# Последний трюк

Себастьян де Кастелл

Финальная книга серии «История утраченной магии»!

Келлен и белкокот Рейчис поступают на службу к молодой королеве Дарома. Впервые Келлен чувствует, что становится таким, каким хотела бы его видеть наставница Фериус – настоящим аргоси. Даже Рейчис начал ценить благородную цель в жизни (правда, иногда, по старой памяти, приворовывает из королевской казны). Но порой приходится играть теми картами, которые выпали, и сегодня они не сулят мира. В тысячах миль от Дарома назревает война, о которой уже давно предупреждали аргоси. Война, которая придёт в каждый дом. Келлен и Рейчис не могут оставаться в стороне, когда на карту поставлено столько жизней! Как вдруг неожиданный источник приносит известие – есть один способ избежать кровопролития, но для этого Келлену придётся кое-кого убить…

Sebastien de Castell

Crownbreaker


© Овчинникова А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

> Настоящей Фериус Перфекс. Худший из твоих тейзанов каждый день вспоминает твои уроки.


## Пролог. Карточный трюк

Старик сдал мне туза. Снова. Я поднял его и тут же уронил лицом вверх рядом с другим тузом и двумя валетами, лежащими передо мной. Одним краем карта задела краюшку заплесневелого, высохшего хлеба, прилипшего к столу, а туз наклонился в мою сторону, словно указывая на очевидное.

– Два валета и каждый с тузом, – произнёс я. – Итого – пара копьеносцев.

Старик подался вперёд – у него была кривая улыбка, лицо обрамляли длинные каштановые сальные волосы и борода. Он запротестовал, показывая, что никак не ожидал так влипнуть.

– Значит, я снова продул?

Он оглядел комнату, как будто выступал перед публикой. В заведении было пусто, если не считать храпевшего в углу пьяного и бармена, спустя рукава подметавшего пол.

Старик снова повернулся ко мне и, уронив одну руку на колени, второй подал знак бармену, чтобы тот налил ещё эля в кружки, которые были не чище половиц.

– Похоже, вы не слишком хороший игрок, – заметил я.

Мой раздражающе весёлый партнёр улыбнулся. У него были идеальные зубы, замусоленные волосы, поношенная одежда, тонкая, как марля. Сандалии старика напомнили мне шоу, где танцовщицы, обмотавшись кусками ткани, прыгают по сцене; раздетыми их не назовёшь, но они точно простудятся, если выйдут на улицу. А его зубы? Ровные. Чистые. Идеальные. Стоило взглянуть на руки старика, и становилось ясно, что на его пальцах нет мозолей, а ногти аккуратно подстрижены.

– Невольно задашься вопросом, что могло заставить лорд-мага забрести в салун и проматывать деньги в картишки, – сказал я, постукивая по кучке монет на своей стороне стола.

Я начал эту ночь всего с одной монетой. Старик пожал плечами:

– Возможно, я выше таких ничтожных забот, как деньги.

– Возможно. – Я сделал глоток эля и тут же об этом пожалел. – С другой стороны, может быть, вы и не прочь понаблюдать, как я всю ночь перекладываю монеты с вашей стороны стола на свою, но вы явно не хотите, чтобы я с ними ушёл.

Маг собрал карты и снова начал тасовать.

– Мне говорили, что ты смышлёный.

– Обязательно поблагодарите за комплимент того, кто это сказал.

Он снова сдал карты для «Деревенского ограбления». По четыре каждому. В счёт шли только повёрнутые лицом.

Получив сдачу, я увидел, что все четыре – двойки. Старик только что всучил мне восьминогого коня. Думаю, на этот раз он не позволит мне победить.

– Значит, так всё и будет? – спросил я.

– Именно так и будет.

Улыбка старика неожиданно исчезла. Так же как и его притворство.

– Сегодня ночью ты умрёшь, Келлен из дома Ке.

– Сдаётся, вы меня с кем-то спутали, дружище.

Я скинул двойку колесниц в биту на середине стола. Старик дал мне новую карту, она тоже оказалась двойкой. Классный трюк.

– Тебе «сдаётся», вот как? – он усмехнулся. – Думаешь, нелепый приграничный акцент скроет, кто ты?

Нет, ну это просто подло! Между прочим, я всё утро упражнялся правильно растягивать слова, чтобы получалось, как надо.

– На сей раз тебе не уйти, Келлен, – продолжил маг. – Ты тот, кто ты есть. А я тот, кто я есть. Конечно, у тебя имеется немного магии и даже несколько трюков. Но ты не лорд-маг.

– Никогда и не претендовал на это.

Старик фыркнул:

– Конечно, нет. Как тебя называют эти дароменские варвары? «Королевский Творец заклинаний»?

– Мне кажется, её величество предпочитает титул «королевский наставник в картах».

Я уронил на кучку карт двойку требушетов.

– «Её величество», – насмешливо повторил старик с издевательским прискуливанием и сплюнул на стол, отчего тот не стал ни грязнее, ни чище. – Маленькая паршивка разозлила не тех людей, Келлен. Но она слишком хорошо защищена – политика и дипломатия, сам понимаешь. Поэтому меня отправили преподать ей урок, поставив тебя в пример.

Старик фыркнул, явно застигнутый врасплох собственной сообразительностью.

– Как думаешь, теперь это делает меня «королевским наставником в манерах»?

– Не представляю, как я могу быть примером, дружище, поскольку, повторяю – я не тот Келлен, которого вы ищете.

Он протянул мне ещё карту. Это была двойка с изображением пары черепов. И это особенно впечатлило, потому что в дароменской колоде нет масти – черепа.

– Не хотите научить меня этому трюку? – спросил я.

– Какой смысл?

Его пальцы дёрнулись, и карта вспыхнула.

– Я рассчитывал, что человек с твоей репутацией изгнанника будет прятаться лучше, но заклинание шёлка привело меня прямиком к тебе. Честно говоря, парень, я так разочарован, что у меня есть искушение убить тебя немедленно и покончить с этим.

Я вскинул руки, одарив его самой обаятельной из своих улыбок.

– Эй, не надо торопиться. Я просто зашёл выпить и поиграть в карты. А теперь почему бы вам не описать того парня, Келлена? Может быть, я его где-нибудь видел.

Маг захихикал.

– Твоего роста, сложен, как ты.

Он бросил на стол валета требушетов лицом вверх.

– Твой льстивый язычок, твои волосы навозного цвета.

Он перевернул карту, и она оказалась валетом клинков.

– Это описание подойдёт любому жителю здешних мест, – ввернул я. – Кроме того, не вам пренебрежительно отзываться о чужих волосах, дружище.

– И, конечно…

Маг снова подбросил валета в воздух. На этот раз, когда он приземлился, стало видно, что это та же самая карта, но теперь у валета был замысловатый чёрный узор вокруг глаза.

– …у человека, которого я ищу, такая же отвратительная Чёрная Тень вокруг левого глаза, как и у тебя, Келлен из дома Ке.

Я откинулся на спинку стула и зааплодировал.

– Ну вот! Теперь это какая-то чудесная магия. Уверены, что я не смогу убедить научить меня этим вашим замечательным карточным фокусам?

– Хватит трюков, Келлен. – Он пригрозил мне пальцем. – О, ты ускользнул от нескольких мелких магов и заработал скромную репутацию с тем малым количеством магии, что у тебя есть. Я не сомневаюсь, ты произвёл впечатление на некоторых здешних олухов. Может, даже пленил двенадцатилетнюю девочку, которая называет себя королевой. Но тебе нечего противопоставить настоящему лорду-магу, Келлен. Поэтому сейчас ты умрёшь.

Я огорчённо вздохнул.

– Как я уже говорил, вы меня с кем-то перепутали.

– Хочешь сказать, что в этих краях есть другие люди с чёрными метками вокруг левого глаза?

Я пожал плечами.

– Может, это просто грим. Вроде новой моды. Эдакая… манерность?

– Манерность? Как будто кто-то в здравом уме стал бы добровольно разгуливать с Чёрной Тенью, запятнавшей его душу.

Он хлопнул в ладоши.

– Беру свои слова назад, парень. Ты такой забавный, что почти жаль тебя убивать. К несчастью, ты прикончил слишком много магов джен-теп.

Старик собрал карты, взял небольшую стопку и разложил веером на столе. Одиннадцать карт. Все короли.

– Если верить слухам.

– Может, даже больше? – спросил я, перевернув ещё одну карту, взятую из колоды.

Было бы здорово, если бы это чудесным образом оказался король, но это была шестёрка стрел.

– Всё возможно, – ответил старик.

– Похоже, тот парень, Келлен, крайне опасен. И вы ничуть не боитесь пострадать, гоняясь за ним по всем дароменским землям?

– Нет.

Я опёрся локтями о стол и заглянул старику в глаза.

– Вы настолько уверены в себе? Вы действительно настолько сильны?

– Так и есть. Но в отличие от дураков, с которыми ты встречался прежде, я ещё и осторожен. Вот почему я подстраховался перед нашей встречей, просто на всякий случай.

Я постучал пальцем по куче монет.

– На случай, если проиграете в карты кучу денег?

Он усмехнулся.

– В некотором смысле. Карты нужны просто для того, чтобы удержать тебя в кресле, которое, как ты вскоре узнаешь, я вчера заколдовал магией более древней и грязной, чем ты можешь себе вообразить.

Я посмотрел на своё кресло.

– Эту шаткую старую штуковину? Мне неприятно говорить вам это, дружище, но если кресло должно прямо сейчас меня убить, то план не очень хорошо работает.

– Убить тебя? Не болтай глупостей. Я хочу приберечь это удовольствие. Нет, я наложил на кресло симпатическое связывающее заклинание, Келлен. Когда на него садится маг, чары постепенно овладевают магией внутри него. Теперь даже крошечной капельки силы в татуировке магии дыхания на твоём предплечье достаточно, чтобы она держала тебя крепче дуба или железа.

Старик жестом велел мне встать.

– Давай. Попробуй шевельнуться. Чем больше ты будешь бороться, тем сильнее заклинание будет привязывать тебя к креслу, пока в конце концов ты не задохнёшься от давления магии.

Я на мгновение задумался.

– С виду действительно гениально. Не могу представить, как выбраться из столь дьявольской ловушки. Интересно, почему никто никогда не пробовал его раньше на том человеке, Келлене.

Старик хихикнул.

– О, немногие могут сотворить подобное заклинание, уверяю.

– Тогда любопытно, почему ту дюжину – или сколько там человек сидело сегодня в кресле до меня – заклинание, похоже, не беспокоило.

Старик явно рассердился, это было видно по его лицу.

– Как я уже говорил, связывание действует только на магов джен-теп. Тебе стоило бы оценить комплимент, Келлен. По крайней мере, теперь люди будут вынуждены признать, что ты не был полностью лишён магических способностей.

– Да-да. Жестокая и хорошо продуманная ловушка. И всё же…

Я забарабанил пальцами по столу.

– Всё же – что?

Я запрокинул голову и лениво уставился в потолок.

– Ну, мне кажется – рискованно вкладывать столько усилий в такую банальную вещь, как кресло, полагаясь на то, что жертва сядет именно на него.

– Никакого риска. Всю прошлую неделю тебя здесь видели каждый вечер, и каждый раз ты сидел в одном и том же кресле. Поэтому я позаботился о том, чтобы занять своё кресло до твоего прихода, а бармен позаботился, чтобы никто не сидел на твоём, пока ты не появишься. Кроме того, я выбрал ночь, когда большинство здешних варваров отправилось праздновать день рождения своей маленькой королевы.

– Конечно, это разумно. И всё-таки…

– Что?

– Ну Келлен должен быть дьявольски умным преступником, не так ли? Гением по части ускользания от врагов?

– Гением? Нет. Хитрецом – возможно. У него определённо в рукаве есть несколько трюков.

Я кивнул, соглашаясь.

– Правильно. Хитрец. Ловкач. Поэтому я вот о чём: не в характере ли хитрого и пронырливого парня догадаться, что вы задумали, и прийти накануне, чтобы поменять кресла? Похоже, у него действительно сверхъестественные способности к выживанию. Что, если он пробрался сюда вчера вечером после закрытия, поставил ваше кресло сюда, а своё… Ну туда, где вы сейчас сидите. Разве технически это не означает, что вы находитесь под действием связывающего заклинания?

Маг прищурился. Попытался поднять руку, но разинул рот, когда она не шевельнулась. Он рванул рукав своей робы так, будто тот приклеился к подлокотнику. Потом начал яростно ёрзать, пытаясь выбраться из кресла, но безуспешно. Его движения становились всё неистовее, пока наконец он не уставился на меня через стол, беззвучно и беспомощно шевеля губами. Он выглядел так, словно ему на грудь давил свинец, и эта сила увеличивалась с каждой минутой. Его веки затрепетали и закрылись.

В комнате воцарилась тишина.

И тут старик рассмеялся. Он легко поднялся с кресла и похлопал себя по животу.

– Ой, ой, какое у тебя выражение лица! Клянусь, мальчик, оно бесценно! Как у палача, который, стоя на эшафоте, вдруг обнаруживает петлю на собственной шее!

– Что ж, – сухо сказал я, – это было настоящее представление.

Старик поклонился в пояс.

– Благодарю, благодарю.

Усевшись, он снова начал хихикать.

– Я предупреждал тебя, Келлен: я просто немного умнее тех магов, с которыми ты сражался в прошлом.

– Немного умнее, – признал я.

– Я знал – ты можешь прознать о моих планах, поэтому принял меры предосторожности. И убедился, что кресла с утра первым делом проверили. Поэтому после того, как ты пробрался сюда прошлой ночью и поменял их местами…

– Ваш сообщник снова поменял их ещё до моего прихода.

Я посмотрел на бармена, на лице которого играла мрачная улыбка.

– Разве так обращаются с постоянными клиентами?

Маг хлопнул ладонями по столу.

– Боюсь, хоть это и было забавно, мне давно уже пора получить вторую половину награды. Значит, надо завершить наши с тобой дела.

Бармен подошёл и поставил на стол пыльную бутылку вина и штопор.

– Вам не кажется, что следует хотя бы предложить мне бокал того, чем вы празднуете, прежде чем меня убить?

– Вино? – спросил старик, поднимая бутылку. – О нет. Его я приберегу на потом.

Он поставил бутылку на стол, достал из кармана робы белую тряпку и принялся протирать штопор.

– Вот это, – сказал он, показывая мне штопор, – я собираюсь ввинтить в твой чёрный глаз. После чего вырву из тебя жизнь.

Я сглотнул.

– Позвольте заметить – звучит несколько варварски для такого солидного господина.

– Таково требование моих дароменских работодателей, – объяснил он. – Осквернение трупов врагов для них нечто вроде традиции. И послание их маленькой королеве будет более ясным.

Я сочувственно кивнул.

– Работа по найму может быть препаршивой.

– Не возражаю. – Он повертел в воздухе сверкающий штопор. – Лорд-маги редко пачкают руки, но я испытаю искреннее удовольствие, вкрутив это тебе в глаз, причиняя ужасную боль, пока ты сидишь, вопя от муки, но не в силах пошевелить ни единым мускулом, – он содрогнулся от собственных фантазий. – Скажем так, эта идея интригует. Подозреваю, ты задохнёшься, борясь со связывающим заклинанием, прежде чем умрёшь от ран.

Я прикусил губу.

– Не смогу ли я отговорить вас от всего этого? Может, заключим сделку?

Маг покачал головой. Он улыбнулся в последний раз, показав свои идеальные зубы, и встал, крепко сжимая штопор в правой руке.

– Что ж, пропади всё пропадом! – закричал я. – Если сегодня настал день моего свидания с предками, думаю, я встречусь с ними стоя.

– Я же объяснил, что есть…

Уж не знаю, что старик собирался сказать дальше. Слова замерли на его губах, когда он увидел, как я встаю с кресла.

– Это не так…

Я взял бутылку вина и заметил дату розлива, нацарапанную толстым пером. Наверное, самая дорогая бутылка в заведении. Должно быть, маг получил хороший гонорар.

– Здесь что-то не так, – сказал маг. Он походил на сконфуженного старика, обнаружившего, что заблудился очень далеко от дома.

– Может, заклинание не сработало? – предположил я.

– Невозможно. Мои заклинания никогда меня не подводят. Никогда.

– Ну в том и заключается загадка. – Я поднял палец. – Возможно, этот парень, Келлен, гораздо могущественнее, чем вы думаете.

Старик начал бормотать:

– Но… Но все знают, что Келлен из дома Ке – самый слабый из магов. Он толком не пробудил в себе магию, только татуировку дыхания. Его магия слаба, как у ребёнка!

Я задумчиво кивнул.

– Угу, даже я об этом слышал. Поэтому, если ваши заклинания никогда не подводят, а Келлен недостаточно силён, чтобы их разрушить, остаётся только одно объяснение, не так ли?

Я взял со стола белую салфетку и начал стирать макияж с левого глаза.

– Предки! Ты меня обманул! Ты не…

Я невинно улыбнулся.

– Будьте же справедливы, друг. Я пытался предупредить вас, что я не Келлен из дома Ке, которого вы ищете. Если вспомните, я говорил об этом несколько раз.

К магу вернулось самообладание, его палец задёргался, создавая то, что джен-теп называют телесными формами.

– Кем бы ты ни был, раз кресло тебя не связало, у тебя нет магии, чтобы защититься. Поэтому или сейчас ты скажешь мне, где прячется Келлен, или я заставлю тебя молить о быстрой смерти!

– Я расскажу вам это задаром, – сказал я, швыряя грязную тряпку через плечо мага. – Он прямо за вами.

Маг резко обернулся. Бармен лежал на полу без сознания. Пьяница, храпевший в углу, стоял теперь позади старика, вытирая тряпкой левый глаз.

– Трюк! – закричал маг. – Грязный трюк!

Келлен Аргос – по крайней мере, так он назвался, когда нанимал меня, – сочувственно улыбнулся старику. Вызывающий беспокойство чёрный узор вокруг его глаза, копию которого мы несколько часов рисовали вокруг моего, теперь блестел в тусклом свете лампы.

– Вы сказали правду, лорд-маг: действительно, магии, с которой я могу работать, ничтожно мало. Трюки – вот и всё, что у меня есть.

Выполняя свою часть контракта, я изо всех сил ударил мага бутылкой вина по затылку. Стекло разлетелось на сотни осколков, вино разлилось по сальным волосам старика. Он смялся, как мешковина.

Келлен Аргос опустился на колени рядом с магом, прислушался к биению его сердца, а потом обыскал его мантию и вытащил мешочек с монетами. Он выудил оттуда несколько монет и сунул себе в карман, прежде чем отдать остальное мне. Я заглянул внутрь. Там было небольшое состояние, достаточное, чтобы купить мелкий титул и симпатичный маленький особняк на окраине столицы, если я того захочу. Достаточно, чтобы вызвать мои подозрения.

– А в чём подвох?

Келлен схватил потерявшего сознание мага за руку.

– Помоги-ка мне с ним.

Вдвоём мы подняли старика и усадили обратно в кресло, в котором раньше сидел я.

– Это кажется слегка жестоким, – сказал я.

Келлен потрепал старика по голове.

– Не хуже того, что он готовил для меня. Кроме того, его хозяева уже едут сюда, чтобы отпраздновать такое событие. Может быть, они сжалятся над ним и наймут другого мага, который освободит его от связывающего заклинания.

– Почему бы просто его не убить? Вы не боитесь, что он расскажет людям, как вы всё провернули?

– На это я и рассчитываю.

Келлен подошёл к скамье, на которой притворялся спящим, и взял своё пальто и чёрную шляпу с серебряными иероглифами на полях.

– В следующий раз, когда враги королевы захотят нанять лорда-мага для выполнения грязной работы, им придётся заплатить за такую привилегию чуть больше.

Он направился к низеньким двустворчатым дверям салуна.

– Ещё один вопрос, – выпалил я, прежде чем он успел выйти. – Вы же работаете на королеву, верно? Я имею в виду, служите при дароменском дворе?

– Именно это мне продолжают твердить.

– Тогда почему здесь нет дюжины королевских маршалов или дворцовой стражи, чтобы вас прикрыть?

Он водрузил на голову шляпу, которая была ему великовата. Хотя мы действительно были похожи – достаточно, чтобы одурачить незнакомцев, – он был на пару лет младше меня и выглядел куда более… усталым.

– А ещё мне твердят, что я плохой партнёр.

– Что же будет в следующий раз? – не отставал я. – Вы не можете проделать один и тот же трюк дважды.

Он распахнул двери, впустив с улицы затихающие звуки ночного праздника. Потом снова повернулся ко мне. Злая усмешка появилась в уголках его губ, как у крысы, убегающей через окно после того, как спёрла твой ужин.

– Думаю, в следующий раз мне придётся придумать новый трюк.

## Город Теней/Город славы

ГОРОД СЛАВЫ

У каждого города есть две стороны. Первая мерцает и сияет – величественные башни высоко вздымаются, привлекая взоры путешественников за мили и мили, – обещаниями культуры и доброй компании. Что же касается другой стороны? Ну, как и в любом хорошем трюке, иногда лучше не приглядываться к тому, что скрыто от глаз.

### Глава 1. Арест

Нет ничего, что воняло бы хуже столицы летом. Улицы, и без того переполненные господами и трудягами, начинают трещать по швам, когда бесконечные караваны торговцев, дипломатов и тех, кто обнищал из-за неурожая или чужестранных налётчиков, текут через ворота в поисках прибыли или защиты.

На сверкающей белой арке у входа в город красовалась надпись с манящим девизом дароменской столицы: Emni Urbana Omna Vitaris.

«Имперский город процветает».

А кроме того, канализация.

В том и заключается особенность крупных городов: они могут решить проблему голода с помощью больших запасов продовольствия, проблему безопасности – количеством солдат и почти любую другую проблему с помощью приличного количества денег. Да, очень много дерьма придётся гонять вокруг, прежде чем каменные плиты начнут смердеть.

– Здесь воняет, – просвистел откуда-то сверху Рейчис.

Мягкое трепетание меховых летательных перепонок, и белкокот с лёгким шлепком опустился мне на плечо. Мой двухфутовый, вороватый, кровожадный деловой партнёр обнюхал моё лицо.

– Забавно, но от тебя не пахнет мертвецом.

– Всё в порядке, – буркнул я, не желая возобновлять долгий спор, начатый в предрассветные часы, когда я в одиночку отправился к магу, посланному, чтобы меня убить. Всё, что мне сейчас было нужно, – это ванна, немного тишины и, возможно, несколько спокойных часов без покушений на мою жизнь.

Рейчис снова меня обнюхал.

– На самом деле ты воняешь хуже мертвеца. Это виски?

Он ткнулся мордой мне в волосы с более чем заинтригованным видом. За год жизни в столице Дарома Рейчис расширил список своих нездоровых пристрастий. Сейчас туда входило: сдобное печенье, слишком дорогой янтарный ликёр пацьоне, несколько сортов гитабрийских вин (естественно, дорогих) и, конечно же, человеческая плоть.

– Ты не забыл принести мне глазные яблоки мага? – осведомился белкокот.

– Он не был мёртв.

– Об этом я не спрашивал.

В таких случаях опасно, когда белкокот сидит на плече в рискованной близости от твоих мягких, вкусных человеческих ушей. Видите ли, белкокоты, с их пухлыми кошачьими телами, большими пушистыми хвостами, шерстью, меняющей цвет в зависимости от настроения, и мохнатыми перепонками между передними и задними конечностями, позволяющими планировать с верхушек деревьев (или «летать не хуже любого проклятущего сокола», как заявил бы Рейчис), могут – если смотреть на них, прищурившись, издали и предпочтительно сквозь пьяную дымку – выглядеть почти мило. На самом деле они не милые. Щенки милые. Кролики милые. Ядовитые песчаные гремучки берабесков кому-то симпатичны. Но белкокоты? Они не милые. Они злые!

– Рейчис… – начал я.

Дыхание белкокота удивительно тёплое, когда его морда меньше чем в дюйме от мочки твоего уха.

– Давай, скажи это!

«Предки!» – подумал я, краешком глаза заметив, что метки Чёрной Тени Рейчиса вращаются. Чуть больше года назад вокруг его левого глаза появились такие же извилистые чёрные узоры, какие есть вокруг моего. Однако, в отличие от меня, возможность однажды стать неистовым демоном, терроризирующим весь континент, ничуть не беспокоила Рейчиса. Такая перспектива откровенно радовала его.

Спасение от, возможно, смертельного укуса белкокота пришло в виде полудюжины пар топающих тяжёлых ботинок. Вскоре последовал красноречивый щелчок снятого предохранителя арбалета.

– Келлен Аргос, по приказу лейтенанта Либри из королевской службы маршалов – вы арестованы.

Я вздохнул.

– Опять?

Первый осторожный скрежет спускового крючка арбалета о железный корпус.

– Подними руки выше, меткий маг.

Я даже не заметил, как мои пальцы потянулись к висящим по бокам футлярам с порошками. Наверное, рефлекторно, хотя к тому времени я уже привык, что меня арестовывают каждую неделю.

Я поднял руки, медленно повернулся и увидел маршалов в их обычных широкополых шляпах и длинных серых плащах. Маршалы, как всегда, были вооружены короткими жезлами и арбалетами – и всё оружие было направлено на меня.

– Хотите, чтобы я зачитал ордер? – спросил сержант Фаустус Кобб.

Невысокий, тощий, узкоплечий, уже давно не в расцвете сил, он выглядел потешно рядом со своими более молодыми и энергичными подчинёнными. Но опыт общения с королевскими маршалами научил меня, что с возрастом они отнюдь не становятся менее опасными… Только более злобными, когда им сопротивляешься.

Что касается меня, мне исполнилось восемнадцать, и я устал больше, чем позволительно уставать в мои годы. Моя рубашка ещё не просохла от выпивки, которую я вылил на себя, чтобы замаскироваться под пьяницу в салуне, и я был сильно раздражён.

– В чём меня обвиняют на сей раз?

Кобб устроил целый спектакль, зачитывая ордер:

– Заговор с целью покушения на жизнь иностранного эмиссара, находящегося под защитой дипломатического представителя…

Да, верно: старик, который пришёл меня убить, имел в Дароме статус посла, будучи лордом-магом джен-теп.

Кобб продолжал:

– Жестокое физическое насилие…

«Недостаточно жестокое».

– Воровство…

«Я так и знал – не стоило оставлять себе ни одной монеты».

– Действия, направленные против интересов дароменской королевы и народа, которому она служит…

Это приписывается в каждый ордер. Плюньте на тротуар, и вы формально «действовали против интересов» королевы.

Кобб сделал паузу.

– Здесь есть ещё кое-что – как «незаконно быть раздражающим, полоумным метким магом-шулером, который не делает то, что ему велят»… Но я не уверен, что в этом есть состав преступления.

А я был почти уверен, что это единственное преступление, которое беспокоит Ториан.

– Забавно – она уже выписала ордер, прежде чем мага нашли, – заметил я.

Кобб ухмыльнулся.

– Похоже, лейтенант уже раскусила тебя, Келлен.

Я действительно начинал испытывать неприязнь к лейтенанту Ториан Либри. Хотя в дароменской столице было полно людей, стремящихся превратить мою жизнь в ад, лишь немногие домонстрировали грубую решимость и паршивое чувство юмора.

– Вы ведь понимаете, что по имперским законам мой статус наставника королевы не позволяет преследовать меня за преступление, если сперва четыре пятых двора не проголосуют за лишение меня должности?

Один из младших помощников дружелюбно усмехнулся. На прошлой неделе я позволил ему обыграть меня в карты в тщетной надежде привлечь на свою сторону кого-нибудь из маршалов.

– А никто и не говорит, что тебя арестовывают.

– Пошли, меткий маг, – сказал Кобб, приглашая меня двигаться вперёд.

Рейчис издал низкое рычание.

– Ты собираешься терпеть этот бред, Келлен? Опять? Давай убьём этих голокожих! Ты должен мне три глазных яблока, вот тебе возможность расплатиться.

– Три? Сколько глаз, по-твоему, было у того мага? – спросил я.

Единственная девушка-лейтенант среди маршалов вопросительно посмотрела на меня. Наверное, она была новенькой – остальные привыкли к нашим с Рейчисом перепалкам.

– Разве можно быть в чём-то уверенным, говоря о людях? – просвистел белкокот. – Ваши лица настолько уродливы, что всякий раз, начиная считать глаза, я сбиваюсь, потому что меня тошнит. Кроме того, два глаза ты должен был мне час назад. Третий – это проценты.

Великолепно! Теперь в придачу к воровству, шантажу и убийствам Рейчис захотел внести в список своих преступных делишек ещё и ростовщичество.

– Давайте прибавим шагу, – проворчал Кобб. – Вы же знаете, лейтенант не любит, когда её заставляют ждать.

Несколько его помощников рассмеялись – хотя ни один из них не посмел бы перечить ей. Я нехотя поплёлся по широкой мощёной улице к своей тюрьме – тринадцатой по счёту с тех пор, как стал наставником королевы в картах.

– Эй, а это что такое? – спросил Рейчис, показав на нечто маленькое и плоское, плывущее к нам по ветру над самой землёй.

Под моими ногами лежала игральная карта.

– Не останавливайся, – приказал Кобб.

Я не двигался, разглядывая замысловатые рисунки на карте: на её верхней половине был изображён великолепный город. А нижняя походила на зеркальное отражение верхней, только искажённое в тёмной, колышущейся луже чёрной воды.

– Ты выронил? – спросил Кобб, наконец-то заметив карту.

– Сержант Кобб, – начал я, – прежде чем всё зайдёт ещё дальше, мне нужно прояснить пару вещей.

– Да? Например, каких?

– Во-первых, я не имею никакого отношения к внезапному появлению этой карты.

– Ну и что? Просто игральная карта. Вряд ли ты единственный картёжник в столице.

Как бы оспаривая банальное объяснение Кобба, вторая карта опустилась на землю рядом с первой. Затем ещё одна и ещё; каждая, вращаясь, пролетала чуть дальше предыдущей, постепенно заключая меня в круг.

– В какие игры ты играешь, меткий маг? – спросил Кобб, делая шаг назад.

Я услышал, как щёлкнули предохранители нескольких арбалетов. Теперь я стоял в кольце искусно раскрашенных карт, их цвета – меди, серебра и золота – были настолько сочными, что улица по сравнению с ними казалась тусклой и безжизненной. Я повернулся к полудюжине хорошо вооружённых мужчин и женщин, которым поручили проводить меня до тюрьмы.

– Маршалы, позвольте принести вам свои искренние извинения.

– За что? – спросила одна из них, подняв арбалет и прицелившись в меня.

Карты на земле мерцали всё ярче и ослепляли; я уже не видел ничего, кроме игры красок, высасывающей свет из окружающего мира.

– За неудобства, связанные с моим спасением, – ответил я.

Сомневаюсь, что кто-нибудь меня услышал. Город вокруг превратился в плоское бесцветное пространство: здания, улицы, даже сами маршалы выглядели так, словно их вырезали из тонких листов бледной слоновой кости. Рейчис осел на моём плече и захрапел.

Навстречу мне кто-то шёл – одинокий источник ослепительного цвета, окутанный золотистым вихрем магии песка, бледно-синими чарами дыхания и сверкающим пурпуром магии шёлка.

Торжественное появление такого рода обычно сопровождается разочарованным вздохом моей сестры Шеллы… ныне – Ша-маат. За вздохом вскоре следуют пространные комментарии относительно моего взъерошенного вида и тех неприятностей, которые моё недавнее поведение причинило нашей благородной и всеми уважаемой семье. Да, время от времени именно отец сообщает о последнем преступлении, совершённом мной против нашего народа. Ожидая его возможного появления, я сунул руки в футляры с порошками, висящие на талии по бокам.

С того самого момента, как я покинул свой народ – почти три года тому назад, – я знал: настанет день, когда мой великий отец больше не сможет мириться с моим жалким существованием. Друзья и враги много раз спрашивали, есть ли у меня какой-нибудь хитрый трюк, какая-нибудь коварная уловка, чтобы провести могущественного Ке-хеопса, прежде чем тот сумеет меня убить.

У меня имелся такой трюк. Я просто не был уверен, что он сработает.

– Келлен.

Это не сестра и не отец. По правде говоря, я так давно не слышал этот голос, что поначалу даже не узнал.

Постепенно магические татуировки блёкли, их блеск потускнел настолько, что я наконец-то смог понять, кто мне явился… И вот я стою, понятия не имея, что произойдёт дальше, а два красных и чёрных порошка, с помощью которых я обычно устраиваю огненный взрыв, просачиваются сквозь пальцы.

– Мама?

Она указала на карты вокруг меня.

– Выбери карту, Келлен, – сказала она. – Любую.

Что происходит в последнее время с людьми и карточными трюками?

### Глава 2. Колода карт

Ребёнком я твёрдо верил, что Бене-маат – лучшая мать, о какой только может мечтать мальчик джен-теп. Она была островком терпения и спокойствия в бурном море непреклонных амбиций моего отца и истерик моей сестры. Весь наш клан уважал маму за магическое мастерство, но её увлечение астрономией и целительством выдавало пытливую натуру, не поглощённую всецело искусством магии. Она отличалась от Ке-хеопса и Шеллы, и я тоже, если уж на то пошло.

Если второй долг родителей – любить своих детей одинаково, то Бене-маат прекрасно справлялась с этим в обществе, ценившем магические таланты Шеллы в тысячу раз больше, чем мои способности. И если первейший долг матери – защищать своих детей, что ж, Бене-маат неплохо справлялась и с этим… Вплоть до того дня, когда приготовила мне зелье, а после помогла отцу, который связал меня контрмагией – перечеркнул контрсигилами мои татуировки, навсегда лишив меня магии, являвшейся сутью каждого джен-теп. Я снова и снова кричал матери, чтобы она остановилась, но тщетно.

Теперь передо мной стояла женщина, которую я не видел почти три года, и безмятежно повторяла:

– Выбери карту, Келлен. Любую карту.

Я подумывал, сказать любимой матери, чтобы она убиралась прочь, но моя семья – сама настойчивость, поэтому я осторожно уложил дремлющего Рейчиса на землю и рассмотрел тринадцать карт, образовавших вокруг меня магический круг. Я потянулся к первой, с изображением зданий в стиле дароменской столицы, где мы находились, и надписью «Город Славы».

– Не эту, – сказала мать.

– Почему бы и нет?

Я услышал ответ в своей голове за долю секунды до того, как её губы шевельнулись.

– Она – основа моей магии. Подними её – и чары разрушатся, а наша встреча закончится.

Я всегда был непослушным ребёнком. Жизнь изгнанника отнюдь не излечила меня от этого недостатка. Я снова потянулся к «Городу Славы».

– Пожалуйста, – произнёс голос в моём сознании прежде, чем это сказал призрак матери. – Прости, что приходится так неуклюже с тобой общаться, но я не смогла как следует воссоздать чудесное заклинание твоей сестры для связи на расстоянии. Мне пришлось положиться на гораздо более древнее заклинание, придуманное твоей бабушкой ещё до твоего рождения.

И мать в третий раз повторила те же указания:

– Выбери карту, Келлен. Любую карту.

«На самом деле её здесь нет, нет даже её призрака», – понял я.

Бене-маат, должно быть, воспользовалась магией шёлка, песка и дыхания, чтобы записать свои мысли и передать их мне с картами в виде отдельных сообщений, как пачку писем, перевязанных бечёвкой, – в заклинании зашифрованы определённые ответы, основанные на том, как я себя поведу.

Оставшиеся двенадцать карт разделились на четыре незнакомые мне масти, что говорило о многом, учитывая, со сколькими мастями я уже имел дело.

В колоде аргоси каждая масть соответствует определённой цивилизации нашего континента. В более распространённых колодах игральных карт для развлечения, масти, как правило, обозначаются символами, важными для данной культуры. Например, стандартная дароменская колода воплощает одержимость её народа военными знаками: колесницы, стрелы, требушеты и клинки. Однако четыре масти этой новой колоды не были похожи ни на одни из тех, что я видел раньше.

Свитки, перья, лютни и маски.

Неужели моя мать сама придумала масти? А если да, что означает каждая из них?

Я выбрал семёрку лютней, рассудив, что никого никогда не убивали лютней.

Бене-маат улыбнулась, и в её руках появился инструмент. Она заиграла мелодию, которая так неожиданно тронула моё сердце, что я чуть не задохнулся от восторга.

– Ты любил эту песню, когда был ребёнком, – пробормотала она. – Ты просил меня играть её часами, когда тебе бывало страшно или грустно.

Я отбросил карту, словно она превратилась в паука, ползущего по моей руке.

Мама кивнула, слегка печально, как будто знала, что я отреагирую именно так.

– Выбери карту, Келлен, – повторила она. – Любую карту.

Я обратил внимание на карту с изображением человека, аккуратно раскладывающего на весах писчие перья. Надпись гласила: «Учётчик перьев».

Призрак матери теперь сидел за столом и писал письмо. «Мой дорогой Келлен. Прошло почти три года с тех пор, как я в последний раз прикасалась к твоему лицу. Я никогда не думала, что такое возможно. Я всегда полагала, что ты вернё…»

– В чём дело? – вопросил я. – Ностальгия? Ты забыла, что сделала со мной, мама?

Я закатал рукава, чтобы показать грязные контрсигилы, оскверняющие татуировки на моих предплечьях.

– Ты разрушила все мои надежды стать магом вроде тебя, отца и Шеллы.

Я не ожидал ответа, но ощутил покалывание в затылке, и спустя мгновение мать снова заговорила.

– Я знаю, ты сердишься на нас, Келлен. Ты имеешь на это полное право.

Я начинал понимать, как работает эта магия. Я не общался с матерью напрямую, но её послания были чем-то большим, нежели просто словами, нацарапанными на странице. Заклинание было составлено из полного спектра её эмоций, запечатлевшего тот единственный миг, когда мать собрала воедино все свои размышления и вложила их в карту.

Призрачная слеза скатилась по её щеке.

– То, что мы сделали, разбило моё сердце. Мы верили, что защищаем тебя, защищаем мир от того, кем ты можешь стать. Мы понятия не имели, как сильно ошибались.

«Тебе следовало бы догадаться, – с горечью подумал я. – Мать должна защищать своего ребёнка, а не губить его».

Но вслух я ничего подобного не сказал. Я знал: на самом деле передо мной нет Бене-маат, и всё же не мог бросить в лицо своей матери такие обидные слова.

– Благодарю за любезное послание, – сказал я наконец. – Мы закончили? У меня важная встреча в тюремной камере. Поэтому, если у тебя нет чудодейственного лекарства от…

Бене-маат вытянула руку, указывая на другую карту. Я положил на место ту, которую держал в руках, и взял девятку перьев.

Выражение лица мамы стало решительным; вокруг неё страница за страницей расположились наброски и схемы эзотерических формул.

– Каждый день с тех пор, как ты уехал, я пыталась найти способ снять контрсигилы. Я прочла все до единой книги знаний в наших святилищах, консультировалась с мастерами чар по всей стране. Я изучила каждый клочок пергамента, которые твой отец привёз из Аббатства Теней, надеясь отыскать в них сведения об эфирных гранях Чёрных Теней; сведения, дающие способ восстановить твою связь с высшей магией. Временами мне казалось, что я уже близко…

Она замолчала, в отчаянии сжимая кулаки. Её образ затрепетал и исчез.

«Чары, должно быть, требуют полной сосредоточенности, чтобы запечатлеть сообщение в карте, – подумал я. – Каждый раз, когда она теряет концентрацию, ей приходится останавливаться и начинать всё заново».

– Что значит «близко»? – спросил я. – Ты хочешь сказать, что есть лекарство?

Другая карта засветилась ярче остальных. Продавец масок. Я поднял эту карту.

– Очень многое из того, что мне говорили, оказалось ложью, Келлен. Фальшивыми обещаниями. Так называемые тайные методы нанесения новых сигилов в результате породили лишь временные иллюзии.

– Значит, всё безнадёжно?

Думаю, не стоило удивляться. Я знал: из всего, что я потерял, покинув свой народ, единственное точно никогда не удастся вернуть – волшебство. Я научился жить с этим. Владея только лишь магией дыхания, имея взрывчатые порошки, монеты кастрадази и разные трюки, которые я сумел освоить в дороге – иногда я даже гордился тем, что могу перехитрить своих врагов без заклинаний. Но порой я просыпаюсь посреди ночи, и каждый дюйм моего тела блестит от пота, а пальцы дёргаются, вспоминая десятки соматических форм: я тысячи раз упражнялся, чтобы суметь сотворить заклинания, которые никогда не произнесу. Я так отчаянно хотел ощутить вкус магии! Его не заменит никакая еда или питьё.

Как и весь мой народ, я был одержим. Я подсел на магию, когда на моих предплечьях появились первые татуировки. Я никогда не смогу утолить эту жажду, и вряд ли она когда-нибудь ослабеет.

Призрак матери показал за мою спину, я обернулся и увидел вора масок – карта поднималась над другими, маня взять её. Когда я это сделал, мама перешла на шёпот:

– Может быть, способ существует.

Я обернулся, чтобы посмотреть на Бене-маат: она стояла на прежнем месте. В её взгляде читалась неуверенность, как будто она боялась – кто-то ворвётся и прервёт наше общение.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

Она изо всех сил пыталась выдавить из себя слова, не теряя сосредоточенности, необходимой, чтобы и дальше передавать свои мысли карте.

– Наш народ… ошибался насчёт магии, Келлен. Ужасно ошибался! И только сейчас мы понимаем цену их ошибки. Фундаментальные силы гораздо сложнее, чем мы предполагали, и формируются иначе, чем мы могли себе представить. Есть обычаи, столь же древние, как и наши собственные – широко распространённые у разных народов, проживающих на этом континенте. Большая часть народных знаний утеряна, но я обнаружила следы былого в старых песнях и историях.

Неудивительно, что ей было так трудно поддерживать заклинание. Слышать, как маг джен-теп признаёт, что не только наш народ способен творить высшую магию, было своего рода святотатством, беспокоившим даже меня.

– Далеко отсюда есть место, где, как мне кажется, я смогу найти средство, чтобы искупить вину за преступление, которое мы с твоим отцом совершили, – и вернуть тебе шанс стать истинным магом джен-теп.

На её лице читалась решимость, я помню это выражение ещё с детства.

– Клянусь, сын мой, нет такой цены, какую я не заплачу, чтобы подарить тебе будущее.

Я сглотнул. Моё дыхание участилось, сердце забилось слишком быстро. То, что предлагала мама, открывало такие перспективы… Но я путешествовал по дорогам этого континента, перевидел почти все разновидности мошеннических игр и сам играл в половину из них. Не всё поддельно в нашем мире, но ценное не даётся даром.

Я потянулся к карте с изображением двух людей, обменивающихся товарами над развёрнутым свитком. Мой народ не пользуется свитками для заклинаний или посланий. Мы предпочитаем их для подписания контрактов.

– Вернись домой, – сказала мама. В её голосе звучала скорее мольба, чем начальное предложение цены на аукционе. – Вернись к нам. Теперь твой отец – Верховный маг. Он снял с тебя ордер-заклинание.

– Жаль, он не упомянул об этом тому лорд-магу, который только что пытался меня убить.

Призрак матери ничего не ответил. Конечно, Бене-маат и не могла ничего сказать, она не знала о последнем покушении на мою жизнь. Кроме того, могу поспорить, того парня наняли дароменские заговорщики, а не мой народ.

– Вернись ко мне, – повторила мама. – Даже если мне не удастся восстановить твою магию, я всё равно смогу подарить тебе тепло родного дома.

«Дом». Такое странное слово. Я больше не был уверен, что понимаю его значение.

