли о том, чтобы расстаться с ним, мне становится страшно. Я хватаюсь за руку его, а он рывком поднимает меня на ноги.

— Все будет хорошо, моя медведица, — говорит Янгар, и я верю ему.

Конечно. Разве у нас может быть иначе?

— Пойдем, Аану… — он тянет меня от реки, и я иду. Влажная трава цепляется за ноги, оставляет темные пятна на моей юбке, но идти легко. И в какой-то миг я бегу, смеюсь, радуясь тому, что вновь жива…

…жива.

Открыла глаза, а перед ними окошко. И солнце повисло аккурат напротив этого окошка. Свет отражается в стеклах, синих и желтых, и на простыне моей остается россыпью солнечных зайчиков. Я хочу поймать хотя бы одного, но оказывается, что руки мои слишком тяжелы.

А еще очень хочется пить.

И я не без труда отворачиваюсь от окна.

Комната. Большая. Красивая. Стены шелковой тканью обиты, и на ней распускаются диковинные цветы, а меж ними птицы порхают красоты удивительной. Должно быть, такие водятся в благословенной стране Кхемет.

В комнате камин горит, а к нему вплотную кресло придвинуто. И в нем придремал, откинув голову на спинку, Янгар. Наверное, он давно не спал. Похудел. Скулы заострились, щеки запали, а под глазами залегли глубокие тени. Рука свисает безвольно, почти касается ковра, а подошва сапог упирается в самую каминную решетку. Того и гляди, доберется до нее пламя.

Я любуюсь мужем целую вечность. А он все спит и спит… и мне ужасно хочется встать, подойти к нему и коснуться черных волос. Заглянуть в глаза, убеждаясь, что бездна в них дремлет.

Дремлет.

И знаю — спать будет долго.

— Аану? — шепотом спрашивает он.

— Ты же звал, — я отвечаю, удивляясь тому, что вновь способна говорить. — Я пришла.

— Пришла.

— Я… пить хочу. Очень.

Он вскакивает. И спросонья едва не падает, зацепившись сапогом за тяжелый ковер. Ругается, громко, зло. А я смеюсь… как хорошо, что я снова могу смеяться.

И Янгар, остановившись, отвечает улыбкой.

Только в глазах его все еще живет беспокойство.

— Ты пришла, — он повторяет это, и поддерживает меня, помогая напиться. — Пришла. Останешься.

— С тобой?

— Со мной, — от него пахнет травами и летом.

Яблоками еще, сладкими, сочными.

Жареным мясом. Лошадьми. И вновь травами. Я прячу голову у него на груди, с нежностью вслушиваясь в голос живого сердца. А он рассеянно неловко как-то гладит меня по волосам.

Мне не хочется убить его.

— Я…

— Ты человек, — отвечает Янгар на вопрос, который я еще не задала.

Человек.

Душа за душу, равноценный обмен. И Акку получила черное сердце моей сестры. А я стала собой, прежней. И все еще не в силах поверить, разглядываю ладони, и ногти, и трогаю зубы. Янгар же не мешает, смотрит с улыбкой.

Ждет.

— Ты говорил про дом…

— Построю.

— И ты сыновей хотел…

— Дочерей тоже. Ты обещала.

Обещала и знаю, что теперь исполню слово.

Я вновь человек и…

— Дай мне зеркало, — прошу, отстраняясь от Янгара. — Пожалуйста.

Он не спрашивает, зачем оно мне понадобилось, но молча подает. Серебряная оправа, листья и птицы, камни, длинная рукоять с чеканными цаплями, которые изгибаются в причудливом танце. Зеркало слишком тяжело, чтобы я удержала его в руках.

И Янгар вновь приходит на помощь.

А я… я закрываю глаза. Мне страшно увидеть свое лицо.

— Быть может, не стоит, — большой палец Янгара касается шеи. — В зеркалах нет правды.

Возможно, но…

Я стала человеком. И осталась прежней.

Узкое лицо стало еще уже. И кожа смугла. И брови рыжеватые, словно выцветшие на солнце. Глаза вот зеленые, мои… я помню.

Шрам.

Мне почему-то казалось, что он должен исчезнуть, но нет, перечеркивает отражение тонкой белой нитью. И я дрожащею рукой тянусь к нему.

— Забудь, — Янгар не позволяет коснуться. Он целует пальцы и зеркало убирает.