– Я наблюдала за тобой с помощью магического кристалла, когда получалось – выследить тебя очень трудно, – сказала Бене-маат. – Честное слово, я не шпионила за тобой, но мне нужно было иногда видеть тебя материнскими глазами, а не слышать о тебе из уст твоей сестры и других людей.

В тумане за её спиной возникали и исчезали картины и образы моей жизни, которую я веду с тех пор, как покинул родину. Сцены насилия, преследования; вот я сижу один после драки и выгляжу куда более несчастным, чем я помнил.

– Храбрец для окружающих, искусный обманщик – это не ты, Келлен. Ты не создан для такой жизни. Ты несчастлив.

Счастлив? Последние три года я сражался с каждым магом, наёмником или монстром, которых только мог предложить наш континент. Я пережил их всех. Попутно спас нескольких порядочных людей. Разве этого недостаточно? Неужели теперь я должен быть счастлив?

Мама потянулась ко мне с отчаянной надеждой во взгляде и прошептала:

– Возвращайся домой, сынок.

Карта в моей руке казалась тяжёлой. Липла к коже. Я осел на землю и, прежде чем ещё одна успела засветиться, взмыть в воздух или иначе привлечь моё внимание, перемешал их все, разорвав круг и разрушив заклинание. Карты снова стали тусклыми и плоскими, а мир вокруг ожил.

«Прощай, мама».

– Теперь двигайся очень медленно, меткий маг, – сказал Кобб.

Я услышал, как маршалы шаркают за моей спиной, держа пальцы на спусковых крючках арбалетов. Они как будто не были обеспокоены и даже не подозревали о паривших здесь картах, которые я теперь держал в руке. Наверное, для маршалов не прошло и секунды – всё происходило исключительно в моей голове.

– Эй, – прорычал Рейчис, свернувшись калачиком на земле. – Почему ты бросил меня здесь?

– Извиняюсь, – сказал я и ему, и маршалам, запихивая в карман необычные мамины карты-вестники. Я поднял белкокота и снова посадил на плечо. – Двигаем дальше. Пора Ториан Либри снова посадить нас под замок.

Маршалы усмехнулись, и мы продолжили путь к дворцу.

– Знаешь, в чём ты допустил ошибку с лейтенантом? – спросил Рейчис.

– Не начинай, – предупредил я.

Есть только три варианта, которые белкокоты предлагают в качестве разрешения конфликта между людьми: убить, обобрать до нитки или… Последний приводит Рейчиса в больший восторг – обычно он подталкивает меня к совершению гадостей – например, провести с врагом ночь любви.

– Надо было ловить момент в тот день, когда ты её встретил, – серьёзно сказал белкокот.

– Эти штучки работают намного лучше, когда оппонент тебя не презирает, – возразил я.

Двое маршалов за моей спиной расхохотались. Рейчис воспринял их веселье как ободрение… не то чтобы он в нём нуждался.

– Нет же, эта самка точно на тебя запала, понимаешь? – Он стукнул лапой по своей пушистой морде. – Я почуял это в тот день, когда королева представила вас друг другу. Клянусь всеми двадцатью шестью Богами белкокотов! Келлен, маршал от тебя без ума!

Вот уж неправда. Кроме того, весьма сомнительно, что существует двадцать шесть белкокошачьих Богов. Но в таких случаях лучше не спорить с маленьким чудовищем.

– А теперь вот что тебе следует сделать…

Рейчис попытался – и потерпел сокрушительную неудачу – подавить свистящий смех.

– Сначала снимаешь брюки. Женщинам это нравится. Затем поворачиваешься и виляешь перед ней попой. А потом нужно только упасть на колени и издать этот звук…

Я не собираюсь описывать его вопли. Достаточно сказать, что они были настолько отвратительны, насколько вы можете себе вообразить. Рейчис не затыкался до самого дворца.

### Глава 3. Лейтенант

Императорский дворец Дарома был моим домом весь минувший год, и куда более роскошным местом, чтобы оставить там шляпу, чем цепь захудалых придорожных таверн, кишащих блохами, и тесных тюремных камер, которые обычно служили преступнику жилищем. Однако это не делало его более удобным.

Диковинное и элегантное убранство дворцов с позолоченными залами, потрясающие портреты и величественные статуи – всё это действительно стоит увидеть. А если ты не родился в подобном месте? Ведь, живя во дворце, поневоле чувствуешь себя маленьким. Убогим. Незваным гостем, чьё присутствие омрачает торжественность обстановки.

Этого достаточно, чтобы заставить человека призадуматься, следует ли ему вообще тут находиться.

– Ну и кто позволил паршивому, никчёмному преступнику разгуливать в таком прекрасном, респектабельном здании, как это? – спросила лейтенант Ториан Либри.

«Не лезь в драку, – напомнил я себе. – Позволь ей отволочь тебя в камеру, и к утру королева прикажет тебя освободить. После чего… – я понюхал подмышку, – будет весьма полезно – долго-долго отмокать в ванной».

Ториан небрежно – можно сказать, неуважительно – прислонилась к статуе Гефанта IV, знаменитого злобного дароменского монарха, учредившего службу королевских маршалов более века тому назад. При жизни Гефант нарушил традицию, отказавшись от вычурного королевского облачения в пользу довольно простого серого кожаного плаща, более подходящего, чтобы прятать ножи и удавки, которые он любил пускать в ход против потенциальных убийц. И по сей день тускло-серая одежда остаётся обычной униформой почти каждого маршала в Дароме, за исключением Ториан Либри: она выкрасила свой длинный кожаный плащ в тёмно-красный цвет.

Она утверждает, что такой цвет лучше скрывает пятна крови.

– Соскучился по мне, меткий маг? – спросила она, подмигнув.

Тут следует упомянуть – что касается безжалостных блюстителей закона – Ториан Либри – самая красивая женщина, какую я когда-либо встречал.

Хотите знать, насколько она красива?

– Такие холосенькие… – пробормотал Рейчис.

Белкокот сидел у меня на плече, положив одну лапу мне на макушку, и широко раскрытыми глазами смотрел на лейтенанта. Что ж, знаю, о чём вы думаете: почему белкокота (тем более утверждающего, будто человеческие лица настолько уродливы, что его рвёт при каждой попытке сосчитать их глаза, не успевает он дойти до двух) завораживает эта голокожая?

– Самые холосенькие глаза, какие я когда-либо видел, – мечтательно просвистел он.

Представьте себе глаза цвета самого яркого индиго – ярче лазуритовых руд в голубой пустыне Семи Песков. Глубже и богаче вод у побережья Гитабрии, которые местные жители называют Сапфировым морем. Настолько манящие, что не один поэт-любитель из придворных бредил о блаженстве утонуть в этих глазах.

Что касается меня, обычно я стараюсь не тонуть.

Насколько я сумел разузнать, Ториан была всего на пару лет старше меня. Череда удачных поисковых операций и поимка самых опасных преступников в дароменской империи позволила ей подняться по карьерной лестнице гораздо быстрее её сослуживцев-маршалов – факт, который бесконечно их раздражал.

Однажды я повстречался с одним из тех, кого она поймала. Парень поклялся – аккурат перед тем, как его уволокли на виселицу, – будто видел, как Ториан в одиночку уничтожила шестерых отлично обученных убийц, преследуя их в горах. Он решил, что его оставили в живых только для того, чтобы кто-нибудь мог поведать её историю.

– Я нацелил арбалет прямо на неё, – повторял он снова и снова. – Но эти глаза… Боги моря и неба – один взгляд, и я просто не смог заставить себя выстрелить.

Есть что-то особо трогательное в ожидающем казни человеке, очарованном красотой маршала, которая отправила его на виселицу.

Но когда Ториан Либри тебе улыбается… Когда эти высокие скулы становятся ещё выше, а длинные чёрные волосы мерцают, словно оникс, ниспадая на шею такими гладкими волнами, что можно смотреть на них целый день, даже не думая о том, как сильно тебе хочется её задушить…

И, да… Эти глаза.

– Как сапфиры, – промурлыкал Рейчис.

Стоит отметить, что белкокоты вообще-то не мурлычут.

Лейтенант Либри коротко кивнула шести сопровождавшим меня маршалам, и они оставили меня на её попечение. Никакого прикрытия, никаких наручников. Потому что Ториан любила напоминать, что она быстрее меня и может легко вогнать мне в горло один из своих любимых метательных ножей длиной в палец, прежде чем я дотянусь до футляров с порошками.

– Мы не можем продолжать встречаться вот так, картёжник, – начала она, взяв меня под руку и ведя через большую приёмную, словно я сопровождал её на королевский бал, а не был пленником, идущим в дворцовые подземелья.

Она положила голову мне на плечо.

– Люди начнут думать, что мы влюблены друг в друга.

Её абсурдно нежное поведение привлекло внимание знати и придворных, бродивших по дворцу, ища возможность продвинуть свои интересы и нанести поражение соперникам. Рейчис, которого пристальные взгляды убедили в том, что им восхищаются, встряхнулся, изменив цвет меха с естественного коричневого на насыщенный серебристый с синими полосками – почти такого же оттенка, как глаза Ториан.

– Ну и ну, – засмеялась она. – Разве ты не красавец, плутишка?

Серебристая шубка Рейчиса вспыхнула розовым. Неподалёку пара гитабрийских купцов-лордов, выглядевших особенно блистательно благодаря щёгольским пурпурным шляпам, стали громко шептаться на языке моего народа, джен-теп, чтобы я точно мог услышать оскорбления в мой адрес.

– Видел животное, только что прокравшееся в королевский дворец? – спросил один. – В шерсти этой грязной твари, наверное, полно блох.

Второй весело захихикал.

– Действительно… Может, ему лучше одолжить блох у белкокота?

Почти год я прожил во дворце, и, клянусь, каждый, кто ходит по его коридорам, думает, будто первым придумал эту шутку. Есть, конечно, и варианты. «Как от него воняет зверьём… И белкокот пахнет немногим лучше!» – очень популярная шутка. Иногда придворных забавлял мой акцент: «Что за ужасное мяуканье издаёт зверюга? О, думаю, наставник её величества в картах выучил новое слово!»

Лично мне больше всего нравились жаркие споры о том, кто же из нас двоих – Рейчис или я – спаривался с разными животными со скотного двора. Рейчис ничего не имел против пристальных взглядов и насмешек, главным образом потому, что объектом шуток обычно являлся я, а ещё потому, что оскорбления помогали ему наметить цели для следующего ограбления.

– Ага, – буркнул он, спрыгнув с моего плеча и приземлившись на мраморный пол. – Сейчас принесу ту пурпурную шляпу.

– Ты же белкокот, – напомнил я. – Зачем тебе понадобилась шляпа?

Он огрызнулся и посмотрел на меня, как на идиота.

– Хочешь сказать, что я буду плохо смотреться в шляпе?

Не дожидаясь ответа, он удалился, чтобы совершить свой последний подвиг белкокошачьего воровства.

– Знаешь, кто глупо выглядит в шляпе? – ворчал он. – Ты выглядишь глупо в шляпе. Я нагажу в неё, вот что я сделаю. Правда, ты, скорее всего, не заметишь.

Ториан улыбнулась, глядя вслед Рейчису. У неё слабость к белкокоту, возможно, она видит в нём родственную душу – в животном, которое предпочитает разрешать конфликты с помощью кровопролития.

Она потянула меня за руку, и мы продолжили шествие по большому залу. Резкий поворот направо привёл нас к лестнице, ведущей на нижние этажи дворца, где располагались кухни и кладовые. И, само собой, подземелье.

– Королева об этом узнает, – сообщил я, спускаясь по лестнице.

– Королева меня любит, – возразила Ториан.

К сожалению, так и было. Королева Джиневра питала слабость к жёстким, решительным молодым женщинам, а более жёсткой и решительной, чем Ториан Либри, не существовало. Кроме самой королевы, конечно.

Мы подошли к ряду из шести камер, предназначенных для заключённых, которых королева предпочитала держать поблизости. Каждая камера была необычайно хорошо обставлена – с красно-золотыми бархатными занавесками, обеспечивающими тепло и уединение. Над привинченным к полу маленьким письменным столом и крепким стулом висела табличка с надписью на архаичном дароменском языке. Я всё ещё не сумел перевести эту надпись, но почти не сомневался, что она гласит: «Да, ты влип». Койка в углу, хоть и узкая, была довольно удобной.

В таких камерах можно хорошо выспаться – как я выяснил, проведя в них гораздо больше времени, чем положено одному из королевских наставников её величества.

– Меня королева тоже любит, – напомнил я Ториан.

Кажется, сейчас она должна отпереть дверь и запихнуть меня в одну из камер. Вместо этого она повернулась ко мне, в её глазах отразился свет лампы.

– Как жаль, что ты, похоже, не испытываешь к ней взаимных чувств, меткий маг.

– То есть?

Ториан начала расхаживать вокруг меня в узком коридоре, периодически останавливаясь, чтобы ткнуть меня острым ногтем.

– Мне сдаётся, если бы ты действительно заботился о её величестве, то перестал бы раздражать её маршалов, которые, если ты забыл, отвечают за безопасность королевы. Вот первое правило.

Тык.

«Не заглатывай наживку, – напомнил я себе. – Просто позволь ей немного тебя помучить, и скоро ты всю ночь будешь наслаждаться хорошей и удобной камерой».

– Второе правило состоит в том, что ты должен выполнять свою работу, а она – насколько я могу судить – заключается в том, чтобы играть в карты с её величеством. Рассказывать ей анекдоты. Заставлять её смеяться. Время от времени расхаживать по дворцу – с этими своими взъерошенными волосами и хорошеньким личиком, изрекая премудрости аргоси о «Пути Воды», дабы разжигающие вражду дворяне нашей забытой Богами империи начали нервничать настолько, что строили свои убийственные планы в отношении тебя, а не королевы.

Ториан вдохнула и спросила:

– Ну, картёжник? Можешь что-нибудь сказать в своё оправдание?

– По-твоему, у меня красивое лицо?

Тык.

– Я могла бы не обращать внимания на всё остальное ради неё. Но нарушение третьего правила, меткий маг! Это то, чего ни я, ни люди, на которых я работаю, не могут простить.

Она снова попыталась меня ткнуть, но моё терпение было на исходе, и на сей раз я отвёл её руку.

– Если ты собираешься запереть меня на ночь, сделай это, и хватит уже…

– Третье правило, – продолжала она, подскочив ко мне, – если ты когда-нибудь услышишь сплетни о том, что на мою территорию вторгся наёмный маг джен-теп, ты первым делом явишься с этой информацией ко мне, чтобы я могла выполнить свою работу.

Тут она развернулась, обращаясь к отсутствующей аудитории.

– Но что вместо этого делает меткий маг, шулер аргоси? Он тайком выходит из дворца, чтобы сразиться с лорд-магом в одиночку. Даже не берёт с собой проклятого белкокота, который, честно говоря, начинает смахивать на мозг вашей компании.

– Ты, кажется, забыла одну вещь, лейтенант.

Она пристально посмотрела на меня, мгновенно поймав в ловушку цвета индиго. Уголок её рта приподнялся, совсем чуть-чуть, в намёке на улыбку. Когда Ториан заговорила, её слова вырывались тихими выдохами, как будто она читала вслух книгу любовных стихов:

– Я забыла, что ты перехитрил мага, не так ли?

– Да, – ответил я, хотя в тот момент не мог вспомнить, с чем именно соглашаюсь.

Как бы странно это ни прозвучало, я не сомневался, что её величество королева Дарома, Джиневра I, велела Ториан Либри быть моей связной со службой маршалов (или «нянькой», как выразилась Ториан) из некоего извращённого желания увидеть, как мы поженимся. Мы оба были молоды, оба свободны. У Ториан имелась бесконечная орда поклонников, выпрашивающих её внимания. У меня… Ну, думаю, в конце концов у нас не так уж много общего. Тем не менее королева, казалось, решила нас свести.

«И она ещё задаётся вопросом, почему столько подданных желают её смерти».

Ториан постучала пальцем по моей груди. По чистой случайности палец попал в дыру на рубашке. Я почувствовал покалывание, когда её кожа коснулась моей.

– Ты одурачил его одной из своих хитроумных уловок? – спросила она, не убирая кончик пальца.

– Довольно оригинальной, раз уж ты об этом заговорила. Видишь ли, я нанял актёра, чтобы…

– Мне.

Тык.

– Всё.

Тык.

– Равно.

Тык.

– Ой! Вот теперь ты меня оцарапала!

Она подняла палец, показывая единственную каплю крови, прилипшую к ногтю.

– Бедный ребёнок. Скажи мне вот что, картёжник. Что станет с моей королевой в тот день, когда у тебя закончатся фокусы?

Мне уже второй раз задавали этот вопрос. При нормальных обстоятельствах он послужил бы поводом для размышлений, но я уже устал от того, что в меня тычут пальцем и толкают, предъявляя претензии, которые я слышал уже десятки раз. Сперва я решил не осложнять своё положение, но теперь сделал то, чего никогда не сделал бы ни один здравомыслящий человек: схватил лейтенанта Ториан Либри, возможно, самого опасного маршала в империи, за лацканы длинного кожаного пальто и оттолкнул.

Надо сказать, когда речь идёт о рефлексах и боевых приёмах, я не встречал никого опасней моей наставницы Фериус Перфекс. Но Ториан ненамного от неё отстаёт.

Она заломила мне руки за спину, и моя голова оказалось зажатой в прутьях одной из камер, прежде чем я успел завизжать, как потерявшийся маленький мальчик. Завизжал я вскоре после этого.

– Ты и вправду только что пытался поднять на меня руку, картёжник?

Её губы почти касались мочки моего уха, тёплое дыхание дразнило крошечные волоски на моей шее. В жизни нет более неловкого ощущения, чем быть одновременно напуганным и возбуждённым. И всё же, хотя с арта фортезия у меня не очень, с моим арта валар – или, как его называет Фериус, «бахвальством» – всё в порядке.

– Тебе лучше промыть порез, – сказал я голосом спокойным, как стоячая вода, несмотря на боль в запястье – от хватки лейтенанта кости больно соприкасались друг с другом. – Ты же не хочешь, чтобы палец, которым ты в меня тычешь, загноился.

– О чём ты…

Она внезапно отодвинулась, удивлённо ахнув.

Свободной рукой я оттолкнулся от решётки и повернулся. Ториан недоумённо разглядывала кровь на своём пальце. Я подкинул в воздух её метательный нож и ловко поймал большим и указательным пальцами. Тонкое остриё сверкнуло красным.

– Хороший баланс, – сказал я и снова подбросил короткий клинок, прежде чем протянуть его ей рукояткой вперёд. – Не потеряй.

Она забрала нож не сразу. Похоже, пыталась осмыслить, что же произошло.

– Ты вытащил нож из моего плаща, когда меня толкнул. Спрятал его в руке, и, как только я вцепилась в твоё запястье, тебе осталось только шевельнуть пальцами, чтобы меня порезать.

Я молча кивнул.

– Довольно ловко для того, кто спотыкается о собственные ноги, когда его приглашают на танец.

Один раз такое было. Один раз.

– Теперь ты знаешь, – сказал я.

Она склонила голову набок.

– Теперь я знаю что?

Я тщательно подбирал следующие слова. Несмотря на всё недоверие, которое мы с Ториан испытывали друг к другу, я никогда не сомневался в её преданности королеве. Некоторое время назад, имея дело с другим вспыльчивым маршалом, я не сумел понять, насколько опасной может быть такая преданность. Моя оплошность чуть не убила нас всех.

– Ты спрашивала, что будет с королевой, когда у меня закончатся фокусы.

Она подняла кровоточащий палец.

– И твой ответ – бумажный порез?

– Мой ответ: у меня всегда есть ещё один трюк.

Я рискнул подойти ближе.

– Даю слово, лейтенант Либри, когда я использую последний трюк, когда у меня закончатся идеи, чтобы перехитрить своих врагов и врагов королевы, я приду к тебе. Я скажу: «пора», а потом оставлю службу королеве навсегда. Я выйду через городские ворота и буду брести до тех пор, пока не покину вашу страну.

Я протянул руку, чтобы мы могли скрепить сделку рукопожатием.

Её невероятно голубые глаза! Сперва она посмотрела на мою протянутую руку, потом прямо на меня. В кои-то веки в её взгляде не было насмешки или упрёка, просто печаль, заставшая меня врасплох.

– Мне бы хотелось, чтобы всё сложилось именно так, Келлен.

Ториан никогда не называла меня по имени. Всегда только «картёжник» или «мошенник» а иногда – «белкокошачий мальчик».

Талант красноречия аргоси – мы называем его арта локвит – учит, что каждый раз, когда произносится имя человека, это имеет смысл, каждая уникальная интонация полна знаков, ожидающих перевода. И то, что Ториан вдруг назвала меня по имени, сказало мне: что-то совсем, совсем не так.

Я посмотрел на свою грудь, на маленькую дырочку в рубашке, сквозь которую она ткнула меня ногтем. Кровь в крошечной, почти незаметной ранке уже стала сворачиваться, острое жжение сменилось покалывающим онемением. Я разорвал рубашку – неуклюже, потому что мои пальцы тоже начали неметь. Прямо под кожей вокруг красной точки засохшей крови медленно распускалось пятно лазури, второе по красоте, которое я когда-либо видел после её бездонных глаз.

У меня поплыло перед глазами. Я поискал Ториан, но она не хотела встречаться со мной взглядом.

– Ты…

Я не мог найти нужных слов, чтобы спросить, зачем ей понадобилось травить меня, чтобы запереть на ночь в камере, хотя она прекрасно знала: я дюжину раз мирился с таким символическим заключением.

«Она не посадит меня в камеру, – слишком поздно осознал я. – Это была уловка».

Я внезапно потерял равновесие. Мои ноги подогнулись, я упал бы на твёрдый каменный пол, если бы Ториан не подхватила меня и не поддержала. Знакомое эхо каблуков маршальских ботинок донеслось из коридора: кто-то шёл в нашу сторону. Моя голова неуклюже опустилась на плечо Ториан.

– Проблема трюков в том, Келлен, – пробормотала она, – что ты не единственный, кто ими владеет.

### Глава 4. Арта фортезия

Четыре человека несли меня на плечах, напомнив мне о четырёх двойках, что старик всучил мне в салуне. Дароменские картёжники называют такую сдачу восьминогой лошадью: зверем, на спине которого игроки переносятся в подземный мир в момент своей смерти.

Четверо петляли и петляли по незнакомым коридорам, спускаясь всё глубже и глубже в недра дворца. Открывали одну запертую дверь за другой, пока наконец не сошли вниз по лестнице, о существовании которой я не подозревал. Это тревожило, учитывая, как тщательно мы с Рейчисом обследовали дворец.

– Где?..

Не было смысла даже пытаться. Мой язык превратился в набухшую губку, которую я не мог выплюнуть.

Моей щеки едва ощутимо коснулась рука.

– Не разговаривай. – Голос Ториан прозвучал чуть громче отдалённого эха. – Ничего не делай, ладно? Просто… Доверься мне.

Из моей глотки вырвался мокрый кашель – наверное, я попытался рассмеяться. Наверное, будь я лживым манипулятором и отравителем, я бы тоже сказал своей жертве: «Не волнуйся, тебе только кажется, что я хороню тебя заживо. На самом деле я тайно спасаю тебя, поэтому просто доверься мне, ладно?»

Никогда не помешает внушить бедняге толику оптимизма, которую тот унесёт с собой в могилу.

Несмотря на туман, окутавший мои чувства, я не мог не восхищаться игрой Ториан. Пришли она какое-нибудь с виду безобидное приглашение или сделай вид, будто соблазняет меня, я был бы настороже. Вместо этого она арестовала меня, как всегда. Как всегда, проводила до камер дворца. Изрекала обычные оскорбления, всё те же завуалированные угрозы. Повторно. Это был ритуал.

Вот почему я позволил Рейчису убежать. Спустя несколько часов он проберётся в камеру, надеясь взломать замок и вытащить меня, как всегда. Если бы я заподозрил, что готовится нечто другое, я дал бы ему знак следовать за нами. В тот миг, когда яд начал действовать, он содрал бы с Ториан лицо вместе с «холосенькими глазками» и всем прочим.

Но маршал облапошила меня, как профи, а я спёкся.

Знаете старые романтические сказки об умном герое или героине, годами вырабатывавшими иммунитет именно к тому яду, которым враги собирались их парализовать?

Это не работает.

Не верите? Просто попробуйте. Валяйте. Отравитесь, скажем, несколькими листьями истощающей травы или щепоткой зимнецвета. А теперь… Ну, теперь вы мертвы. Небольшие дозы яда, принимаемые в течение долгого времени, имеют тенденцию накапливаться во внутренних органах, пока их не будет достаточно, чтобы вас убить.

Но, допустим, вы ухитрились выжить. Отличный план! Как только вы поправитесь – при условии, что это вообще возможно, и вы не обрекли себя на вечные муки – в бреду, в ловушке полубессознательного оцепенения до конца дней, пуская слюни и отчаянно ища способ объяснить близким, что вы бы предпочли умереть (большое спасибо!) – давайте, попытайтесь принять яд повторно.

Не может быть! Результат тот же самый.

Да, есть кое-какие виды алкоголя и табачного дыма, воздействие которых со временем становится менее выраженным, но их используют забавы ради. А знаете, что самое плохое? Атака вашей печени или лёгких. Это продолжается до тех пор, пока вы, кашляя, раньше времени не окажетесь в могиле.

Вот почему «… а потом они отравили молодого, подающего надежды героя» никогда не становится первым актом дерзкого побега.

Если только…

Если только вы не путешествуете с Фериус Перфекс. Я собственными глазами видел, как она избавлялась от симптомов паралича быстрее любого другого знахаря.

– Это нечестно, – сказал я однажды, на ватных ногах, мучаясь от приступов рвоты.

– Да неужели? – спросила она. Её руки слегка дрожали, когда она выуживала курительную соломинку из-под чёрного кожаного жилета. Она зажгла её одной из спичек, спрятанных рядом с отмычками в манжете дорожной рубахи.

Вьющийся голубой дымок вновь разбудил мою тошноту.

– О, предки, пожалуйста, не надо…

Фериус не выказала ни капли сочувствия.

– Я никогда не могла привить вам, дикарям джен-теп, хорошего вкуса. – Сделав вторую затяжку, она выпустила впечатляющую пару переплетённых колец. – Кроме того, после стольких месяцев в пути, после того, как на нас нападали столько раз, что не сосчитать, ты всё ещё беспокоишься о том парне, который, возможно, хотел получить награду за твою голову.

Следующие несколько секунд я потратил на то, чтобы сориентироваться в пространстве и сопроводить свой ответ мало-мальски угрожающим взглядом.

– Я другое имел в виду, и ты это знаешь.

– Что тебя беспокоит, малыш?

– Ты! – сердито выпалил я. К сожалению, я тут же изверг остатки нашего слишком дорогого – и, как оказалось, отравленного рагу. – Ты не крупнее меня. Ты ела ту же самую пищу. Так почему ты восстанавливаешься намного быстрее меня?

– А, – сказала она, выпустив ещё одну струйку дыма. – Ты об этом.

– Да, об этом!

Фериус уставилась на курительную соломинку, зажатую между большим и указательным пальцами. Мгновение я гадал, не в том ли кроется ответ – может, каким-то образом курение едких палочек даёт ещё что-нибудь, кроме вони. Но когда она наконец заговорила, слова прозвучали так тихо, что я подумал: может, Фериус не хочет, чтобы я их слышал.

– Арта фортезия.

– Талант аргоси к устойчивости?

Я узнал эти слова по единственной причине: несколько месяцев назад Рози, известная также как Путь Шипов и Роз, рассказала мне о семи талантах аргоси. Стоит отметить, что до того момента я даже не подозревал об их существовании, потому что моя предполагаемая наставница не удосужилась о них упомянуть.

– Полагаю, другие любят называть это стойкостью, – сказала Фериус. – А я считаю, что это просто доверие.

– Доверие?

Она выпрямилась и подошла ко мне, идеально держа равновесие, тогда как я дрожал и трясся, словно маленькое деревце, застигнутое слишком сильным ветром. Фериус сжала руку в кулак и показала его мне.

– Пожалуйста, не бей меня, – заскулил я.

– Извини, малыш. Только так можно усвоить этот урок.

«Предки, иногда я ненавижу её уроки».

Она ударила не сильно. Вообще-то сперва её рука двигалась так медленно, что я попытался увернуться, но в последний миг кулак набрал скорость и ударил меня в челюсть.

– Ой!

Я выругался.

– Какая маэтри бьёт своего тейзана сразу после того, как его отравили?

«Маэтри» – так аргоси называют учителя, а тейзан значит «ученик». Фериус ненавидит причудливые термины, вот почему я произношу их, когда она выводит меня из себя.

Она подняла бровь.

– Хочешь научиться арта фортезия или нет?

Я потёр подбородок.

– Ничего себе урок.

Она погладила меня по щеке.

– Бедный ребёнок.

Постойте…

«Бедный ребёнок»? Фериус никогда так не говорила. Ториан… это Ториан назвала меня «бедным ребёнком» после того, как ткнула ногтем».

Я ухитрился приоткрыть глаза, совсем чуть-чуть, и смутно увидел нечто, смахивающее на массивную железную дверь в конце узкого коридора. Ториан приложила палец к металлической поверхности и начала рисовать круг. Спустя пару секунд я услышал то, что лучше всего описать как лёгкое позвякивание: что-то вроде слабого эха далёких колокольчиков или звука, который издаёт хрустальный кубок, когда проводишь влажным пальцем по краю. Мгновение спустя низкий щелчок прогнал звон колокольчиков, и раздался скрежет отодвигаемых засовов.

– Оставьте его и уходите, – приказала Ториан четырём маршалам, которые меня несли.

Я понял, что меня прислонили к коридорной стене, а Ториан придерживает за плечи.

– Лейтенант, а нам не надо?.. – начал один из маршалов.

– Вам надо немедленно отсюда убраться.

В её голосе был лёд, а также ещё кое-что ей несвойственное. Трепет?

– Поверьте, вам не захочется, чтобы мужчины и женщины в этой комнате гадали, сможете ли вы узнать их.

Глухой стук каблуков по полу коридора дал знать об организованном и торопливом отступлении.

– Кто… – начал было я, но Ториан заставила меня замолчать, больно ударив по щеке.

Нет, подождите. Ториан не даёт пощёчин, это не в её стиле. Это сделала Фериус.

– Не отвлекайся от урока, малыш, – предупредила моя наставница. – Когда-нибудь он может спасти тебе жизнь.

Я оттолкнул её руку, что было слегка грубо с моей стороны, но Фериус только усмехнулась.

– Вот видишь?

– Что вижу?

Она снова протянула ко мне руку.

– Прекрати! – я отмахнулся снова.

– Вот. Ты опять это сделал. Так в чём заключается урок, малыш?

– В том, чтобы найти учителя получше?

Она в третий раз попыталась ударить меня по щеке, и в третий раз я отбросил её руку.

– В чём же заключается урок? – снова спросила она.

Урезонить Фериус Перфекс вам не помогут ни раздражительность, ни воинственность. Она будет повторять одно и то же снова и снова, пока не получит желаемый ответ. Или, по крайней мере, не услышит правильный вопрос.

– Какая разница, оттолкнул ли я твою руку?

– Что ты делал минуту назад?

– Блевал и изо всех сил старался не расквасить нос!

Она кивнула, будто я только что дал верный ответ.

– А теперь?

– Теперь я… Ааа!!!

Она ещё раз затянулась своей курительной соломинкой.

– Так в чём же заключается урок, малыш?

Даже после всего этого мне понадобилось время, чтобы догадаться, но в конце концов я понял.

– Паралич. Он не прошёл, но, как только я переключил внимание на что-то другое, мне стало лучше.

Она разломила свою курительную соломинку пополам и подняла вверх две половинки.

– Один её кончик действительно горит, и мы ничего не можем с этим поделать. Но второй воспламенится, только если ты в это веришь.

Она бросила оба кусочка на землю и затоптала тлевший.

– Большинство вещей в жизни таково. Частично пребывают в теле, частично – в уме. Мало что можно поделать с телом, но с умом…

Она поманила меня.

– Подойди поближе, малыш.

– Собираешься снова меня ударить?

Она усмехнулась.

– Только если ты тормоз.

Я шагнул вперёд.

– Хорошо. А теперь закрой глаза и сделай ещё один шаг.

Я вздохнул. К тому времени я уже почти забыл, какой урок она пыталась мне преподать, но всё равно подчинился. Закрыл глаза и шагнул вперёд. Каблук моего ботинка попал на камень, который выскользнул из-под ноги. Спустя секунду я уже сидел на заднице и бранил Фериус.

– Почему ты упал? – спросила она.

Я заставил себя подняться.

– Потому что ты вынудила меня закрыть глаза!

– Я положила туда камень?

– Нет, но ты же знала…

– И ты тоже знал, малыш. Ты видел землю и видел камень. Но закрыл глаза и узрел только темноту. Почему же ты не увидел землю и камень?

– Потому что зрение работает не так?

Она взяла мою руку, подняла её и сунула стальную метательную карту между моими большим и указательным пальцами.

– Ты её чувствуешь?

– Едва-едва.

Она показала на дерево позади себя.

– Как думаешь, сможешь попасть в сучок на том дереве?

– Нет.

– Почему нет? Ты попадал в более сложные цели.

Я крепче сжал стальную карту. Я даже не был уверен, что мускулы мне подчиняются.

– Потому что яд по-прежнему действует мне на нервы. Я не чувствую карту, поэтому не могу прицелиться, и у меня всё ещё слишком плывёт перед глазами, чтобы я сфокусировался на дереве, а мышцы слишком слабы для точного броска.

Фериус фыркнула.

– Малыш, дерево всего в нескольких метрах отсюда. Ты знаешь, где оно находится, и точно уверен, что держишь карту, и твои мышцы способны её метнуть.

Я сделал шаг вправо, чтобы не попасть в Фериус, ещё секунду смотрел на дерево, потом завёл руку за спину и швырнул карту. Сначала она осталась в руке – я слишком крепко её держал. Когда же она отправилась в полёт – просто плюхнулась на землю у моих ног.

– Попробуй ещё раз, – сказала Фериус, протягивая мне другую карту.

Я её вернул.

– Сначала покажи.

Фериус вздохнула, выхватила у меня карту и, даже не взглянув на цель, метнула её за спину. Стальной край воткнулся в центр сучка на стволе дерева.

– Как такое возможно? – спросил я.

Она подняла руку, растирая пальцы.

– Я чувствую их не лучше, чем ты свои. И едва их вижу. Руки как мёртвый груз. Это яд в теле.

Она постучала пальцем по моему виску.

– Остальное там, внутри, заставляет верить, будто ты не можешь бросить карту, потому что не чувствуешь её. Обманывает тебя, заставляя думать, будто ты не можешь попасть в дерево только потому, что не видишь его как следует, хотя ты видишь цель.

– Итак, ты просто…

– Доверие, стойкость и вера, – произнесла она. – Вставай, даже если твой разум говорит, что ты не можешь встать. Дай сдачи, даже если твой страх говорит, что надежды нет.

Она закрыла мне глаза одной ладонью, а другой вложила в руку ещё одну стальную карту.

– Доверься своей памяти, и она подскажет, где находится цель. Доверься своей руке, и она вспомнит, как надо бросать. И прежде всего доверься своему сердцу, чтобы оно вело тебя прямым путём.

Я почувствовал, как она убрала руку и отошла в сторону. Я не открывал глаз и, хотя не чувствовал, как двигаю рукой, замахнулся и метнул карту.

– Ну? – спросила Фериус. – Не хочешь взглянуть, попал ли в цель?

Я отвернулся и пошёл за нашими сумками, чтобы мы могли отправиться в путь.

– Полагаю, я просто поверю, что попал.

Я уловил в её голосе нотки восхищения, когда она последовала за мной.

– Вот и конец урока, малыш.

Тут я снова стал собой, едва ощущая, как Ториан Либри тащит меня в комнату, где я скоро окажусь во власти тех, кто меня там поджидает. Я то терял сознание, то снова приходил в себя, запертый в ловушке подземелий дворца, где меня не сможет найти никто, кому есть дело до того, жив я или мёртв. Паралитический яд, которым Ториан смазала ноготь, был настолько силён, что я не мог пошевелить ни единым мускулом… Я даже не ощущал своего лица, хотя прекрасно всё слышал.

– Почему он улыбается? – спросил некто.

### Глава 5. Шептуны

Я очнулся от слепящего света – смертельной угрозы и самого неожиданного спасения.

– Мы предупреждали тебя, Маленькая Тори, – произнёс хриплый женский голос, похожий на неодобрительный крик стервятника, кружащего над гниющей тушей на песке.

«Хех. „Маленькая Тори“. Поскорей бы назвать её так, когда она в следующий раз меня арестует».

– А я говорила тебе, – возразила Маленькая Тори – её тон напоминал то птичье пение, то скрежет лезвия бритвы, – если бы ты просто позволила меткому магу объясниться, в этом спектакле не было бы необходимости.

– Совет так не думает, – произнёс более низкий голос. Я представил себе самодовольного верблюда, стоящего на задних ногах посреди пустыни и готовящегося начать длинную проповедь о благородной природе песка. – До нас дошли о нём тревожные шепотки.

«Странный выбор слова. Он будто сказал… Вот чёрт. Шептуны!»

Уже несколько месяцев до меня доходили слухи о том, что в императорском дворце действует группа высокопоставленных генералов, шпионов и маршалов. Каждая крупица информации, добытая разведкой о возможных угрозах империи, сперва проходила через них, чтобы сведения отфильтровали, обсудили и, наконец, устранили угрозу. Эти двенадцать мужчин и женщин, насколько я мог судить, не обладали никакими официальными юридическими полномочиями – хотя я обнаружил в королевских отчётах мимолётные упоминания о так называемом Имперском Совете стратегической подготовки. Посвящённые называют их Шептунами.

Каждый раз, когда я заговаривал с Ториан о возможном существовании этой тёмной группы, та смеялась мне в лицо.

– Он идиот, – заявила она сейчас. – Фигляр, который торгует карточными фокусами и остроумными шуточками. Он не опасен для королевы.

– Интересы Совета простираются дальше личности Джиневры! – тявкнул новый голос, тонкий и пронзительный, как у рассерженного суриката, выскакивающего из норы в песке. – Мы служим империи.

– Совершенно верно, – согласился верблюд.

«Почему в этой пустыне так чертовски жарко?» – удивился я.

Мне всё время хотелось перевернуться, чтобы скрыться от шести солнц, танцующих в небе над головой, пока они не прожгли дыры в моих веках.

«Это не солнца, идиот. Должно быть, лампы, раскачивающиеся на цепях, вделанных в потолок. Возьми себя в руки. Используй арта фортезия, избавься от яда, как тебя учила Фериус, чтобы выбраться отсюда! Правильно. Хороший план. А что такое арта фортезия?»

– Хватит! – пронзительно крикнула стервятница. – Нет смысла тянуть резину. Если верить свидетелю…

Последовала пауза, во время которой у меня появилось ощущение, что она имеет в виду кого-то, находящегося в комнате.

– У нас нет причин сомневаться в его показаниях, – прошипел сурикат.

– Даже если мы доверимся его показаниям, – добавил кто-то новый, возможно, кобра или шипящий крокодил, – опасность для империи слишком велика. Мы должны действовать сейчас, пока не упустили шанс.

Стервятник снова взял слово.

– Именно. Мы все знаем, что меткий маг – тёмная лошадка, что он склонен принимать опрометчивые решения, основанные на его вздорном и сомнительном моральном кодексе. Хуже того, он имеет слишком большое влияние на королеву. Поэтому либо мы убьём его сейчас, либо… Вообще-то я не вижу альтернативы.

– Я голосую за казнь, – сказал сурикат.

– Точно, – выплюнул верблюд.

Несколько других – возможно, две выдры и некий поющий страус – быстро согласились.

«Что ж, все они говорят, как прекрасные, честные граждане, – подумал я. – Похоже, лучше их убить».

В течение следующих нескольких минут я почти не обращал внимания на их слова – они просто по очереди обсуждали необходимость моего уничтожения. Вместо этого я сосредоточился на том, что голоса рассказывают о комнате, в которой я нахожусь. Каждый раз, когда один из собравшихся подавал голос, звук доносился с другой стороны. Они или стояли, или сидели вокруг меня.

У меня ныла спина, значит, я лежал на чём-то твёрдом, но я отчётливо помнил, что Ториан поймала меня прежде, чем я упал на пол. Кроме того, мне не было холодно. Камень высасывает тепло из тела быстрее, чем холодный воздух, значит, я лежу на деревянном столе, вероятно, в центре комнаты.

«Они расселись вокруг меня, как обжоры, готовые разделать жареного поросёнка».

Ториан помешала мне сосредоточиться, закричав достаточно громко, чтобы заставить замолчать остальных:

– Следующий, кто прочтёт мне лекцию о необходимости сделать трудный выбор во благо империи, очнётся со сломанной челюстью! – объявила она. – Никто не убьёт этого идиота, кроме меня!

Я был тронут. Типа того.

– Подобный приговор может быть вынесен и вашей голове, лейтенант Либри, если вы снова начнёте угрожать Совету, – предупредил верблюд.

«Не верблюд, – напомнил я себе. – Человек. Которого, возможно, вскоре придётся взорвать».

Мой мозг теперь хотя бы приближался к своему обычному медленному темпу работы, поэтому я переключил внимание на тело. Исподтишка, методично я начал напрягать и расслаблять мускулы один за другим, хотя не чувствовал, как они работают. Онемение нервных окончаний в течение некоторого времени, как правило, приводит к быстрой дыхательной недостаточности. Значит, либо я получил от Ториан смертельную дозу яда, либо я вскоре смогу сделать свой ход.

Теперь мне просто нужно что-то предпринять.

Большая часть дворца была защищена от магии джен-теп, поэтому моё взрывное заклинание, скорее всего, не сработает, даже если я смогу вернуть себе достаточно проворства – а я, скорее всего, не смогу. Для магии кастрадази тоже нужна ловкость пальцев, иначе монеты не заставить танцевать. Если я попробую сейчас что-нибудь настолько сложное, монеты просто разлетятся по всему полу. Даже мои стальные метательные карты требовали тщательного прицеливания, что бы там ни говорила Фериус.

«В ближайшие дни нужно придумать способ убивать людей, не чувствуя рук».

– Шестеро из нас проголосовали за смертный приговор, пока безрассудство меткого мага не поставило под угрозу и корону, и империю, – сказала стервятница, называвшая Ториан «Маленькой Тори».

«Предки, пожалуйста, позвольте мне прожить достаточно долго, чтобы назвать её так хотя бы раз».

Стервятница продолжала:

– Давайте выслушаем остальных членов Совета. Требуется ещё один голос, чтобы набрать необходимое большинство, поэтому поторопимся. Нам нужно обсудить более важные дела.

Её голос звучал где-то рядом с моим правым ухом. В голове у меня начал складываться план. Не слишком хороший, но, с другой стороны, планы никогда не бывают слишком хорошими, пока их успешно не претворят в жизнь.

Вот тогда они становятся чертовски гениальными.

Эту забавную штуку стоит попробовать: представьте, что вы быстро катитесь и одновременно вытаскиваете стальную карту из кожаного футляра, пристёгнутого к вашему правому бедру. Не очень трудно, правда? Проблема в том, что, не чувствуя рук и ног, вы понятия не имеете, сработало идеально или вы просто плюхнулись на живот, как мёртвая рыба.

Затем представьте, что ваша свободная рука оттолкнулась от стола, подняв вас на колени. Лучше проделать это быстро, иначе кто-нибудь в комнате успеет ударить вас, пырнуть или иным образом прервать ваш дерзкий побег.

Опять же, поскольку вы ничего не чувствуете, вы понятия не имеете, удалась ли ваша задумка.

Но будем оптимистами.

…Подними ноги и сильно оттолкнись от стола – не слишком сильно, в противном случае, ты без всякого изящества врежешься в дальнюю стену. Нет, ты должен вложить в прыжок столько силы, сколько требуется для того, чтобы приземлиться прямо за стулом, о существовании которого ты можешь только догадываться.

Теперь, если ты вообще двигался и это не было последней, отчаянной галлюцинацией, вызванной подбирающимся к сердцу ядом, развернись и приложи стальную карту, которую ты вытащил – помнишь про карту? Не роняй её! Ты должен осторожно приставить её острым краем к шее женщины, за несколько секунд до этого требовавшей твоей казни.

Ах да, и последнее: проделай всё это с закрытыми глазами, потому что ты так долго пролежал под полудюжиной ламп, что сейчас почти слеп.

Трудно? Да это совершенно невозможно!

С другой стороны, обучение у сумасшедшей аргоси, которая учит драться в танце, преподаёт языки под музыку и приобщает к искусству стойкости, принуждая «доверять себе», очень часто окупается.

– Та-дам! – объявил я комнате.

И открыл глаза, чтобы посмотреть, чего же я добился. Тут-то и начались… трудности.

### Глава 6. Талант влипать в неприятности

Перед моим затуманенным взором предстала дюжина похожих на троны деревянных стульев, стоящих вокруг длинного овального стола. На железных цепях, вделанных в потолок, висело шесть медных ламп. Одна раскачивалась сильнее других, и это объясняло, почему у меня сбоку болела голова. Хорошие новости: теперь я стоял как раз за одним из этих дубовых тронов, и край моей стальной карты прижимался к мягкому горлу женщины. Всё, что мне оставалось сделать – использовать её, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым.

Постепенно я всё отчётливей начинал видеть свою пленницу. Она оказалась старше, чем можно было судить по голосу; в её жёстких волосах, собранных в пучок, блестело больше серебра, чем меди. Но она сидела прямо и расслабленно. Похожие на верёвки мускулы по бокам её шеи наводили на мысль, что женщина прекрасно может постоять за себя в бою.

– Арта эрес? – спросила она, даже не взглянув на меня.

– Это танец, – ответил я. – Арта фортезия – стойкость.

Она вздохнула.

– Ненавижу аргоси.

– Я частенько такое слышу. Но вряд ли мы знакомы. Я Келлен.

– Эмельда.

– Красивое имя.

Карта у её горла слегка дрогнула.

– Постарайся не нервировать меня, Эмельда. Ну, знаешь, не выводи меня из себя.

– Впечатляющий спектакль, – заметил верблюд.

На самом деле это был высокий мужчина с седыми волосами и невероятно длинным лицом. Тонкий палец с хорошим маникюром потянулся к одному из маленьких углублений, расположенных перед ним на столе полукругом.

– Увы, сейчас ты поймёшь, что комната хорошо защищена.

Он нажал на кнопку, и я услышал тихий щелчок за мгновение до того, как тонкий болт вылетел из отверстия в потолке и воткнулся на три дюйма в центр стола, где я лежал всего несколько минут назад.

«Что ж, круто», – мысленно признал я.

– Дай угадаю, – сказал я вслух. – Комнату проектировали гитабрийские контрабандисты? Нет, постой, не отвечай. Мёртвые гитабрийские контрабандисты, верно? Я имею в виду: вы, Шептуны, помешаны на секретности, не так ли?

Длиннолицый передвинул палец ко второму углублению.

– Для столь проницательного человека ты удивительно плохо умеешь делать очевидные выводы относительно собственной судьбы.

Я получил некоторое удовлетворение от того, насколько паршиво он блефовал.

– Могу я для начала просто сказать, что иметь тайную комнату с самострелами для убийства собственных гостей, – это жутко? Кроме того, я немного сомневаюсь, что за каждым из ваших тронов есть механические дротики.

Я взглянул на сидящего на другом конце стола.

– И, наконец – ты, парень, который наставил на меня своё оружие! Кстати, хорошенькая штучка. Знай, что стоит тебе дёрнуться, и я перережу горло твоей коллеге так быстро, что ты проведёшь остаток такого очаровательного дня, стирая её кровь с этого восхитительного стола.

Следует отметить, что я не видел, чем занимаются другие сидящие в креслах люди, не говоря о том, чтобы разглядеть оружие, направленное на меня. Как же я узнал, что оно существует? Да потому что в комнате, полной безжалостных, коварных шпионов и ассасинов, всегда есть кто-нибудь, готовый тебя убить.

Моя пленница застонала.

– Боги удачи и неудачи, – выругалась она. – Сохраните меня от аргоси и их идиотского арта валар.

– Эй, вы всё правильно поняли! – ободряюще сказал я и прижал острый край стальной карты к горлу Эмельды ровно настолько, чтобы она ощутила боль. – А теперь встаньте, и мы с вами вместе покинем эту промозглую комнатёнку. Потом совершим приятную прогулку к королеве, и, может быть, вы объясните её величеству, почему только что пытались убить её любимого наставника.

– Ты же знаешь, насколько глупо это звучит, правда? – спросила Эмельда.

Я знал, но первое правило арта валар гласит: «Раз начав бахвалиться, не останавливайся, пока не начнётся драка».

– Хватит театральщины, – прошипел тот, кого я принял за крокодила. Когда он подался вперёд, к свету, я увидел, что на самом деле это довольно красивая женщина средних лет. – Опусти оружие, мальчик, и мы сможем всё обсудить.

– Не отпускай её, – предупредила Ториан. – Если предложение было выдвинуто, они смогут завершить голосование в любое время, когда захотят. Ты должен заставить их официально отклонить ходатайство о вынесении смертного приговора.

Эмельду, судя по всему, слегка обидели слова Ториан.

– Ты всегда была непослушным ребёнком.

Ториан подмигнула.

– А ты была ужасной матерью.

– Мы с отцом учили тебя защищаться, Маленькая Тори. Тебе следовало бы нас поблагодарить.

– Вы заставляли меня спать в гнезде с гремучими змеями до восьми лет!

– Сперва мы вырывали им клыки, – не сдавалась пожилая женщина. – Кроме того, мы не виноваты, что ты так долго не могла понять, как зачаровать нескольких простых рептилий.

«Погодите… Значит ли это… Неужели Ториан действительно умеет гипнотизировать людей?»

Ходили легенды, что несколько маршалов обучались древней приграничной магии: навыкам скрывающихся от правосудия охотников. Я всегда считал это лишь сплетнями, которые распускают сами маршалы, чтобы укрепить свою устрашающую репутацию. Но сейчас у меня имелись более насущные проблемы.

– Очень не хочется прерывать нежный разговор матери и дочери, – начал я, – но мне нужно кое-где побывать и спланировать смерть некоторых Шептунов… В смысле, очень важных людей.

– Ну тогда тебе лучше начать с меня, – сказала Эмельда. – Потому что я никуда с тобой не пойду, меткий маг.

В её голосе читались странные интонации, как будто я её чем-то обидел. Кроме того, что держал острый как бритва кусок стали у её горла.

В целом мой побег был не таким, как я надеялся. Конечно, и с самого начала шансы были невелики, но в своём стремлении не умереть я забыл, что безжалостных убийц часто не тревожит мысль о собственной кончине. Наверное, когда человек регулярно убивает, это должно вселять в него оптимизм при мысли о загробной жизни.

– Отмените решение, – убеждала остальных Ториан. – Объявите приговор недействительным.

– Я бы не слишком беспокоился о голосовании, – сказал я.

– Ты не понимаешь. Как только члены Совета выносят решение о чьей-нибудь смерти, их уже не остановить. За тобой будут посылать убийц снова и снова, пока работа не будет сделана. – Она снова повернулась к остальным. – Отмените решение. Немедленно!

– Нет! – заревела Эмельда. – Мы уже предупреждали тебя, Маленькая Тори, что меткому магу нельзя доверять. Мы дали тебе несколько месяцев, чтобы ты обуздала его, а ты потерпела неудачу.

– Думаешь, я не смогу организовать тебе проблем, мама? Если ты зайдёшь слишком далеко, я спущу своих маршалов на многих из вас и…

– …и тогда не будет больше никакой службы маршалов, – сказал верблюд. – Шептуны защищали империю задолго до того, как появились первые маршалы. Мы будем существовать даже тогда, когда история забудет о вас.

«Что мне сейчас нужно, Фериус, – подумал я, в сотый раз жалея, что покинул свою наставницу-аргоси, – так это одно из твоих хитроумных спасений, когда ты делаешь несколько забавных замечаний, и все вдруг опускают оружие».

Как ни странно, мне действительно удалось прорваться, но не так, как я надеялся.

Спасение пришло с аплодисментами.

С одного из деревянных тронов поднялся человек и встал в свете раскачивающихся над головой ламп. Он был высоким, мощного телосложения, с густыми, идеально уложенными чёрными волосами. На его голове покоилась деревянная корона, изящно вырезанная и всё же далеко не такая царственная, как его точёные зубы. Черты его лица были достаточно красивы, чтобы заставить любого мужчину ревновать, и достаточно знакомы, чтобы я почувствовал холодок.

– Здравствуй, отец, – произнёс я.

### Глава 7. Свидетель

– Как удивительно мелодраматично.

Ке-хеопс, Верховный маг народа джен-теп, хлопнул в ладоши, как будто моя близкая казнь была для него спектаклем.

– Свидетель вернётся на место и заткнётся к чертям, – сказала Эмельда.

Она по-прежнему не делала ни малейших попыток освободиться от острого как бритва края моей стальной карты, но лёгкое движение её плечей подсказывало мне, что женщина собирается сделать свой ход.

– Ах, ах, ах, – предупредил Ке-хеопс. Он на волосок приподнял указательный и безымянный пальцы правой руки – чего никогда бы не сделал, если бы не хотел, чтобы все в этой комнате поняли, что он готовит соматическую форму для заклинания. – Как ни забавна эта маленькая демонстрация дароменских интриг, боюсь, я не могу позволить вам и дальше угрожать моему сыну.

– Трясите перед нами своими пальцами сколько хотите, Верховный маг, – сказал верблюд. – Эта дворцовая гостиная отлично защищена от фокусов джен-теп. От человека вашего положения следовало бы ожидать большей осведомлённости.

– Как странно… – Ке-хеопс уставился на свою руку, как будто она принадлежала кому-то другому. – Я мог бы поклясться, что…

Он слегка дёрнул кончиками пальцев, одновременно произнеся односложное заклинание. Каскад красных искр заплясал на костяшках его пальцев, заставив верблюда ахнуть. Взгляд отца скользнул по остальным сидящим за столом.

– Похоже, великий и мудрый Совет Шептунов введён в заблуждение относительно того, насколько эффективны против истинного лорд-мага обереги, на которые вы полагаетесь.

– Это невозможно! – заявил сурикат (на самом деле худой, как хлыст, молодой человек лет на пять старше меня). – Дворцовая защита уже более ста лет остаётся непробиваемой!

– Времена меняются, – парировал Ке-хеопс, сжав руку в кулак и погасив невозможную молнию.

Сурикат, верблюд и ещё несколько человек посмотрели на Эмельду. Та лишь пожала плечами.

– Джен-теп целую вечность знают о нашей защите. В конце концов они должны были найти способ обойти её.

Ке-хеопс слегка кивнул, как будто она только что лично похвалила его за гениальность. Как ни странно – хотя всё свидетельствовало об обратном, а мой отец ненавидел обман – я готов был поклясться, что он только что их обманул.

– Положи карту, Ке-хелиос, – сказал он. – Никто не причинит тебе вреда.

«Ке-хелиос».

Несколько месяцев назад моя сестра Ша-маат сказала мне моё имя мага – подарок от отца, по крайней мере, так она утверждала. Я ей не поверил. Ке-хеопс всегда считал меня жалким разочарованием, ещё до того, как они с матерью связали меня контрмагией. Они украли у меня все шансы зажечь какую-нибудь татуировку, кроме татуировки дыхания. Я считал, что мне никогда не дадут имя мага. Услышать, как сейчас отец называет меня этим именем…

– Зови меня Келлен, – сказал я.

Он отмёл мой жалкий бунт взмахом руки.

– Детское имя. Несмотря на твоё нынешнее поведение, теперь ты мужчина. Сын дома Ке. Тебя зовут и всегда будут звать Ке-хелиос.

Отец наклонился вперёд, упёршись руками в стол. В льющемся сверху свете ламп поблёскивали семь зубцов его короны.

– А теперь положи свою дурацкую карту, чтобы я мог заняться делом, которое меня сюда привело.

– Не отпускай мою мать, – предупредила Ториан. – Пока Совет не отменит твой смертный приговор.

Для женщины, которая меня обманула, отравила и притащила сюда, она казалась чрезвычайно озабоченной моим благополучием.

– Клянусь предками, – выругался Ке-хеопс, раздражённо наморщив лоб и окинув взглядом Шептунов, сидевших за столом. – Будьте любезны отменить ваш так называемый «смертный приговор», чтобы мы могли заняться более неотложными делами.

Он поднял палец.

– Да, и прежде чем кто-либо из вас будет угрожать мне такой же чепухой, подумайте о том, что все принцы клана джен-теп знают о моей миссии здесь. Если я пострадаю от неких таинственных несчастных случаев или непредвиденных недугов, вы увидите, как каждый лорд-маг на континенте сотрёт в порошок дароменскую империю.

Он снова сел.

– Учитывая, что вышеупомянутая империя в настоящее время висит на волоске, это доставит значительные неприятности тем, кто отвечает за её существование, вы согласны?

– Чёрт, окуните меня в мёд и осыпьте красными муравьями! – прорычала Эмельда, опережая пыхтение и сопение остальных.

– Так точно, – сказал я. – Он и на меня так действует.

– Не начинай, аргоси. Я должна убить тебя здесь и сейчас просто из принципа.

Несмотря на то, что устроенная отцом демонстрация силы всех отвлекла, я ждал, когда же Эмельда сделает свой ход. Но, когда она его сделала, всё произошло слишком быстро и я не успел среагировать. Неожиданный укол ногтя, вонзившегося в кожу тыльной стороны моей ладони, – и пальцы мои обмякли, как мокрая лапша. Я выронил карту, и Эмельда ловко её поймала.

– Пожалуй, оставлю себе на память, – сказала она, засовывая карту в карман пальто.

Я несколько раз потёр руку, пытаясь оживить пальцы.

– Отравление людей – ваш семейный бизнес или что?

– Скорее хобби. Наш бизнес – устранять угрозы трону.

Ториан снова встала на мою сторону.

– И я уже говорила, что меткий маг не…

– Хватит, дорогая, – перебила Эмельда и кивнула моему отцу. – Свидетель прав, у нас есть более насущные проблемы, чем один крайне раздражающий шулер-аргоси. Я предлагаю перенести вынесение смертного приговора Ке-хелиосу…

– Келлену, – поправил я.

– Да всё равно. Совет Шептунов откажется от права тебя казнить.

– На срок не менее одного года, – добавила Ториан.

Она повернулась ко мне.

– Даже если они отменят приговор, один из них может просто потребовать проголосовать заново в любой момент, удобный для их порочных маленьких сердец.

Эмельда бросила на дочь испепеляющий взгляд.

– Будь твой отец здесь…

– Тебе понадобится лопата, если захочешь узнать его мнение, мама.

Бойкий ответ неприятно зацепил Эмельду, это было видно по её глазам. Но она быстро скрыла свои чувства.

– Прекрасно. Настоящим мы откладываем приговор Келлену из дома Ке на срок не менее одного года.

Остальные слегка поворчали и посетовали, но вскоре жалобы и ворчание рассеялись, как дым на ветру. Шептуны, по-видимому, так же быстро миловали, как и приговаривали.

Что не имело никакого смысла…

– Хорошо, – сказал отец, положив руки на стол, как будто это было его личное святилище, а все остальные явились сюда по его приглашению. – Обратимся теперь к…

– Погоди-ка минутку, – сказал я.

Отец приподнял бровь. Ториан покачала головой, предупреждая, чтобы я не давил на Шептунов. Наверное, она была права. Нет смысла тыкать в морду медведя сразу после того, как он пообещал тебя не есть.

– Вы жалкая, несчастная кучка лжецов, – выкрикнул я. – Вы почти поймали меня.

Поднялись яростные голоса. По столу застучали кулаки. Возобновились призывы к моей немедленной казни. Только Эмельда – стервятница – смотрела на меня, как на клоуна.

– Что ты задумал, аргоси?

Второе правило арта превис – восприятия. Каждый обман – это театр. Спектакль с актёрами, декорациями и реквизитом. Читайте между строк, и вы раскроете, какие у кого намерения. Я улучил минуту, чтобы размотать клубок всех поступков, которые привели меня сюда: арест, предательство Ториан, загадочный «суд» Шептунов, отец, вмешавшийся, чтобы меня спасти…

– Он прошёл испытание? – спросил я, показав на отца.

– Испытание? – вопросил Ке-хеопс.

Обычно он прочно держит себя в руках, но в нём поднималась такая ярость, что я как будто смотрел на сухой куст, готовый заняться пламенем. Его взгляд можно было назвать испепеляющим, даже если забыть о том, что он знает по меньшей мере две дюжины заклинаний, способных превратить тело в пепел самым болезненным образом. Он перевёл взгляд с меня на Эмельду.

– О чём он говорит?

Вместо того, чтобы ответить, Эмельда с хихиканьем повернулась ко мне.

– Что ж, продолжай, мальчик. Если ты такой умный, почему бы тебе самому не ответить на свой вопрос: прошёл ли твой отец наше маленькое испытание?

– Не совсем, – ответил я. – Но он развеял некоторые ваши подозрения.

– Не говори обо мне так, будто меня здесь нет! – прорычал Ке-хеопс. На мгновение он стал похож на Рейчиса. – Я не школьник, чтобы мне устраивали испытания…

– Они хотели проверить твою реакцию, – перебил я.

Перебивать отца всегда было плохой идеей, но меня несло. Я поднял руку, подтягивая рукав, чтобы показать контрсигилы на своих татуировках джен-теп.

– Шептуны знают о наших… непростых отношениях. Им нужно было понять, не является ли твоё присутствие здесь предлогом.

– Предлогом для чего?

Я пожал плечами.

– Либо для того, чтобы подобраться ко мне достаточно близко, чтобы в конце концов убить. Либо… может, наша вражда на самом деле – длинная афера, рассчитанная на то, чтобы пристроить меня при дароменском дворе, где я смог бы шпионить для тебя за королевой.

Я не упомянул, что моя семья на самом деле пыталась использовать меня именно таким образом.

Челюсти моего отца словно из железа. Когда видишь, как они сжимаются, это всегда выглядит слегка устрашающе. Он уставился на Эмельду.

– Что же, скажите на милость, вы решили?

И снова она жестом велела мне говорить.

– Если бы ты явился сюда, чтобы меня убить, отец, ты просто откинулся бы на спинку кресла и позволил Шептунам сделать это за тебя. Если бы мы всё время работали вместе, ты бы вмешался быстрее и нашёл какую-нибудь причину, чтобы они не причинили мне вреда.

– Вместо этого ты ждал, Верховный маг, – заметил верблюд, с любопытством склонив голову набок.

– Никакого плана, даже намёка на осознание собственных мотивов, – сказала Эмельда. Она перевела взгляд на Ториан. – Лишь инстинктивная реакция родителя, который любит своего ребёнка.

Мы с Ке-хеопсом одновременно рассмеялись.

– Каков отец, таков и сын, – сказала Эмельда.

Она встала. Несмотря на то, что она была невысокой и с виду ничуть не внушительной, у неё, тем не менее, была властная осанка. Глаза – скорее зелёные, чем голубые – так же завораживали, как и глаза её дочери.

«Чистые изумруды…» – сказал бы Рейчис.

– Хорошо, – начала Эмельда. – Мы сыграли в наши небольшие игры и повеселились. Все фигуры на доске, теперь настало время выслушать свидетеля.

Собравшиеся Шептуны – верблюд, крокодил, сурикат, выдры и остальные (мне предстояло узнать их собственные имена, чтобы мы с Рейчисом могли в скором времени нанести каждому из них полуночный визит) – обратили взоры к моему отцу. Ке-хеопс вытащил из складок своей мантии два маленьких мешочка. Отложил в сторону один и опрокинул другой. Сверкающий пурпурный песок рассыпался по поверхности стола, вздымая в воздух пыль, похожую на туман, оседающий под светом фонаря.

– Что это? – спросил сурикат. – Какой-то магический порошок?

– Просто песок, – ответил отец. – Собственно говоря, песок из вашего же города.

Он держал одну руку ладонью вниз над столом. Свет вспыхнул под его рукавами, это зажглись две его татуировки.

– Савёр-ет-аеоч, – негромко произнёс он.

Песок закружился, словно подхваченный сильным ветром. Сначала он поднимался и опускался волнами, но вскоре песчинки начали собираться в аккуратные группки, образуя на столе фигуры. Здания. Улицы. Каналы. И, в самом центре, этот дворец.

– Впечатляет, – согласилась Эмельда. И шёпотом спросила меня: – Магия песка?

Не знаю, почему она ожидала от меня ответов, но я не видел причин отказать ей.

– Думаю, магия железа и шёлка.

– Железо, шёлк и песок, – поправил Ке-хеопс. – И время тоже играет свою роль.

Остальные Шептуны поднялись с мест, подавшись ближе, чтобы внимательно рассмотреть модель. Она и вправду была замечательной – почти произведение искусства. Каждое здание и улица казались не только точно выполненными, но и отчасти живыми, словно случайные песчинки, скользящие по маленьким аллеям, были людьми, занятыми своими повседневными делами.

– Даром, – сказал отец, – нация, богатая ресурсами и влиянием. Военная мощь, какой никто больше не владеет. Пятьсот лет империя являлась главной политической силой континента.

Его взгляд скользнул по собравшимся здесь генералам, шпионам и маршалам, пристально глядящим на него.

– Это ваша столица. Ваш дом.

Он сделал паузу со всей театральной серьёзностью актёра, собирающегося произнести финальную реплику пьесы.

– А вот Даром через шесть месяцев.

По щелчку его пальцев все здания, улицы и сам дворец рухнули, превратившись в песчинки, рассыпанные по пустому столу.

### Глава 8. Блесна и крючок

Хорошая афера состоит из двух частей. Первую мы называем «блесна». Потому что хорошая блесна всегда выглядит дорого, а вы отдаёте её бесплатно. В конце концов оказывается, что она стоит даже меньше, чем ваш дурачок за неё заплатил. В данном случае отец устроил убедительное представление, превратив мешок с песком в идеальную копию столицы Дарома, а затем поверг её в прах.

Вторая часть? Мы называем её «крючок», потому что с помощью него вы подсекаете рыбу.

Все члены Совета Шептунов таращились на разбросанный по столу фиолетовый песок. Я же смотрел на крючок.

– Что в другом? – спросил я, указывая на кожаный мешочек, который Ке-хеопс по-прежнему скрывал во второй руке.

В ответ я получил взгляд, состоящий из равных долей раздражения и того, что (если бы так посмотрел любой другой отец) можно было бы спутать с родительской гордостью.

– Враг, – просто ответил он.

Эмельда смотрела на меня, но обратилась к отцу:

– И чего нам будет стоить одним глазком посмотреть на этого врага, о могущественный Ке-хеопс, Верховный маг народа джен-теп?

Сперва я задался вопросом – зачем ей понадобилось называть его титул, который официально не признавался дароменским троном. Потом, конечно, пришёл ответ: таким образом Эмельда открыла торги.

Ке-хеопс отклонил предложение, покачав головой.

– Сведения, которые я привёз, очень дорого обошлись моему народу. Мой… эмиссар погиб, выполняя эту миссию.

– Мы обязательно прольём слёзы благодарности на похоронах вашего агента, – сказала Эмельда, одним движением руки призывая остальных Шептунов замолчать.

Ке-хеопс вытащил из складок одеяния свёрнутый пергамент, дорогой с виду, с золотой восковой печатью, которая мерцала, как живая, и бросил свиток Эмельде.

– Что это? – спросила она, поймав свиток.

– Отношения между дароменской империей и арканократией джен-теп слишком давно нуждаются в… пересмотре. Мы потребуем определённых гарантий, уступок и… скажем так – эволюции дипломатических отношений между нашими народами.

Возмущение Ториан было настолько ощутимым, что можно было практически почувствовать, как в комнате становится жарче.

– Любые подобные пересмотры входят в компетенцию королевы. Она правит нашей империей – на случай, если вам никто об этом не сообщил.

Ке-хеопс не обратил на неё внимания, он всё ещё не сводил глаз с Эмельды.

– Мы считаем более целесообразным иметь дело с теми, кто правит фактически, а не номинально.

Со своей стороны, Эмельда держалась совершенно непринуждённо в том, что должно было быть напряжённой и сложной дипломатической ситуацией. Она сломала печать, вызвав вспышку искр, которые выглядели так, будто могли поджечь свиток, но почти сразу погасли. Сперва пергамент казался чистым, затем на его поверхности проявились мерцающие золотые буквы.

Эмельда снова свернула пергамент, даже не потрудившись его прочитать.

– Королева – разумная девочка. Я уверена: если то, что вы принесли, и впрямь так важно для наших интересов, её убедят уделить должное внимание самому любимому союзнику Дарома.

Дароменская империя и арканократия джен-теп в общем и целом презирали друг друга, каждый смотрел на другую нацию свысока, как на едва цивилизованную. Однако Ке-хеопса как будто вполне удовлетворило такое неопределённое и неофициальное заверение. Он провёл рукой по столу, стряхивая песок. Когда он перевернул второй мешочек, оттуда высыпался куда менее впечатляющий жёлто-коричневый песок, навеявший неприятные воспоминания о том, как я жестоко заблудился и чуть не умер от жажды.

Предки, но я действительно ненавижу пустыню.

– Савёр-ет-аеоч, – снова произнёс отец, его руки сложились над столом в соматические формы. И снова песчинки закружились и завертелись, принимая очертания сверкающего золотого города в пустыне.

– Вот враг, который уничтожит дароменскую империю и поработит её народ.

Человек, которого я принял за суриката, рассмеялся лающим смехом.

– Берабеск? Ожидаешь, что мы испугаемся кучки вздорных визирей? Эти люди даже не могут договориться, которому из шести священных текстов следовать, не говоря уж о том, чтобы объединиться под властью одного правителя. Жители Берабеска ещё не повесили своих визирей на самых высоких деревьях по единственной причине – в пустыне не хватает деревьев!

По-моему, невежественная и довольно фанатичная точка зрения. Прежде всего, в пустынях куда больше разнообразной флоры, чем думают некоторые; в том числе там растут впечатляюще высокие деревья. Я это знал, потому что меня чуть не повесили на нескольких из них во время моих неудачных путешествий по той прекрасной и гостеприимной стране.

Женщина, которую я принял за крокодила, заговорила присвистывающим шёпотом:

– Берабески – религиозный народ. Более многочисленный, чем любой другой на континенте, и к тому же опасный. Те, кого они называют правоверными, намного беспощадней, чем любые воины наших армий.

Это была правда. В своё время я сражался с парой правоверных. Сила, которую они продемонстрировали, привела бы в замешательство даже боевого мага джен-теп.

– Но они разобщены, – заметил верблюд. – Фракции внутри фракций, все спорят о том, какой из шести кодексов даёт представление об истинном лице их Бога. Любой визирь, завоёвывающий слишком много силы и влияния, вскоре оказывается без головы.

Некоторое время Эмельда и Ториан молчали. Отец тоже сидел молча, его лёгкая улыбка выдавала, до чего ему нравится слушать, как ужасные дароменские Шептуны обсуждают пустяки. Лучшие аферы – те, в которых вы заставляете своих дурачков говорить о крючке, прежде чем поймали их на него.

Что касается меня, я повидал много мошеннических игр. Спустя некоторое время даже самые элегантные из них становятся скучными.

– Пора показать им твой магический трюк, отец.

Обычно он пресекал моё бойкое позёрство, но на этот раз улыбнулся. Произнёс себе под нос новый эзотерический слог и раскинул руки. В ответ золотые пески сдвинулись и перестроились, середина пустынного города начала расширяться, и, наконец, почти весь стол оказался занят храмом, в центре которого был высокий шпиль. Отец встал и очертил это строение кругом. Когда его пальцы дёрнулись, сыпучие песчинки превратились в крошечных людей на улицах, пристально глядящих на шпиль. Их становилось всё больше и больше, пока не начало казаться, что мы смотрим с облаков на толпы, поклоняющиеся чему-то на вершине шпиля. Тихий рёв поднялся из песчинок, трущихся друг о друга, когда маленькие песчаные фигурки подняли руки и потрясли кулачками. Я почти услышал, как они поют.

– Кого они приветствуют? – спросила Ториан.

Ке-хеопс в последний раз очень осторожно пошевелил пальцами у вершины шпиля, на ней появился балкон, и на балкон вышел человек в мантии, держа на руках ребёнка.

– Вот тот, кто их объединит, – сказал Ке-хеопс. – Тот, за кем самая большая армия, когда-либо виденная на этом континенте, выйдет на поле боя. Тот, кто поведёт их, чтобы уничтожить Даром.

– Младенец? – спросил верблюд. – Ты хочешь, чтобы мы боялись новорождённого?

– Это было одиннадцать месяцев назад, – отозвался Ке-хеопс.

Он вытянул ладонь, согнув пальцы так, словно держал циферблат часов. Потом слегка повернул руку. Пески снова изменили вид, и, когда толпа вскричала с ещё большим энтузиазмом, на балконе шпиля стоял мальчик на вид не старше пяти лет.

– Это было пять месяцев назад.

Его рука снова шевельнулась, и мальчик вырос у нас на глазах, теперь ему было не меньше восьми лет.

Верблюд ахнул.

– Но как…

Ке-хеопс в последний раз повернул руку. Теперь толпы стояли так плотно, что от одного взгляда на них делалось жутко. По краям улицы, окружавшей храм, появились новые фигурки, они бежали к остальным, раскинув руки в религиозном экстазе.

Мальчику на балконе было лет двенадцать-тринадцать.

– Через тридцать три дня у него день рождения, – сказал Ке-хеопс. – Визири уже объявили, что ему подарят: они вручат ему отрубленную голову богохульной королевы Джиневры Даромской.

Мои пальцы скользнули в футляры с порошками – бессмысленный рефлекторный жест, учитывая, что мальчишка, кем бы он ни был, находился за добрую тысячу миль отсюда. Я почувствовал себя немного лучше, увидев, что Ториан держит в руке пару метательных ножей.

Эмельда стояла, прислонившись к столу. Она потянулась, чтобы прикоснуться кончиком пальца к песчаной фигурке, вызывавшей такое безраздельное обожание славящихся своей разобщённостью людей.

– Кто он такой?

Сначала отец колебался, но, когда он заговорил, я наконец-то понял, что заставило Верховного мага джен-теп искать помощи у тех, кого он всегда считал ничтожными варварами.

– Бог.

### Глава 9. Вопрос

Вскоре Шептуны выгнали нас с отцом из комнаты. Полагаю, даже безжалостные Советы шпионов заслуживают уединения, узнав, что чужеземный Бог планирует уничтожить их цивилизацию.

Пока я шёл по коридору за отцом, сотни вопросов не давали мне покоя. У отца слишком длинные ноги, поэтому мне приходится бежать неуклюжей трусцой, а поскольку он выше, я должен был вытягивать шею, едва улавливая выражения его лица.

– Как тебе удалось сотворить заклинания в защищённой от чар комнате? – спросил я.

Он бросил на меня слегка удивлённый взгляд.

– После всего, что открылось в покоях Шептунов, ты первым делом спрашиваешь об этом?

– Мне нравится начинать с мелочей, прежде чем перейти к экзистенциальным угрозам божествам и геноциду.

Отец считает остроумные замечания почти такими же отвратительными, как карточные фокусы. На его лице мелькнуло раздражение.

– Поскольку ты склонен щеголять своими умственными способностями, Ке-хелиос, мог бы и сам ответить на этот вопрос.

Я пытался разгадать эту загадку с тех самых пор, как на костяшках его пальцев в покоях Шептунов впервые заиграли красно-янтарные искорки. Защитить материальное пространство от заклинаний проще, чем вы думаете, и за последнюю пару сотен лет королевская служба маршалов превратила такую защиту в нечто вроде искусства.

Поэтому, если вы разбираетесь в предмете, защита от магии не так уж сложна; вот почему маги, подобные моему отцу, не объявляют себя императорами мира и не подчиняют всех своей власти. Значит, у него был только один способ сотворить заклинание в самой безопасной комнате во всём Дароме.

– У тебя там кто-то есть, – сказал я.

Ке-хеопс сносно изобразил человека, совершенно забывшего, о чём шла речь.

– Эм? – буркнул он, сворачивая в другой проход, ведущий к следующей лестнице, поднимающейся из дворцовых подземелий.

– Я почти уверен, что у Шептунов есть способы проверки защиты каждый раз, когда они входят в ту комнату, – продолжал я. – Значит, один из них отключил защиту после того, как они начали собрание.

Я мысленно перебрал всех людей, сидевших за столом.

– Это был верблюд? Нет… Сурикат?

Ке-хеопс наконец остановился, слегка улыбаясь.

– Полагаю, один из них и вправду смахивал на суриката, а у другого, несомненно, была морда верблюда. Предположить, что один из них – лазутчик, тебя, наверное, заставил какой-то трюк аргоси? Может, арта превис?

Вопрос застал меня врасплох. Насколько мне было известно, отец никогда не задумывался о пути аргоси дольше, чем на пять секунд. С его точки зрения, от таких вещей Верховному магу не больше пользы, чем от глубоких знаний о рытье канав или вязании детских чепчиков. То, что за последние годы отец разузнал об аргоси хоть немного, означало, что он начал относиться к ним серьёзно.

– Вообще-то арта локвит.

Он нахмурил брови.

– Я думал, арта локвит – это языки?

– Арта локвит – это красноречие, а не просто языки, – пояснил я. – Один из первых принципов этого таланта заключается в том, что каждое высказывание служит определённой цели. Поэтому, когда кто-то болтает лишнее, например, когда сурикат продолжает упоминать темы, которые уже подняли другие, это значит, что в его намерения входит не выражение своего мнения, а нечто иное.

– По-моему, слишком много предположений.

– Вообще-то нет. Речь его была слишком ровной. Если бы он искренне беспокоился, что остальные за столом не разделяют его тревог, он бы повысил голос, когда стучал по столу. Он что-то скрывал, я уверен. – Я поймал взгляд отца. – Так же, как ты скрываешь сейчас.

Отец посмеялся над этим обвинением.

– И что, согласно твоим маленьким умозаключениям, я скрываю?

Как и большинство людей, гордящихся своей честностью и прямотой, отец был прирождённым интриганом, но никудышным игроком в покер.

– Это самый долгий разговор в нашей жизни, когда ты не называешь меня слабаком, неудачником или предателем нашей семьи. Что тебе от меня нужно, отец?

Ке-хеопс не отвёл глаз. Я задумался – понимает ли он, что смотрит на меня взглядом человека, оценивающего потенциальную угрозу.

– Не здесь, – сказал он и пошёл вверх по лестнице.

Я последовал за ним, но слишком поздно заметил соматические фигуры, которые он составляет наполовину скрытыми в тени руками. Я услышал последний шепчущий слог неизвестного мне заклинания, как только поднялся на верхнюю ступеньку лестницы и обнаружил, что вместо потолка большого зала дворца смотрю в небо, полное звёзд.

Воздух холодил мои щёки, каменные полы под моими сапогами сменились мягким песком. Мой взгляд устремился к далёким огням города. Могучие башни поднимались над его стенами, достигая небес; тени, которые отбрасывали эти башни в свете луны, тянулись к нам.

– Махан Мебаб… – прошептал я. – Столица теократии Берабеска.

– Ты всегда хотел сыграть героя, Ке-хелиос, – произнёс отец. – Теперь я даю тебе прекрасную возможность.

Он показал на город.

– Всё, что тебе нужно сделать, это проскользнуть за те стены и убить Бога, прежде чем он уничтожит всё, что ты любишь.

### Глава 10. Миссия

Трудно не запаниковать, когда все ощущения вопят, что ты в тысяче миль от того места, где, как ты думал, сейчас находишься. Мышцы нижней части тела сжимаются, готовясь к бегству, хотя чувство равновесия подводит. Руки трясутся, язык словно распухает от медного привкуса. Тошнота тоже не слишком веселит.

«Сосредоточься, – велел я себе. – Закрой глаза. Игнорируй внешний мир и доверься внутреннему голосу».

В такие моменты Фериус Перфекс любит повторять: «Дыши в пустоте, малыш».

Я так ненавижу эту фразу, что почти хочу, чтобы она не сработала.

– Хорошая иллюзия, – сказал я наконец, когда бешеный стук в груди начал стихать. – Но тебе следовало чуть лучше поработать над бризом.

Ке-хеопса беспокоила моя критика.

– О чём ты? Заклинание…

Я легонько помахал рукой перед собой.

– В сердце пустыни кожу больше сушит. И давление воздуха в таких низинах должно быть больше, чем в Дароме.

– Восхитительно, – прокомментировал отец. Я почти уверен, что он впервые сказал это своему сыну. – Твой разум должен был сам восполнить такие упущения.

– Не расстраивайся. Я чаще отбивался от магов, владеющих заклинаниями шёлка, чем большинство других людей, – предупредил я.

Я протянул руку за спину. Мои органы чувств настаивали, что там ничего нет, но напряжение мышц руки и предплечья говорило, что я прижат к стене дворца.

– А что будет, если кто-нибудь, идя по коридору, наткнётся на нас?

– Они будут обходить нас, даже не замечая нашего присутствия, – слишком самодовольно ответил отец. – Заклинание вызывает чувство неловкости у всех находящихся поблизости… огромный дискомфорт, который заставит избегать места, где мы стоим.

– Умно, – заметил я.

Отец ненавидит это слово.

– Вообще, это изобретение твоей сестры. Она стала настоящим экспертом в составлении сложных заклинаний. Слегка театрально, конечно, но порой её технология находит своё применение.

Мои уши не упустили слово «театрально». Ке-хеопс не мог смириться с мыслью, что способности дочери превосходят его собственные.

– Тогда, может, лучше послать Ша-маат сделать грязную работу?

Он так крутанул пальцами, что я чуть не упал на землю. Вокруг нас начали появляться фигуры, закутанные в одеяния жителей пустыни, полностью скрывающие лица, за исключением глаз, которые светились религиозным пылом. Половина людей держали мечи с зазубренными клинками под названием казхан. Другие носили на кончиках пальцев тиазхан – острые как бритва стальные когти, пробудившие у меня болезненные воспоминания о давно заживших шрамах на груди и спине.

– Правоверные, – выдохнул я.

– Религиозные фанатики, – пренебрежительно бросил отец, хотя не смог скрыть своей тревоги. – Если бы мы действительно стояли на их землях, они бы уже почувствовали присутствие моей магии. И сейчас охотились бы за нами.

Однажды я уже встречался с правоверными и, если бы не искусное мошенничество Фериус Парфекс – не говоря уж о свирепости Рейчиса, – никогда не пережил бы ту первую встречу. Полагаю, стоит упомянуть, что ответственный за то, что за мной тогда пришли эти сумасшедшие, стоял сейчас рядом со мной.

– У правоверных в духовном арсенале появилось новое оружие, – продолжал Ке-хеопс.

Его пальцы снова шевельнулись, и одетые в льняные одежды воины опали на колени в песок. Они молились вместе в кругу, и кровь начала капать из их глаз и ушей.

– Это что-то вроде… проклятия.

– Проклятия?

Мой народ не верит не только в богов, молитвы и достоинства произведений публичного искусства, но и в проклятия.

Струйки крови, стекая по лицам правоверных, капали на песок, превращаясь в тонкие яркие ручейки, которые скользили к центру круга и сливались в единый алый поток. Струя вздыбилась, с шипением выпуская в воздух алый пар, и устремилась по земле прямо ко мне.

«Не вздрагивай! Это всего лишь иллюзия, так что не вздрагивай!»

Я вздрогнул.

– Мы называем это «Проклятием», – вымолвил Ке-хеопс. – Ни стены, ни заклинания не могут от него защитить. Болезнь, которую оно приносит, медленная, мучительная и неизлечимая.

«Думаю, это объясняет, почему он не хочет посылать на задание любимую дочь».

Ке-хеопс, казалось, угадал, о чём я думаю.

– У тебя есть преимущество, которого нет ни у одного другого мага нашего клана. Правоверные не могут выследить тех, чья магия слишком слаба, чтобы привлечь их внимание. – Он небрежно указал на широкополую шляпу на моей голове. – Серебристые иероглифы на твоей нелепой шляпе также доказали свою эффективность в маскировке от тех, кто ищет немагическими способами.

Это объясняет, почему моя мать упомянула, как трудно ей было высмотреть меня в магическом кристалле. Даже Нифения, довольно талантливая амулетчица, не смогла понять, как работают знаки на моей шляпе.

Одним движением руки Ке-хеопс заставил видения правоверных исчезнуть, оставив нас вдвоём в бескрайней пустыне.

– Что ж, позволь начистоту, – попросил я и показал на мираж светящегося вдалеке города. – Ты хочешь, чтобы я прошёл тысячу миль до Махан Мебаба, избежав встречи с армиями берабесков, визирями и правоверными, а потом ворвался в самый охраняемый в мире храм и убил Бога?

– Да.

– Тогда, по-моему, ты неправильно понял наши отношения, отец.

Я порылся в кармане и протянул ему карты, которые прислала мама.

– Когда в следующий раз увидишь Бене-маат, обязательно верни ей это. Мне они ни к чему.

Мой отец редко теряет дар речи. Он смотрел на карты в моей руке с лицом спокойным, как неподвижная вода, но ярость в его глазах заставила меня потянуться к футлярам с порошками. Шелла предупреждала, что однажды мой бойкий язычок заведёт меня слишком далеко.

«Предки, пусть это будет не сегодня. Я не готов».

Я уже собирался вытащить порошки, когда тыльной стороной руки отец ударил меня так сильно, что я отшатнулся. Когда я ударился о стену, из-за иллюзии пустыни мне показалось, что меня поддерживает сам воздух. Я не мог припомнить, когда в последний раз отец меня бил. Если в твоём распоряжении десятки заклинаний, с помощью которых ты можешь наказать непослушного ребёнка, такая чисто физическая реакция кажется… грубой.

Инстинкты, развившиеся у меня в течение последних трёх лет борьбы с врагами, пытавшимися запугать меня с помощью жестокости, вернули мне арта валар. Я улыбнулся Верховному магу народа джен-теп.

– А сегодня мы будем танцевать, отец?

«Неплохо, – подумал я. – Ты говоришь почти уверенно».

И вновь он застал меня врасплох, хотя на этот раз его слова ранили меня сильнее, чем я ожидал.

– Ты хотя бы представляешь, как сильно Бене-маат тебя любит? Она вырастила тебя, заботилась о тебе, её магия истекала кровью каждый раз, когда она пыталась исцелить тебя от Чёрной Тени.

– А потом она…

– Она совершила ошибку! – закричал отец. – Я совершил ошибку! Ни один родитель не должен видеть, как на лице его ребёнка расцветает Чёрная Тень, зная, что с каждым днём это приближает его к безумию! К безумию, которое овладело твоей бабушкой, сделав её настолько жестокой, что мне пришлось её убить!