Попробую.

И… научусь избегать зеркал. Позабуду о словах, сказанных Пиркко. Янгар встает и уходит, и я вдруг пугаюсь, что он ушел навсегда. А он возвращается и садится на край кровати. Янгар молча разжимает мои сведенные внезапной обидой пальцы, и каждый гладит, целует, нашептывая что-то на чужом языке. И обида тает.

Он же вкладывает в руку четырехугольный камень, гладкий, словно шелком обернутый.

— Это чешуя… на арене ее немного осталось. К счастью.

Я понимаю, что именно благодаря такому вот камню, который и не камень вовсе, я осталась жива. Пусть Акку и вернула душу, но в израненном теле ей было не удержаться.

— В нем хватит силы, чтобы избавить тебя от шрама, — Янгар наклоняется и убирает волосы с моего лица. — Если растереть и сделать мазь. Я узнавал… и здесь еще остались лекари, которые тебе помогут.

Зеркало в одной руке.

Камень в другой.

— Решать тебе, Аану, — Янгар касается шрама губами. — Только тебе.

И позже, засыпая в колыбели его надежных рук, я забываю обо всем.

В моих снах вновь полно света, и его хватает на двоих. А еще яблок. Реки и зеленого, расшитого ромашковыми узорами, берега.

## Глава 53. Слово о нас

Буланый жеребец под парчовой попоной храпел и вздрагивал. Взбудораженный запахами дыма и крови, он прял ушами, пятился, тряс головой, но все же шел, покорный воле Янгара. И лишь в самый последний миг, когда блеснул на ярком солнце клинок, конь попытался подняться на дыбы. Лезвие вспороло горло, и дымящаяся кровь хлынула на землю.

Покачнувшись, жеребец упал на колени.

Жизнь уходила из него, и я, не в силах смотреть, отвернулась.

Я знала, что будет дальше: Янгар сунет под горячую струю сложенные лодочкой ладони. И в знак уважения к Маркку, хозяину битвы, смочит кровью губы, а остальное выплеснет на белый саван.

Он положит у ног жеребца длинный лук с тетивой из лосиных жил, и колчан, полный стрел. Два палаша в нарядных ножнах. Острый кинжал. И свернутую тугими кольцами плеть.

Я подам семь кувшинов с вином.

И семь, наполненных доверху живым золотом пшеницы.

Рог, окованный серебром. И нарядные кубки. Блюдо чеканное. Шубу тяжелую соболью…

Пусть легка будет посмертная дорога Кейсо. Пусть Пехто, хозяин подземного мира, встретит на костяном мосту не бродягу, но молодого князи…

Выбравшись из последнего дома, Янгар бросит на крышу его первую горсть земли. И будет стоять дотемна, наблюдая, как вырастает над могилой новый курган. Он будет высок, недели не пройдет, как проклюнется на земляном горбу зеленая трава…

…жизнь продолжается.

Здесь, у стен Горелой башни, которая вновь рядится в белые одежды, и выглядит помолодевшей на годы, и в далеком Оленьем городе, куда нам предстоит вернуться.

Дорога на двоих.

И моя лошадка жмется к вороному Янгара. Цокают копыта по сухой земле. И пыль оседает на придорожных травах. Белый вьюнок спешит распустить плети, тянется по нашему следу.

— Аану? — Янгар оборачивается.

— Да?

— Нет, ничего. Просто…

Ему нравится называть меня по имени.

— Догоняй! — я свистом подгоняю лошадку, и она срывается в галоп. Мы слетаем с дороги на луг, и травяное море шелестит. Высокие стебли тянутся, норовя коснуться моих ног, и сладкий аромат медуницы наполняет воздух. Гудят шмели и пчелы. Блестит вдалеке сизая лента воды.

— Догоняй! — привстав на стременах, я оборачиваюсь.

Янгар стоит на краю моря, придерживая жеребца, который уже готов сорваться в бег. Одной масти с мужем, черные, диковатые, оттого, видать, и ладят.

Только сейчас хмурятся оба.

Не привыкли играть.

И я, прильнув к лошадиной шее, на которой уже проступили влажные пятна пота, шепчу:

— Быстрее!

И лошадка летит, стелется тенью. Мелькает под копытами травяное разноцветье. И солнечный жар окутывает нас обеих.

Вперед.

И быстрее.