Он так сильно сжал губы, что я понял: он сдерживается, чтобы не ударить меня снова.

– Мы совершили ужасную ошибку. С тех пор Бене-маат каждый день искала способы восстановить твои татуировки, даже когда весь Совет нашего клана ей запретил. И после всего этого ты говоришь о ней с таким презрением?

Три года я был изгнанником, на меня охотились наёмные маги и ищейки (некоторых из них послал за моей головой отец), но я никак не думал, что он способен заставить меня ещё и почувствовать свою вину.

Наверное, я ошибался.

– Оставь карты себе, – сказал отец, возвращая их. – Они подарок судьбы. Это возможность для твоей матери поговорить с тобой на… на твоём языке. Ты должен их ценить.

Он ссутулил плечи, чего я никогда раньше не видел. Его гордо очерченные щёки и подбородок, казалось, обрюзгли от такой неподдельной усталости, что, будь у меня сердце подобрее, оно заныло бы от сочувствия. Но я не мог выказать слабость. Слишком часто моя семья манипулировала мной в своих целях.

– Я не стану убивать ради тебя ребёнка, отец.

– Ты сделаешь это не ради меня. Ты сделаешь это ради неё.

Ещё одним движением пальцев он вызвал видение. Королева Джиневра стояла на коленях на земле, в её испуганных глазах отражался силуэт воина-берабеска, занёсшего над ней клинок-казхан.

– Визири приведут свои армии в Даром, и первое, что они сделают, проломив ворота дворца, – обезглавят маленькую девочку, которую ты, похоже, обожаешь гораздо больше, чем собственную семью. Они принесут её останки в дар своему Богу.

Меня пробрал холодный озноб, но я не позволил словам и иллюзиям отца затуманить мой разум.

– Тогда я найду другой способ её защитить. Королева никогда бы не попросила убить ради неё ребёнка. Кроме того – на случай, если ты не заметил – маршалы и Шептуны негативно относятся к тому, что я делаю за них их работу. Как думаешь, почему они заставили Ториан накачать меня и затащить в ту комнату для бессмысленного испытания, зная, что я попытаюсь сбежать, и просто желая посмотреть, смогу ли я…

Последнее слово замерло у меня на губах, когда до меня дошла абсурдность моих слов.

«Вот негодяй!»

Ке-хеопс рассмеялся, заставив изображение Джиневры исчезнуть.

– Для картёжника ты плохо умеешь прятать свою сдачу. Может, однажды тебе стоит научить меня той игре, которая так увлекает игроков… Как она называется? Покер?

Я не обратил внимания на насмешку. Я был слишком занят тем, что заново переживал каждый момент своего пребывания в покоях Шептунов.

– Они знали о Боге берабесков ещё до твоего появления.

Что я несу. Конечно, Шептуны должны были знать или, по крайней мере, подозревать, что в Берабеске происходит что-то серьёзное. У них шпионы на всём континенте. Хотя визири и охотились за иностранными агентами, кое-какие слухи, должно быть, просочились из Махан Мебаба и сделали свидетельства моего отца ещё более ценными.

– Они проверяли не тебя, – сказал я. – Они проверяли меня. Чтобы проникнуть в Берабеск и убить Бога, нужен некто, хорошо разбирающийся в магии, но тот, кого не могут выследить правоверные. Некто с необычайными уловками и мастерством. Некто верный королеве, не дароменский житель… Известный как бывший преступник, от которого легко отречься, когда его схватят, потому что преуспеет он или потерпит неудачу, правоверные не позволят ему уйти из Берабеска живым.

Отец смотрел на меня сверху вниз с чем-то сродни сочувствию.

– Ты выбрал жизнь изгнанника, Ке-хелиос. Путь изгоя. Тебе следовало бы знать, что найдутся те, кто попытается использовать тебя.

«И не все они оказались моими родственниками».

– Королева никогда не одобрит убийство ребёнка, – настаивал я.

– Даже ради спасения собственного народа? Численность берабесков втрое превосходит численность населения Дарома, владений джен-теп и Гитабрии, вместе взятых. Только вздорные религиозные верования берабесков не дают им господствовать на всём континенте. Этот их Бог, настоящий он или нет, объединит их в армию, какой никогда ещё не видел мир. Для визирей берабесков мы, остальные – язычники и богохульники. Берабески уничтожат всё на своём пути.

– Но почему я? – спросил я, чувствуя, что проигрываю спор, и говоря тоном именно такого капризного ребёнка, каким и считал меня отец. – В мире полно обученных шпионов и убийц. Почему я должен быть тем…

– Потому что ты гораздо опаснее любого наёмного убийцы, Ке-хелиос. Ты непредсказуем. Твои враги идут на тебя с мечами и заклинаниями, а ты побеждаешь их с помощью игральных карт и трюков с монетами. Наёмные маги, маги-ищейки, лорд-маги… Все они встретили смерть от твоих рук. В мире, полном убийц и обманщиков, ты постоянно находишь способы выжить, извлекаешь знания из каждого столкновения, учишься, чтобы стать ещё опаснее для своих врагов, и всё это с помощью простого заклинания дыхания и взрывающихся порошков.

Отец стиснул моё плечо, но взгляд его сделался странно нежным.

– Возможно, это не входило в твои намерения, сынок, но ты превратился в самого грозного убийцу на континенте.

К сожалению, это были самые лестные слова, какие когда-либо говорил мне отец.

Ке-хеопс сотворил заклинание, и пустыня исчезла, оставив нас стоять в большом зале дворца в окружении дворян и придворных, занимающихся своими делами и совершенно не подозревающих о событиях, которые вскоре ворвутся в их жизнь.

Отец повернулся, чтобы оставить меня, и приостановился только для того, чтобы спросить:

– Кто, кроме обманщика, может надеяться убить Бога?

### Глава 11. Долг

Должность королевского наставника даёт ряд привилегий, немногие из которых соответствуют столь пышно звучащему титулу. Например, в Liberas Mandat. В переводе с дароменского «Мандат свободного правления». Упоминается тот факт, что наставника нельзя осудить за какое-либо преступление без согласия четырёх пятых королевского двора. Ведь монарх, который может посадить своих учителей под замок за то, что те задают домашние задания, не приносит империи большой пользы. Конечно, это никогда не мешало маршалам меня арестовывать (как любит отмечать Ториан Либри, арест отличается от привлечения меня к судебной ответственности) каждый раз, когда я их злил.

Соответственно, Consovi Mandat дарует королевскому наставнику право на аудиенцию у королевы по первому требованию, но технически не мешает дюжине маршалов поприветствовать указанного наставника за пределами тронного зала и дать понять, что его изобьют до полусмерти, если он неразумно решит воспользоваться своей прерогативой прямо сейчас.

Конечно, я понимал логику происходящего. То, что замышляли Шептуны – не говоря уж о моём отце, – дипломатическое преступление грандиозных масштабов. Если королева никогда не услышит о плане убийства Бога Берабеска, империи будет гораздо легче отрицать свою вину. Вот почему спустя час я обнаружил, что тащусь по верхней галерее, которая вела к помещениям, неофициально именуемым крылом наставников. Там находились мои личные покои – единственная привилегия, соответствующая репутации.

У королевы, по последним подсчётам, было семь наставников. В математике, в философии, в естественных науках, политике, истории, литературе и, конечно же, по играм в карты. На самом деле первую шестёрку можно не принимать в расчёт; умение играть в покер достаточно хорошо выручает в большинстве ситуаций.

За исключением тех случаев, когда ваши политические враги гораздо лучше вас разбираются в покере.

– И что тут за никчёмный, вшивый…

– Ты уже это говорила, – сообщил я Ториан Либри.

Она стояла, прислонясь к перилам галереи, нависающей над нижними этажами, и лёгкая улыбка на её губах дала мне понять: не будет никаких слезливых извинений за то, что меня отравили.

– Ты не дал мне закончить. Я собиралась добавить ещё несколько комплиментов к моему списку.

– Почему бы тебе не перечислить их в письме? – предложил я, проходя мимо. – А потом сделай мне одолжение и сожги его.

После этого сразу несколько вещей пошли наперекосяк, в основном связанные с рефлексами. Ториан, не привыкшая, чтобы от неё так небрежно отмахивались, схватила меня за руку.

– А ну, подожди секунду, чёрт тебя побери!

В последнее время меня хватали многие люди. Наверное, у меня было слишком много столкновений со смертью вперемешку со слишком скудными часами сна, поэтому я действовал скорее инстинктивно, чем обдуманно. Я развернулся к Ториан лицом, положил руку на её предплечье и вонзил пальцы в сгиб её локтя. Там есть группа нервов, которые болят, как семь вопящих демонов, если попадаешь в нужное место. Ториан вздрогнула.

– Дьявол! – выругался я. – Извини, я не хотел…

Проблема рефлексов в том, что они есть и у других. Ториан всего лишь сердито зыркнула, занося левый кулак, но не поднырни я под него, мне достался бы удар такой силы, что вырубил бы меня. Выпрямившись, я попытался оставить между нами некоторую дистанцию, оттолкнув лейтенанта. Но Ториан была слишком быстра и повернулась боком, от чего мои руки скользнули мимо. Она тут же повернулась ко мне, схватила меня, прижав мои руки к своим бокам. С самой мерзкой ухмылкой, какую я когда-либо видел, она откинулась назад и боднула меня в переносицу.

Кстати, мне очень нравится мой нос. Обычно я не трублю о нём, но он прямой, совершенно пропорциональный и, как ни странно, его никогда не ломали.

Я повернул голову вправо, чтобы лоб Ториан врезался в мою ключицу. Прежде чем та успела сделать вторую попытку, я скрестил руки за её спиной. Мы боролись за рычаги давления, и у меня возникло неприятное подозрение, что мы смахиваем на пару очень пьяных и неумелых танцоров, пытающихся уловить ритм музыки.

– Вы, ребята, можете проделывать такое в одежде? – спросил свистящий голос позади.

– Мы дерёмся, – ответил я. Моё желание не быть избитым до полусмерти перевесило смущение от того, что Рейчис видит нас в такой позе.

– О, когда мы начнём драться, картёжник, ты это поймёшь, – прорычала Ториан мне в плечо.

Она пару раз неуверенно попробовала ударить меня коленями по бёдрам. Профи не целят в пах, который и мужчины, и женщины инстинктивно защищают. Но есть место на внутренней стороне бедра, удар по которому может вызвать такую же сильную боль, а в придачу парализовать ногу.

– Перемирие? – предположил я, едва увернувшись после третьей её попытки.

Мышцы Ториан на секунду напряглись ещё сильнее. Я подумал, она собирается бросить меня через бедро, но в конце концов она расслабилась и сказала:

– Мир.

Мы оба отступили. Я тут же пригнулся – на случай, если она собирается ещё раз ударить меня наотмашь. Наверное, я выглядел глупо, но у меня было не то настроение, чтобы ей доверять.

– Вы уже закончили спариваться? – вежливо осведомился Рейчис.

– Спаривание выглядит по-другому.

Ториан подмигнула.

– Может, ты спариваешься неправильно.

Резонно было бы подумать, что после денька, который сегодня мне выдался, я в последнюю очередь стану краснеть, как какой-нибудь деревенщина, впервые забравшийся на сеновал, но так уж вышло.

Ториан, как ни странно, очаровало моё смущение.

– Знаешь, что мне в тебе нравится, меткий маг? У такого безрассудного, безответственного, невообразимо неуклюжего карточного шулера, – она протянула руку и нежно ущипнула меня за щёку, – есть очень милый белкокот.

Она повернула мою голову за подбородок, чтобы я посмотрел назад. В коридоре на задних лапах сидел Рейчис в пурпурной бархатной шляпе гитабрийского купца; шляпа на несколько размеров была больше его пушистой головы.

– Ты выглядишь по-идиотски, – заметил я.

Ториан прошла мимо.

– Не слушай его, господин белкокот.

Она наклонилась и восхищённо посмотрела на него. Ториан – одна из немногих людей во дворце, кроме королевы, которые признают, что Рейчис на самом деле разумен, тогда как остальные считают меня сумасшедшим, поскольку я верю, будто он со мной говорит.

– Ты, – сказала Рейчису Ториан, помахав пальцем перед его мордой, – выглядишь просто потрясающе. Думаю, тебе надо носить эту шляпку как можно чаще. Особенно когда вы с картёжником наносите визит королеве.

– Такие холосенькие… – промямлил Рейчис, склонив голову набок и заглянув ей в глаза.

Он сунул лапу в рот и вытащил то, что блестело даже в тусклом свете галереи.

– Что же ты такое притащил, парнишка? – спросила Ториан и протянула руку, чтобы взять предмет из его лапы.

Хотя я на неё злился, последняя крупица рыцарства во мне возобладала.

– Не надо! – предупредил я, пытаясь предупредить Ториан, пока она не лишилась пальцев.

Даже не оглянувшись, она оттолкнула мою руку и протянула ладонь к белкокоту. Рейчис, предавая все инстинкты своего вида, вложил сверкающий синий камень в руку Ториан.

– Сапфир? – поинтересовалась она, поднося его к свету.

– Он ей нравится? – просвистел Рейчис. – Спроси, нравится ли он ей.

– Ты болван, – бросил я.

Ториан ухмыльнулась.

– Завидуешь?

Я и вправду завидовал.

– Конечно, нет, он постоянно приносит мне такие штуки, – соврал я.

Ничего подобного белкокот мне не приносит.

Ториан протянула свободную руку и почесала Рейчиса под подбородком.

Он ненавидит, когда так делают.

– О да… – проворковал он.

– Ты ставишь нас в неловкое положение, – сообщил я ему.

Кроме того, белкокоты не воркуют.

– Она не так уж плоха, – промурлыкал он, приподнимая подбородок, чтобы его почесали ещё раз. – Знаешь, что бы я сделал на твоём месте?

– Снял бы брюки и станцевал для неё?

Ториан выглядела такой шокированной, что на краткую секунду я готов был поклясться: на её щеках проступил румянец. Она повернулась ко мне лицом и пригляделась к сапфиру.

– Как думаешь? Хорошая замена на случай, если мне она когда-нибудь понадобится?

Забавно, какой обезоруживающей может быть великолепная улыбка. На самом деле она не должна срабатывать. Между красотой и порядочностью нет никакой связи. Во всяком случае, за последнее время я заметил отчётливую инверсию корреляции. И всё же в нас есть нечто, из-за чего нас влечёт к красоте – стремление, которое порой (особенно в случаях вроде этого) кажется таким же сильным, как Чёрная Тень.

– Не надо, – сказал я.

– Что «не надо»? – спросила Ториан.

– Я слышал, как твоя мать говорила, что в детстве ты училась очаровывать змей. Полагаю, ты просто практиковалась, чтобы позже очаровывать людей, не так ли?

Она пожала плечами. Даже пожатие было подкупающим.

– Не знаю. А у меня получается?

– Будем надеяться, что нет. Последние два человека, которые меня соблазнили, умерли.

Она сделала ко мне полшажка и, слегка приоткрыв губы, тихо сказала:

– Думаю, мне придётся положиться на свою маршальскую магию, чтобы держать тебя в напряжении.

Не сводя с неё глаз, я сказал:

– Убери нож обратно в карман, Ториан.

У неё в руках и вправду было оружие? Этого я не мог знать. Сам я, конечно, прятал в рукаве одну из стальных карт, а в ладони другой руки – монету кастрадази, ту, что я люблю называть «жало».

Её улыбка сделалась шире. Ториан шагнула назад, не показывая ножа, который, как я теперь не сомневался, она прятала.

И тут я понял ужасную правду: Ториан всё это нравилось – угрозы, опасность, драки. Думаю, и мне бы они нравились, веди я другую жизнь. Но год назад я убил женщину, с которой впервые занимался любовью, спустя всего несколько дней после того, как злобный мерзавец по имени Пленитель овладел мной и чуть не заставил меня…

– Эй, – прошептала Ториан с неожиданным участием в глазах. – Мне очень жаль. Я не хотела…

Жалость в её глазах была для меня невыносима.

– Возвращайся к своим боссам, Ториан. Скажи им, что меня не интересует убийство какого-то бедного ребёнка, который, вероятно, не больше Бог, чем я.

Когда Ториан снова заговорила, в её голосе сквозило раздражение.

– Они мне не боссы. Я, как и ты, работаю на королеву Джиневру. Я, как и ты, предана ей.

– Так вот почему ты приказываешь маршалам помешать мне с ней увидеться?

Она застонала.

– Ну конечно, идиот! Я всё время пытаюсь сделать так, чтобы ты понял: защищать Джиневру – моя работа!

– Тогда, может, именно ты должна пойти и напасть ради неё на чужеземного Бога?

Ториан снова схватила меня за руку, доказав, что её нисколько не беспокоит возможность ещё одной физической стычки.

– Думаешь, я этого не предлагала? Думаешь, я не умоляла Шептунов позволить мне сделать всё, что требуется?

В её голосе звучала мучительная искренность, заставившая меня замереть. Потом я отстранился.

– Ты самый знаменитый маршал во всём Дароме, – сказал я наконец. – Берабески поймут, что ты работаешь на империю.

Она кивнула.

– Это работа для изгоя, – выпалил я.

Она снова кивнула.

Я отвернулся от неё, не желая, чтобы она увидела слёзы в уголках моих глаз.

Я всегда плачу после драки, когда угроза смерти приходит и уходит. Тот лорд-маг из таверны легко мог заставить меня хныкать в постели даже в удачный день. Я оказался не готов к тому, что всего несколько часов спустя меня едва не казнила тёмная группа маршалов и шпионов. Но, если быть честным с самим собой, у меня навернулись на глаза слёзы не из-за двух упомянутых происшествий.

– Она знает? – спросил я. – Она согласна с этим… планом?

Ториан была любезна и не стала изображать неведение.

– Она королева, Келлен.

– Это не ответ.

Мягкое эхо шагов Ториан последовало за ней по коридору, когда она сказала:

– Я подумаю над этим.

### Глава 12. Посланник

– И что теперь? – спросил Рейчис, прыгая рядом со мной.

«Наверное, рыдания и стоны без конца», – подумал я, но вслух этого не сказал.

Белкокоты не славятся склонностью к безутешной меланхолии.

– Очень долгая ванна, – ответил я. – Вслед за тем мы очистим королевские склады от сдобного печенья, а после выясним, действительно ли королева, которой мы согласились служить, такая, какой мы её считали.

Он вскарабкался по моей ноге и спине и устроился у меня на плече.

– Ты имеешь в виду, потому что не хочет ждать, пока появится орда религиозных психов и отрубит ей голову? Как думаешь, для чего она тебя наняла? Чтобы ты играл с ней в карты раз в неделю и пил чай?

Так и знал, что Рейчис встанет на сторону Ториан.

Но, по правде говоря, с тех пор, как я поступил на службу к королеве, в моей жизни стало гораздо меньше конфликтов, чем в те дни, когда я был вне закона. Да, в самом начале моей службы случился дворцовый переворот, но с тех пор – не считая нескольких недель наблюдения за тем, как участников заговора ведут на виселицу, в тюрьму или, в редких случаях, милуют, – всё превратилось в восхитительно скучную рутину.

Раз в неделю я играл с Джиневрой в карты. Иногда в обычные игры, иногда она намекала на заботившие её политические или военные вопросы, и тогда мы переходили к играм аргоси, назначая людям или проблемам отдельные карты, раскладывая их по-разному и извлекая всё, что можно, из получившихся узоров.

Когда я не выполнял обязанности наставника в картах, я немного шпионил здесь и там. Иностранные дипломаты часто пытались меня подкупить, чтобы убедить королеву согласиться на ту или иную просьбу. Я использовал эти не слишком утончённые беседы, чтобы по возможности разузнать об их истинных намерениях. Иногда, поздно вечером, мы с Рейчисом наносили тем людям короткий визит, чтобы проверить, не удастся ли убедить их пересмотреть свои планы.

В остальное время я ловил слухи о Фериус, не теряя надежды, что она проедет через земли Дарома, принеся с собой какое-нибудь бедствие, которое подскажет мне, где она сейчас. Я ужасно по ней скучал.

«Скучать по людям – не путь аргоси, – сказала бы она мне своим раздражающе протяжным голосом жителя приграничья. – Нельзя идти своим путём, если ты всё время оглядываешься».

Но я мог. Я всё время оглядывался. Видел её ухмылку, когда она вытаскивает курительную соломинку из-под жилета. Слышал её голос, когда она выдаёт новую часть лирической мудрости аргоси, в данный момент не имеющую смысла, но в конечном итоге спасающую мне жизнь.

Но больше всего мне не хватало того, что она помогала мне видеть мир иначе.

«Что бы ты посоветовала сделать теперь, Фериус? Я поклялся защищать королеву. Проще всего было бы пойти и убить этого так называемого Бога-короля, наколдованного берабесками. Помешать их народу и армии объединиться и развязать войну, которая, скорее всего, уничтожит половину континента. Разве это не Путь Грома?»

В любой конкретной ситуации аргоси рассматривают четыре пути: «Будь подобен воде, текущей вокруг конфликта». «Следуй за ветром, позволяя ему нести тебя туда, куда тебе нужно». «Стой твёрдо, как камень, держась того, что, как ты знаешь, – правда». Или «Ударяй, как гром, без колебаний, без угрызений совести».

Фериус никогда не была большой поклонницей Пути Грома.

Я подошёл к двустворчатой двери, ведущей в ванную комнату в крыле для учителей. Королевские наставники играют важную роль в Дароме, особенно когда монарху всего двенадцать лет. Поэтому в каждой из наших комнат была собственная ванная, но Рейчис предпочитал эти, с разнообразными приспособлениями для купания и изящно расставленными тарелками с печеньем.

– Как думаешь, ты сможешь помыться сам или попросить прислугу прийти и потереть тебе спинку? – спросил я.

Обычно белкокоты ненавидят людей; Рейчис мало кому позволит к себе прикоснуться, не заставив заплатить за это пальцем или, возможно, глазным яблоком. Но у него развилась извращённая любовь к баловству.

– Ну? – спросил я. – Так что же?

Только тут я уловил тихий, рокочущий храп, доносящийся с моего плеча.

– Рейчис?

Я поднял его, чтобы посмотреть, что происходит. Он приоткрыл глаза, посмотрел на меня мутным, невидящим взглядом – и снова заснул.

«Вот чёрт!»

Рейчис – крутой маленький поганец, но он уязвим для магии шёлка джен-теп. Те маги, которые о нём знают, обязательно начнут с заклинания сна, чтобы первым делом вывести его из игры. Вот почему я не взял его с собой в таверну, чтобы разобраться с лорд-магом. Тот парень слишком много о нас знал. Серебристые иероглифы на моей шляпе жителя приграничья защищали меня, но Рейчис всё время провалялся бы без сознания. Я не хотел ставить его в неловкое положение.

Я осторожно опустил его на пол перед дверью в ванную. Расстегнул стальные застёжки на футлярах, висящих слева и справа на поясе, и сунул в них руки, чтобы вынуть по щепотке красного и чёрного порошков.

– Ты вполне можешь показаться, – предложил я. – Прошло уже несколько часов с тех пор, как я кого-то убил, а люди давали мне множество причин желать им смерти.

Никто не ответил. Ванны находятся всего в нескольких дверях от моих покоев, значит, кто-то, вероятно, поджидает меня в моей комнате. В покоях есть защита, как и в большинстве комнат дворца. Некоторые заклинания могут её обойти, но большинство форм агрессивной магии не сработают.

Я бесшумно двинулся по коридору к своей комнате; от порошков, которые я держал в руках, у меня уже начинала чесаться кожа.

– Последний шанс, – выпалил я. – Шелла, если это ты…

Я увидел, как мерцающие следы маскирующих чар перед самой моей дверью стали распадаться. Я узнал почерк.

– Чёрт побери, Шелла! – выругался я прежде, чем она начала появляться. – Ты обещала, что больше не будешь этого делать. Может, он для тебя просто некхек, но Рейчис – мой деловой партнёр, и ты не имеешь права…

Я замолчал, когда маскирующие чары рассеялись и передо мной предстала Ша-маат из дома Ке, посол джен-теп при дароменском дворе. Я часто задавался вопросом, сколько часов моя младшая сестра проводит перед зеркалом перед каждой нашей встречей, тщательно укладывая светлые локоны, целую вечность выбирая платье, идеально подходящее к месту, где она будет стоять, когда появится, и к освещению именно в это время суток.

Сейчас она сидела, прижавшись к двери в мою комнату, простое чёрное платье некрасиво обтягивало её, золотистые волосы рассыпались по лицу. Я не видел её глаз, но по всхлипываниям понял, что развеиваются остатки маскировки и глаза тоже становятся различимыми.

– Шелла?

Она повернулась ко мне лицом. Маска горя и отчаяния была настолько чужда её чертам, что, клянусь, на мгновение я даже усомнился, что это она.

Я присел на корточки рядом, ища рану, признаки того, что на неё напали, магическим или иным способом.

– Шелла, в чём дело? Что с тобой случилось?

Слова вырвались у неё прерывистым, надрывным криком, таким жалким, что мне пришлось подождать, пока она их повторит, прежде чем я понял, что она сказала.

– Мама умерла.

### Глава 13. Агент

Как только вы понимаете, что попали в засаду, ваше тело делает всё возможное, чтобы вас защитить. Мышцы живота сжимаются, готовясь к первому удару, руки поднимаются, чтобы прикрыть шею. Разум избавляется от всех мыслей, предположений и догадок, оставляя только два решения: царапаться или съёжиться. Это, по большому счёту, полезный инстинкт, призванный сохранить вам жизнь. Проблема возникает, когда на самом деле вы вовсе не попали в засаду.

Даже если ощущения говорят, что вы в неё попали.

– Что ты сказала? – спросил я, наверное, в третий раз.

Шелла всё ещё сидела, прислонившись к дверям в мои покои. Несмотря на её слёзы, я видел: она боится, как бы я не лишился рассудка.

– Бене-маат больше нет. Наша мать умерла.

Я никак не мог совладать с дыханием. Мои руки – обычно твёрдые в моменты опасности, благодаря обширной практике метания порошков в бою – дрожали так сильно, что только с третьей попытки я залез в карман и вытащил тринадцать карт.

– Она не может быть мертва! Она дала мне их только сегодня! Она…

Шелла попыталась схватить меня за руку, но у меня были рефлексы человека, ожидающего нападения. Я отдёрнул руку, и карты взлетели в воздух, призвав то заклинание, которое наложила на них Бене-маат. И стоило им упасть на пол, как они начали скользить на нужные позиции, окружая меня кольцом.

– Она послала тебе эти карты несколько недель назад, – сказала Шелла. – До того, как…

– Замолчи, пожалуйста! – взмолился я.

У меня раскалывалась голова. Вопросы возникали снова и снова, они мелькали так быстро, что не было времени задать один, прежде чем появлялся другой. Я даже не мог облечь их в слова, они больше походили на картинки… На символы, мелькающие передо мной, каждый из которых представлял собой пробел в моих знаниях. Внезапный зуд в левом глазу заставил меня снова и снова моргать; потом кожа вокруг глаза натянулась, как будто кто-то её щипал. Я почувствовал, как метки моей Чёрной Тени медленно вращаются, словно диски кодового замка.

– Брат, что с тобой происходит?

Голос Шеллы был далёким, приглушённым эхом, менявшим высоту звука, как ветер, летящий через каньон.

«Энигматизм», – поняла некая более здравомыслящая часть меня, когда отметины вокруг моего левого глаза изогнулись и повернулись.

Некоторое время назад я отправился в Аббатство Теней в поисках способа избавиться от Чёрной Тени. Там я повстречался с десятками других людей с такой же болезнью и выяснил: существует очень много форм Чёрной Тени, и кое-какими можно пользоваться почти как магией. Моя Чёрная Тень, конечно, отличалась от прочих, потому что была неестественного происхождения: моя бабушка обручила меня с Тенью, когда я был ребёнком.

Одним из побочных эффектов моих отметин является то, что я стал энигматистом – тем, кто может заглянуть в чужие тайны. Но вот в чём проблема: энигматизм срабатывает только тогда, когда я знаю, какой именно вопрос нужно задать, а это намного сложнее, чем кажется.

Даже в хаосе вопросов, проносящихся в моём мозгу, другие голоса щекотали задворки моего сознания. Воспоминания. Эхо.

Первое было эхом материнского голоса: «Прости, что приходится так неуклюже с тобой общаться, но я не смогла как следует воссоздать чудесное заклинание твоей сестры для дальней связи».

Но почему? Бене-маат была одним из самых совершенных магов нашего клана. Даже если она не смогла воспроизвести то конкретное заклинание Шеллы, зачем было трудиться, закладывая в карты сообщения, вместо того чтобы связаться со мной каким-нибудь другим способом или явиться в Даром лично?

Я вообразил щелчок, когда почувствовал, как первое кольцо меток моей Чёрной Тени разомкнулось.

Ещё одно воспоминание, на этот раз о Ке-хеопсе в покоях Шептунов… «Сведения, которые я привёз, очень дорого обошлись моему народу. Мой… эмиссар погиб, выполняя эту миссию».

Мгновенная пауза, запинка в последний миг при смене слов. Отец никогда не спотыкался на словах.

Щёлк.

– Бене-маат была эмиссаром, – сказал я вслух. – Это она принесла весть о Боге из земель Берабеска.

Голос Шеллы донёсся до меня далёким шёпотом, что смягчило настойчивость её слов.

– Брат, что бы ты ни делал, остановись! Твой глаз чернеет изнутри!

Но была ещё одна, заключительная, часть, и я снова услышал, как говорит отец – всего несколько часов назад внутри иллюзии пустыни, которую он создал для меня: «У правоверных в духовном арсенале появилось новое оружие… Это что-то вроде… проклятия».

Щёлк.

Последняя из отметин вокруг моего левого глаза изогнулась, и я кувырком полетел в страну Теней.

Коридоры дворца исчезли. Знакомые виды, звуки, запахи – всё исчезло. Шелла исчезла тоже. Вместо них появилось царство Чёрной Тени: небо над головой, вырезанное из эбенового дерева, земля подо мной – из оникса. Всё было чёрным, и всё-таки я совершенно ясно видел каждую деталь окружающего пейзажа.

И вскоре пожалел, что могу это видеть.

Бене-маат скачет галопом по тенистой пустыне. Её лошадь ранена, вся в порезах от казханских клинков и лезвий тиазханов преследующих её правоверных. Лошадь спотыкается, падает. Мама бежит, прихрамывая, к границе. Там кто-то есть, кто помогает ей, но я их не вижу. Почему? Почему они скрыты от меня?

«Ты не задал правильного вопроса, чтобы получить ответ», – говорит другой голос. Он мне знаком, хотя я не узнаю, кто это сказал.

Видение меняется. Правоверные берабески прекращают преследование. Песчаная буря бушует повсюду, не давая им продолжить погоню. Они собираются в кружок и…

Один из них снимает льняную одежду, разматывает её длинные полосы, пока не остаётся полностью обнажённым. Он ложится на землю в кругу остальных. Те, что с лезвиями тиазханов на пальцах, начинают вырезать слова на его груди, руках, ногах, лице. Его стоны боли заглушаются молитвами, которые поют его товарищи. Кровь сочится из слов, начертанных на его плоти, но берабески продолжают вырезать всё новые и новые слова, и постепенно его тело становится чем-то вроде алого писания.

Где-то вопит моя мать.

«Ни стены, ни заклинания не могут защитить его жертв, – сказал отец. – Болезнь, которую оно приносит, медленная, мучительная и совершенно неизлечимая».

Время идёт вперёд: не могу сказать, прошли дни, недели или месяцы. Сцена меняется, и я оказываюсь в знакомом месте. В том, которое я не видел более двух лет и которое заставляет меня испытывать такие страдания, на какие, как я думал, уже не способен. Это мой дом.

Бене-маат идёт по коридору. Она прекрасна, как всегда, её грация передаёт силу, которой нет больше ни у кого. Но что-то с ней не так. Что-то неестественное в её походке, она идёт слишком медленно, пытаясь заставить себя шагать более плавно и ровно. Ваза на соседнем столе падает и разбивается. Её босая нога наступает на осколок. Бене-маат вздрагивает, и только тут я понимаю, что у неё есть дюжина других крошечных, невидимых ран.

У неё растяжение запястья – она всего лишь потянулась за книгой на высокую полку; небольшой порез на ключице, появившийся ниоткуда, но теперь воспалённый, не желающий заживать, сколько бы заклинаний она ни произносила; когда она проходила мимо костра, пламя затрещало, и горящий уголёк обжёг тыльную сторону её руки.

Бесконечный поток несчастных случаев, нарастающая волна необъяснимых бед, которые рвут на части её волю. Теперь у неё проблемы с тем, чтобы воспользоваться магией шёлка. Перед этим погасла её татуировка железа. Частица за частицей крошечные недуги разрушают её.

– Брат, пожалуйста, – слышу я голос Шеллы.

Отметины вокруг моего глаза медленно закрываются, но сперва проклинают меня ещё одним видением.

Мать стоит перед зеркалом, накладывая мазь на порез на ключице, но видит что-то под ним. Она распахивает верхнюю часть своего одеяния. На её коже на языке берабесков вырезано слово. Шрам выглядит старым, почти зажившим, но вчера его не было.

Чёрное солнце за окном поднимается и опускается, поднимается и опускается. Всякий раз оно возвращает меня к Бене-маат, стоящей перед зеркалом, видящей новое слово, начертанное шрамами на холсте её тела: каждое слово связано с новым несчастным случаем, новой бедой, неумолимо приближающей её конец.

«Проклятие» – так назвал это мой отец.

Я пытаюсь закрыть глаза, чтобы не видеть маму такой, но последние следы энигматизма открывают мне весь текст целиком. Я лишь немного знаю по-берабесски, но умею читать достаточно, чтобы понять: тонкие линии сами собой медленно вырезающиеся на теле моей матери, – слова радости. Благочестия. Молитвы.

Мир Теней исчез, и я снова очутился в дароменском дворце, у дверей своих покоев. Сестра обнимала меня, чтобы я не упал.

– Он её убил, – произнес я вслух. – Правоверные швырнули Проклятие, но они лишь призвали его силу. Они сделали это ради него.

– Кого? – спросила Шелла.

– Бога.

## Город мечты

Дом – это чувства. Воспоминание о тёплой постели. Голоса твоих родителей, зовущих тебя завтракать. Дом – это не крыша и не четыре стены. Это вообще не место.

Может, именно поэтому его так трудно снова найти, если ты отсутствовал слишком долго.

### Глава 14. Приступы гнева

Караван экипажей и повозок с припасами, растянувшийся на милю, а также сотни верховых солдат, слуг и дипломатов двигались по сверкающей западной имперской дороге со всем изяществом бронированного червя, скользящего по грязи. Каждый медленный шаг моей лошади напоминал о том, что я приближаюсь к дому, из которого давным-давно сбежал и куда поклялся никогда не возвращаться.

Дорога от столицы Дарома, до Оатас Джан-Ксана, города, где я родился, занимает девятнадцать дней. Совсем немного, если забыть о том, что до первого дня рождения Бога осталось всего несколько недель, а празднества в его честь включают в себя объявление войны. Так почему же королева, не говоря уж о Шептунах, медлила, неужели только чтобы присутствовать на похоронах женщины, с которой никогда даже не встречалась?

– Мило, тебе не кажется? – спросила Шелла, придержав лошадь, чтобы подъехать ближе ко мне.

Я оставался в хвосте каравана, предпочитая избегать сердитых взглядов и приглушённых угроз магов из свиты моего отца. Королева постоянно проводила частные собрания в своём экипаже, и её советники – в число которых в эти дни всегда входил по крайней мере один Шептун – отлично справлялись с тем, чтобы меня к ней не подпускать.

– Мило? – переспросил я.

Шелла показала на бесконечную вереницу лошадей и повозок впереди.

– Империя почтила память нашей матери, отправив большую делегацию.

Мне было интересно, действительно ли она в это верит. Чрезвычайно проницательная и смыслящая в политике и интригах, моя сестра всегда слепла, когда дело касалось нашей семьи. Может, именно поэтому она не смогла понять очевидного: никто не приводит столько генералов и конницы, чтобы отдать дань уважения жене незначительного иностранного государя. Такое множество военных собирают лишь потому, что это удобный способ перебросить несколько элитных подразделений поближе к границе Берабеска, не вызывая подозрений.

То была первая причина, по которой королева Дарома была готова потратить столько драгоценного времени, хотя день рождения Бога-ребёнка Берабеска быстро приближался. Вторая причина сводилась к простой арифметике: Оатас Джан-Ксан находится всего в одиннадцати днях езды на быстром коне от Махан Мебаба, столицы берабессксой теократии. К тому времени, как мы предадим мою мать земле, мне придётся либо впервые совершить убийство по политическим мотивам, либо сидеть сложа руки и смотреть, как весь континент катится прямиком в ад.

– Брат? – окликнула Шелла.

Я показал на Рейчиса, который свернулся калачиком. Через минуту-другую он издаст рокочущий длинный храп (позже он будет отрицать, что храпел) и начнёт пукать, чем будет чрезмерно гордиться.

– Каждый раз, объявляясь, ты усыпляешь моего делового партнёра. Он терпеть этого не может.

Шелла возвела глаза к небу.

– Думаешь, я трачу магию шёлка на некхека?

– Эти существа предпочитают термин «белкокот», – сообщил я. – Почему он превращается в глупое животное всякий раз, когда ты появляешься?

– Ответ будет несколько… сложным.

Сестра привыкла забывать, что в те годы, когда мы были посвящёнными, я учился магии так же прилежно, как и она. Я овладел всеми вербальными заклинаниями, получил выдающиеся знания об эзотерической геометрии, и никто не мог сложить сложные соматические формы точнее меня. Честное слово, я был настолько же искусен в магическом мастерстве, как и любой лорд-маг нашего клана. За исключением… Ну, вы знаете, той части, которая касалась реальной магии.

Шелла заметила выражение моего лица и вздохнула.

– Прекрасно. Помнишь заклинания, которые ты умолял меня сотворить, чтобы сохранить жизнь некхеку, когда тот, раненный, остался в пустыне, а тебя держали в плену в Аббатстве Теней? Эти заклинания требовали использования магии железа и связывающих кровь чар… И я не смогла потом полностью их удалить.

– Поэтому каждый раз, когда ты оказываешься рядом с ним…

Шелла посмотрела на спящего белкокота.

– По-моему, разновидность магической спячки. – Она подняла руку, демонстрируя мне, что её татуировка крови мерцает. – Часть моих сил истощилась, когда силы маленького грязного монстра восстановились.

Я навострил уши, услышав нехарактерную нотку нежности в словах «грязный маленький монстр».

– Ой, сестра… неужели ты питаешь слабость к грязному некхеку?

Её щёки порозовели.

– Не говори глупостей. Он отвратителен. Гнусен. Жаден. Развратен…

Она прервала перечисление его пороков и пустила свою лошадь ближе к моей. Потом нерешительно протянула руку, чтобы коснуться шерсти Рейчиса.

– Но я рада, что ты нашёл его, брат. Мне ненавистна мысль о том, что ты один.

Неожиданное и удивительно сострадательное чувство было подобно тёплому ветерку, который овеял нас обоих. Я сосчитал несколько секунд, пока сестра всё не испортила.

– Вот почему…

Четыре секунды, если вам интересно.

– …когда эта ужасная история с берабесками закончится, ты должен вернуться в свою семью. Перестань изображать ожесточённого изгоя и займи законное место защитника нашего дома.

Я гордился тем, что у меня всегда есть остроумный ответ, когда Шелла заговаривает о моём возвращении в клан, но она прервала меня, прежде чем я смог придумать ещё один.

– Я не шучу, брат. Я уже несколько месяцев веду переговоры с отцом и Советом лорд-магов. Они простят твои преступления.

– Очень великодушно, сестра, но я ещё не решил, готов ли я простить их преступления. Так почему их предложения должны меня заботить?

Самодовольный взгляд Шеллы дал знать, что я её прервал, прежде чем она договорила.

– Потому что ты не единственный изгой, которого они готовы простить.

Вот это застало меня врасплох.

– Нифения? – спросил я.

– Неф-ария, – поправила сестра. – Да, брат, твоя девочка-мышка тоже может вернуться домой. С неё будет снято обвинение за убийство её отца.

То была первая настоящая уступка, которую Шелла сделала в наших непрекращающихся дебатах. Она презирала Нифению по причинам, которых я никогда не понимал. Чувства Шеллы, как меня уверяли, были взаимными. Я не видел Неф больше года, с тех пор, как она пришла, чтобы спасти меня из Аббатства Теней, и вернула мне Рейчиса. Радость, которую я испытал, увидев её в тот день, приглушило смятение во время нашего расставания.

«Я думаю, что люблю тебя, Келлен, но не буду знать наверняка, пока не встречу мужчину, которым ты однажды станешь, устав наконец быть мальчиком, которым некогда был».

Как может что-то, настолько обидное, быть в то же время вдохновляющим?

Шелла неправильно поняла мой неуверенный взгляд.

– Я предлагаю тебе жизнь, брат. Настоящую жизнь. А не странную сказку, в которой, похоже, ты хочешь сыграть роль.

Я кивком показал вперёд – туда, где примерно в полумиле от нас по имперской дороге катила карета королевы; Джиневра обсуждала важные государственные дела почти со всеми, кроме меня.

– У меня уже есть работа, спасибо.

Шелла бросила на меня один из тех властных, осуждающих взглядов, на которые способны только младшие сёстры.

– Твои навыки – да, я признаю, что у тебя есть навыки, брат, – принадлежат семье. Они существуют не для того, чтобы впустую их тратить, охраняя какую-то маленькую варварскую королеву, которая держит тебя рядом просто потому, что ты её забавляешь.

А потом Шелла сделала то, от чего у меня кровь застыла в жилах: протянула руку, провела пальцем вокруг своего левого глаза и сказала:

– Если только для твоей преданности чужеземной королеве нет какой-то другой причины.

«Что она имеет в виду?»

Я лихорадочно искал в этих лёгких, певучих, насмешливых словах истинный, скрытый смысл.

«Арта локвит, – подумал я. – Где мой проклятый арта локвит, когда он мне нужен?»

Существовало два возможных толкования едкого замечания Шеллы. Во-первых, она могла смеяться над моей верой в то, что дароменский двор с его армиями целителей и докторов однажды сможет найти лекарство от Чёрной Тени. Второе предположение было гораздо, гораздо хуже: что, если Шелла – а следовательно, и мой отец – знает, что королева Джиневра страдает тем же недугом?

Когда королеве исполнится тринадцать, по странному дароменскому обычаю она должна будет предстать обнажённой перед своим народом, не говоря уже о каждом иностранном посланнике со всего континента. Если она не сможет найти лекарство от Чёрной Тени или способ скрыть свою болезнь (гамбит, который наверняка провалится самым катастрофическим образом, если мой отец решит обнародовать правду), тот день станет концом её правления. Обещая сохранить её тайну, Ке-хеопс мог шантажом добиться от неё практически чего угодно.

Может, он уже это сделал.

Может, поэтому она не подпускает меня к себе?

– Брат? – окликнула Шелла. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Я снова попытался расслышать в её словах нотку сарказма. Но ничего не услышал. Возможно, она ничего не знала. Возможно, она просто затеяла очередную игру.

– Прости, Шелла, – сказал я. – Я не буду пешкой в…

– Ша-маат, – поправила она. Её тон стал резким. Сердитым. – Нашу мать звали Бене-маат. Нашего отца зовут Ке-хеопс, а тебя – Ке-хелиос. Почему ты так упорно дразнишь меня детским именем? Тебе приятно воображать, будто я не её дочь, а ты не его сын?