Тень обогнать, добраться до речушки и, оставив глубокий след на песчаном пологом берегу, в воду влететь. Поднимутся тучи брызг, и муть со дна, прыснут в стороны мальки, спрячутся меж мелких речных камней…

И мы почти добрались, когда сзади раздался свист, гиканье.

Он все же решился пересечь границу поля. Янгар летел, распластавшись на черном коне.

Человек?

Разве что самую малость.

Земля вздыхала под ударами копыт. А река и вовсе отпрянула, но вернулась, обняла конские ноги холодными губами. И жеребец зафырчал, затряс гривой.

Смеялся?

Янгар — да. Он догнал нас и на лету подхватил меня, втащил в седло и, прижав к себе, сказал на ухо:

— Не уйдешь.

Я и не собираюсь.

Позже мы сидели на берегу. Огонь лизал тонкие ветви, закипала в котелке вода, и любопытная новорожденная луна чертила по реке дорожки. Волна набегала за волной, ласкала пятки и тревожила белую тень поплавка.

Было как во сне, только лучше.

— Тут нет рыбы, — проворчал Янгар.

— Есть.

— А я говорю, что нет.

И отпустив самодельное удилище, он растянулся на траве.

— Аану…

— Что?

— Ничего, — сорвав травинку, Янгар дотянулся ею до моей руки. — Просто… хорошо. Странно.

— Почему?

Он не спешил отвечать. Ветрел травинку, разглядывал небо, низкое, отяжелевшее от звезд.

— Я когда-то думал, что… если стану богатым, то куплю себе все, что захочу. Понимаешь? И точно знал, чего хотел. Того, что у других видел, только лучше. Если конь, то самый быстрый. Если одежда, то дорогая… вино — редкое… и золота побольше, столько, чтобы можно было горстями черпать и швырять в лицо… и женщины… если жениться, то…

— На самой завидной невесте Севера.

Наверное, голос мой все-таки дрогнул. И рука Янгара нашла мою, коснулась, делясь теплом и лаской.

— Именно, — он перевернулся на бок и голову подпер ладонью. — И я не прогадал.

Улыбается.

И глаза черны, как вода в этой реке. Луна, запутавшись, и в них прочертила дорожки живого серебра.

— Только я не о том… — Янгар задумчиво перебирает пряди травы, а я изо всех сил смотрю не на него, но на поплавок, что замер в тени рогоза. — Я не скажу, что раньше мне было плохо. Или что я был несчастен. Мне нравилась моя жизнь. И дом свой я любил…

…моему мужу вернули его земли.

…имя.

…право рода.

…Горелую башню.

…и тот дом, в котором я уже бывала, пусть и на заднем дворе.

Мне вновь пришлось переступить его порог.

Я долго стояла у ворот, пытаясь уговорить себя войти. И Янгар не торопил, просто держался рядом. Сама близость к нему придавала смелости.

Я вошла.

Опустевший двор. Грязный какой-то, словно дом бросили не несколько дней тому, но годы назад. Кружево паутины над дверью. Лужи и солнце, в них отраженное. Запах гниющей соломы, от которого к горлу подкатила тошнота. И я отшатнулась, а Янгар, подхватив меня, сказал:

— Может, стоит его продать?

…в Оленьем городе некому ныне покупать дома. Многие опустели. И за окраиной подымаются черные дымы жертвенных костров, тянутся к небесам с молитвами о прощении.

— Нет.

Я не позволю страхам себя сломать. И опираясь на руку мужа, я поднялась на крыльцо. И старуха-ключница, сгорбленная, седовласая, открыла нам дверь.

— Здравствуй, хозяйка, — сказала она, кланяясь до земли. — Возьми ключи.

Она протянула огромную связку, которую и держала-то с трудом. Я же, коснувшись холодного железа, ответила:

— Сколько лет ты хранила добро этого дома?

Белесые глаза, пустые.

Кем она была?

Юной ли рабыней, приставленной к молодой хозяйке, годы растратившей на чужую жизнь, чтобы однажды получить волю. И право дальше служить верой и правдой.

Незаконнорожденной дочерью, вроде меня?

Или дальней бедной родственницей, которую пригрели из жалости?

И в ней я видела свою непройденную дорогу, за спиной даже почудился сиплый смех брухвы.

— Тридцать пять, госпожа, — ответила старуха, с трудом разогнувшись.