– Не знаю, – признался я. – Знаю только: что бы ни случилось, ты всегда будешь моей сестрой.

В моей голове эта фраза прозвучала хорошо. К несчастью, мои чувства совершенно не соответствовали настроению Шеллы.

– Тогда перестань заставлять меня выбирать между тобой и отцом!

К нам повернулись люди. На нас пристально смотрели. Сомневаюсь, что смог бы придумать более неловкие слова, чем те, какие сестра выкрикнула перед всеми этими солдатами, маршалами и слугами.

Шелла никогда не ругается. Она считает ненормативную лексику таким же признаком незрелости, как и то, что я упорно использую имена, данные нам при рождении. Поэтому, наверное, она не зря пришпорила лошадь и ускакала, бросив:

– И перестань быть таким чёртовым ребёнком, Келлен!

### Глава 15. Похороны

Говорят, когда после долгого отсутствия ты возвращаешься туда, где родился, там всё кажется меньше. После того, как побывал в далёких империях, прогулялся по проспектам великолепных столиц, побродил по величественным ландшафтам и познакомился с культурами, сильно отличающимися от твоей, «дом» становится старомодным словцом, которое может иметь самые разные смыслы, но в основном означает ностальгию по юности.

Иногда я задаюсь вопросом, какие идиоты придумывают такие высказывания.

Оатас Джан-Ксан, город, где я провёл первые шестнадцать лет своей жизни – пока однажды ночью не покинул его, имея при себе только белкокота и дерзость, – не стал старомодным. Вид семи сверкающих колонн, окружающих оазис, не наполнил меня сентиментальной тоской по юности. Идеально неподвижные серебристые пески и низкий каменный бассейн, наполненный сырой, мерцающей магией, которую мои предки впервые назвали «джен», ворвались в мою душу со всей яростной силой дюжины лошадей.

Вы никогда не услышите, чтобы кто-нибудь из моего народа признал такое вслух, но магия – это одержимость.

– Ты её чувствуешь? – спросила сестра, когда мы въехали в город.

Ликующая улыбка на её губах и восторженные глаза напомнили мне, что я не единственный страдаю зависимостью. Неудивительно, что изгнание у джен-теп считается почти таким же суровым наказанием, как смерть.

Несколько часов спустя я стоял в толпе, пока совершались погребальные обряды над Бене-маат, в пальцах ощущалось покалывание оттого, что Оазис был близко. Мои ботинки точно вибрировали, чувствуя силу земли, простирающейся у меня под ногами. Это из-за необработанных металлов, из них делают специальные чернила и наносят ими на предплечья наших магов татуировки с сигилами шести основных форм магии; с помощью таких татуировок посвящённые джен-теп учатся творить характерные для нас заклинания.

Само собой, те джен-теп, которых не связали контрмагией их родители.

– Долг – вот урок, что Бене-маат стремилась преподать всем нам, – нараспев произнёс Ке-хеопс.

Он стоял над отлично сохранившимся телом моей матери, со вкусом задрапированным двумя воздушными полосками пурпурного шёлка, который придавал всему толику скромности. Одно из преимуществ магии крови и железа состоит в том, что плоть не разлагается так быстро, как следовало бы. Вместо этого кожа затвердевает и превращается в блестящую мраморную оболочку. То, что труп Бене-маат был в прекрасном состоянии даже спустя месяц после её смерти, было свидетельством её магической силы и высокомерия моего отца, желавшего, чтобы все запомнили её такой.

Я отвлёкся на Рейчиса, который принюхался к воздуху, – уже в пятый раз с момента нашего прибытия.

– Что ты делаешь? – тихо спросил я.

– Я не чую других белкокотов.

– А ты ожидал, что кого-нибудь из них почуешь?

Его мохнатые плечики поднялись и опустились.

– Я подумал, что они уже захватили этот паршивый город. Знаешь, пробрались сюда однажды ночью и убили всех людей во сне за то, что кучка голокожих пыталась сжечь наше племя огненными заклинаниями.

Он поднял морду и снова принюхался.

– Значит, им не хватает лидера.

– Тебе не кажется, что бессмысленная резня – это уже слишком?

– Мне кажется, это наш проклятущий долг.

– Долг перед семьёй, – продолжал бубнить Ке-хеопс. – Долг перед своим народом.

Он широко раскинул руки, выполняя соматические жесты, которые пускал в ход, когда был со мной во дворце. Небо над нами, всего несколько секунд назад ясное, яркое от раннего послеполуденного солнца, потемнело и в тот же миг зажглось звёздами.

– И в конце концов, – произнёс Ке-хеопс шёпотом, который каким-то образом услышали все мы, – долг перед целым миром.

Высоко над нами звёзды двигались и перемещались, принимая очертания мест и людей, рассказывая историю о том, как Бене-маат проникла в земли Берабеска, где обнаружила их нового Бога и разузнала о чудовищных планах визирей, и сообщила о них ценой собственной жизни.

– Классный трюк, – просвистел Рейчис со своего насеста на моём плече, откинувшись назад, чтобы посмотреть в небо, и, очевидно, полностью забыв о замыслах полного уничтожения моего клана. – Тебе следует выучить это заклинание. А потом ты сможешь устраивать маленькие магические шоу, повествуя о моих подвигах.

– Заставь некхека замолчать, предатель, – пробормотал кто-то позади меня. – Или я сожгу мерзкую тварь заживо.

Ещё не успев повернуться к этому человеку лицом, я нацепил широкую улыбку.

– Я слышу своего старого приятеля Тенната?

– Теперь я Ра-эннат, – произнёс он, метая молнии. – Истинный маг джен-теп.

Когда мы оба были посвящёнными, Теннат был самым жестоким, самым презренным задирой, которого я когда-либо знал. Сейчас он стоял между своими братьями, Ра-фаном и Ра-диром – такими же негодяями. Что ж, поскольку они были сыновьями Ра-мета, человека, пытавшегося убить мою семью и обвинить в убийстве ше-теп, чему тут удивляться.

– Хорошо, хорошо, – согласился я, отталкивая правой рукой морду Рейчиса, чтобы он не бросился на Тенната.

Маленький монстр бушевал и рычал. К счастью, никто больше не обращал на нас внимания, потому что я собирался сделать кое-что глупое. Я протянул свободную руку Теннату.

– Меня зовут Ке-хелиос.

Теннат… наверное, лучше сказать Ра-эннат – плюнул мне на ладонь.

– Ты не маг, а всего лишь изгнанник, владеющий несколькими трюками.

Я вытер ладонь о штанину.

– Верно, но, с другой стороны… Одиннадцать.

– Одиннадцать? – переспросил Ра-фан. – Одиннадцать чего?

– Одиннадцать лорд-магов, – ответил я. – Стольких я победил, разбил и оставил умирать по всему континенту.

Я наклонился ближе и прошептал:

– Поэтому, если никто из вас не хочет стать номером двенадцать, я посоветовал бы вам убраться восвояси.

Рейчис засмеялся, расслабившись на моём плече. Ничто так не успокаивает его, как хорошая угроза смерти.

– Отлично сказано. Когда покончишь с ним, отдай мне его глазные яблоки.

Но угроза была пустой. Дуэль на похоронах? На глазах сотен чужеземных варваров, явившихся, чтобы отдать последнюю дань супруге Верховного мага? Такое само по себе стало бы смертным приговором. Тем не менее, судя по виду Тенната, он обдумывал этот вариант.

И я тоже.

Возможно, опасно возобновлять детские знакомства после того, как ты потратил столько времени на обучение борьбе с магами, сколько потратил я. Пульсирующее желание ударить своих бывших мучителей по лицу почти так же завораживает, как вкус магии.

– Хватит, – прорычал кто-то.

Этот голос я узнал сразу. Панакси в детстве был моим лучшим другом. Грузный мальчик, над которым часто насмехались, который ходил за мной по пятам, как будто я был тем, кого стоит узнать поближе, стал другим – более стройным, с твёрдым подбородком и суровым взглядом военного мага. Теперь его звали Пан-эрат, но я узнал его как красного мага, когда некоторое время назад он избил меня чуть ли не до смерти. Мне было легче простить его за это, чем за то, что он позволил своей семье заставить Нифению выйти за него замуж. Он снова носил алые шёлковые одежды, как и во время нашей последней встречи; они всё так же туго обтягивали мускулы, которых у него не было в детстве. Безусловно, его мускулы впечатляли куда больше, чем мои.

– Привет, Пан, – сказал я.

Его глаза вспыхнули. Но я не испугался. Я расскажу вам кое-что о Панакси – он всегда подчиняется правилам.

Он повернулся к Ра-эннату и остальным.

– Стойте в другом месте. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас испоганил ритуал.

Странно, но я испытывал нечто вроде гордости, наблюдая, как отпрыски дома Ра, издевавшиеся над Панакси, когда мы были посвящёнными, теперь крадучись уходят, подчиняясь его приказу.

– Спасибо, – сказал я.

Позади нас делегаты совета лорд-магов по очереди пели хвалу моей матери. Не в буквальном смысле пели, конечно. Мой народ не слишком высокого мнения о пении.

Со своей стороны, Панакси смотрел на меня взглядом, который мог бы пронзить стальную дверь.

– Говорят, именно тебя избрали, чтобы покончить с угрозой Бога берабесков, – бросил он.

– Говорят.

– Ты это сделаешь? Выполнишь миссию?

Не нужно было учиться арта превис, чтобы увидеть робкую, почти отчаянную надежду в глазах Пана. Он хотел, чтобы я сказал «да», произнёс те же слова о долге и верности, которыми бросался мой отец. Он хотел верить, что я изменился, что теперь я тот Келлен, каким, как он ожидал, я вырасту, когда мы мальчишками бесконечно пересказывали друг другу истории великих героических магов прошлого. Он хотел, чтобы мы снова стали друзьями. До того момента я понятия не имел, как сильно по нему скучаю.

– Не знаю, Пан, – тихо сказал я.

– Они убили твою мать.

– Она вернётся к жизни, если я прикончу их Бога?

Его взгляд стал твёрдым. Мой народ не ценит остроумие.

– Это не имеет отношения к долгу.

Внезапно заклинание, с помощью которого мой отец превратил небо в собственный холст, исчезло, и вернулось послеполуденное солнце. Свет его казался куда более резким, чем раньше. Другое волшебство тоже разрушилось, и выражение лица Панакси ожесточилось. Он отвернулся, оставив меня стоять в одиночестве.

– Почему ты всегда предаёшь своих соплеменников, Келлен?

### Глава 16. Панегирик

Официальная церемония подошла к концу, когда мой отец произнёс патриотическую речь о верности и мужестве, в конце которой все маги в зале подняли кулаки и зажгли свои татуировки. Выброс дикой магии породил грубое световое шоу; не хватало только забанского марширующего оркестра, чтобы довести всю эту безвкусицу до патриотической кульминации. Всё происходящее полностью соответствовало погребальным обычаям джен-теп и всё же показалось мне слегка неуместным, как будто такое проявление национальной гордости лишь подчёркивало, насколько мы на самом деле маленький народ.

После завершения основных обрядов иностранных сановников пригласили подойти к трибуне и произнести свои панегирики.

«Лучшим был панегирик королевы Джиневры», – подумал я, старательно балансируя между скорбным принятием утраты и осторожным оптимизмом в отношении будущего.

Часто произносилась фраза «два наших народа». Посланец Гитабрии много говорил о мире, при этом неоднократно и не очень тонко упоминая передовое военное снаряжение, которое они могли бы предоставить в интересах быстрого разрешения любого конфликта – естественно, за определённую цену. Это, конечно, адресовалось королеве. Мой народ не опускается до оружия, когда убивает людей.

Забанский делегат умудрился вежливо обвинить в смерти моей матери джен-теп, которые, по его мнению, не способны следовать путём философии, столь очевидно указанному в различных астрономических явлениях, что остальным воистину стыдно быть такими глупцами.

Выступили и несколько других представителей крошечных самопровозглашённых наций с крайнего севера и юга континента. Никто не обращал на них особого внимания. Но последний оратор вызвал у меня величайшее удивление: учтивая молодая женщина, явившаяся от Семи Песков, – моего возраста, со светлыми волосами и извилистым шрамом вокруг правого глаза, таким блёклым, что вряд ли кто-нибудь, кроме меня, его заметил.

– Сенейра? – удивлённо воскликнул я.

– Кто она такая? – спросил полусонный Рейчис с моего плеча.

– Девушка, с которой мы повстречались в Семи Песках, – прошептал я. – Мы считали её Чёрной Тенью, но на самом деле ей вживили в глаз ониксового червя.

Он вгляделся в девушку, выступавшую на помосте.

– Не припоминаю.

Белкокоты, как правило, довольно смутно помнят людей, с которыми они расстались.

– Её отец – Берен Трайн, основатель Академии Семи Песков, – сказал я. Иногда Рейчис лучше запоминает места и события, чем людей. – Помнишь гигантскую башню? Мерзавца меткого мага, Дексана Видериса? Заговор с целью заразить всех студентов, чтобы превратить их в убийц собственных семей? Мы тогда чуть не погибли.

– Что-то припоминаю про крокодила, – признался Рейчис и протянул лапу к трибуне. – Но кто она такая?

Я вздохнул. Был только один способ заставить его вспомнить.

– Ты впервые принял ванну в её доме, и она угостила тебя сдобным печеньем.

И она была второй девушкой, которую я поцеловал, но об этом я не упомянул.

– Оооо… – Рейчис оживился. – А потом, после того как я убил крокодила и спас всех от ониксовых червей, Берен Трайн предложил нам работу и угостил своей восхитительной янтарной настойкой!

Рейчис начал принюхиваться.

– Думаешь, у кого-нибудь здесь есть такая? Я бы не отказался.

Весьма сомнительно, чтобы кто-нибудь из присутствующих на похоронах имел при себе фляжку с ликёром пацьоне. К тому же последнее, в чём я нуждался, – это в пьяном некхеке, который, спотыкаясь, бродил бы тут и там и вызывал лорд-магов на бой.

– Может, позже выпьем.

Рейчис повернул нос ко мне.

– Сначала ванна. От тебя воняет.

– Мы в пути уже больше двух недель – чего ты ожидал?

Между прочим, от него воняло ещё хуже.

Панегирик Сенейры был краток, и большинство джен-теп в толпе отвернулись, пока она говорила. Семь Песков не признаются законной страной другими, граничащими с ней. Джен-теп, Берабеск и Даром рассматривают её как своего рода бесхозную землю, чьё основное предназначение – быть буфером между ними, а иногда – территорией для ведения войн. Тем не менее Сенейра говорила ясно, почти надменно – я привык к такой манере речи за время нашего с ней знакомства пару лет тому назад.

– Мы в Семи Песках видели очень много войн, – в заключение сказала она. – Именно на наших землях всегда предпочитали сражаться великие державы. Под нашей землёй покоятся кости сотен тысяч воинов рядом с теми невинными, которые никогда не желали войны. Мы свидетели стольких кровопролитий, что у нас есть поговорка: «Самый большой долг в любом сражении – долг перед последним солдатом, погибшим в этом бою». Разве не стало бы величайшей честью, какую мы могли бы оказать Бене-маат, если бы она оказалась единственной жертвой нынешней войны?

Как и все другие панегирики, выступление Сенейры было полно добрых и восхищённых слов, но под ними скрывалось простое послание в интересах её собственного народа. В данном случае оно означало: «Воюйте, если хотите, но сражайтесь вдали от наших земель. Мы устали считать мёртвых».

Ке-хеопс стоял рядом с трибуной и, казалось, терпеливо слушал, но взгляд его был устремлён на меня. У взгляда отца был собственный посыл: Бене-маат не может быть последней жертвой в данном конфликте. Нужен ещё один труп, чтобы остановить кровопролитие, и я должен это обеспечить.

### Глава 17. Запоздалая ванна

Семь бледных лучей поднимались из дворца клана в центре города. Массивное семиугольное здание с наклонными стенами, увенчанными крышей, которая была меньше его основания, всегда производило впечатление места, скорее подходящего для заключения врагов, чем для проживания монарха. Может, именно поэтому мой отец на время нашего пребывания милостиво передал весь дворец в распоряжение королевы Джиневры и её свиты.

– Какая дыра, – проворчал Рейчис.

Мы брели по коридорам; я держал в руках несколько украденных полотенец.

Должен отметить, что по любым разумным меркам традиционная резиденция принца клана всё-таки была роскошной. Простые смертные не могли и мечтать о такой. Белкокота избаловала роскошь королевского дворца в Дароме – не столько обстановка, сколько множество слуг.

– Если ты думаешь, что я собираюсь сам сушить свой мех, ты сильно ошибаешься, – предупредил он.

Поскольку я никогда раньше не бывал в доме принца клана, я не сразу нашёл ванны.

– Может, где-нибудь есть получше? – предположил Рейчис.

Комната, на мой неискушённый взгляд, идеально подходила для наших нужд. В ней имелось семь различных «римских» ванн. (На случай, если я никогда не упоминал об этом раньше, у нашего народа есть пунктик насчёт числа семь.) Каждую ванну окружала тщательно выполненная мозаика, изображавшая великую победу джен-теп над врагом, обычным или сверхъестественным. По утрам заклинатели заколдовывали ванны, чтобы вода внутри оставалась идеально чистой и нагревалась до определённой температуры – от прохладной до обжигающей. Рейчис, несмотря на все его претензии на крутизну, настаивает на очень точной температуре своих ванн, и эта температура, похоже, меняется ежедневно.

Мне пришлось стоять и ждать, пока он окунёт хвост в каждую ванну. Наконец он сузил свой выбор до двух вариантов.

– Какую из них ты хочешь? – спросил он.

Я выбрал ту, которую меньше всего хотел. Тогда он пожелал другую и с нетерпением ждал, когда я притащу одну из узких деревянных скамеек и поставлю в его ванну.

– Сдобное печенье, – потребовал он, устраиваясь поудобнее.

– Ты съел всё по дороге сюда, – напомнил я.

– А как насчёт того, которое ты припрятал в кожаной сумке, привязанной за седельными?

– Ты его нашёл.

Рычание Рейчиса несло в себе обещание тысячи смертельных ран, ужасных увечий и верной смерти. Чёрные отметины на шерсти вокруг его левого глаза начали извиваться и вращаться. Его лапы царапали воздух, клыки щёлкали, когда он инстинктивно изображал наказания, в его воображении ожидающие мир, который осмелился лишить его любимого деликатеса. Всё это выглядело бы немного страшнее, если бы он не лежал на спине на скамейке в бассейне, наполовину погружённый в воду. Временами он может быть раздражительным маленьким паршивцем.

Я потянулся из ванны к полотенцу, внутри которого спрятал небольшой свёрток, достаточный, чтобы там уместилось полдюжины сдобных печений. Мне пришлось заплатить порядком растерянному слуге, чтобы тот вёз их для меня всю дорогу от Дарома. Нащупав шнурки и развязав свёрток, я достал одну штуку и бросил Рейчису. Хотя я не предупредил белкокота, тот всё же сумел схватить печенье жадной лапой и тут же принялся пожирать, помедлив на мгновение лишь для того, чтобы сказать:

– Думаю, ты можешь жить.

При этом с его морды в воду посыпался град крошек. Челюсти белкокотов предназначены для того, чтобы раздирать плоть, а не грызть лакомую сдобу.

Некоторое время мы хранили дружеское молчание, прежде чем он снова заговорил.

– Келлен?

– Да?

– Мне жаль твою маму.

– Спасибо.

– Ты… – Он заколебался, при этом у него был такой вид, будто его может вырвать в ванну. – Ты хочешь о ней поговорить?

Белкокоты не обсуждают мёртвых. Для них это бессмысленно. Смерть должна сопровождаться быстрой, убийственной местью, а затем уходить в прошлое. Меня странно тронуло то, что Рейчис предложил выслушать мои стоны и хныканье о матери.

– Спасибо, – повторил я. – Наверное, я всё ещё пытаюсь понять, что же я чувствую. Как будто внутри меня какая-то пустота, но такая холодная, что я не могу…

– Фу…

Он застонал. Несколько секунд спустя посмотрел на меня и сказал:

– Всё в порядке. Я могу это выдержать. Расскажи ещё о своих чувствах.

Вот что происходит, когда врождённо эгоистичное существо, совершенно неспособное к сочувствию, пытается изменить свою природу.

– А ты когда-нибудь?.. – начал я, но передумал.

– Что?

– Ты скучаешь по своей матери?

Именно Читра связала нас с Рейчисом. «Ты должен быть его осторожностью, – сказала она в ту ночь, умирая рядом со мной, – а он будет твоим мужеством. Научи его убегать, а он научит тебя сражаться».

В тот момент, когда безумец обрушил огонь на её племя, я и представить себе не мог, что Читра сделала мне величайший в моей жизни подарок. Рейчис был для меня больше, чем просто другом. Он был моим деловым партнёром. Конечно, таким, который в основном кусал меня и крал мои вещи, но всё же…

Рейчис зарычал, и мне потребовалась всего секунда, чтобы осознать, что он рычит не на меня. Ещё не успев понять, кто находится в комнате вместе с нами, я выскочил из ванны, прокатился по полу, чтобы схватить свою стальную колоду, и метнул пару вращающихся карт в стоящего у двери человека.

«Пожалуйста, пусть это не будет какой-нибудь чересчур ретивый и удивительно тихий слуга, который просто случайно отпер дверь, не дав знать Рейчису или мне… Нет. Должно быть, это убийца».

Седовласая женщина, назвавшаяся Эмельдой, но которую я всё ещё мысленно называл стервятницей, пряталась за чем-то вроде тонкого деревянного футляра примерно трёх футов в ширину и двух в высоту. Две стальные карты вонзились в дерево.

– Я знала, что не зря его принесла, – сказала она.

«Следовало предвидеть, что рано или поздно кто-нибудь из Шептунов придёт за мной», – подумал я, планируя следующий шаг.

В одной руке я держал монеты кастрадази, в другой – полотенце. Почти невозможно использовать порошки, когда у тебя мокрые пальцы, поэтому мне нужно пустить в ход одну из монет, чтобы отвлечь Эмельду, пока я вытру руки. Потом я схвачу свои футляры и взорву её.

– Ты всегда настолько одержим убийством, когда голый? – спросила она, опуская свой футляр.

Не знаю, почему я взглянул вниз. Мне очень не хотелось этого делать.

– Неудивительно, что ты нравишься моей дочери, – произнесла Эмельда, вытаскивая из дерева стальные карты. – Она любит злющих, что правда, то правда.

Я схватил полотенце побольше. И свои порошки. Если кто-то смеётся над твоей наготой, это не значит, что он не собирается тебя убить.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, мэм? – осведомился я.

Она подошла к нам, явно обеспокоенная рычанием Рейчиса, но не больше, чем моей наготой или взрывчатыми порошками. Когда белкокот начал к ней подкрадываться, Эмельда встретилась с ним взглядом и издала звук – нечто вроде хриплого свиста.

– Не тратьте на нас свою так называемую «маршальскую магию», – сказал я. – Мы с Рейчисом не…

Оглянувшись, я беспомощно наблюдал, как белкокот перестал скалить зубы, осел на задние лапы и жадно уставился на женщину.

– Такие холосенькие… как изумруды, – тихо пробормотал он, разбрызгивая крошки сдобного печенья по своей пушистой груди.

– Ты безнадёжен.

Эмельда рассмеялась, поставила футляр на табурет и открыла защёлки с одной стороны.

– Медленно, – предупредил я.

– Я не смогла бы тебя убить, даже если бы захотела, сынок. Маленькая Тори заставила совет согласиться не причинять тебе вреда по крайней мере в течение года.

– Вы простите, если я не поверю вам на слово?

Она отступила назад.

– Тогда иди и открой сам.

Понимая, что вполне могу подставиться, но не желая выглядеть ещё большим дураком, я опустился на колени и очень осторожно открыл футляр. Я довольно хорошо чувствую напряжение пружин и растяжек, но мои пальцы не смогли нащупать ничего плохого. Откинув крышку, я увидел нечто похожее на свёрнутую верёвку из древних плетёных нитей. К её концу была прикреплена рукоятка, обтянутая кожей с виду почти такой же старой.

– Вы принесли мне хлыст?

– Вообще-то он называется Бич, – поправила Эмельда. – Но – да. Это своего рода хлыст.

– И что мне с ним делать?

Эмельда сунула руку в футляр и вытащила Бич. От некоторых зачарованных предметов исходит ощущение тепла или холода, но в данном случае чувствовалось совсем другое. Не столько вибрация в воздухе, сколько неприятная тишина.

– Ты много знаешь о дароменской магии, Келлен?

– Только то, что вы ею не владеете.

Она рассмеялась.

– Что ж, полагаю, ты прав. Думаю, мы никогда не нуждались в магии благодаря нашей превосходящей военной мощи и куда более цивилизованным натурам. Но мы всегда хорошо умели коллекционировать вещи.

Скорее, воровать их. Музеи Дарома были полны памятниками культур завоёванных народов.

– В общем, мы никогда не были сильны в заклинаниях и тому подобном, но наши исследователи могут распознать обладающие силой предметы, когда их видят.

Она протянула мне Бич.

– А этот предмет, возможно, самый сильный артефакт на всём континенте.

Эмельда ждала, что я ещё о чём-нибудь спрошу, но я очень не люблю, когда меня водят за нос. Я внимательно осмотрел хлыст. Древний – мягко сказано. Казалось, его бахрома была сплетена из длинных тонких полосок высохшей древесной коры. Я сомневался, что удар такой штукой будет очень болезненным. С другой стороны, я не сомневался, что Эмельда хлопотала не ради розыгрыша.

– Это дерево, – заключил я, указывая на сплетённые полосы. – Кора дерева баоджара, верно? Такие деревья иногда растут в пустыне Берабеска.

– Зоркий глаз. А точнее?

«Что может быть точнее вида дерева? – удивился я. – Его конкретный подвид? Ареал? Нет, – понял я. – Она имеет в виду нечто другое».

– В Берабеске есть шесть разных священных книг, – сказал я, наблюдая за выражением глаз Эмельды, чтобы убедиться, что я на правильном пути. Но они ничего не выдали, но в такие моменты это само по себе подсказка. – Шесть разных кодексов, каждый из которых утверждает, что только один из шести ликов Бога – истинный.

– Если ты собираешься преподать мне урок теологии, сынок, я буду очень признательна, если сперва ты наденешь брюки.

Я не обратил внимания на насмешку.

– Шесть различных версий истории Берабеска объединяет одно – Бич Баоджары. Хлыст, сделанный из прядей первого дерева, которое Бог заставил вырасти в некогда самой пустынной в мире пустыне.

Рейчис подошёл и понюхал его.

– Воняет, как дохлый голокожий, – выругался и взял ещё одно сдобное печенье.

Он не ошибся насчёт запаха смерти. Если верить старинным рукописям Берабеска, в те древние времена народы пустыни ужаснулись силе своего Бога и сделали бич из его первого дерева, веря: лишь первое творение Бога способно причинить ему боль. Поэтому, пока Бог спал, они втайне содрали кору с первого дерева баоджара и сделали Бич.

Можно было бы подумать, что всезнающее, всемогущее божество просто-напросто, ну… Испепелило бы их, но ожидать от религии здравого смысла – всё равно что просить белкокота не воровать твои вещи, пока ты спишь.

– Вы действительно в это верите? – спросил я. – В оружие, способное заставить Бога вопить?

Эмельда пожала плечами.

– Не могу сказать наверняка, но все эксперты, которых нам удалось найти, клянутся, что это священный артефакт. Даже несколько магов джен-теп осмотрели Бич и, едва кинув на него взгляд, чуть ли не забились в угол, скуля. И вот ещё что…

Она сунула руку в футляр и достала то, чего я раньше не заметил – крошечный мешочек из фиолетового фетра. Эмельда бросила мешочек мне, я поймал его и открыл.

– Игральные кости?

– Сделаны из того же дерева, по крайней мере, так говорят мои источники. Решила, что они подходят для выбранной тобой профессии.

– Вы хотите, чтобы я заиграл Бога берабесков до смерти?

Она засмеялась.

– Кости – забавная штука, тебе не кажется? Никогда не знаешь, какое на них выпадет число. Само их существование подразумевает, что вселенная полна случайностей. Знаешь, что является противоположностью случайностям?

– Судьба?

– Бог.

Эмельда протянула руку и постучала пальцем по одной из костей в моей руке.

– В некоторых священных текстах Берабеска говорится, что, если бросить их в присутствии Бога, его власть над миром приостановится до тех пор, пока кости не перестанут катиться.

– Серьёзно?

– Ну, трудно сказать, следует ли понимать это буквально. Текст местами выглядит несколько витиеватым. Может, кости просто заставят Бога засмеяться, а потом он сожжёт твою душу.

Она протянула мне Бич.

– Вот почему тебе лучше как можно быстрее обмотать это вокруг его шеи.

Я не взял Бич, и Эмельда осторожно положила его обратно в футляр и защёлкнула металлические застёжки.

– Я не виню тебя за веру в то, что можно уйти от судьбы, – сказала она. – Но поверь старой собаке, которая повидала немало безобразного – мы делаем всё возможное, когда речь заходит о защите любимых людей. Даже если дела наши куда грязнее, чем могут вынести наши души.

То, как она это произнесла, смесь усталости и решимости на её угловатом лице напомнили мне кое-кого. Мужчину, с которым я познакомился, как только приехал в Даром. Того, кто не доверял мне так же инстинктивно, как и Эмельда. Того, кого я убил.

«О, предки… Пожалуйста, пусть я ошибусь насчёт этого».

Королева позаботилась, чтобы никто не узнал правду о его смерти – любой из тысячи верных возмущённых маршалов наверняка прикончил бы меня, поняв, что именно произошло. Вот только, думаю, она ошиблась, потому что Эмельда ещё меня не убила.

– Ториан в курсе? – спросил я.

– В курсе чего?

Терпеть не могу, когда проницательные люди разыгрывают тупых. Значит, они не уважают ваш интеллект.

– О том, что я убил её отца.

Джед Колфакс был легендой среди королевских маршалов. Когда я с ним познакомился, он был уже стариком, но всё ещё мог расправиться с самыми жестокими преступниками на континенте и имел репутацию человека, преследующего беглецов до тех пор, пока не притащит их на суд, сколько бы времени на это ни ушло. Теперь, вспоминая прошлое, я чувствовал себя довольно глупо. Как я не понял, что Ториан – его дочь? Учитывая, что она сменила фамилию, думаю, то был один из «секретов», о которых все знают, но никто не говорит.

Надо отдать Эмельде должное: она не дрогнула, когда я упомянул об убийстве её мужа. Даже не моргнула. С тем же успехом мы могли бы говорить о погоде. Она повернулась и пошла к двери, но сперва сказала:

– Дочь верит в то же, во что верит весь Даром: Адриус Мартиус и его банда горе-тиранов убили её отца. Вот почему все они мертвы, а ты ещё стоишь, как идиот, замотавшись в полотенце и обсуждая, стоит ли делать то единственное, что может спасти наш мир от крови и огня. Единственное, что, по-моему, вообще даёт тебе хоть какое-то право на жизнь.

После её ухода я ещё долго сидел, уставившись на сучковатый деревянный футляр. В конце концов Рейчис подошёл и пробормотал:

– Знаешь, что мы должны сделать?

– Что?

– Открой футляр и подожги хлыст, а пепел оставь сегодня вечером у двери старой курицы. Держу пари, тогда она не будет считать себя такой умной.

Ни разу в жизни я не испытывал столь сильного искушения последовать совету белкокота. Вот только тогда нам почти наверняка пришлось бы до конца своих дней убегать от службы маршалов, которая преследовала бы нас по всем закоулкам мира, ещё не наводнённым фанатиками Берабеска, занятыми охотой на богохульствующих метких магов.

– Пошли, – сказал я, потянувшись за одеждой.

– Куда мы?

– Найдём королеву. В прошлый раз она ответила на несколько наших вопросов.

Но Рейчис снова сел на задние лапы.

– Ммм… Келлен?

– Да?

Он жалобно теребил мех на груди.

– Тебе придётся меня вычесать. В той ванне полно крошек от сдобного печенья. Должно быть, их оставил там кто-то другой.

Я вздохнул.

– Отлично. – Я взял одну из расчёсок, разложенных на краю ванны. – Но при одном условии.

Белкокоты, хоть и не способны воспринять ни одного человеческого понятия, прекрасно понимают, что такое переговоры.

– Ну, не уверен, что мне так уж нужно вычёсываться. Я имею в виду, на самом деле это всего лишь пара крошек и непохоже, что кто-то их заметит, и… Ладно, какие у тебя условия?

Я показал на щёгольскую пурпурную купеческую шапку, лежащую на влажном полу рядом с Рейчисом: он по-прежнему носил её всякий раз, когда я надевал свою.

– Ты пообещаешь не носить эту штуку перед королевой.

– Договорились! – победно просвистел Рейчис. – Шляпа всё равно мне надоела.

Он посмотрел на меня с ухмылкой, похожей на злобную усмешку.

– Простофиля.

### Глава 18. Письмо

Даже королевскому наставнику с традиционным правом Consovi Mandat не так-то просто выбить аудиенцию у королевы Дарома. Оказывается, у монархов есть более важные дела, чем выслушивать гневные жалобы своего наставника в картах.

– Я могу пригласить тебя на следующей неделе, – сказал Арекс, стоя у входа в святилище.

Во дворце джен-теп нет настоящего тронного зала, что не помешало королевскому окружению соблюдать приличия. Как только мой отец передал дворец в распоряжение Джиневры, десятки прислужников и слуг принялись таскать туда различные захваченные в путешествие предметы обстановки, чтобы обеспечить временное жилище всеми атрибутами королевской власти. В том числе всякие там позолоченные вымпелы, инкрустированные драгоценными камнями скипетры и настоящий дароменский трон, весящий чуть больше тонны. В число принадлежностей, без которых королева не могла обойтись, входил также Арекс Неррен, человек, в настоящее время не дающий мне с ней увидеться.

Теоретически Арекс был личным секретарём королевы, но обладал гораздо более широким кругом полномочий и привилегий, чем обычно ассоциируется с такой должностью. Не последняя его привилегия – быть для меня огромной занозой в заднице каждый раз, когда ему того захочется. А временами – даже когда того захочется кому-то другому.

– Дайте угадаю, – сказал я. – Ториан добралась и до вас.

Он улыбнулся краешком рта.

– У лейтенанта большое влияние. Я думал, ты уже успел понять, как тут всё устроено, малыш.

Рейчис, сидя у меня на плече, зарычал на Арекса так, что от его рыка завял бы даже дуб. Зарычал не из-за меня, понимаете. Он просто никогда не любил этого человека.

Арекс – один из немногих людей в мире, кроме Фериус, который ухитряется без последствий называть меня «малышом». Несмотря на несколько подобострастно звучащий титул «личного секретаря», Арекс шести с половиной футов ростом; наверное, он смог бы побороть медведя, и очень, очень любит избивать людей, которые пытаются пройти мимо него.

С другой стороны, около года тому назад, во время попытки государственного переворота, он получил несколько ножевых ранений и чуть не залил своей кровью весь пол дароменского дворца. Я знал точное расположение каждой его раны и знал, какие сам нанесу ему в том случае, если дело когда-нибудь дойдёт до драки.

Мне очень нравится Арекс Неррен. У него есть чувство юмора, он проницательный и по сути порядочный. Его преданность королеве не подлежит сомнению, и я безоговорочно ему доверяю. К сожалению, я склонен плохо разбираться в людях, поэтому теперь уравновешиваю свою доверчивую натуру тщательным обдумыванием того, как лучше убить почти каждого человека при дароменском дворе, если возникнет такая необходимость.

И – да, у меня есть также план, как убить Ториан Либри.

Возможно, отец прав насчёт меня. Мой моральный компас, похоже, в последнее время не очень хорошо работает. С другой стороны, учитывая, что Ке-хеопс (как и стратегический Совет королевы) ожидал, что я убью парнишку младше меня, уж не знаю, насколько тонко был сейчас настроен моральный компас всех остальных людей.

«Где ты, Фериус? В мире больше не осталось здравого смысла».

Эта мысль заставила меня громко рассмеяться. В Фериус Перфекс я тоже никогда не наблюдал здравого смысла.

– Ты в порядке, малыш? – спросил Арекс.

– В порядке. Просто…

Я вздохнул. Мне действительно требовалось увидеться с королевой, но я не был готов немедленно ввязаться в очередную драку, особенно с тем, кого действительно уважал. К счастью, не во все мои планы входит убийство.

– Хочешь, я сдеру с него лицо? – предложил Рейчис. – Может, это сделает его более сговорчивым.

– И думать забудь, – сказал я и повернулся, чтобы выйти из преддверия святилища.

Потом сделал вид, что кое о чём вспомнил, и остановился.

– Кстати, не сообщите ли вы королеве, что я не смогу дать ей урок покера на следующей неделе?

В тоне Арекса прозвучало ровно столько недоумения и подозрительности, сколько требовалось.

– Сообщу. Она захочет узнать, почему ты отменил то, что является твоей единственной работой.

– Хороший вопрос.

Я вынул из кармана маленький запечатанный конверт и вручил его Арексу.

– Что это? – спросил он, рассматривая конверт.

– Моё заявление об отставке с поста королевского наставника в картах.

Он искоса взглянул на меня.

– Серьёзно?

– Можете прочитать, если хотите. Я нотариально заверил его у магистрата и всё такое прочее.

Я насчитал шесть шагов, прежде чем Арекс меня окликнул:

– Боги моря и неба! Прекрасно, теперь ты можешь её увидеть. Она ничем таким важным не занимается – просто просматривает семисотстраничный договор, который должна подписать завтра перед тысячей твоих соплеменников джен-теп. Если к утру мы ввяжемся в несправедливую войну, это будет на твоей совести.

Я потянулся за конвертом.

– Приятно иметь с вами дело, Арекс.

Секунду он не отпускал конверта.

– И давно ты носишь в кармане заявление об отставке, чтобы шантажировать меня?

– Я написал его на следующий день после того, как взялся за эту работу.

Он захихикал, выпустил конверт, и я сунул его обратно в карман. Когда я проходил мимо, Арекс схватил меня за плечо.

– Этот трюк срабатывает только один раз, ты же понимаешь?

По правде говоря, я не был уверен, что и сейчас всё получится.

– Все трюки срабатывают только один раз, – сказал я, входя в святилище и готовясь предстать перед королевой. – Вот почему их нужно так много.

### Глава 19. Святилище

Вообще-то требуется пройти через три комнаты, чтобы попасть в святилище дворца; каждая отделена от другой двойными дверями. На то есть разные эзотерические и медитативные причины, большинство из которых отступают в присутствии небольшого отряда маршалов, оскверняющих нетронутую обстановку своими палицами, арбалетами и решительной готовностью пустить их в ход. Охранять королеву раньше было прерогативой первого королевского полка императорской армии, но… В общем, в прошлом году весь полк пришлось казнить в наказание за то, что он поддержал попытку переворота против королевы Джиневры.

Маршалы куда более раздражительны, чем солдаты, которых они сменили. Охотники за беглецами не обучены часами стоять без дела. Но, когда речь заходит о скверном настроении, даже им не сравниться со старой язвой, известной как королевский герольд.

– Наставник Келлен, – он сумел превратить два этих слова в оскорбление.

– Керрек. Давно не виделись.

– Неужто? – спросил он, явно устав как от моего присутствия, так и от самого моего существования.

Я показал на последние двери, ведущие в святилище.

– Не хотите обо мне доложить? Если вы слишком устали, я, конечно, буду счастлив…

Герольд одарил меня долгим испепеляющим взглядом (который я, без сомнения, заслужил), прежде чем в знак величественного поражения наконец-то распахнуть передо мной двойные двери.

Святилища джен-теп освещаются сияющими стеклянными шарами: они проливают свет пропорционально магическим способностям тех, кто находится рядом с ними. Я попытался послать в них свою волю и увидел лишь слабое мерцание. Какая-то предприимчивая личность привесила масляные лампы к каждой из семи колонн в центре святилища, но лампы лишь слегка разбавляли темноту, царящую в громадном зале, из-за чего трон посередине казался меньше, чем был на самом деле. На каждом подлокотнике лежали стопки бумаг, а между ними сидела очень усталая на вид двенадцатилетняя королева дароменской империи.

– Да? – спросила она, не отрываясь от бумаг.

– Гхм, – откашлялся Керрек. – Его превосходительство, королевский наставник в картах, Келлен Аргос.

Герольд, решив, что его долг исполнен, начал пятиться назад, но Рейчис поднял глаза и посмотрел на него взглядом, который вызывал остановку сердца у многих, многих кроликов.

– Просто скажите это, – тихо посоветовал я старику.

На его лице отразилось душевное смятение.

– Полностью?

– Вы же хорошо его знаете. Вы действительно хотите рискнуть?

Керрек сделал глубокий вдох.

– И кровожаднейший господин – убийца магов, истребитель крокодилов, уничтожитель драконов – даже глупых металлических драконов – любимец всех шестнадцати Богов белкокотов…

– Двадцати девяти, – поправил Рейчис.

Я перевёл его слова.

– В самом деле? – переспросил герольд. – Я могу поклясться, на прошлой неделе их было шестнадцать.

– Просто покончите с представлением, – посоветовал я.

Керрек вздохнул.

– Самый любимый из всех двадцати девяти Богов белкокотов и обладатель… «Самых классных меток Чёрной Тени в истории», Рейчис Ужасный!

Впервые королева подняла глаза от бумаг и улыбнулась. Она была красивой девочкой, хотя не той общепринятой красотой, какую предпочитали дароменские художники. Лицо более плоское, чем у большинства её подданных – черты её скорее походили на черты забанцев, живущих к северу, чем на черты более светлокожих людей, населяющих традиционные дароменские земли. Чёрные волосы обрамляли локонами круглое, почти пухлое лицо, созданное для беззаботного смеха, но слишком часто напоминавшее о тяготах, связанных с её постом.

– Господин белкокот, – произнесла королева с коротким кивком. – Я поняла, что мы слишком долго откладывали эту важную встречу, но не знала, что вы приведёте своего помощника.

Рейчис захихикал. Такого рода шутками они всегда наслаждались – в основном потому, что ими не наслаждался я.

– Ваше величество… – начал я.

Она продолжила, как будто я ничего не сказал.

– Меня тем больше удивляет, что нынче вечером я вижу здесь королевского наставника в картах, поскольку, как мне известно, он пытался уйти в отставку всего несколько минут назад.

«Предки, – мысленно выругался я. – Откуда она знает?»

– Ваше величество, мы одни?

Она посмотрела на меня, подняв бровь. Нет такого понятия, как «мы одни», если речь идёт о королеве Дарома. Существует закон, согласно которому оставлять королеву без присмотра – преступление для её службы безопасности. В частности, если кого-нибудь из in teretro (в буквальном смысле слова выражение означает «привязанный к» монарху, а на практике относится к шести дежурным в качестве ustodia regita corpora, то есть «стражей королевского тела») найдут дальше чем в двенадцати шагах от неё, его можно повесить как дезертира.

В большинстве мест, где её величество встречается со своими наставниками, например, в королевской опочивальне или в личном кабинете, охранники могут находиться за дверью, оставаясь в пределах двенадцати шагов от королевы. Но святилище принца клана было огромным, поэтому, даже если бы она нарушила собственные законы и потребовала уединения, по крайней мере два дежурных охранника должны были находиться где-то неподалёку, стоя в тени справа и слева – там, где я не мог их видеть. Конечно, любой, охраняющий королеву, всегда клялся хранить абсолютную тайну, никогда не раскрывать даже под пыткой то, что видел или слышал в тронном зале.

– Мы настолько одни, насколько это необходимо, – ответила наконец королева.

«То есть я знаю по крайней мере одного из двух наблюдающих за нами людей».

Год назад королева – вопреки моим протестам – приспустила верхнюю часть своего платья, чтобы показать метки Чёрной Тени, которые скрывала почти от всех. Тогда я этого не знал, но в тот миг в комнате находились два маршала. Одна из них – Ториан Либри; другой – человек, искренне веривший, что порок королевы лишает её прав на трон, и попытавшийся убедить Ториан, что они обязаны сообщить об этом своему начальству.

Мне сказали, что части его трупа всё ещё можно найти во всех четырёх уголках страны.

Кем же был второй человек, стоящий сейчас в тёмной нише в глубине святилища? Королева почти наверняка знала, почему я сюда пришёл. Она не позволит наблюдать за нами никому, кроме тех, кому всецело доверяет.

Я всё ещё гадал, как она узнала о моей уловке с отставкой.

– Я очень занята, – сказала королева, перебирая пальцами одну из стопок бумаг на подлокотнике трона, – и вряд ли увижу свою постель до утра. Поэтому если вы пришли, чтобы накричать на меня из-за моих многочисленных недостатков как монарха, мастер картёжник, было бы неплохо предупредить меня заранее, чтобы я могла к этому подготовиться.

Ну… возможно, я не всегда проявлял вежливость, какую ожидают от слуги короны.

– О, она сейчас будет вопить, – просвистел Рейчис, подошёл и запрыгнул к королеве на колени.

– Так я и думала, – сказала она.

Королева – единственный человек, кроме меня, способный понимать, что говорит Рейчис. То ли потому, что она и вправду двухтысячелетняя душа королевского рода в теле двенадцатилетней девочки, то ли потому, что мы с ней оба воистину душевнобольные, – я никогда не мог этого понять.

– Вообще-то я пришёл, чтобы задать простой вопрос, ваше величество.

– Задавайте, – промолвила она с неприкрытой подозрительностью в голосе.

– Вы приказали мне убить мальчика, который живёт в великом храме Берабеска?

– Я издала такой указ?

– Ваши Шептуны намерены заставить меня это сделать, а они явно могут приказать чуть ли не всё, что захотят. Мне трудно поверить, что они действуют без вашего согласия.

Она бросила на меня лукавый взгляд.

– Вы удивитесь, но чего только мои подданные не делают, не спрашивая моего согласия. Например, всего несколько недель назад один из них чуть не расстался с жизнью, пытаясь перехитрить в таверне лорд-мага.

Я уже устал от того, что люди бросают это обвинение мне в лицо.

– Понимаю. Что ж, спасибо, что уделили мне время, ваше величество. Оставляю вас с вашими бумагами.

Я повернулся и пошёл прочь. Повернуться спиной к монарху – тоже преступление в Дароме, хотя и не обязательно караемое смертью.

– Поклонись перед уходом, картёжник! – взревела Ториан Либри.

«Проклятье».

– Успокойтесь, лейтенант, – велела королева. – Мой наставник в картах не хотел меня оскорбить.

– Не хотел? – спросила маршал, шагнув из тени.

– Нет. Он пытался спровоцировать моего второго гостя, заставив того показаться. Не так ли, мастер картёжник?

Я повернулся к ней лицом.

– Меня достаточно часто подставляли – в последний раз подставили ваши верные слуги, ваше величество, – что оправдывает некоторую мою осторожность. А ещё мне приказали совершить убийство на том основании, что от меня легче всего отречься, если что-то пойдёт не так, и потому что мне легче других пересечь границу Берабеска, поскольку я слаб и бесполезен. Ах да, и моя мать умерла не так давно… Возможно, вы заметили, недавно были похороны… Оказывается, она подхватила роковое Проклятие после того, как мой отец послал её шпионить за Богом. Так что прошу прощения, если мне недостаёт манер, но в данный момент я чувствую себя слегка взбешённым!

Королева Джиневра осторожно подняла Рейчиса с колен и положила на одну из бумажных стопок, прежде чем подняться с трона, но не подошла ко мне – просто посмотрела на меня с такой печалью и состраданием, что мне сразу стало ужасно стыдно за своё поведение.

– Прости, Келлен, – сказала она. – Я не хотела, чтобы наша встреча прошла вот так. Я просто… То, что беспокоит тебя, беспокоит и меня тоже, и, когда ты вошёл с такой сердитой развязностью…

Из второго алькова донёсся кашель.

Вспышка раздражения мелькнула на юном лице королевы.

– Я как раз к этому подхожу.

– Вряд ли достаточно быстро, – произнёс женский – но не типично женский – голос.

Святилища джен-теп спроектированы так, что имеют необычные акустические свойства для усиления гармонических частот ревербераций. Это бывает особенно полезно, когда здесь практикуются в сложных заклинаниях, но в результате внутри возникает жуткое, сверхъестественное эхо. Может, именно поэтому в первые секунды я задумался, не обманывает ли меня слух.

«Пожалуйста, – подумал я, – пожалуйста, пусть это будет она».

Царапанье ногтя о спичку. Мерцание оранжевого пламени. Поднялся прекрасный, благословенный сине-чёрный дымок – до сего момента я и не подозревал, как сильно по нему скучал.

Я побежал к ней, чуть ли не спотыкаясь о собственные ноги, ещё до того, как она вышла из ниши, чтобы показаться.

Это была Фериус Перфекс.

### Глава 20. Королевские приказы

Сквозь радость от того, что я снова вижу Фериус, прорвалось необъяснимое чувство стыда. Мне было восемнадцать лет, я взрослый мужчина. Я убивал людей, спасал их, видел и делал то, что большинство никогда не увидит и не сделает. Казалось, это должно было слегка меня ожесточить. Но я всё ещё оставался мягким. Мальчиком.

– Всё в порядке, малыш, – прошептала Фериус, продолжая крепко прижимать меня к себе, не давая мне отодвинуться.

«Я думал, что никогда больше тебя не увижу», – хотел сказать я, но тогда я бы разрыдался, и это стало бы мостом, который я бы не перешёл.

Я не плакал из-за смерти матери, поэтому во мне жили такое смятение и чувство вины, что слёзы из-за неожиданного прибытия моей наставницы, несомненно, стали бы своего рода преступлением.

– Что ты здесь делаешь? – вместо этого спросил я.

– Ну, знаешь, иду Путём Дикой Маргаритки.

Фериус отпустила меня, прижав ладони к моим плечам, чтобы удержать на расстоянии вытянутой руки.

– Ты прекрасно выглядишь, малыш. Очень хорошо.

Я вдруг почувствовал себя неловким и претенциозным в своей идиотски блестящей серебристой придворной рубашке и тёмно-синих кожаных брюках, подогнанных королевским портным.

– И на твоих костях наросло немного мяса, – продолжала Фериус, явно не понимая, как сильно она меня смущает.

– Келлен хорошо приспособился к придворной жизни, – добавила королева, по-моему, слишком гордо.

Она не знала, как странно неприятно прозвучала для меня её фраза, а я не мог объяснить – почему, но так уж оно было.

Фериус пристально смотрела на меня.

– Не-а, – сказала она наконец.

– «Не-а»? – переспросила королева.

– Он совсем не приспособился. – Фериус ткнула меня пальцем в грудь. – Только не здесь.

Она подняла руку и постучала меня по лбу.

– И не здесь.

Она наклонилась, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Я вижу это ясно, как божий день.

– Видите что? – спросила королева.

– Путь Бесконечных Звёзд.

Иногда – хотя невероятно редко и без какой-либо предсказуемой закономерности – Фериус говорит именно то, что нужно, чтобы спасти твою душу. Она улыбнулась мне так, будто точно знала, что я чувствую. Может, и вправду знала. А может, не знала.

– Они хотят, чтобы я убил мальчика, – сказал я. – Говорят, это единственный способ защитить королеву и не дать берабескам развязать войну.

Фериус кивнула, но ничего не ответила.

– Так вот зачем ты пришла? Чтобы меня остановить?

– Ты хочешь, чтобы я тебя остановила?

Я думал об этом всего четверть секунды.

– Да, очень хочу.

– Но ты же знаешь, что я не могу, верно?

Я знал, что она так скажет. «Это не путь аргоси. Нельзя вставать на пути у другого» – или тому подобную чушь.

– Нам надо поговорить, – заявила королева, встала с трона и вышла из кольца колонн, чтобы приблизиться к одному из столов под галереей, которая тянулась вдоль правой стены святилища. – Всем нам, – добавила она, и Ториан Либри наконец-то сделала шаг из тёмного алькова, где стояла на страже.

Как только мы все уселись, королева живо взяла быка за рога:

– Хоть я и не одобряю методы, которые применяет в последнее время Совет Шептунов… – она взглянула на меня с таким виноватым лицом, что это немного смягчило мой гнев из-за пережитого с Шептунами, – и, конечно же, скорректирую их полномочия при моём дворе, тем не менее, угроза реальна.

– И что за угроза? – спросила Фериус.

Ториан Либри оскорбил её вопрос.

– Население Берабеска в три раза больше, чем население всего остального континента. В Берабеске сотни ополченцев из отдельных домов – хорошо обученных и дисциплинированных. Если они объединятся, они смогут выставить армию, превосходящую в численности любую из тех, какие когда-либо видел мир. Они могут пронестись через Даром, как…

– Такая большая армия не развалится только из-за того, что будет убит один ребёнок.

– Вот почему мы не можем позволить, чтобы эта армия вообще появилась, – тихо сказала королева Джиневра. На её лице читалась неуверенность, из-за чего она казалась слишком юной для такой дилеммы. – И хотя я понимаю иронию ситуации, мы не можем относиться к мишени как к «ребёнку». Он, во всех отношениях, их Бог. Верим мы в него или нет, но именно их вера в него сейчас объединяет берабесков и ведёт к войне.

Фериус покачала головой и раздавила на столе курительную соломинку. Ториан Либри, похоже, не понравилось такое проявление неуважения к королеве.

– Таращись сколько хочешь, девочка, – бросила Фериус. – Эти твои взгляды заклинателя змей на меня не действуют. На малыша тоже. – Она фыркнула. – Салонные фокусы для простых умов, – и она рассеянно указала туда, где футах в четырёх от неё сидел на полу Рейчис, жадно глядя на Ториан.

– Я сожру твой глупый язык, аргоси, – сонно пробормотал он, всё ещё заворожённый взглядом маршала.

Но Фериус и Ториан явно ещё не закончили вставать в позу. Моя наставница подалась ближе.

– И ответ на вопрос, который я вижу на твоём лице, звучит так: «Нет».

– Что – нет? – спросила Ториан.

– Нет, ты не можешь меня одолеть. Не смогла бы одолеть и малыша, если бы он не позволил воспользоваться его доверчивой натурой.

Как она об этом узнала?

Фериус криво усмехнулась, каким-то образом поняв, что за вопрос у меня на уме.

– Маршалы любят хвастать, малыш. Особенно тем, как одна из них победила знаменитого преступника в честном бою.

– Бой не был…

Фериус снова повернулась к Ториан.

– А теперь слушай внимательно, девочка. Или ты уберёшь свой маленький ножик обратно в ножны, или я до тех пор буду пороть тебя, гоняя по всему тронному залу, пока ты не начнёшь петь гимн аргоси нота за нотой.

– У аргоси есть гимн? – спросил я.

– По такому случаю я его напишу.

Не успела Ториан ответить, как королева встала.

– Уймитесь, вы обе. Это собрание явно было ошибкой. А теперь оставьте нас, лейтенант Либри, леди Фериус.

– Я не ле…

Фериус замолчала и выругалась на неизвестном мне языке:

– Ты сделала это нарочно!

Королева едва сдерживала улыбку, но не очень убедительно.

– То, что твой арта локвит подсказал бы тебе, если бы ты не горячилась так сильно. Вот почему теперь я хочу поговорить с Келленом наедине.

– Ваше величество, – начала Ториан, – закон запрещает…

– В дальней части святилища есть передняя с прохладительными напитками. Я позову вас обеих, когда вы снова мне понадобитесь, если к тому времени кто-нибудь из вас ещё будет жив.

Судя по виду Фериус и Ториан, их не обрадовала сложившаяся ситуация, но тем не менее они подчинились.

Как только мы с королевой остались наедине (по крайней мере, настолько, насколько это вообще было возможно), она взяла меня за руки.

– Мне жаль твою маму, Келлен.

Я напрягся.

– Вы очень добры, ваше величество.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил я. – Мы не могли бы?.. В смысле – похоже, есть более срочные дела, которые нужно обсудить.

Некоторое время она смотрела мне в глаза, но в конце концов кивнула. Одно из качеств, которые мне всегда нравились в королеве, – то, что она никогда не уклоняется от выполнения долга, каким бы неприятным он ни был.

– Келлен Аргос, по моему королевскому приказу ты отправишься в земли Берабесков, проникнешь в их столицу, а затем воспользуешься всеми доступными тебе уловками и трюками, чтобы пробраться в их самый священный храм. Ты найдёшь их юного Бога, Келлен.

– А потом?

Когда группа аристократов пыталась отнять у неё трон, в разгар хаоса и кровопролития, один невероятно мерзкий тип, называвший себя белым Пленителем, управлял мною с помощью Чёрной Тени. Именно королева Джиневра нашла тогда способ освободить мою душу. Вскоре после этого она сказала мне, что не хочет, чтобы я ради неё убивал.

Она крепко сжала мои руки.

– Делай то, что следует сделать, Келлен. Поступи правильно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Именно то, что сказала. – Она задержала мой взгляд на мгновение дольше, чем следовало ожидать. – Понимаешь?

Арта локвит – нечто большее, чем искусство красноречия. Это искусство слышать. В данном смысле оно ближе всего к арта превис – таланту аргоси к восприятию.

«Понимаешь?» – спросила королева, и в её вопрос было вложено гораздо больше, чем позволяли слова.

Тогда я тихо сказал:

– Если я откажусь идти, или если вы не прикажете мне идти, Шептуны просто пошлют кого-нибудь другого – того, кто выполнит эту работу.

Она кивнула.

Я бросил взгляд в сторону прихожей.

– Ториан.

– Такой выбор был бы очевиден. И уж она-то наверняка куда охотнее выполнит их приказы.

– Но им хочется послать меня, потому что от меня гораздо легче отречься, чем от любого другого имперского агента. В конце концов, я даже не дароменец и бывший преступник в придачу.

Тут мне пришла в голову более мрачная мысль.

– Представляю, как всем помогает тот факт, что берабески, похоже, убили мою мать.

– Я бы никогда не воспользовалась эт…

– Но вы не потому хотите, чтобы отправился именно я, а потому что, по-моему, мы оба знаем… я ненадёжен, как все убийцы.

– Совершенно ненадёжен, – сказала она, и лёгкая улыбка пробилась сквозь её самообладание. – Но у тебя есть другие достоинства.

– Ториан говорит, у меня хорошенькое личико. Вы про это?

– Не заставляй меня смеяться! – прошипела она. – И ты знаешь, что я имела в виду другое, так что перестань меня дразнить.

На самом деле я прекрасно знал, что она имела в виду. Она посылала меня, потому что не сомневалась: я единственный человек, которому она может доверять; тот, кто узнает правду, прежде чем совершить убийство от её имени. А может быть, я просто найду выход из заварушки – выход, не связанный с убийством.

Всё это время королева так крепко сжимала мои руки, что я удивился её силе. В уголках её глаз начали наворачиваться слёзы. Только спустя мгновение я понял – почему.

Аргоси говорят, что никто и никогда не может увидеть все лежащие впереди пути, ведь всегда есть ещё один путь, их всегда больше, чем вы думаете. Но сейчас все дороги, какие я мог вообразить, уводили меня от королевы. Если я откажусь от миссии, мне придётся уйти. Шептуны никогда не позволят мне остаться на королевской службе. Если я отправлюсь в Махан Мебаб (а велика вероятность того, что меня поймают задолго до того, как я вообще пересеку берабесскую границу), если мне действительно удастся проникнуть в тот храм и каким-то образом убить Бога, я стану самым проклинаемым человеком в истории теократии Берабеска. Я никогда больше не смогу сунуться в Даром без риска развязать новую войну. Конечно, наиболее вероятный исход – я умру задолго до того, как это случится.

А если я каким-то образом переживу всё это?

– Я никогда не смогу вернуться, – сказал я наконец. – Что бы ни случилось, люди будут охотиться за мной и Рейчисом по всему континенту. Я больше никогда не смогу ступить в Даром.

Королева молчала, но не могла скрыть слёз, текущих по щекам.

– А как же Ториан? Ты и она…

– В двенадцать лет, пожалуй, слишком рано играть роль свахи, ваше величество.

Я пытался развеселить её, но добился обратного.

– Да? Потому что лишние годы сделали тебя настолько мудрым в вопросах любви? Тоскуешь по той девушке-амулетчице из твоего клана? Как всё удачно для тебя сложилось, наставник в картах! Ведь теперь у тебя есть прекрасный повод отказаться от моей службы, как только разрешится проблема с Берабеском, и ты сможешь отправиться на поиски этой «Нифении», которая так крепко держит твоё сердце, хотя у неё явно есть дела поинтереснее, чем быть с тобой!

Впечатляющий приступ ярости. Никогда ещё я не видел королеву столь близкой к истерике. На мгновение она почти напомнила мне Шеллу… Неудивительно, потому что сестра говорила так только тогда, когда боялась меня потерять.

– Всю жизнь я чувствовал себя неполноценным, ваше величество. Слабее и глупее своей сестры и далеко не таким мудрым и решительным, как моя мать. Даже маленьким мальчиком я знал, что никогда не стану и вполовину таким мужчиной, как мой отец.

Я поднёс руку Джиневры к губам.

– До тех пор, пока не поступил к вам на службу и спустя некоторое время не обнаружил, что смотреться в зеркало каждое утро не так уж плохо.

– Тогда возвращайся к нам! – воскликнула она, притягивая меня ближе. – Что бы ни случилось, я буду тебя защищать. Я же королева, помнишь?

Я ничего не ответил, просто обнял двенадцатилетнюю девочку с двухтысячелетним духом и только что разбитым сердцем. Фериус в числе прочего научила меня тому, что бороться с печалью – всё равно что боксировать со своей тенью. Как усердно ни сражайся с сердечной болью, она возвращается с новой силой.

Я бросил взгляд на дальний конец святилища и открытую дверь в прихожую. Ториан Либри стояла там, наблюдая за нами издалека. Каким-то образом в её неодобрительном взгляде я прочитал, что королева права насчёт нас. Если бы я остался здесь, мы стали бы парой, даже если бы никогда не влюбились друг в друга… И я, вероятно, прожил бы все дни во дворце Джиневры, хотя он никогда не стал бы для меня домом.

Думаю, именно так и выясняются подобные вещи.

Очень осторожно я высвободился из объятий королевы и едва заметно шевельнул пальцами, давая понять Рейчису, что пора уходить. Он подошёл и запрыгнул на колени Джиневры, позволив себя погладить, а потом я поднял его и посадил себе на плечо. Сунув руку в карман, я вытащил конверт, который так бесцеремонно протянул Арексу. Оставив конверт на столе перед королевой, я (поскольку и так уже нарушил почти все правила королевского протокола) наклонился и поцеловал Джиневру в макушку.

– Прощайте, ваше величество, – сказал я.

### Глава 21. Вызовы

Я вышел из тронного зала потрясённый, расстроенный тем, что оставил позади, почти пристыженный радостью, которую испытал, снова увидев Фериус Перфекс.

– Аргоси не собирают ничего, кроме пыли и шрамов, – сказала она, пристально глядя на меня.

Поздний час очистил дворцовые залы от приезжих дворян и придворных, приступивших к тем ночным развлечениям, что были в моде в этом сезоне. Только лёгкая дрожь в голосе Фериус привлекла моё внимание к хромоте, которую она пыталась скрыть.

– Не начинай, малыш, – сказала она.

– Что случилось?

– Просто полоса неудач, вот и всё.

Она остановилась, чтобы сунуть руку в карман жилета в поисках курительной соломинки, которой явно там не было.

– Послушай, малыш, как ты думаешь, у кого-нибудь в твоём прекрасном городе может быть…

– Джен-теп не курят.

Она оглядела пустой зал болезненным, но полным надежды взглядом.

– А у кого-нибудь из модненьких придворных, явившихся сюда с королевой?

– Боюсь, в последнее время при дароменском дворе в моде курительные трубки.

Фериус вздохнула.

– Варвары. Куда бы я ни отправилась, малыш, везде одни варвары.

Её бойкий тон лишь напомнил мне о шаткости её положения в этом городе. Много лет назад Фериус избила Тенната и его братьев – не говоря уже о беспокойстве, которое причинила их отцу. Весь дом Ра будет преследовать её, как только узнает, что она здесь.

– Что ты делаешь на территориях джен-теп, Фериус?

Её ответ прозвучал слишком гладко.

– Ну ты же знаешь. Следую Пути Ветра, как всегда. Рассчитывала отдать дань уважения твоей маме.

Я полез в карман за картами, которые прислала мне Бене-маат. Мне было любопытно, что скажет о них Фериус, но звук шагов предупредил, что по длинному коридору к нам приближается слуга ше-теп. Я его не узнал, хотя заметил на плече его длинной ливреи эмблему моего дома, и неудивительно – после мятежа, который поднял мой дядя несколько лет тому назад, отцу поневоле пришлось заменить немало домашних слуг.

Даже не поклонившись, слуга обратился ко мне:

– Вас вызывает Верховный маг.

Он протянул мне сложенную записку, где в точности повторялось то, что он сказал.

Рейчис зарычал на него. Белкокот не симпатизирует слугам. Во-первых, он, похоже, не может отличить услужение от рабства, а во-вторых, считает нравственным императивом убийство любого, кто называет себя твоим хозяином.

Мой народ обычно не полагается на слуг, если надо доставить сообщение. При таком множестве заклинаний, какие можно использовать для связи в городе вроде нашего, ходить с листком бумаги в поисках предполагаемого получателя – пустая трата времени. Однако произносить заклинания в доме гостя считается дурным тоном. Полагаю, мой отец проявил уважение к королеве Джиневре, а значит, был куда больше заинтересован в союзе с Даромом, чем хотел показать.

Фериус прямо засияла, глядя на служащего.

– Ты имеешь в виду моего старого дружочка Ке-хеопса?

Она демонстративно оглядела коридор.

– И где же он? Мне надо обменяться с ним целым фургоном новостей!

Я подумал, не стали ли с ше-теп обращаться лучше, чем в былые времена, поскольку служащий без всякого смущения, свысока посмотрел на Фериус.

– Ты не приглашена, аргоси. Только Ке-хелиос.

– Ке… что? – спросила она, посмотрев на меня.

– Долгая история, – ответил я и тут же заметил, как дёрнулись в ухмылке губы Фериус. – Которую ты явно уже знаешь.

Она засмеялась.

– Не смотри на меня так, малыш. Надо ж развлекаться, где только можно.

– Верховный маг ждёт, – напомнил лакей.

Хотя я не разделяю презрения Рейчиса к прислужникам, прикованным к своему образу жизни цепями, экономическими или социальными традициями, я не оценил насмешливого отношения парня к Фериус.

– Скажи Ке-хеопсу, что я загляну через часок.

– Ваше присутствие требуется не через час. Его ожидают немедленно.

Я похлопал его по плечу.

– Не беспокойся. Отец привык к тому, что я его разочаровываю.

Слуга резко развернулся и с поразительным апломбом потопал по коридору.

– Как думаешь, почему твоему папе так не терпится повидаться с тобой поздно ночью? – спросила Фериус.

– Традиция, – ответил я. – После похорон джен-теп семья собирается, чтобы оплакать усопшего в своём кругу и выполнить любые последние просьбы покойного.

– Звучит вполне невинно. Почти мило.

– Да.

– Значит, скорее всего, это ловушка?

– Угу.

### Глава 22. Библиотека

Неподалёку от родового дома моей семьи есть таверна, где обслуживают иностранцев. Я оставил там Фериус с Рейчисом. Хотя она не говорит с белкокотом, надёжная интуиция подсказывает ей, что он имеет в виду. Со своей стороны, Рейчис любит азартные игры, и одно из его многочисленных стремлений (после убийства джен-теп, избавления мира от крокодилов и мечты в один прекрасный день стать гигантским демоном, пожирающим голокожих) – наконец-то обыграть Фериус в карты.

– Она плутует! – сердито просвистел он мне.

Его лапы, хотя и чрезвычайно ловкие, не слишком хорошо умеют держать карты. Он так разозлился, что его сдача полетела через стол. Остальные посетители общего зала таверны нервно оглянулись. Забавно наблюдать, как аргоси и белкокот играют в карты, но только до тех пор, пока зверь не начинает рычать так, что напоминает любому присутствующему джен-теп, почему некхеки считаются порождениями демона.

– Он только что обвинил меня в жульничестве? – спросила Фериус.

– А в чём же ещё? – я жестом велел нервному официанту принести блюдо с едой, которую заказал для этой парочки. Рейчис тут же схватил лапами самый большой кусок баранины и начал шумно жевать, бросая на Фериус злобные взгляды.

Та сделала вид, будто оскорблена.

– Да будет вам известно, господин, что я честна, как никто другой. Двуличие – не путь аргоси!

И она весьма демонстративно подмигнула.

– Ты это видел? – вопросил Рейчис, выронив из пасти кусок баранины. – Она только что подмигнула! Аргоси врёт!

– Он считает, что ты подмигнула, – сообщил я Фериус.

– Я? Ничего подобного не делала.

Она снова подмигнула, ещё демонстративней.

– Вот! – настаивал Рейчис. – Опять! Она всё время жульничала, Келлен!

Я перевёл обвинение, хотя в том не было необходимости.

– Что ж. – Фериус наклонилась к Рейчису и заговорщически прошептала ему на ухо: – Может, пришло время научить тебя, как жульничают профессионалы, белкокот.

Секунду Рейчис просто смотрел на неё, заворожённый её словами. Наконец на его морде появилась мерзкая ухмылка.

– Ах, вот как?

Он резко отвернулся к окну в дальнем конце таверны и понюхал воздух. Он часто так поступал с тех пор, как мы вернулись в мой город.

– В чём дело? – спросил я.

– Ни в чём.

– Ты уже в восемнадцатый раз ведёшь себя так, будто учуял что-то важное.

– Просто мне показалось, будто я уловил запах другого… А, ерунда.

Белкокот снова принялся пристально вглядываться в свои карты – то был его способ сказать мне, чтобы я оставил тему.

– Я ухожу, – заявил я, направляясь к двери. – Моя любящая семья будет меня ждать.

Фериус посмотрела на Рейчиса.

– Когда, по-твоему, нам надо идти его спасать?

Белкокот хихикнул, радуясь, что его тоже включили в компанию.

Я собирался сказать что-нибудь едкое, но подумал: а ведь и в самом деле есть неплохой шанс, что меня вскоре понадобится спасать, поэтому решил оставить их наедине с картами и уроком жульничества.

– Может, через часок? – предположил я.

Фериус перетасовала колоду.

– Конечно, малыш. Увидимся через тридцать минут.

– Ты опоздал, – сказала Шелла, встречая меня в арочном дверном проёме нашего дома.

На ней было красное атласное траурное платье – дароменская традиция, необычная для нашего народа и явно противоречащая её давнему убеждению, что обычаи иностранцев по своей природе нецивилизованны. Возможно, проведя последний год в качестве главного дипломата джентепской арканократии при королевском дворе Дарома, она стала более космополитичной.

– Я сообщил служащему отца, что буду здесь через час, – сказал я.

– И всё равно опоздал.

Тонкие пальцы её правой руки играли со сверкающими драгоценными камнями, обрамляющими вырез платья. Траурным одеяниям положено быть скромными, выражающими печаль и торжественность, а не штучками с глубоким вырезом, подчёркивающим формы. Нелепо дорогая ткань, которую выбрала Шелла, мерцала под стеклянными лампами. Мягкий свет создавал ореол вокруг золотистых волос, обрамлявших её лицо в замысловатом сочетании локонов и кудряшек, призванных привлечь внимание к её скулам.

«Жизнь в Дароме совсем не изменила тебя, не так ли, сестра?»

Шелла, девушка, презиравшая чужаков, потому что они дураки, просто сделалась Ша-маат, женщиной, которая использовала людей как марионеток в своих мелких политических интригах.

Как правило, именно я и становился упомянутой марионеткой.

– О, давай, брат, – сказала она со вздохом, заметив мой пристальный взгляд. – Отпусти какое-нибудь ехидное замечание по поводу моей внешности, если тебе от этого станет легче.

Последняя насмешка была излишне жестокой, хотя, полагаю, я её заслужил, когда нарочно потрудился снять свою обычную придворную одежду перед тем, как сюда прийти. Но я всё-таки надел свою хорошую дорожную рубашку – ту, что с единственной дыркой на правом рукаве. И моя штанина на колене была недавно залатана. Я даже почистил шляпу.

– У меня действительно есть хорошая метафора о чрезмерно дорогих рамах дешёвых картин, – признался я. – Но ты испортила всё веселье. Поэтому, может, просто скажешь, почему в память о кончине нашей матери ты оделась как куртизанка в дешёвом салуне?

– Мы здесь не ради поминок, – сказала она и толкнула дверь. – А теперь – войдёшь в дом или будешь стоять всю ночь, сердито глядя на меня?

Я жестом предложил ей пройти вперёд. Она возвела глаза к потолку и послушалась.

Я остановился под аркой, чтобы проверить свои футляры с порошками, метательные карты и монеты кастрадази. Опоздал я потому, что последние полчаса прятался в тени на другой стороне улицы. Я говорил себе, что весьма предусмотрителен, выясняя, не ждёт ли меня засада. Конечно, я лгал. Какие бы ловушки меня здесь ни ожидали, они были скорее семейного, чем сверхъестественного свойства. Простая истина заключалась в следующем: хотя я часто попадал в разные тюрьмы, донжоны и застенки по всему континенту, ничто не пугало меня больше, чем перспектива войти в дом, где прошло моё детство.

Мальчиком я всегда считал, что мы живём с комфортом, хотя и не шикуем. Несколько лет скитаний по длинным дорогам и наблюдений за тем, как живут другие, быстро избавили меня от этого заблуждения.

Самое скромное, что можно сказать о доме моего отца: он слишком мал, чтобы быть дворцом. В конце концов, дюжины слуг едва хватало, чтобы вести хозяйство семьи из четырёх человек. Как можно обойтись без двух библиотек с высокими потолками, где вдоль стен тянутся полки с дорогими книгами и стоят стеклянные шкафы, полные редких свитков? Само собой, не считая обширного атенеума, где хранились исключительно записи наших предков.

Каждый из моих родителей, естественно, нуждался в собственном святилище с мраморным полом – для медитации; а ещё в рабочих кабинетах, специально созданных для удовлетворения личных интересов в астрономии, целительстве и военной стратегии.

Что касается внешнего вида особняка… Ну, когда у тебя уже есть два огороженных сада, что значит ещё один? Надо же где-то ставить статуи своих не столь известных предков.

– С тобой всё в порядке, брат? – спросила Шелла, глядя на меня снизу вверх.

Мы шли по широкому центральному коридору главного этажа.

– Я в порядке. А что?

– У тебя трясутся руки.

Думаю, я забыл упомянуть одну особую комнату на верхнем этаже – с медными и серебряными стенами, где отец практиковался в самых сложных заклинаниях. Ту самую, с тяжёлым дубовым столом, к которому я был привязан несколько дней, пока он и моя мать расплавленными металлическими чернилами вписывали контрсигилы в татуировки на моих предплечьях. Ожоги были наименее болезненной частью процесса.

«Дыши в пустоте», – сказал я себе.

Шелла привела меня в семейный атенеум. В круглой комнате скромных размеров – то есть лишь немногим больше целого дома семьи ше-теп – стояли статуи из песчаника, изображавшие тех наших предков, которые явно были слишком важны, чтобы держать их изваяния снаружи. В центре красовался большой мраморный стол с короткими пюпитрами, встроенными в каждую из четырёх сторон для удобства чтения хрупких текстов. За всё детство меня ни разу не пускали в эту комнату.

– Ты пришёл, – сказал Ке-хеопс, нависая над одним из пюпитров и перебирая пальцами пожелтевшие страницы потрёпанной книги в матерчатом переплёте.

В отличие от Шеллы он надел строгие серые одежды, какие носят маги во время медитации, и показался мне удивительно простым, учитывая роскошную обстановку. Тем не менее, держался он по-королевски, как будто его предназначение было сиянием, пробивавшимся сквозь кожу. Может, некоторые люди действительно рождены, чтобы править.

– У тебя есть пятнадцать минут, – сказал я.

Он даже не потрудился поднять глаза.

– Ты останешься на ночь. Мы с тобой должны почтить память твоей матери хотя бы такой малостью.

– Боюсь, мы по-разному оцениваем долги, которые у меня могут быть перед этой семьёй, отец.

Я ожидал, что он обрушит на меня силу своего гнева, но основную тяжесть его ярости приняла на себя Шелла.

– Теперь ты понимаешь, дочь? – спросил он, свирепо глядя на неё. – Ты всегда молишь и просишь меня помириться с ним, в точности, как просила твоя мать. Вы обе снова и снова твердили: «отцовский долг».

Он с такой силой ткнул в мою сторону указательным пальцем, что я инстинктивно потянулся к застёжкам футляров с порошками.

– А как насчёт его долга? Ке-хелиос ни разу даже самую малость не побеспокоился об интересах нашего дома.

– Это не совсем справедливо, – небрежно заметил я. – Я приложил все усилия, чтобы подкопаться под них везде, где только можно, отец.

Три татуировки на его предплечьях вспыхнули с новой силой.

– Потому что я это допустил. Бене-маат настаивала, чтобы я дал тебе свободу бродить по свету, чтобы я позволял тебе притворяться аргоси, или изгоем, или в какие там ещё клоунские игры ты предпочитаешь играть. Нынче вечером им придёт конец.

Я открыл клапаны своих футляров.

«Что ж, всё очень быстро обернулось по-настоящему скверно».

– Отец, пожалуйста… – выпалила Шелла.

Я заметил, что она часто начинает эту фразу, но никогда её не договаривает. Сестра посмотрела на меня, умоляя проявить благоразумие и отступить. Возможно, она была права. Во время своих путешествий я понял: мир никогда не бывает достаточно большим, чтобы уйти от своей семьи. Но это не значит, что нельзя хотя бы попытаться.

Я низко поклонился отцу, потом сестре.

– Ну, всё было восхитительно, как всегда, Ке-хеопс, Ша-маат. А теперь желаю вам обоим спокойной ночи.

Я повернулся, чтобы уйти, но, потянувшись к дверной ручке, не сумел её взять. Я попробовал во второй раз. В третий. Под каким бы углом я ни пытался ухватить ручку, даже если я пробовал попасть мимо неё в любом заданном направлении, мои усилия заканчивались лишь тем, что я снова и снова стукался кончиками пальцев о твёрдую дверь. Отец обычно пользуется железными связывающими чарами. К магии шёлка он прибег для того, чтобы вывести меня из себя.

– Хватит сбивающего с толку заклинания, отец.

Я услышал за спиной предательский гул заклинания щита.

Теперь Ке-хеопс контролировал шёлковое заклинание замешательства и одновременно сжимал вокруг себя огненный кокон. Ни один из сотни магов не может такое проделать. То был его способ показать мне: сколько бы трюков я ни выучил в своих путешествиях, каким бы хитрым себя ни считал, он всё равно может меня одолеть, и всегда сможет.

«Он ждёт, что ты попытаешься взорвать его порошками, – предупредила холодная, расчётливая часть моего сознания. – Для него ты просто капризный ребёнок, готовый закатить истерику».

Но отец просчитался. Он ошибся, выбрав фамильный атенеум для нашего маленького воссоединения. Подбросив вверх красный и чёрный порошки и создав пальцами соматические формы, я направил бы заклинание не в него, а в стеклянные ящики, где хранились самые ценные тексты нашей семьи. Человек, одержимый собственной родословной, не может просто стоять и смотреть, как уничтожаются артефакты его предков. У отца не осталось бы иного выхода, кроме как расширить свой огненный щит, чтобы закрыть им половину комнаты, и это заставило бы его отбросить шёлковое заклинание замешательства.

– Брат, нет! – крикнула Шелла, явно догадываясь, что любой трюк, который я прячу в рукаве, вряд ли улучшит наши с отцом отношения. – Наш народ в опасности! Теперь мы должны думать, как одна семья!

– Спасибо, но я предпочитаю собственную семью, – сказал я, воспользовавшись вмешательством сестры, чтобы незаметно провести рукой по потайному карману рубашки и достать монеты кастрадази. – Возможно, вы её помните. Сумасшедшая аргоси, которая любит побеждать засранцев джен-теп, и двухфутовый пушистик, обожающий после пожирать их глазные яблоки. Наверное, для всех нас будет лучше, если я уйду прежде, чем они начнут меня искать.

Я повернулся, чтобы уйти, но шёлковое заклинание замешательства между мной и дверью оставалось таким же сильным.

– Значит, сегодня будем танцевать, отец? – спросил я.

«Сначала финт с порошками, – подумал я. – Потом метнуть полдюжины стальных карт. Метить в глаза. Он прикроет их своим щитом, но это даст тебе время вытащить монеты. Он никогда не видел, как я ими пользуюсь. Ослепить его, потом привязать монету «беглец» к остальным картам, бросить её и использовать хаос острых как бритва кусков стали, летящих по воздуху, чтобы…»

– Видишь, как он вызверился на меня? – спросил сестру Ке-хеопс. – Как я могу доверить будущее нашего народа тому, чьё единственное желание – доказать, что он может меня победить?

– Скажи ему! – крикнула Шелла. Я не был уверен, к кому она обращается, пока она не схватила отца за руку – совершенно безумный поступок, когда мы меряемся силами. – Перестань контролировать своего сына и объясни ему, что с нами происходит!

«Она дала мне преимущество, – подумал я. – Он застигнут врасплох. Если я правильно рассчитаю время, то смогу его одолеть».

Я заколебался, что было самоубийством для меткого мага, стоящего лицом к лицу с Верховным магом.

Но Шелла ещё не закончила.

– А теперь, отец, – сказала она (её слова сочились редким вызовом), – скажи своему сыну правду, или, клянусь, я тоже уйду из дома.

Осознает ли она, что татуировки вокруг её предплечий полыхают так ярко, что нас с Ке-хеопсом ослепляет игра света? В воздухе было столько магии, что она разрушала его заклинание щита, не говоря уж о головной боли, из-за которой у нас обоих могла потечь кровь из глаз и ушей.

«Ты настолько сильна, сестра?»

– Хватит, – наконец произнёс Ке-хеопс, поднимая руки и уничтожая свои заклинания.

Он подождал, пока Шелла втянет обратно свою магию, и только потом встретился со мной взглядом.

– Тогда пусть он услышит правду, и увидим, намерен ли твой брат спасти наш народ, или же его упрямое равнодушие станет причиной нашей гибели.

### Глава 23. Загадка

Мой отец – крупный мужчина. Высокий, крепко сложенный. Несгибаемое железо в его осанке невольно заставляет чувствовать себя маленьким, когда ты находишься в одной комнате с ним. Однако сейчас он ссутулился, опустив глаза, и впервые стал похож на простого смертного.

– Я… Я не совсем уверен, с чего начать, – сказал он. Глубокий баритон, который раньше заставлял дребезжать окна моей комнаты, если я не слушался, был чуть громче шёпота. – Может, легче будет тебе показать.

Он шагнул за стол и достал из-под мантии маленький кожаный мешочек вроде тех, какие приносил в покои Шептунов.

– Я уже видел этот трюк, отец, – напомнил я.

– Это не иллюзия и не заклинание замешательства.

Он высыпал на стол бледно-голубой песок; песчинки рассыпались по белому мрамору, и мне показалось, что я смотрю в небо в пасмурный день.

Магия песка (в ней лишь изредка используется настоящий песок) – фундаментальная сила, с помощью которой манипулируют временем. Она невероятно сложна, но даже первогодок-посвящённый узнает, что предсказания, прогнозирование и тому подобное – всего лишь суеверный вздор.

– Должно быть, ты действительно невысокого мнения о моих познаниях в магии, отец, если хочешь, чтобы я поверил, будто ты можешь предсказывать будущее.

Татуировки на его руках сначала заблестели, потом засияли. Его руки двигались взад и вперёд над столом, пальцы создавали ряд сложных соматических фигур.

– Гадание подразумевает предсказание событий посредством проникновения в непознаваемое. Это заклинание работает в сознании мага, пользуясь его познаниями о прошлом и настоящем и делая выводы о будущем. Оно изменяет направление его мыслей, чтобы подсчитать возможности и вероятности и вычислить результаты, к которым они неизбежно приведут, если тому не воспрепятствуют формирующие их исторические силы.

Я бы сказал, что всё это заслуживает доверия не больше, чем извлечение внутренностей мёртвой овцы, чтобы прочесть по ним предзнаменования, если бы не одно «но»: то, что описал отец, удручающе смахивало на основную теорию колоды карт аргоси. Раскрашивая каждую карту, чтобы отразить иерархию власти и влияния в конкретных странах, аргоси пытаются экстраполировать наиболее вероятные последствия воздействия данных структур на жизнь граждан этих стран.

Пот выступил на лбу Ке-хеопса, когда он произносил слоги заклинания. Я как будто наблюдал, как человек пытается пройти по пояс в грязи во время урагана. Наконец, песчинки начали двигаться, кружась друг вокруг друга, пока не осели, создав миниатюрные города, раскинувшиеся по всему столу. Семь городов – семь кланов джен-теп.

– Представь себе парадокс, – начал Ке-хеопс. – Тайна, которую все хранят, но которую никто не знает.

– Загадки, отец? – спросил я. – Это на тебя не похоже.

Помимо карточных фокусов, актёров и собственного сына, мой отец всегда терпеть не мог загадки. Такого рода тарабарщину следовало бы ожидать от Фериус – нечто, звучащее нелепо, но невесть как ставшее идеальным…

– Постой, – сказал я, прежде чем Ке-хеопс смог объяснить. – Тайна, которую все хранят, – ты имеешь в виду то, что известно только советам лорд-магов, верно?

Ке-хеопс покачал головой. Появились новые песчаные фигуры, мужчины и женщины в замысловатых одеждах.

– Даже не они. Только семь принцев и их ближайшие советники.

Даже в лучшие дни мой арта превис не совершенен, но в последнее время я много практиковался.

– Открытие, сделанное каждым принцем по отдельности. Но, поскольку они никогда не делились мыслями с другими правителями, никто из них не понимал, что это происходит со всеми. Тайна, которую все хранят, но никто не знает.

– Правильно.

– Должно быть, нечто, опозорившее или ослабившее бы их, – продолжал я, обводя взглядом каждого из маленьких голубых принцев на столе, отвернувшегося от остальных. – То, чем они не могли поделиться из опасения, что соперники используют информацию против них.

Отец устало мне улыбнулся.

– Показать остальное или ты сам сделаешь все нужные умозаключения?

– Покажи.

Он щёлкнул пальцами, и фигурки рассыпались. Он что-то прошептал, и песчинки снова закружились, пока не начали принимать новые очертания. В центре стола возвышался Оазис, источник истинной магии, окружённый семью колоннами, отмеченными символами железа, огня, дыхания, крови, шёлка, песка и тени.

Ке-хеопс поднял руки ещё выше, словно кукловод, дёргающий за невидимые нити. Тысячи песчинок послушно сложили изображение человека с распростёртыми руками, линии природной магии обвивались вокруг его предплечий.