В ее глазах я увидела страх: ей некуда идти. И жизни иной, вне стен этого дома она не знает. В ключах, что висят на поясе ее — и власть, и сила, и предназначение. Лиши его, и умрет старуха.

— Что ж, тогда храни его и дальше. Только… найди себе помощницу.

И осмелев, я вошла в дом.

Он был велик и вправду роскошен, но своим я его не ощущала. Напротив, все чудилось: вот-вот появится отец и, мазнув по мне невидящим взглядом, велит вышвырнуть самозванку. Янгар же, почуяв мою неуверенность, обнял:

— Я построю другой дом. Там, возле Белой башни.

И пусть Великий Полоз сбережет нить своего рода…

— Я не скажу, что я был несчастен, — повторил мой муж, выдергивая из воспоминаний. — Но я не могу сказать, что я был счастлив…

…белый поплавок лег на воду, поднялся, вновь лег и вдруг нырнул, заплясал.

— Тяни! — Янгар тотчас забыл об отдыхе и, вскочив, перехватил у меня удилище. — Здоровая какая…

Рыба играла, то позволяя подвести себя к берегу, то вдруг почти срываясь с поводка и вынуждая Янгара уступать.

Я, отодвинувшись, наблюдала за этой битвой.

Хорошо?

Да.

Он все же одержал очередную победу и, резко дернув, вытащил из воды серебристое рыбье тело. Оно описало полукруг и, на мгновенье повиснув в воздухе, вдруг сорвалось, ушло с громким плеском под воду.

— Вот же… — бросив косой взгляд на меня, Янгар прикусил язык. И рассмеялся. — Нет, рыбалка — это не для меня. Я рыбу люблю жареной… или копченой, но чтобы сбежать не пыталась.

И мы возвращаемся к костру.

Ночи еще прохладны, пусть бы и чувствуется близость лета. Звенит комарье, не смея приближаться к костру, и печально плачет козодой, потерявший подругу во тьме. Я прижимаюсь к Янгару, а он накрывает меня плащом, защищая и от темноты, и от холода.

— Спи, моя маленькая медведица, — шепчет Янгар.

И я закрываю глаза, а мизинец Янгара гладит мою шею.

— Спи… завтра долгая дорога.

…к Оленьему городу, куда соберутся многие, желая поклониться кёнигу Олли. И он выйдет к людям в золотой короне из сплетенных оленьих рогов…

…я встану за левым его плечом. А Янгхаар — за правым.

…и о нас станут говорить, но в сказанных словах будет мало правды.

А когда придет время, мы оставим Олений город ради другого дома, который лишь начал подниматься из пепла. Я вижу его во снах Янгара: огромный и тяжеловесный с виду. С черепитчатой крышей, из которой подымаются беленые трубы. С бронзовым флюгером, что чутко ловит ветер, с резным крыльцом и выскобленными добела полами.

В этом доме тепло.

Его стены надежны и устоят перед напором зимних вьюг. Пламя в каминах прогонит осеннюю сырость и тоскливый шепот затяжных дождей. А солнце, заглянув однажды в разноцветные окна, задержится надолго в доме моем.

Нашем.

И я осторожно касаюсь горячей щеки мужа.

— Не хочу спать, — ловлю губами его дыхание. — Совсем не хочу…

В его волосах серебряные нити, словно подарок молодой луны.

— Тогда не спи, — легко соглашается Янгар. И смеется.

У него замечательный смех.

И очень нежные руки.

— Помнишь, — шепчет он, — ты мне кое-что обещала?


Кто не слышал о Ягнхааре Каапо, правнуке Великого Полоза? О том, как саму Акку, что спустилась на землю, желая собрать небывалый урожай жизней, остановил он? О небывалой битве, что длилась три дня и три ночи. И солнце в ужасе спряталось за щитом небесной тверди.

В битве той полегли лучшие бойцы рода людского. Осиротели Золотые рода.

Сам мир вздрогнул, готовый расколоться.

Но устоял Янгхаар Каапо.

И отступила темная богиня…

Кто не слышал о том, что и сам Черный Янгар обессилел, а волосы его вмиг сделались белы. И не желая, чтобы слабость его видели люди, отказался он от короны, передал достойному. А сам удалился. Куда? Кто знает.

Разное говорят, а где правда…

…рядом.

Руку протяни и коснешься.

И вовсе не седой он, мой Черный Янгар, разве что самую малость…