– Мага выковывают три силы, – произнёс Ке-хеопс. – Годы пребывания в Оазисе, тщательная тренировка ума – и природный талант, которому нельзя обучиться, он должен течь в крови.

– Разница между джен-теп и ше-теп, – сказал я. – Между теми, кто правит, и теми, кто служит.

На лице отца мелькнуло обычное раздражение.

– Между теми, кто служит нашему народу магией, и теми, кто служит трудом. Мы все служим, Ке-хелиос. Каждый из нас.

– Нас мало, брат, – Шелла, как всегда, вмешалась, чтобы разрядить напряжение между отцом и мной. – Образ жизни джен-теп сохраняется не благодаря военной мощи, а благодаря нашей магии – тому, что делает нас уникальными. Особенными.

– Могущественными, – поправил отец. – Именно благодаря силе наших заклинаний другие народы дважды подумают, прежде чем отнять у нас то, что нам принадлежит.

Я не потрудился упомянуть тот факт, что Оазисы изначально принадлежали медекам, пока наши предки их не истребили. Мой народ очень болезненно относится к этой теме.

Отец опустил руку, потом снова поднял, отчего взвился песчаный вихрь, создав фигуру второго мага – женщины. Она встала рядом с первым магом, они взялись за руки.

– Свадьба магических родов, – молвил Ке-хеопс. – Сущность общества джен-теп. В течение трёхсот лет мы считали, что выживание нашего народа зависит от тщательного подбора таких союзов.

Он хлопнул в ладоши, и песчаная пара распалась.

– Мы ошиблись.

Что-то застряло у меня в горле. Небрежное признание отца противоречило фундаментальным догмам, которые родители с рождения внушали мне и Шелле.

– Ошиблись? – переспросил я.

Меня самого удивило, как горячо я задал этот вопрос. Почти всю жизнь я верил, что слаб в магии из-за недостатков своего характера.

– И в чём именно вы ошиблись?

Отец снова широко развёл руки, и воздух над столом наполнился сотнями крошечных песчаных фигурок. Есть мужчины и женщины, мальчики и девочки, а также те, кто – ни то и ни другое.

– Талант к магии заложен в крови, – сказал отец, когда ничтожно мало фигур начали светиться, в то время как большинство остались тусклыми и безжизненными. – Но этот дар… похоже, он себялюбив.

Отец сделал жест рукой, будто поворачивал ручку замка. Песчаные фигурки закружились в воздухе, соединяясь в пары. Когда фигурка с талантом соединялась с другой, лишённой дарования, примерно в половине случаев объединённая фигура всё ещё сохраняла магическое сияние. Но когда оба демонстрировали талант, объединённая фигура тускнела. Свет был слабее.

– Ты хочешь сказать, что браки обладающих самыми большими талантами на самом деле ослабляют магию их потомства, – прошептал я. Недоверие как будто высосало воздух из моих лёгких.

– Конечно, бывают исключения. – Ке-хеопс кивнул на Шеллу. – Это вопрос вероятностей, поэтому трудно точно его оценить. Став Верховным магом, я потребовал архивы всех родословных, чтобы лучше планировать будущее великих домов.

То, что отец считает, будто вправе управлять браками всех граждан ради блага своего народа, не было для меня неожиданностью. Я взглянул на книгу в простом переплёте, которую он читал, когда Шелла привела меня в атенеум.

– Ты подсчитал изменение количества татуировок, зажигавшихся у потомков каждого поколения?

Он кивнул.

– Конечно, кровь ухудшается медленно. Тенденция начинает проявляться только через много поколений. Вот почему никто из нас не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно.

Соединяй сильных с сильными, слабых со слабыми. Таков был образ жизни джен-теп, и, когда я впервые приблизился к своим магическим испытаниям и моя магия начала исчезать, я утешался, наблюдая, как Нифения сражается с собственными заклинаниями. Маленькая, жалкая часть меня знала: чем хуже она справляется, тем больше у меня шансов однажды убедить её выйти за меня замуж.

Да, знаю. Я был паршивым ребёнком, ясно? На тот случай, если вы не заметили, я происхожу из довольно паршивого народа.

– Измените схему, – сказал я – идея поразила меня, как огненный взрыв. – Когда маги впервые отправились на этот континент в поисках нового источника магии, они были выходцами из самых разных стран. Цивилизация джен-теп никогда не основывалась на этнической принадлежности, только на нашей общей культуре. Снова откройте школы магии для чужеземцев! Отыщите в Дароме, Гитабрии, Забане и во всех других странах тех, кто проявляет способности к магии, и приведите их сюда!

Ответ казался мне теперь таким очевидным, таким правильным, что можно было подумать: меня заботит будущее собственного народа.

– Мы не можем, – сказала Шелла. – Чужаки не могут…

– О, ради наших предков, – выругался я, – хоть раз забудь о своих предрассудках и…

– Заткнись! – крикнула она, сжав кулаки. Гневные вспышки магии заискрились на её татуировках. – Ты – идиот! По-твоему, отец не думал об этом? По-твоему, такое очевидное решение не пришло в голову никому, кроме тебя?

– Так почему бы так не поступить? – спросил я.

Отец ответил глухим, ровным тоном солдата, сдающегося на поле боя:

– Потому что грядёт война. Мне пришлось подписать договор с Даромом о вступлении в их армию наших магов, чтобы берабески не захватили нас всех. Как только начнётся битва…

Он начал щёлкать пальцами в воздухе. Одна за другой крошечные светящиеся фигурки тускнели, их магия исчезала, они снова рассыпались на песчинки, и яркая синева гасла, когда они падали на стол пятнами пыли.

– Нас останется слишком мало, чтобы удержаться за собственные территории.

– Тем, у кого есть талант, как у меня, придётся сочетаться браком с отпрысками могущественных чужеземных домов, – сказала Шелла, – и у них родятся маги, преданные собственным народам. Нас поглотят их цивилизации. Магия и дальше будет существовать на этом континенте, но культуры джен-теп не станет.

Отец всё время избегал смотреть мне в глаза, но наконец наши взгляды встретились. Он не произнёс ни слова, но в тот миг я понял, зачем Шелла привела меня сюда. И как же меня облапошили.

– Всё это, – сказал я, хлопнув ладонью по покрытому пылью столу, отчего между нами поднялось грязно-коричневое облако, – твоё мрачное пророчество о будущем нашего народа – только ради того, чтобы дать мне ещё один повод пробраться в Берабеск и убить ребёнка?

– Чтобы спасти наш народ, – ответил отец, но теперь он обращался к Шелле. – Посмотри ему в глаза, дочь. Скажи, что ты видишь там что-то, помимо презрения и недоверия. В нём нет ни капли долга, ни капли любви к своему народу.

Отец вышел из-за стола. Мои руки опустились к футлярам с порошками.

– Разве ты не видишь? – требовательно обратился к дочери Ке-хеопс. – Даже сейчас его извращённые мысли обращаются к убийству. Но разве он жаждет крови наших врагов? Никогда! Только смерти своего отца.

Он подошёл ближе, и мне пришлось отступить, чтобы сохранить дистанцию, достаточную для применения оружия. Его руки были опущены, готовые бросить сколько угодно заклинаний, которым я не смогу противостоять. Быстрый, жестокий первый удар был моей единственной надеждой.

– И какое ужасное преступление мы совершили, чтобы оправдать его бесконечные расправы? – спросил он. – Мы наложили на него контрсигилы. Мы стремились покончить с угрозой Чёрной Тени, которая однажды поглотит его душу. И за это он принёс бы в жертву будущее любого джен-теп.

Я взял щепотку красного и чёрного порошков, не сводя взгляда с рук отца. Стоит им хотя бы дёрнуться, и я метну заклинание.

– Келлен, не надо, – предупредила Шелла. Теперь татуировки вокруг её предплечий тоже светились.

– Ке-хелиос, – поправил отец: его явно больше разозлила реплика сестры, чем то, что я собираюсь его убить. – Я назвал его Ке-хелиос. Он – сын дома Ке, и, клянусь кровью и магией моих предков, сегодня он начнёт вести себя подобающе!

Я снова попятился, чуть не споткнувшись на пороге двери, ведущей из атенеума.

– Я ухожу, отец. Вряд ли мама хотела бы, чтобы я убил тебя в день её похорон.

Он презрительно усмехнулся.

– Ты понятия не имеешь, чего хотела твоя мать, трусливый мальчишка. Ты бы не поверил, если бы я тебе рассказал.

– Отец, остановись! – закричала Шелла. – Просто скажи ему. Ещё не поздно…

Но было уже поздно, и она это знала, потому что губы моего отца начали складываться в первый слог заклинания, которое либо искалечит меня, либо убьёт, а я не собирался позволить случиться ни тому, ни другому. Порошки уже взлетели в воздух, а мои руки создали соматические формы заклинания.

Но ничего не произошло.

Краем глаза я видел, как сестра шепчет слова, которые эхом разносятся по атенеуму – снова и снова, не становясь ни громче, ни тише, но наполняя воздух, как дыхание океана. Заклинание, материализовавшееся на кончиках пальцев отца, застыло, словно пламя свечи, заключённое в лёд.

Словно парализованный, я смотрел, как Шелла делает быстрые, едва уловимые движения пальцами, частицу за частицей исправляя эффект заклинания. Я обнаружил, что снова могу говорить, но не двигаться.

– Отпусти меня, Шелла.

– Ша-маат, – сказала она почти печально. – Сколько раз тебе повторять? Теперь меня зовут Ша-маат!

Она снова исправила заклинание, и отец освободился от чар.

– Ничего не говори, – предупредил он, прежде чем выйти из комнаты. – Мы сделаем всё по-моему.

– Сестра, – сказал я. Страх поднимался из глубины моего живота, как червяк, проползающий по лёгким, застревающий в горле.

– Просто постарайся расслабиться, брат, – ответила она. – Это… Это к лучшему, честное слово.

Такие заявления никогда не приводили ни к чему хорошему.

Отец вернулся в комнату, неся большой деревянный поднос, уставленный горящими жаровнями, на которых пузырились маленькие керамические блюда с расплавленным металлом. Рядом с блюдами были разложены иглы. Весь мой арта валар, все случаи, когда я сталкивался с наёмными магами и наёмными убийцами, вылетели у меня из головы, как только я узнал инструменты.

– Нет, – прошептал я, но сомневаюсь, что кто-нибудь меня услышал.

– Он никогда не простит меня за то, что я связал его контрмагией, – сказал отец Ша-маат, поднося поднос ближе. – Из злобы и мести он всегда будет угрожать моим планам. Я больше не могу этого допустить.

– Пожалуйста, – взмолилась Шелла, увидев ужас в моих глазах. – Просто объясни ему, чт…

– Нет!

Рёв отца эхом отдался от стен атенеума.

– Я Ке-хеопс из дома Ке, Верховный маг народа джен-теп! Я больше не буду объясняться перед детьми!

Сестра посмотрела на меня с немым извинением в глазах, ещё раз доказывая, что, хотя она любит нас обоих, она всегда будет подчиняться приказам отца.

Тогда я завопил, выкрикивая тысячу просьб, хотя и знал, что они не сдвинут отца ни на дюйм. Но они звучали достаточно громко, чтобы Шелла с огорчённым видом провела рукой по моему лицу и усыпила меня. Моей последней мыслью был вопрос, на который я никогда не смогу ответить.

Почему я продолжаю доверять своей сестре?

### Глава 24. Связывание

Мне снилась комната, полная людей. Дюжина из них выжидательно смотрела на меня сверху вниз, словно я был актёром, вышедшим на сцену и забывшим свои реплики перед целым залом.

Что-то давило мне на грудь. Тёплый, странно пушистый груз, который оказался Рейчисом. Он протяжно, медленно рычал на всех стоящих вокруг меня. Фериус тоже была здесь, у моего левого плеча. У другого плеча Шелла впивалась взглядом в мою наставницу-аргоси. Королева Джиневра тревожно наблюдала за мной; её окружала многочисленная свита гвардейцев и маршалов, в том числе Ториан Либри, у которой был такой вид, словно она пришла сюда в надежде убить нескольких человек и до сих пор кипела от ярости. Завораживающая синева её глаз дала мне знать, что я не сплю.

Я лежал на спине на твёрдой поверхности стола в центре атенеума. У конца стола, прислонившись к одной из колонн в паре футов от меня, стоял отец. Обычно у него не бывало такого бледного лица, а морщины на лбу заставляли его казаться старше, чем он когда-либо выглядел.

– С тобой всё в порядке, Келлен, – произнесла королева, переводя взгляд с моего отца на меня. – Мы пришли за тобой.

– Брат ещё некоторое время будет сбит с толку, – сказала Шелла, пытаясь взять ситуацию под контроль. – Стоя здесь и пялясь на него, вы ничего не добьётесь.

Ну во всяком случае, тут она не солгала. У меня в голове было столько тумана, что мне пришлось сосредоточиться изо всех сил, чтобы разобраться в странных зрелищах и звуках, окружающих меня, как канюки умирающего оленя.

– Помолчи секунду, ладно, партнёр? – попросил я Рейчиса.

– Ладно, – проворчал он, устраиваясь у меня на груди. – Но если я не убью кого-нибудь, прежде чем всё закончится, я по-настоящему разозлюсь.

– Отдохни, брат, – сказала Шелла. – Ты не сможешь ясно мыслить ещё несколько часов.

Знакомое хихиканье за моим левым плечом, похожее на первые ноты весёлой мелодии (или, возможно, на раздражающее утреннее кукареканье петуха), заставило меня переключить внимание на Фериус.

– Покажи им, кто мы такие, малыш, – сказала она. – Покажи им, какие мы прекрасные.

Иногда мне нравится звук этого голоса. Но то, как она произнесла слово, почти как «пре-екрасные», заставило что-то шевельнуться в моём мозгу.

«Похоже на «превис», – подумал я. – Арта превис».

Восприятие.

Я приподнялся на локтях и подождал, пока голова перестанет кружиться.

– Фериус и Рейчис пришли спасти меня, – начал я. – Только…

– Спасти тебя? – вопросила сестра. – От твоей семьи?

Хотя сестра во многих отношениях гораздо умнее меня, ирония часто от неё ускользает, особенно если она связывает брата с помощью шёлковой магии, а потом возмущается обвинениями в неправильном поступке.

– Когда Фериус и Рейчис не смогли разрушить чары вокруг дома, они пошли к королеве… Нет, подождите.

Я кивнул на Ториан.

– Она пошла к королеве, не так ли? Потому что Фериус не смогла бы войти к королеве посреди ночи в одиночку.

– Думаю, смогла бы, если бы захотела, – немного обиженно заявила Фериус.

– Да, но на это ушло бы слишком много времени. Ториан тебя не любит, но ты знала: она, скорее всего, чувствует себя виноватой, что из-за неё Шептуны чуть не казнили меня в Дароме.

– Кто? – спросила Шелла.

– И он удивляется, почему мы держим государственные дела в тайне от болтливых карточных шулеров, – бросила Ториан, но по выражению её лица я понял, что прав.

«Приятно знать, что в глубине души у тебя есть совесть, лейтенант».

– Ты привела с собой отряд маршалов, – сказал я, кивнув на окружавших её мужчин и женщин. – Но ты достаточно разбираешься в магии, чтобы я предположил: по крайней мере один из них – иностранный маг, переодетый в охранника.

Остальные повернулись к маршалам, без сомнения, пытаясь угадать, который из них – переодетый маг.

– Кто-нибудь, пожалуйста, заткните ему пасть, – выругалась Ториан.

Фериус усмехнулась.

– Зачем ты затеяла эту игру, аргоси? – спросила Шелла.

Справедливый вопрос, но Фериус проигнорировала его.

– Продолжай, малыш, – подбодрила она меня. – У тебя прекрасно получается.

– Ты решила, что должна пойти к королеве Джиневре, – сказал я. – Зная, что даже мой отец не посмеет отказать иностранной правительнице в поисках одного из её королевских наставников. Это стало бы дипломатическим кошмаром.

Я посмотрел на Ториан, и та отвернулась.

– Лейтенант сначала отказалась. Она никогда не позволила бы королеве попасть в такую опасную ситуацию. Думаю, она заставила маршалов тебя окружить.

Я впервые как следует разглядел маршалов и заметил не только пару синяков на их лицах, но и порезы на руках, очень похожие на те, какие появляются, когда в тебя попадает острая как бритва стальная карта.

Низкое рычание у меня на груди оповестило меня о том, что Рейчис злится.

– Итак, ты отвлекла маршалов, а Рейчис проскользнул мимо них, чтобы добраться до королевы.

– Наконец-то, – просвистел белкокот. – Знаешь, я ведь вправду спас тебе жизнь.

– Всё это чепуха, – заявила сестра. Она не сводила глаз с отца.

«Шелла не хочет, чтобы его вот так унижали на людях, – подумал я. – Не повезло тебе, сестра».

– Ке-хеопс, конечно, разрешил королеве войти… Но, думаю, потому, что уже сделал всё, что собирался сделать.

– Какой во всём этом смысл? – спросила Шелла. – Если он хочет знать, что…

– Это не ему надо знать, девочка, – сказала Фериус. – А тебе. Всем вам надо знать.

Королева Джиневра выступила вперёд.

– Простите меня, Путь Дикой Маргаритки, но я тоже несколько сбита с толку данной… демонстрацией.

Фериус машинально полезла в карман жилета за курительной соломинкой, но тут же разочарованно отдёрнула руку.

– Всё равно что застрять в пустыне без капли воды.

Она снова обвела взглядом остальных.

– Все вы подталкиваете малыша сделать грязную работу там, в землях Берабеска, где ваши худшие страхи становятся явью. Но ведёте себя так, как будто он – стрела, которую можно просто нацелить, выстрелить и увидеть, как она поразит ваших врагов. Это не путь аргоси. Это не путь Келлена.

– Отлично, – пробормотала Ториан. – Ещё одна речь об аргоси.

Рейчис хихикнул в ответ.

Фериус не обратила на них обоих внимания.

– Мальчик не такой, как вы. И не такой, как я. Но нам всем придётся довериться ему, когда настанет время. Я просто подумала: это поможет вам увидеть, что он и вполовину не так глуп, как кажется, что делает его вдвое умнее множества из вас.

Я всё ещё пытался понять – оскорбила она меня, сделала комплимент, оскорбила остальных в комнате или вообще ничего не сказала. Некоторые головоломки даже арта превис не в состоянии разрешить.

Я принялся чесать правую руку, поняв, что она горит, как семь адов. Когда родители наложили на меня контрсигилы, Рейчис спас меня прежде, чем они смогли уничтожить мою татуировку дыхания. Она была моей последней связью с магией моего народа, а теперь…

Фериус положила руку мне на плечо, не давая поднять предплечье, чтобы посмотреть, что с ним сделали.

– Мы не в силах определять наши судьбы, – тихо сказала она. – Только то, какое значение мы им придаём.

Это было своего рода предупреждение. Но я уже знал ответ. Несмотря на все невероятные вещи, которым научила меня Фериус, магия всё ещё имела для меня большое значение. Я поднял правую руку и повернул туда-сюда, чтобы отыскать источник жжения.

Моя татуировка дыхания была цела. На ней не начертили контрсигилов, чтобы закрыть мне доступ к магии воздуха, к связи с её силами и управлению ими. Джен-теп считают дыхание самой слабой и наименее полезной формой магии, но я начал её обожать, то, как она работает. Хотя само по себе дыхание мало что может сделать, но в сочетании с другими вещами оно может стать полезным. Удивительным. Магией обманщика.

«Предки, спасибо вам».

Только я начал вздыхать с облегчением, как заметил что-то странное на тыльной стороне предплечья ниже татуировки дыхания. Маленькое, сложное сочетание вытатуированных медных линий вилось внутри одного из уродливых контрсигилов, уничтоживших мою татуировку огня. В том, как эти новые медные линии взаимодействовали с контрсигилами и первоначальными символами под ними, была какая-то странная, закрученная геометрия. Я продолжал попытки найти начало и конец линий, но чем дольше смотрел, тем больше запутывался.

– Не смотри на неё слишком долго, – предупредил Ке-хеопс. – Это может быть опасно для разума.

Но зачем ему понадобилось чертить новые знаки, чтобы усилить контрсигилы? Если только не…

– Ты… Ты привёл меня сюда не для того, чтобы начертить контрсигилы?

Отец не ответил, и я подавил в себе надежду. Надежда, как и отчаяние, только ослабляет волю, а сейчас мне требовалось много воли.

Я послал первые, робкие призывы в свою татуировку огня. В прошлом, когда я пробовал это делать, на меня накатывала ужасная тошнота. Чем сильнее я пытался, тем хуже мне становилось, пока наконец из носа не начинала течь кровь и я не терял сознание от боли.

Но теперь что-то изменилось. Меня всё ещё тошнило, но уже слабее… Тошнота не поглощала меня целиком. Я посылал всё больше и больше силы в татуировку огня, желая, чтобы она вспыхнула.

– Не перенапрягайся, – предупредила Шелла. – Твоя воля ещё никогда не была в…

– Умолкни, дочь, – сказал Ке-хеопс, внимательно наблюдая за мной из-за дальнего конца стола.

Пот капал мне в глаза и ослеплял. Я не обращал на это внимания, не обращал внимания на толпу следивших за мной людей, не обращал внимания ни на что, кроме знаков цвета меди на своей татуировке огня.

Медленно, ох, как медленно, я почувствовал покалывание, как будто металлические чернила в татуировках становились то холодными, как лёд, то обжигающе горячими, снова и снова. Мельчайшая, еле заметная вспышка оранжево-красного света замерцала на единственном знаке, который отец начертил над полосой контрсигилов.

Я сделал правой рукой соматическую форму простейшего заклинания огня – я изучил его, будучи посвящённым… даже не заклинания, а примитивных чар. Если повезёт, они зажгут огонёк на кончике моего пальца.

– Уре-ферес, – произнёс я нараспев.

Новый сигил моей татуировки огня на мгновение вспыхнул, затем снова поблёк, став тусклого, безжизненного медного цвета.

– Я исправил только первый сигил, – сказал отец, шагнув ближе. – На то, чтобы исправить остальные, уйдёт много времени, но это начало.

Он посмотрел на меня сверху вниз с усталой улыбкой: в ней читалась своеобразная гордость, которой я раньше в нём не замечал.

– Хорошее начало.

А потом отец рухнул на меня.

### Глава 25. Цена

Как бы странно это ни прозвучало, первым делом я подумал: с тех пор, как я покинул дом, мы с отцом никогда не бывали так близки. Я говорю не о тех моментах, когда он тыкал в меня иголками, с которых капали раскалённые металлические чернила, и не о тех, когда он накладывал на меня заклинания, а о простом тепле прикосновения одного человека к другому. Я подумал, что, возможно, он мёртв.

– Всем выйти! – закричала Ша-маат.

– Мы могли бы вызвать придворных врачей… – начал один из слуг королевы.

Магия бушевала вокруг моей сестры с яростью, которая испугала даже меня. Королева Джиневра, всегда готовая защитить своих подданных, но не совсем здравомыслящая, встала перед остальными.

– Довольно, Ша-маат из дома Ке.

В глазах моей сестры вспыхнуло нечто большее, чем просто раздражение оттого, что двенадцатилетняя девочка – королева или нет – бросает ей вызов. Отчасти Шелла понимала, что может убить всех в комнате одной силой мысли. Я почти уверен, что в глубине души ей этого хотелось.

– Не надо, – тихо сказала Фериус, положив руку мне на плечо, когда мои руки скользнули в футляры с порошками. – Однажды тебе придётся довериться ей, малыш.

Странные слова. Конечно, я доверял сестре… Моё доверие простиралось примерно на столько, на сколько я мог её швырнуть.

Бушующие огни магии Ша-маат успокоились, сначала перейдя в пульсирующее сияние меняющихся цветов, а под конец снова втянувшись в шесть искрящихся полос вокруг её предплечий, мерцание которых обещало насилие, если они снова пробудятся.

– Теперь мы оставим вас, – произнесла королева, давая знак очистить атенеум. – Если понадобится помощь…

– Не понадобится, – ответила Ша-маат.

– Как скажете. – Королева кивнула и вышла.

Фериус в последний раз сжала мою руку, подняла Рейчиса и посадила его себе на плечо. Мене вроде как удивляло молчание белкокота, пока Шелла билась в магической истерике. Теперь я увидел, что его шерсть стоит дыбом, как будто его шарахнуло статическими грозовыми разрядами.

– Сумасшедшая голокожая джен-теп, – пробормотал он и добавил: – Из всех случаев, когда она не усыпляла меня…

Переполненная библиотека опустела, остались только я, отец и Ша-маат.

– Помоги отнести его в комнату, – приказала она.

Я всё ещё был слаб после связывания, поэтому мне потребовались все силы, чтобы скатить отца с моих ног. Мне пришлось посидеть некоторое время, прежде чем мы с Шеллой смогли, поддерживая отца с двух сторон, перетащить его в одну из ближайших гостевых комнат. Он был высоким и широкоплечим, мускулистым, как солдат, и тащить его было всё равно, что тащить каменную плиту.

– Почему бы просто не воспользоваться магией железа, чтобы заставить его парить? – спросил я.

– Ты не поймёшь.

Это становилось жизненным кредом сестры. Морщинки в уголках глаз, лёгкая дрожь подбородка, когда она ответила резкостью, – вот что дало мне ответ.

«Она не может сосредоточиться настолько, чтобы правильно произнести заклинание», – понял я. Магическое представление, которое она дала перед остальными, было позой, рычанием загнанного в угол животного. Она могла призвать какую угодно магию, но в нынешнем паническом состоянии создала бы правильно разве что примитивные чары посвящённого.

Полезная информация на будущее.

Мелочная мысль? Возможно, но в последнее время люди пытаются убить меня и по более мелочным причинам.

– Положи его на кровать, – велела она.

Мы уложили отца на матрас и выпрямили. Ша-маат начала бормотать заклинания, более длинные и сложные, чем все, которые я выучил за годы своего ученичества. Татуировки крови и шёлка на её предплечьях спорадически вспыхивали, брызгая красными и фиолетовыми искрами.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Она не ответила, просто ровным голосом продолжала выговаривать необычайно длинное заклинание, пальцами правой руки перебирая десятки неизвестных мне соматических форм. В лицо отца начал возвращаться румянец, его суровые черты приобрели умиротворённое выражение.

– Мы должны дать ему время оправиться, – сказала Шелла и поманила меня из комнаты.

– Что с ним случилось? – спросил я, когда мы вернулись в центральный холл её покоев. – Это… Проклятие, как у матери?

Шелла коротко, резко и очень горько рассмеялась.

– Что-то вроде Проклятия, полагаю.

Она уставилась на меня убийственным взглядом.

– Ты хоть имеешь представление о магической силе, необходимой для того, чтобы вплести новые направления в контрсигил? О невообразимой, сводящей с ума сложности эзотерической геометрии, линии, которые нужно предвидеть?

Я не имел об этом никакого представления. Насколько мне было известно, никто другой тоже его не имел.

Каждому посвящённому джен-теп известно, что нельзя отменить связывание контрмагией. Ни один мастер заклинаний никогда не писал об открытиях, сделавших бы такое возможным, поверьте мне, я искал. Почти три года после того, как я покинул дом, в промежутках между поисками лекарств от Чёрной Тени, я искал любой намёк на способ восстановить свою связь с магическими силами железа, огня, шёлка, песка и крови.

Я поднял предплечье и уставился на единственный восстановленный сигил на своей татуировке огня.

– Как он это сделал?

– Это мама, – ответила Ша-маат, едва сдерживая слёзы.

– Мама?

Она кивнула.

– С того самого дня, как ты ушёл от нас, она искала, как отменить связывание контрамагией, чтобы у тебя повилась причина вернуться домой. И отец тоже. Даже когда он сражался против тех, кто пытался помешать ему стать Верховным магом, он неустанно работал вместе с матерью: они искали способы восстановить твои татуировки.

Я с трудом представлял себе отца и мать, сидящих в её кабинете, обменивающихся теориями, лихорадочно строчащих формулы и рисунки новых сигилов, всё время напоминая друг другу, как ужасно важно вернуть слабого, неверного Келлена в их любящие объятия.

– Они сражались, Келлен, – сказала сестра, увидев сомнение на моём лице. – Не только с нашими врагами, не только с проблемами, но и друг с другом. Ночью и днём, иногда неделями. Между ними разрасталась бездна недопонимания, они обвиняли друг друга в том, что не смогли придумать, как сделать тебя целым.

«Сделать целым».

Я ощутил укол негодования. Мне хотелось сказать, что я и так в порядке. Я – Келлен Аргос, Путь Бесконечных Звёзд. Изгой, переживший десятки дуэлей. Я – меткий маг королевы. Я больше не нуждаюсь в том, чтобы быть джен-теп, и не хочу им быть.

Вот только… Я этого хотел.

Я невольно взглянул на татуировки на своих предплечьях, такие уродливые и искажённые из-за контрсигилов – кроме татуировки дыхания и прекрасного медного сигила на татуировке огня. Даже после стольких лет некая часть меня жаждала стать настоящим магом. Как моя мать. Как мой отец.

– И что теперь будет? – спросил я.

Сестра кивнула, как будто мы заключили сделку.

– Процесс будет долгим и трудным. На уничтожение каждого контрсигила нужно много времени и сил.

Она взяла меня за запястье и приподняла моё предплечье.

– Потребовалось почти два года, чтобы решить, как нанести один только этот сигил.

Два года. На татуировке огня было девять сигилов. Шестнадцать на татуировке шёлка. Татуировка магии крови имела двадцать семь отдельных сигилов. Я стану дряхлым стариком задолго до того, как сделаюсь настоящим магом.

– Первый был самым трудным, – сказала Шелла, увидев моё разочарование. – Мы даже сомневались, что такое возможно.

Она отпустила мою руку и обняла меня.

– Но теперь, когда мы знаем, что метод работает, брат, и будем трудиться все вместе, как только ты справишься с угрозой Бога берабесков и вернёшься домой…

Опять это слово. «Домой».

Должно быть, она заметила что-то на моём лице. Шелла всегда знала меня лучше, чем кто бы то ни было. Только она никогда не понимала меня до конца. Она открыла рот – без сомнения, чтобы попрекнуть меня, как всегда, семьёй и долгом, – но промолчала. Казалось, ею овладела усталость, и она потрясла головой, как параличная старуха.

– Я просто не знаю, Келлен, – сказала она наконец.

– Чего не знаешь?

Она снова заколебалась.

– Я… Я не знаю, что с тобой делать. Я всё думаю, что могу сказать тебе что-то, подарить тебе что-то или сделать то, что тебя вернёт. То, что заставит тебя перестать нас ненавидеть.

Почему-то эти слова ранили меня глубже, чем любой упрёк.

– Я не ненавижу тебя, сестра, – сказал я, беря её за руку. – Я тебя люблю.

Её глаза встретились с моими, уголки губ приподнялись в печальной улыбке.

– Ты любишь меня. И ненавидишь меня. Иногда я – твоя любимая сестра, иногда – твой заклятый враг. Ты меняешься так часто и так быстро, что иногда я гадаю – знаешь ли ты сам, что чувствуешь.

Мановением руки она открыла дверь атенеума, давая понять, что меня отпускают.

Повернувшись, чтобы уйти, я услышал всхлип и слова Ша-маат:

– Не уверена, сколько ещё я смогу это выдерживать, брат.

### Глава 26. Энигматист

Фериус ждала меня на улице. Каким-то образом в городе, где о подобных вещах не слыхивали, ей удалось найти курительную соломинку. У Фериус был удивительно довольный вид.

– А где Рейчис? – спросил я.

Она подняла соломинку; тлеющий кончик – светящаяся красная точка на фоне ночи.

– Он не ценит прекраснейших вещей. Сказал, что ему надо поохотиться, хотя, по-моему, его охота больше связана с выпечкой и ликёрами, чем с кроликами.

Мы двинулись вниз по улице. До дворца было далеко, поэтому даже Фериус не могла скрыть, что с ней не всё в порядке.

– Нога у тебя болит сильнее, чем ты показываешь, – сказал я.

– Что – эта? – она хлопнула по ноге ладонью, попытавшись не вздрогнуть. Хреново ей это удалось. – Хочешь сказать, что тебе в ногу никогда не попадал арбалетный болт?

Заметьте, она не сказала, что стреляла из арбалета.

– А ты как? – спросила она, указывая горящим концом соломинки на сигил огня на моём предплечье. – Должно быть, ужасно жжёт.

Тут она усмехнулась.

– Но, наверное, не больше, чем выговор, который закатил тебе папаша. Ты помирился с сестрой перед тем, как уйти?

– Фериус…

– Семья важна для тебя, малыш, как бы ты ни старался…

Я положил руку ей на плечо, заставив остановиться.

– Ты же знаешь, что такое больше на меня не действует, верно?

Она посмотрела на мою руку. Фериус не очень любит, когда её хватают.

– Что не действует, малыш?

– То, что ты меняешь тему разговора, чтобы я не задавал вопросов, на которые ты не хочешь отвечать. Что с твоей ногой, Фериус?

– Разве я не велела тебе не беспокоиться о…

– Я никогда не видел, чтобы у тебя не было запаса олеус регия для лечения простых ран. Положим, снадобье у тебя закончилось. Тогда готов поспорить, что, едва увидев тебя, королева вызвала врача и велела ему принести ещё более мощную аква сулфекс. Проклятье, я не удивлюсь, если она приказала ближайшим маршалам собрать всех целителей джен-теп, которые прячутся вокруг дворца принца клана, чтобы привести тебя в порядок.

– Вообще-то она велела им обыскать весь город, – выдавила Фериус с кривой усмешкой. – Но я сказала, чтоб она не беспокоилась. Мне ещё не встречался маг, который мог бы принести хоть половину той пользы, которую приносит добрая бутылка виски.

Я уставился на свою старую наставницу, ища признаки более глубокой болезни… Такой, какую не вылечит олеус регия или аква сулфекс. Какими бы сильнодействующими ни были эти смеси, они не остановили распространение болезни. Будь Рейчис здесь, он подошёл бы к Фериус и понюхал её ногу. У меня нет его носа, но я всё равно наклонился. Гниение достаточно легко учуять.

– Я не гнию изнутри, если тебя это интересует, – сказала Фериус, отталкивая меня.

– Тогда что с тобой?

Она скрестила руки на груди.

– Хочешь сказать, что я потратила столько месяцев, обучая тебя арта превис, а ты способен только приставать ко мне, пока я не отвечу?

Меня это обидело, главным образом потому, что лёгкое ноющее ощущение в затылке подсказало мне, что она права.

Талант восприятия аргоси очень тонок. О, в нём есть несколько хитростей – в основном способы предвидеть отношения между, казалось бы, несвязанными частями информации. То, как аргоси играют вместе в карты, смешивая свои колоды и раскладывая разные сдачи снова и снова, чтобы найти закономерности в мировых событиях, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными, – хороший пример арта превис. Но то, о чём всегда занудствовала Фериус? Это осознание того, что большинство истин находится прямо перед нами, даже когда страх ослепляет нас, мешая их увидеть.

«Просто полоса неудач, вот и всё», – сказала она о своей ране.

В животе у меня всё сжалось.

– Ты недавно была в Берабеске, не так ли?

– Задавать вопросы, на которые уже знаешь ответ, – наименее вежливая форма арта локвит, малыш.

Бойкий ответ пробудил во мне злобный гнев.

– А как ты назовёшь чёртово Проклятие, зная, что именно оно убило мою…

– Это не имеет никакого отношения к…

– Не лги мне! – крикнул я.

Она подняла руки.

– Ладно, малыш. Хорошо. Я не буду лгать. Просто задай вопрос.

Но я не мог, потому что нужные слова не приходили. Но они были у меня в голове, бились о череп изнутри, пытаясь выбраться наружу. Десятки, десятки крошечных связей между разрозненными клочками информации. Упоминание Фериус о полосе неудач; тринадцать карт, всё ещё лежащие в кармане моих брюк; массивный шпиль в далёкой стране; мужчины и женщины в пустыне, прервавшие погоню, чтобы вырезать линии на теле соплеменника; вопящая женщина…

– Малыш? – окликнула Фериус. – Что-то происходит с этой твоей чокнутой Чёрной Тенью.

Кожу левого глаза защипало, как будто кто-то скручивал мои метки.

– Малыш, очнись, – позвала Фериус, но теперь её голос звучал издалека.

Я видел её прямо перед собой, но она как будто была за тёмной вуалью, беспомощно наблюдая, как линии Чёрной Тени на моём лице поворачиваются, как шестерёнки замка.

Щёлк.

Между нами появились силуэты, сотканные из того странного призрачного материала, который я видел всякий раз, когда мной овладевал энигматизм. Грозные воины с кривыми клинками, заканчивающимися злобными крючковатыми остриями; руки и ноги обмотаны белыми полотнами правоверных берабесков. Кровь стекает по их предплечьям, но не от ран – аккуратные надрезы, сделанные их собственными заострёнными ногтями, высвобождают магию крови, которую они приписывают воле своего Бога. Один из них лежит на песке, его грудь покрыта кровоточащими порезами, в то время как другие гонятся за женщиной по пустыне.

Я уже видел всё это раньше.

Щёлк.

Теперь картина изменилась, я как будто наблюдал за ней издалека. Именно так я смог разглядеть вторую женщину в дюжине шагов позади первой, удерживающую преследователей на расстоянии. Я узнал её по шляпе и по тому, как она танцевала, сражаясь.

«Фериус. Она была там вместе с Бене-маат!»

– Келлен!

Другая Фериус – та, что стояла со мной на улице – потрясла меня за плечи.

Забавно, что люди зовут меня по имени только тогда, когда думают, что я вот-вот умру.

Я наблюдал, как в тумане между нами тень Фериус метнула стальные карты, и они полетели, вращаясь, во врагов, а потом побежала, чтобы поднять упавшую женщину и вскинуть её на плечо.

– Ты была в Берабеске, – произнёс я вслух.

– Мы можем поговорить об этом позже, малыш. Потому что сейчас просто…

– Следуя Пути Ветра, – сказал я, повторяя её собственные, сказанные ранее, слова. – Ты шла за слухами о живом Боге, не так ли?

Она что-то ответила, но я не расслышал. Вместо этого я с ужасом наблюдал, как тень Фериус споткнулась, едва держась на ногах в зыбучих песках: она несла женщину, и правоверные берабески почти догнали её. Врагов было куда больше, у неё закончились трюки, она сражалась за свою жизнь в самых скверных для одинокого аргоси обстоятельствах.

«Как же ты выжила?»

Изломанные линии оникса взорвались в моём видении, молнии распороли воздух. Я инстинктивно вскинул руки, чтобы прикрыть уши от раскатов грома. В дюжине ярдов от Фериус женщина в длинном пальто держала перед собой металлическую коробку. Из коробки вырывалась бушующая гроза. Рядом с женщиной стояло животное… Собака? Нет. Гиена.

– Там была Нифения! Она тебя спасла.

– Да, – призналась Фериус, хотя не слишком радостно.

Если у Фериус Перфекс и есть слабость, так это то, что она не выносит, когда её кто-то спасает. Если она чего-то и боится, так это того, что дорогой ей человек пожертвует собой ради неё.

В тёмной пустыне, парящей в воздухе передо мной, правоверные берабески отступили, не в силах противостоять натиску амулета Нифении – заключённым в клетке молниям. Она уронила коробку, полезла в карман пальто и швырнула на песок нечто похожее на дюжину крошечных металлических паучков. Нифения произнесла одно-единственное слово, и пауки ожили и помчались по пустыне к преследователям-воинам.

– Думаю, можно сказать, что я попала в небольшую переделку, – призналась Фериус.

Эти слова что-то зажгли во мне.

«Да, но ведь ты не попадаешь в неприятности. Ты слишком изворотливая, слишком опытный тактик. Так почему же несравненно умная Фериус Перфекс, Путь Дикой Маргаритки, влипла в такую невозможную ситуацию?»

Щёлк.

Я почувствовал, как последняя из меток моей Чёрной Тени повернулась, последний замок открыл секрет, который от меня скрывали. Нифения и Фериус закинули себе на плечи руки потерявшей сознание Бене-маат и бегом потащили её между собой через пустыню, в то время как правоверные берабески пытались вырваться из паутины молний и пауков.

Преследователи отстали. На мгновение показалось, что три женщины ушли от погони, но затем предводитель правоверных кивнул одному из своих людей, тот снял одежду и лёг на песок, чтобы ритуал можно было повторить.

Второй вопль вырвался у Фериус, когда правоверные, черпая любовь своего новорождённого Бога, впились в неё сотнями невидимых усиков нерушимого Проклятия.

Проклятие.

Фериус Перфекс пыталась спасти жизнь моей матери, и за эту услугу Бог приговорил её к смерти.

### Глава 27. Проклятие

Внезапно энигматизм исчез, и я остался смотреть на Фериус Перфекс, которую никогда раньше не видел плачущей. И вот теперь беспомощно наблюдал, как слёзы катятся по её щекам.

– Прости, Келлен.

Я был так ошеломлён видениями, что не мог понять, о чём она.

– «Прости»? – переспросил я.

Фериус вытерла глаза льняным рукавом дорожной рубашки.

– Я старалась спасти твою маму ради тебя, малыш. Я старалась изо всех сил.

– Но… Как ты узнала, что она в Берабеске? Почему именно ты пыталась её спасти? Должно быть, у моего отца были и другие агенты в тех землях. Они должны были…

В её глазах вспыхнул гнев.

– А что я тебе говорила, когда ты просил меня разобраться в глупостях, которые творят мальчики и мужчины?

Она подняла руку, удерживая меня от дальнейших вопросов, и сделала долгий, медленный вдох, прежде чем снова заговорить.

– Я была в Махан Мебабе, потому что мне дала дискордантную карту девушка, о которой я, возможно, упоминала раньше. Она называет себя Тропой Шепчущих Ив – глупое имя, если хочешь знать моё мнение. Так или иначе, она нарисовала красивую картинку с этим их новым Богом, одетым в солнечные лучи, но позади него была фигура, прячущаяся в тени. Поэтому я пошла по следу, чтобы посмотреть, что смогу разузнать.

Я никак не мог взять в толк, о чём она говорит.

Кровь застыла в моих жилах, как бывает, когда мною овладевают паника и ужас. Но глубоко в моей груди было что-то ещё, тёмное и опасное, начинавшее тлеть при мысли о том, что правоверные сделали с Фериус.

– Что ты разузнала об их Боге? – спросил я.

– Я не забралась так далеко. Поймала кое-какие сплетни о могущественной иностранной магичке, захваченной визирями, – по их мнению, способной свалить всю арканократию джен-теп. Они пригласили инквизиторов со всех территорий, чтобы посмотреть, смогут ли пыткой вырвать у неё связывающее заклинание – говорят, оно позволило бы им убить Верховного мага. Ну ты же знаешь, как мало внимания я уделяю магии джен-теп, но нетрудно было догадаться, что пленница должна иметь тесную связь с твоим отцом. Сперва я подумала, что они, наверное, захватили твою сестру – не по годам развитое маленькое чудовище. Но потом… Ну потом оказалось, что твою маму.

– Ты её спасла? Хотя ради этого пришлось отказаться от своей миссии аргоси?

Фериус пожала плечами.

– Леди была довольно добра ко мне, во всяком случае, для джен-теп. Отчаянно тебя любила. Я решила, что для меня довольно такой причины.

Она взяла меня за руку.

– Проклятие, которое на неё наложили… Я ничего не смогла с ним поделать. Прости, Келлен.

Я кивнул, всё ещё задыхаясь от горя и смятения.

– Вы с Нифенией тоже пострадали от Проклятия, не так ли?

– С девочкой всё в порядке, – сказала Фериус. – На ней был какой-то дурацкий амулет, который, по её словам, отразил Проклятие. Она давным-давно предложила мне такой же, но… В общем, я сказала, что это не мой Путь.

– Почему ты всегда так поступаешь?! – рявкнул я. – Ты высмеиваешь магию, как суеверие, как будто все мы играем в какую-то игру. Магия реальна, Фериус! Она убивает людей. Она убила мою мать. Она убивает…

Она протянула руку и большим пальцем вытерла с моей щеки слезу, о которой я даже не подозревал.

– Старушка Фериус так легко не сдаётся, малыш. И ты это знаешь. – Она усмехнулась. – Во всяком случае, не из-за какой-то суеверной ерунды.

– Мы должны тебе помочь, – сказал я, уже поворачиваясь, чтобы бежать обратно к семейному дому. – Отец может приказать каждому целителю в городе…

Фериус схватила меня за руку.

– А ты не думаешь, что если бы эту дрянь можно было вылечить с помощью магии, твой папуля собрал бы всех своих маленьких магов, чтобы спасти твою маму?

Фериус отпустила меня и улыбнулась, откинув волосы с моих глаз.

– У меня есть другой план, малыш.

– Какой план? Как остановить Проклятие?

– Ну, насколько я могу судить, оно работает так: каждый раз, когда ты решаешь проблему, возникает новая. В твоём запястье невесть откуда возникает растяжение связок? Ты его вылечиваешь, а на следующий день ломаешь палец на ноге. Перевязываешь палец ноги? Внезапно обжигаешь палец руки. Поливаешь его олеус регией? Просыпаешься утром с самой страшной в жизни простудой. Со временем Проклятие просто изнашивает тело, пока оно не перестаёт бороться.

Именно это и случилось с моей матерью. Одна из самых могущественных целительниц, которых когда-либо видел наш клан, не смогла себя спасти.

– Но потом мне пришла в голову одна мысль, – продолжала Фериус. – Я спросила себя: «Фериус, как думаешь, что произойдёт, если ты не решишь проблему?»

– Ты имеешь в виду – просто продолжишь страдать от чего-то одного, не пытаясь залечить рану?

Она издевательски развела руками, словно сдаваясь.

– Я слышала поговорку: «Жизнь – есть страдание».

Фериус посмотрела на своё правое бедро.

– Я загнала тебя в ловушку, да? Маленький крысиный ублюдок. Да, продолжай, заставляй меня хромать, сколько хочешь. Болит день и ночь, но старушка Фериус держит тебя в клетке, не так ли?

– Я не думаю, что у Проклятия есть сознание, – сказал я.

– А? Теперь ты вроде как эксперт? Насколько я понимаю, эта штука должна быть неким духом, немного похожим на сасуцеи, которая ошивалась с тобой некоторое время назад.

Фериус заглянула в мой правый глаз.

– Она всё ещё там живёт?

– Несколько месяцев как отбыла.

Фериус вздохнула.

– Плохо. Я-то думала, может, она изгонит из меня этого духа.

Мне пришла в голову одна мысль.

– Возможно, ведьма-шептунья сумеет снять Проклятие. Мы могли бы найти Маму Шептунью в Семи Песках и…

– Я уже пыталась, малыш. Нашла шептунью по дороге на север. Она сказала, что единственный способ избавиться от этой штуки – заморить голодом источник её силы.

Фериус захихикала.

– Вряд ли Бог Берабеска в ближайшее время станет слабее. Но тем временем я должна спасти целый континент.

Она пошла по улице, вздрагивая при каждом шаге. Я догнал её и остановил.

– В чём дело, малыш? – спросила она. – Ты не думаешь, что моя арта фортезия может справиться с небольшой болью? Разве я настолько плохо тебя учила?

– Чему ты меня научила, – сказал я, закинув её руку себе на плечи, – это тому, что не помешает время от времени опираться на своих друзей.

Фериус улыбнулась.

Но вот о чём я ей не сказал: мой путь наконец-то стал ясным, как будто каждый мой будущий шаг светился на улице передо мной. Вся терзавшая меня неуверенность – манипуляции моего отца, махинации Шептунов, призыв Ториан к долгу и даже моё отчаянное желание защитить королеву, – всё это испарилось перед лицом глубокого убеждения, которое аргоси называют Путём Камня.

Долгое время я думал, что никогда больше не увижу Фериус Перфекс. Женщину, которая взяла сломленного, эгоистичного мальчика и дала ему шанс стать… Ну не совсем уверен, кем именно, но кем-то лучшим, чем предназначала ему судьба. Сейчас Фериус была прямо здесь, передо мной, отпускала свои остроумные шутки о том, как обмануть Проклятие, убившее мою мать и теперь убивающее её саму. Но никакой арта валар не может разрушить Проклятие живого Бога.

Это моя работа.

Шелла всё время была права. В конце концов долг – не великие династии и не этические дебаты. Долг – это семья.

Я собирался отправиться в Берабеск.

Я собирался убить Бога.

## Город солдат

За что воюют солдаты, если не за свой народ, свой город, свой дом? Однако, чтобы всё это защитить, они часто должны оставлять свой народ, город и дом, порой навсегда. Поэтому солдаты должны нести свои дома с собой, в своих сердцах и на своих спинах, чтобы однажды, проснувшись, не обнаружить, что окончательно заблудились.

### Глава 28. Предместья

В ту же ночь мы отправились к Махан Мебабу. Никаких прощаний, никаких расставаний, как тогда, когда я в первый раз покидал дом. Рейчис продолжал вертеться на шее нашей лошади, оглядываясь, словно ожидал, что кто-то последует за нами. Странно, но он казался разочарованным, видя только пустую дорогу. Выяснилось, что он смотрит не в ту сторону.

Почти три года назад моя сестра вызывающе стояла на окраине города, вооружённая слезами и ультиматумами, чтобы помешать мне уйти. На этот раз меня ждала другая желтоволосая девушка.

– Сенейра?

Наследница знаменитой Академии Семи Песков всё ещё была в наряде дипломата, но в придачу в длинном чёрном пальто для верховой езды, защищающем от ночного холода.

– В прошлый раз ты тоже ушёл, не попрощавшись, – сказала она.

Я соскользнул с седла и очутился в куда более тёплых, искренних объятьях, чем ожидал. Пару лет назад мы с ней оказались замешаны в заварушке, в которой участвовали ониксовые черви, теневые заговорщики и крайне бесчестный заклинатель по имени Дексан Видерис. Сенейра чуть не потеряла душу из-за одного червя, а Рейчиса чуть не съел крокодил. А я? Благодаря тому делу я получил хорошую шляпу.

– Что ты здесь делаешь посреди ночи? – спросил я, когда Сенейра разомкнула объятья.

Не ответив, она прошла мимо меня.

– Леди Фериус, – сказала она с коротким поклоном.

– Я не леди, малышка, я просто…

Она заметила усмешку Сенейры и хмыкнула в ответ.

– Нехорошо дразнить старших.

– Прости мою дерзость, Путь Дикой Маргаритки. Не позволишь ли пойти Путём Воды и загладить свою вину?

Сенейра сунула руку в карман пальто и достала тонкий кожаный свёрток. Фериус взяла его обеими руками, как бесценный артефакт. Поднесла к носу и глубоко вдохнула, прежде чем испустить вздох блаженного предвкушения.

– Телейдан брайтлиф…

– Лучшие курительные соломинки в Семи Песках. Я собиралась передать их вам через Келлена, но я рада, что могу вручить этот маленький знак нашей благодарности лично.

Фериус в своей непринуждённой манере изменила повадки и, низко поклонившись, перешла на более официальный стиль речи.

– Значит, ты вручила мне тысячу даров, дочь Семи Песков, ибо каждое дуновение дыма от этих соломинок будет напоминать мне о бесконечной красоте твоей родины и её народа.

Сенейра была ошеломлена неожиданным, почти церемонным заявлением.

– А что насчёт меня? – проворчал пухлый комок меха, отряхиваясь и подходя вперевалочку. Он не любил, когда другие люди получают подарки, а он – нет. – Я в тот раз сделал всю тяжёлую работу! Меня чуть не освежевал проклятый крокодил!

Сенейра никоим образом не могла понять, что он сказал, но всё же улыбнулась, как будто ожидала его слов, снова полезла в карман пальто и извлекла небольшую шкатулку, обтянутую зеленоватой, очень шершавой кожей. Оказалось – крокодильей.

– Ты, может быть, не помнишь тварь, напавшую на нас в логове Дексана Видериса, – сказала она мне, – но у нас в Песках ничего не пропадает зря, поэтому вот что изготовили по моей просьбе на память о смелой победе твоего делового партнёра.

Она протянула мне поразительно красивую шкатулку. Когда я открыл замок и поднял крышку, Рейчис чуть не сошёл с ума, карабкаясь по моему боку, чтобы схватить содержимое.

– Рецепт моего отца, – пояснила Сенейра. – Когда я сказала ему, что отправляюсь сюда засвидетельствовать почтение Верховному магу, он настоял, чтобы я на всякий случай взяла немного сдобного печенья.

Я захлопнул крышку, чтобы Рейчис не сожрал всё сразу. Он застонал в непристойном экстазе, жуя ту печеньку, которую ухватил, потом перепрыгнул с моего плеча на плечо Сенейры и потёрся о её волосы мордой с налипшими на неё крошками.

– Мне всегда нравилась эта девушка, – промурлыкал он.

Я не стал напоминать, что недавно он даже не мог припомнить её имя.

Сенейра улыбнулась Рейчису и вежливо спросила:

– Храбрый и красивый охотник с верхушек деревьев, могу я на минутку остаться наедине с… твоим спутником?

Рейчис бурно расхохотался, повторил пару раз для меня её слова, потребовал ещё одно печенье и неторопливо ушёл, чтобы съесть его в одиночестве.

Мы с Сенейрой немного прошлись.

– Боюсь, этот подарок тоже не для тебя, – сказала она, протягивая синюю бутылку тонкого стекла. – Отец попросил доставить его тебе – ликёр пацьоне из его личных запасов. Но я подозреваю, что в конечном итоге ликёр будет пить кое-кто другой.

Я с благодарностью принял бутылку.

– Эй, иметь возможность напоить Рейчиса в следующий раз, когда он разозлится, для меня уже достаточный подарок.

– У меня есть ещё кое-что, – сказала она, разжимая правую руку.

Я опустил глаза и увидел крошечный кулон, прикреплённый к лежащей на ладони Сенейры тонкой серебряной цепочке. Подвеска была сделана в форме высокой башни, в которой я узнал миниатюрную копию Академии Семи Песков. Её поверхность украшала мозаика цветов каждого из тамошних ландшафтов.

– Студенты носят такие подвески как пропуска, доказывающие их право войти в Академию, – сказала Сенейра. – И многие продолжают носить их всю жизнь в память о времени, проведённом там.

Она подняла кулон за цепочку:

– Могу я?

Я убрал руку и наклонился, чтобы она надела мне на шею подвеску.

– Спасибо, – сказал я. – Прекрасный подарок.

– Кулон – не подарок, Келлен.

Сенейра немного поколебалась, прежде чем сказать:

– Я видела тебя, выступая на похоронах твоей матери. Даже до того, как те молодые маги начали к тебе приставать, ты выглядел так… даже не знаю, какие подобрать слова.

– Не на своём месте? – предположил я.

Она покачала головой.

– Хочется сказать: «бесприютным», но я не уверена, что это подходящее выражение.

Однако оно прекрасно описывало мои чувства, так я и сказал.

Сенейра взяла меня за руки.

– Тогда пусть моим подарком будет вот что, Келлен. Как бы далеко ты ни ушёл, знай: для тебя всегда найдётся место в Семи Песках. Академия предлагает своим студентам дюжину разных путей. Если ты устал от насилия, присоединяйся к нам и стань врачом. Если ты устал сеять разрушения, стань изобретателем и вместо разрушения созидай.

Она улыбнулась.

– Та гитабрийская девушка, Крессия – мы с ней тесно подружились за последние два года, – утверждает, что временами ты бываешь неплохим философом.

Я протянул руку, чтобы потрогать кулон. Поступление в Академию стоило безмерно дорого и предлагалось только тем, кто проявлял блистательные таланты, что делало подарок во многих отношениях королевским. Не успел я поблагодарить, как Сенейра приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

– Всегда помни, Келлен: у тебя есть друзья, и наша любовь к тебе куда больше злобы твоих врагов.

Хоть убейте, я не смог придумать, как ответить на такое поразительное великодушие. Моё ораторское искусство тяготеет к саркастическим колкостям, и на сей раз мне хватило ума придержать язык.

Сенейра поцеловала меня в другую щёку, повернулась и пошла обратно по дороге, оставив меня стоять и наслаждаться мечтами о сотне будущих жизней, которых я никогда не проживу… И всё-таки я чувствовал благодарность за каждую из них.

### Глава 29. Дорога

У дороги всегда есть ритм. Подкованные железом копыта стучат по булыжникам или топают по земляным тропам в таком гипнотическом темпе, что часы приходят и уходят без предупреждения. Дни и ночи сменяют друг друга. Повторяется одна и та же рутина: разбить лагерь; распаковать припасы; прикинуть, что можно и чего нельзя позволить себе съесть, основываясь на том, как давно вы в последний раз покупали еду или охотились; побродить по округе в поисках хвороста для костра; расстелить спальные мешки только для того, чтобы до восхода солнца упаковать их снова… И начинай по новой. Спустя некоторое время пейзаж перестаёт занимать ваши мысли, и вы следите за временем, только вспоминая о том, что осталось позади.

Я всё время ловил себя на том, что смотрю на новый сигил огня на своём предплечье. Он не на многое был способен – разве что напомнить мне, что я не попрощался с отцом. Без сомнения, отец увидит в этом ещё один пример моей постоянной неверности семье. Ша-маат солжёт и расскажет, как при расставании с ней я передал для него вдоволь слезливых извинений. Я не попрощался и с Ториан, но разве это так важно? Она отравила меня и скормила Шептунам, поэтому вряд ли придерживалась твёрдых моральных позиций касательно этикета.

Но всё это меня не очень-то беспокоило. Проблема заключалась в моих седельных сумках.

– Нет сдобного печенья? – пожаловался Рейчис, роясь во второй. Он уже успел перевернуть всё вверх тормашками в первой.

– Может, хватит там копаться? – спросил я. – Я ведь сказал: ты уже съел все печенья, которые принесла Сенейра.

Тут он начал ругаться такими грязными словами, что мне стало любопытно, где он их подцепил. Очевидно, Рейчис слишком много времени шнырял при дворе, и это испортило его некогда деликатный словарный запас.

На самом деле у меня в кармане ещё оставалось несколько завёрнутых в марлю печенек, прибережённых для особого случая. Я спрятал их в ту ночь, когда Рейчис потребовал глоток пацьоне, быстро выхватил у меня из рук синюю фляжку и убежал с ней. На следующее утро он явился с головной болью, пустой флягой и невероятной историей о шабаше похитивших его летающих кроликов.

Что касается седельных сумок… Кроме Бича и игральных костей, полученных от Эмельды, в них лежало только то, что я привёз с собой, когда попал в Даром больше года назад. Ни больше, ни меньше. Всё это время я жил во дворце королевы и, кроме нескольких безделушек для Рейчиса, ничего не скопил. Вообще-то большая часть моих вещей хранилась в седельных сумках. «Уложиться» для меня значило запихнуть в сумки две рубашки, две пары брюк и немного белья, а затем выйти за дверь.

– Я уже говорила тебе, малыш, – сказала Фериус, когда я упомянул, что отвык от такой жизни, – аргоси собирают немного, если не считать пыли и шрамов.

Пыль и шрамы.

Я точно получил свою долю и того, и другого. Мне ещё не исполнилось девятнадцати, а моё тело представляло собой лоскутное одеяло из ножевых ран, плохо заживших ожогов и причудливых узоров обесцвеченной кожи, какие можно заполучить только благодаря магии.

– Как твоя нога? – спросил я Фериус, напоминая себе, что ей пришлось ещё хуже и всё-таки она ухитряется не жаловаться всю дорогу.

– Знаешь, сегодня утром я чувствую себя не так уж плохо, – сказала она с лёгким удивлением. Лёгонько постучала кулаком по бедру и усмехнулась. – Может, чёртово Проклятие устало от меня и свалило.

– А может, ему просто не нравится пейзаж, – предположил я. – Хотя сомневаюсь, что Проклятия слишком разборчивы в таких вещах.

Есть множество маршрутов, которые приведут вас в Берабеск. Южный торговый путь – самый хороший, вымощенный булыжниками, с указателями миль и попадающимися время от времени салунами. Вместо него Фериус решила провести нас по лоскутному одеялу тропинок, пересекающих самую бесплодную землю джен-теп. Тут не на что смотреть, кроме грязи и кустарника. А самое худшее здесь – ветер, налетающий порывами, вздымающий пыль и песок, висящие в воздухе бледно-коричневой дымкой; дымка жалит глаза и раздражает лёгкие.

Фериус кашлянула.

– Пожалуй, ты прав насчёт…

Она снова кашлянула. Её напряжённый голос заставил меня обернуться. Её обычная улыбка погасла. Морщины, обычно настолько нечёткие, что она никогда не выглядела на свой возраст, стали глубже. Она нахмурила лоб, как будто пыталась вспомнить шутку, но не могла ухватить «соль». Проследив за её взглядом, я увидел тонкий след крови, стекающей извилистым ручейком по белой льняной рубашке от того места, где из её груди торчал наконечник стрелы.

– Пожалуй, ты прав насчёт проклятий, малыш, – сказала она, падая с лошади.

### Глава 30. Рана

– Рейчис, беги! – крикнул я.

Белкокот спрыгнул с нашей лошади, его мех ещё в воздухе изменил цвет, становясь похожим на пыль и грязь вокруг. Рейчис не был невидимкой, но так сильно приближался к тому, чтобы делаться невидимым, что, когда он ринулся прочь, я почти сразу потерял его из виду.

Я свалился с лошади – не потому, что она меня сбросила, а потому, что это оказалось самым быстрым способом спешиться. Падение я закончил, перекатившись через плечо и использовав силу инерции, чтобы встать и побежать туда, где лежала на земле Фериус.

– Где твой олеус регия? – спросил я, роясь в её седельных сумках почти так же, как Рейчис рылся в наших.

– Ты спятил, парень? Убирайся отсюда, пока тебя тоже не подстрелили!

Я не обратил внимания на её слова. Она говорила, не подумав. Сносный лучник мог выпустить из 120-фунтового лука примерно пятнадцать стрел в минуту, неплохо попадая в цель. То есть сделать один выстрел в четыре секунды. Поскольку некий конкретный лучник пригвоздил Фериус к движущейся лошади первым же выстрелом во время сильного ветра, можно было с уверенностью сказать, что он более чем «сносный».

Так почему же из меня до сих пор не торчит стрела?

Я рылся в седельных сумках Фериус и в то же время осматривался, но не видел ничего, кроме извилистой тропы впереди, кустарника здесь и там, а кое-где – скальных выступов по обе стороны дороги.

«Они могут прятаться за одним из этих выступов, – подумал я, всё ещё шаря по внутренним карманам седельной сумки. – Если так, они гораздо лучше умеют маскироваться, чем я умею их находить».

Наконец, мои пальцы нащупали маленькую круглую баночку из грубого стекла. Я вытащил её и проверил содержимое. Олеус регия. Она была не то чтобы на вес золота, но чертовски близко к этому. Я пополз обратно к Фериус на четвереньках.

Пронзительный рык прорвался сквозь шум ветра.

– Рейчис? – окликнул я.

«Тупица. Не заставляй его привлекать внимание к тому месту, где он сейчас».

Но белкокот всё-таки ответил:

– Я угодил в ловушку, Келлен. В какую-то паршивую ловушку голокожих.

Как ловушка могла лежать именно там, куда направился Рейчис?

«Потому что здесь есть только пара хороших мест, где можно спрятаться», – понял я. Что означало: тот, кто на нас напал, знал о Рейчисе и знал, где мы будем. Но это было почти невозможно, учитывая, сколько разных дорог ведёт на юг от столицы.

«Итак, они, должно быть, следовали за нами несколько дней, а потом, когда мы вышли на нужную тропу, поскакали вперёд и установили ловушку».

– Да, – сказала Фериус, глядя на меня снизу вверх. – Это кто-то, кто нас знает.

– Не разговаривай, – велел я.

– Ты в курсе, что разговоры вообще-то не заставляют умирать быстрее, а?

– Заставляют, ведь ты всё время меня отвлекаешь.

Первая проблема: вытащить стрелу.

Фериус удалось упасть на бок, что помешало древку изогнуться, а ей – избежать ещё больших внутренних повреждений. Стрела попала высоко в спину, чуть правее середины. Значит, сердце не задето, но вполне может быть пробито лёгкое.

Фериус потянулась к наконечнику стрелы.

– Просто дай мне секунду… чтобы вытащить эту… штуку…

– Прекрати, – сказал я, оттолкнув её руку.

Мне нужно было отрезать наконечник стрелы, чтобы вытащить древко сзади. Олеус регия могла оказать огромную помощь в остановке кровотечения и в том, чтобы не дать Фериус умереть, но ничего не могла поделать с древком внутри, поэтому мне надо извлечь его так, чтобы не усугубить ситуацию. Тут пригодился бы нож, но я не наточил свой и не нашёл нож Фериус.

Открыв футляры, я взял по крошечной щепотке каждого порошка.

– Постараюсь не промахнуться, – сказал я.

– Очень любезно с твоей стороны. В том большом старом дворце тебя учили хорошим манерам?

– Недостаточно, – ответил я, ещё раз оглядевшись вокруг в попытках определить, где скрывается наш противник. Но теперь я был почти уверен, что здесь никого нет.

«Фериус ранена, я не в состоянии её спасти, а Рейчиса поймали в ловушку, чтобы он не выследил их до тех пор, пока не станет слишком поздно пускаться в погоню».

В тот миг, когда ветер стих, я передвинул руку Фериус, чтобы ясно видеть цель, а потом подбросил красный и чёрный порошки в воздух, рисуя руками в воздухе соматические формы. Передние и средние пальцы нацелены на мишень, указывая направление, безымянные и мизинцы прижаты к ладоням в знаке сдерживания, а большие пальцы указывают в небо в знаке… «Предки, пожалуйста, не дайте мне убить моего друга».

– Караф, – нараспев произнёс я.

Порошки вспыхнули, соприкоснувшись, взрыв мгновенно был подхвачен целенаправленной силой заклинания, как поток воды, устремившийся по узкой трубе. Вспышка красного и чёрного огней пронзила древко прямо под наконечником стрелы.

– Отличный выстрел, малыш. Почти ничего не почувствовала.

Хотел бы я, чтобы это можно было сказать о следующих моих поступках.

Когда вы извлекаете длинную тонкую деревяшку из того, кто вам дорог, инстинкт велит действовать как можно быстрее, чтобы боль была жгучей и короткой. Около года назад я узнал, что это препаршивая идея, после того как разбойник с большой дороги прострелил мне бедро арбалетным болтом. Проблема в том, что деревяшка не хочет выходить прямо, и если вы просто её дёрнете, есть риск разорвать что-нибудь важное. В случае с Фериус было слишком много важных органов, которые я мог повредить.

– Медленно и ровно, – сказала она, стиснув зубы в улыбке.

Не знаю, почему она это делает – улыбается, я имею в виду. Сомневаюсь, что от этого становится хоть немного легче. Но я думаю, она серьёзно относится к Пути Дикой Маргаритки. «Радость сияет ярче всего в темноте», – однажды сказала она. Одно из тысячи её глупых высказываний.

– Теперь самое время, малыш.

Я в последний раз огляделся, чтобы убедиться, что никто к нам не подкрадывается. Как только я начну, мне уже нельзя будет остановиться.

– Прости, – сказал я и медленно, методично и мучительно вытащил стрелу из её тела.

Фериус издала вопль, который пробудил бы и мёртвого.

Я отбросил древко в сторону. Оно было скользким, пропитанным кровью.

– Чёрт, но обширная практика не делает это менее болезненным, – пропыхтела Фериус.

Я схватил маленькую баночку олеус регии.

– Боюсь, дальше будет ненамного лучше.

Смазав мазью оставленные стрелой небольшие раны, входную и выходную, и освободив Рейчиса из ловушки, я развёл костерок.

Ночь я провёл, наблюдая за Фериус. Её грудь неровно поднималась и опускалась, и всякий раз я был уверен, что она уже больше не поднимется. Только когда глаза Фериус наконец открылись и на губах появилась усталая, кривая улыбка, я почувствовал, что снова могу дышать.

– Эй, малыш? – окликнула она.

Я предложил ей воды, но она покачала головой.

– Да, Фериус?

– Я ужасно тебя люблю, но ты приносишь самые большие неудачи, которые я когда-либо переживала.

Я издал то, что при большой доброжелательности можно было бы назвать неловким смешком, но больше походило на всхлип.

– Эй, – сказала она, хватая меня за запястье, – не позволяй чувству вины притупить твой разум. Ты ведь знаешь, что произошло, да?

Да, я знал, что произошло.

Кто-то с луком выбивает из седла одного члена нашей группы отличным выстрелом, спрятавшись там, где нужно ждать несколько часов, чтобы нас перехватить (значит, он знал о нашем приближении), и всё же не убивает нас обоих на месте. Это не было разбойничьим нападением. Даже не покушением на убийство.

Это было посланием.

Кто-то не хотел, чтобы Фериус Перфекс вернулась в Берабеск.

### Глава 31. Клятва

Самое умное, что можно сделать после того, как твоя наставница едва избежала смерти и ты осознал, что кто-то хочет до вас добраться, – это спрятаться где-нибудь в безопасном месте, выждать и придумать блестящий план, как перехитрить своих противников.

Фериус, Рейчис и я тем же утром снова отправились в путь. Хоть при нынешних обстоятельствах трудно будет проникнуть в Берабеск, ситуация станет намного хуже, как только наступит день рождения их Бога и объединённая армия самого большого народа континента начнёт войну с каждым язычником, которого сможет найти.

Когда тебе не везёт так, как мне, начинаешь задумываться, что религиозные фанатики, возможно, не такие уж сумасшедшие, какими ты их считал.

– Ты в порядке? – спросил я Фериус.

Сперва она не ответила, её лошадь продолжала бежать рысью. Фериус всегда была бледной, но уже несколько дней её кожа была скорее серой, чем розовой.

– Сто двадцать один, – ответила она наконец.

– Сто двадцать два, – просвистел Рейчис со своего насеста на шее нашей лошади, перевернулся на спину и снова захрапел.

– Что он сказал? – спросила Фериус.

– Он сказал, что я задал вопрос всего два-три раза. Так ты в порядке?

– Сто двадцать… – Рейчис снова задремал, не закончив фразы.

– Знаешь, малыш, – сказала Фериус, натягивая поводья, чтобы остановить лошадь, – для того, кто горит желанием узнать правду, ты, похоже, хочешь, чтобы люди постоянно тебе лгали.

Я тоже остановил лошадь. Мы находились примерно в дне езды от границы Берабеска. О её приближении можно было судить по песку: его цвет менялся с тускло-коричневого на золотистый. Скоро мы въедем в более населённые районы, и тогда начнутся настоящие проблемы.

– Я просто хотел сказать…

– Я умираю, малыш. Ты это знаешь, и я это знаю. Поэтому перестань спрашивать. – Фериус закашлялась. Кровь запачкала тыльную сторону её руки, когда она вытерла рот. – Проклятая тварь снова шевельнулась. Теперь ей нужны мои лёгкие.

«Та часть тела, где олеус регия не поможет», – подумал я.

Оказалось, что исцеление раны в груди излечило также боль в ноге. Проклятие почти ежедневно меняло цель своих непредсказуемых атак. Фериус была самым сильным, самым выносливым, самым упрямым человеком, какого я когда-либо встречал, но даже она разваливалась на части, когда чёртово Проклятие играло с ней, как с раненой птицей играет кошка, позволяя трепетать крыльями только затем, чтобы поймать птицу снова, прежде чем та сможет улететь.

С тех пор как мы покинули земли джен-теп, каждый час бодрствования я пытался понять Проклятие и то, как оно действует. Обычное заболевание поражает или какую-то часть тела, например, печень, или какую-то систему, например, кровеносную. Но Проклятие – другое дело. Оно могло преследовать жертву сотней различных способов так часто, что это не казалось просто глупым невезением. В один прекрасный день на теле Фериус может появиться странная сыпь, на следующий день – по чистой случайности – она, поскользнувшись, упадёт и вывихнет лодыжку (и вывих не пожелает проходить), или порез, который почти мгновенно загноится. Как бы мы ни старались справиться с одной проблемой – например, вести себя как можно осторожней во время каждого её движения, – всегда возникала какая-то новая проблема.

Каждый день я наблюдал за Фериус, пытаясь понять смысл Проклятия, перебирая в уме его свойства. К данному моменту у меня имелось только два возможных объяснения: либо Проклятие – некий дух или преследующая её сверхъестественная сила, либо оно – болезнь, поражающая и тело, и разум и заставляющая Фериус саму наносить себе раны и ушибы всякий раз, когда она пыталась вылечить другие.

В любом случае, как остановить Проклятие? Если это дух, он до сих пор ускользал от моих жалких навыков магии шёпота. За всю жизнь я смог общаться только с одним духом ветра под названием сасуцеи: некогда она поселилась в моём правом глазу. Но Сузи, как я любил её называть, давно покинула меня. А если Проклятие – мистическая болезнь разума, заставляющая жертву саму провоцировать свои недуги? У Фериус была самая неукротимая воля, но и она не могла с этим бороться.

Значит, оставался только один выход.

– Ты просто должна держаться, – сказал я ей. – Как только мы доберёмся до столицы Берабеска, мы найдём способ уничтожить Проклятие.

– Как только мы доберёмся до столицы, – отозвалась она, толкнув лошадь пятками, чтобы заставить её двигаться дальше, – мы будем решать, как остановить войну, а не беспокоиться о лёгком кашле.

Вот так она каждый раз отмахивалась от подобных разговоров, напоминая, что у мира есть дела поважнее, чем жизнь одного странствующего игрока, и что Путь Аргоси заключается в том, чтобы предотвращать большие, неразрешимые беды, разбираясь с маленькими, исправимыми бедками, приводящими к большим, и не позволяя миру покатиться в ад ради одного человека.

– Мне жаль, – сказал я, когда мы поехали рядом.

– Всё в порядке, малыш. Я знаю, у тебя добрые намерения.

– Нет, я имею в виду: мне жаль, потому что я знаю – несмотря на всю фигню, которую ты несёшь насчёт следования Пути Дикой Маргаритки, легкомысленно относясь к тому, что с тобой происходит, на самом деле ты нацелилась на то, чтобы благородно умереть.

– С каких пор…

– Этого не будет, Фериус, – перебил я. – Я не позволю.

Она приподняла бровь.

– И кто же ты теперь, по-твоему, Келлен из дома Ке?

Она всегда называла меня так, когда я начинал говорить напыщенно.

– Никто, – ответил я. – Ненастоящий маг, ненастоящий аргоси, ненастоящий кто-нибудь. Как ты всегда повторяешь: я – малыш.

Пришпорив лошадь, я пустил её рысью.

– Я малыш, который собирается придумать, как проникнуть в чужую страну, найти их Бога и помешать ему начать самую масштабную войну в истории. А пока я буду этим заниматься, я собираюсь избивать упомянутого Бога до тех пор, пока он не исцелит тебя от Проклятия. Вот кто я такой.

Со своего насеста на шее нашей лошади, продолжая дремать на спине, Рейчис с закрытыми глазами пробормотал:

– Чертовски верно.

### Глава 32. Граница

– Мы все умрём, – просвистел Рейчис.

Мы втроём сидели, пригнувшись, на гребне холма, возвышающегося над широкой поймой. Я всегда думал, что берабески – народ пустыни, но это не совсем так. Через их земли протекают две огромные реки, одна из которых находилась примерно в одной восьмой мили справа от нас. Их течение питает землю, отчего в изобилии могут расти пшеница и ячмень, а вместе с ними – и сами берабески.

– Их так много, – добавил белкокот.

Никогда ещё я не слышал в его голосе такой неуверенности. С другой стороны, мы в первый раз столкнулись с целой армией. Колонна за колонной солдаты в сверкающих золотых нагрудниках, аккуратно положив рядом с собой копья и кривые мечи, стояли на коленях на равнине. Их предплечья были обмотаны толстыми кожаными ремнями, защищавшими от порезов и в то же время позволявшими двигаться плавно и грациозно. Они размахивали руками в едином ритме, будто произнося заклинание, и непрерывно тихо, почти музыкально выговаривали что-то нараспев.

– Что они делают? – спросил я.

– Молятся, – ответила Фериус.

Я и раньше бывал в Берабеске. Дважды. Я видел, как молились берабески, но не помнил, чтобы молитва выглядела вот так. Когда я сказал об этом Фериус, та ответила:

– Ты когда-нибудь замечал, что берабески называют своё божество просто Бог, но все за пределами их страны называют его шестиликим Богом?

– Вроде бы.

Вообще-то я никогда не обращал внимания на это различие. До недавнего времени я просто считал, что все Боги – суеверная чепуха.

– Берабески монотеисты. Они верят, что может существовать только один истинный Бог. Проблема в том, что у них шесть разных священных книг.

Фериус опустила поля своей шляпы, чтобы защититься от яркого света восходящего солнца.

– В зависимости от того, какую книгу ты читаешь, «Бог» – либо безжалостный воин, либо трудолюбивый садовник, либо молчаливый отшельник, либо нежный целитель, либо увлечённый часовщик, либо кающийся грешник, который вечно держит мир рядом с солнцем, чтобы его народ не умер от холода.

– Как так вышло, что у них шесть священных книг?

– Никто точно не знает. Они начали с одной. – Уголки губ Фериус приподнялись в намёке на ухмылку. – Потом, пару сотен лет назад, ещё пять кодексов… нашлись.

Выражение её лица заставило меня призадуматься.

– Фериус, возможно ли, что аргоси просто придумали изменённые версии оригинального кодекса Берабеска – настолько разные, что разделили этот народ на шесть разобщённых религиозных сект?

– Скорее всего, другие истории уже существовали, и некоторые заинтересованные граждане просто позаботились, чтобы они не исчезли из-за того, что их никто не записывает.

Она подмигнула.

– Теперь мудрый тейзан может задаться вопросом, почему аргоси взяли на себя столько хлопот.

– Потому что это позволило бы берабескам жить в мире, но помешало бы им устроить массовый священный крестовый поход против остального континента. Всякий раз, когда одна секта пыталась что-то начать, другая вступала с ней в теологический спор, и всё на том кончалось.

– Надо же, и всё из-за нескольких старых книг? Сразу видно, насколько аргоси умны, не так ли? Прямо восхитительны, я бы сказала.

«Восхитительный» – не то слово, которое первым пришло мне на ум.

– Фериус… – Я даже не знал, как подступиться к теме. – Насколько часто аргоси вмешивались в развитие народов?

– Достаточно часто, чтобы помешать этим народам убивать друг друга, – ответила она. Запустила руку в землю и подняла пригоршню, а потом позволила комочкам проскользнуть между пальцев. – Здесь все не у себя дома, малыш. Люди являлись сюда со старых континентов в поисках новых земель, магии, всяческой силы и власти. В их распоряжении не было тысячелетий, чтобы научиться ладить. Они просто начали завоёвывать всё, что могли.

– Итак, аргоси…

– Мы стараемся по возможности поддерживать мир.

– А когда это невозможно? Если, скажем, одна страна думает, что их Бог явился на землю, и собирается воспользоваться его пришествием как предлогом для начала континентальной войны?

Фериус и не подумала ответить. Вместо этого она показала на тысячи мужчин и женщин в доспехах, молящихся внизу.

– Нам нужно найти способ всех их обойти.

– Просто прокрасться в обход, – посоветовал Рейчис.

Я перевёл его слова Фериус, и она покачала головой.

– У такой большой армии – между прочим, она меньше десятой доли будущей объединённой армии Берабеска – есть разведчики на многие мили вокруг, не говоря уж о нескольких святых мужчинах и женщинах, владеющих своеобразной магией, выслеживающей шпионов.

– Так что же делать? – спросил я. Мой взгляд то и дело возвращался к плавным движениям, я прислушивался к мелодичным песнопениям молитв. – Которому обличью своего Бога они молятся?

– Кающемуся грешнику.

– Для нас это хорошо?

Фериус потёрла подбородок.

– Может быть. Может быть. В любом случае, его последователи не самые скверные.

– А кто хуже всех остальных? Те, кто поклоняются жестокому воинскому лику Бога?

– Нет. Целителю.

– Целителю? Почему? Никогда бы не подумал…

– Помнишь тех правоверных, с которыми мы познакомились пару лет назад?

Я помнил. Одни из самых смертоносных бойцов, с которыми я когда-либо сталкивался; крестоносцы, полные решимости залить песок пустыни кровью богохульников.

– Полагаю, в данном случае «исцеляется» не пациент?

Фериус кивнула.

– Они, как последователи целителя, верят, что их работа – избавить мир от болезни богохульства.

– Вы что, собираетесь трепаться всё утро? – нервно спросил Рейчис.

– Что на тебя нашло? – спросил я.

– Не люблю армии. Не люблю религиозных психов. Не люблю армии религиозных психов.

Я не смог найти изъяна в его логике.

Фериус издала сдавленный звук. Потом снова закашлялась, тщетно пытаясь подавить приступ. Я протянул ей носовой платок. Обычно она отказывалась, но на этот раз взяла. Когда она отняла его от губ, он был ещё сильнее испачкан кровью и желчью, чем обычно.

– Мы должны пробраться мимо этой армии и найти аптекаря, который сумеет состряпать какое-нибудь лекарство, чтобы облегчить симптомы, – сказал я.

Она снова вытерла губы платком.

– Никакой аптекарь тут не поможет, малыш. С тем же успехом можно просить шестиликого…

– Фериус?

Несмотря на пепельную бледность, ухмылка обманщицы, появившаяся на её губах, сделала её прежней.

– Думаю, у меня есть план, как нам пройти через эту армию.

Что-то в её взгляде обеспокоило меня.

– И как же?

Она похлопала меня по плечу и поднялась на ноги, позволив армии внизу увидеть нас.

– Когда тебя в последний раз хорошенько избивали, малыш?

### Глава 33. Кающиеся

Вопрос «когда тебя в последний раз хорошенько избивали» никогда не приводил ни к чему хорошему. В данном конкретном случае Фериус настаивала, что это необходимый урок арта сива.

Талант аргоси убеждать был тем талантом, которому я всегда страстно хотел научиться. А кто не захотел бы научиться быть очаровательным? Однако у аргоси своеобразные представления о том, что именно является очаровательным, и одна из таких вещей – редкое очарование наблюдения за тем, как кого-то избивают.

– Вставай, малыш, – сказала Фериус. – Нельзя увернуться, если ты…

– «Нельзя увернуться, если ты лежишь на спине», – закончил я за неё. – Знаю. Ты научила меня этому два года назад, когда я позволял тому парню в Семи Песках надирать мне задницу.

Удар в нос вернул меня к драке. Ну… В общем-то, к избиению.

– Похоже, ты ещё не усвоил урока, – заметила Фериус.

Позвольте мне правильно описать обстановку: три берабесских кавалериста по очереди молотили кулаками, пинали ногами и иногда били коленями по всяким моим чувствительным местам. К этому добавлялось множество оскорблений, начиная от сомнений в моей мужественности и кончая… сомнениями в моей мужественности в других отношениях.

Моё смущение лишь слегка усугублялось тем, что все три воина оказались женщинами. В промежутках между избиением и словесными оскорблениями они развлекались тем, что плевали на меня. Я корчился на земле, когда одна из них решила по-настоящему амбициозно завершить нашу маленькую стычку: она начала спускать штаны, готовясь на меня помочиться.

– Ты собираешься просто лежать и терпеть? – с отвращением спросил Рейчис.

Вот что интересно: белкокоты считают, что помочиться на противника – значит окончательно его унизить, сочтя его недостойным смерти, потому что даже белкокот не укусит то, что облито мочой.

«Неужели я буду лежать и терпеть?» – спросил я себя.

Теория Фериус заключалась в том, что для нас лучше пройти мимо лагеря, изображая кающихся – дескать, она путешествует в поисках божьего благословения, чтобы вылечиться от болезни, а я предлагаю себя в качестве меча Бога, поражая его врагов и вообще принося славу его имени. Если это звучит невероятно высокомерно, что ж, в том-то и заключался замысел.

– Ах ты, жалкий мышонок! – солдатка, стягивающая штаны, сплюнула. – Думаешь, Бог хочет, чтобы ты был его мечом?

Другая засмеялась, подзадоривая свою подругу.

– Скорее, он нужен Богу как ночной горшок.

План (если можно назвать так нечто настолько непродуманное) состоял в том, чтобы благодаря моим искренним убеждениям и желанию быть избитым до бесчувствия любым, кто сомневается в «преданности иностранца, вдохновлённого верховной волей Бога», командиры сочли меня сперва забавным, а после – и это термин Фериус – очаровательным.

Конечно же, закавыка в том, что можно быть жалким лишь до тех пор, пока людей не перестаёт это развлекать. Кроме того, хотя инстинкт и нужда заставили меня вынести больше унижений, чем выносят многие другие, даже я должен был где-то подвести под унижениями черту.

И этой чертой было позволить помочиться на себя самодовольной тупоумной солдатке из Берабеска.

Как только она склонила бедра, готовясь на меня поссать, я перекатился на левый бок, придвинулся к ней, закинул правую ногу ей на бедро и сильно дёрнул. Это изменило направление её весьма впечатляющей струи, и вместо того, чтобы облить меня, она попала на свою подругу.

– Глупая корова! – прорычала та женщина.

Во всяком случае, мне подумалось, что она сказала «корова». Я вечно путаю берабесские слова «корова» и «верблюд». Глядя на облитую женщину, третья засмеялась и хлопнула её по плечу.

– Ну и кто теперь ночной горшок для Бога?

Вторая выругалась, схватила порядком растерянную первую воительницу за плечи, подталкивая её ко мне, но я уже перекатился через спину, поднимаясь на пятки. Всё ещё низко пригибаясь, я обежал их по тесному кругу, заставив первую солдатку крутануться волчком в попытках меня найти. В результате она упала на своих подруг и обмочила их ещё больше, а они выкрикивали непристойные ругательства в адрес нас обоих.

– Хватит! – прорычал новый голос.

Двое из трёх воительниц мгновенно застыли по стойке смирно. Третья, слава богу, вздёрнула вверх штаны.

А я? Я сделал долгий, медленный вдох, чтобы подготовиться к тому, что будет дальше.

– Хочешь, возьму это на себя, малыш? – тихо спросила Фериус.

– Я сам.

Командир – я так и не разобрался в воинских званиях Берабеска, не имевших для меня никакого смысла, – шагнул к нам, и толпа наблюдавших воинов расступилась, пропуская его. У него была толстая бочкообразная грудь, прикрытая богато украшенным бронзовым нагрудником. У воинов Берабеска есть традиция проводить свободное время, украшая свои нагрудники с помощью медленного и кропотливого искусства под названием «хамитшани». С помощью маленьких, точных молоточков и специальных шил они запечатлевают рисунки на металле. Как правило, это религиозные сцены одного из кодексов Берабеска, имеющие особое значение для данного солдата и вдохновляющие его.

На нагруднике командира изображался грешник со связанными и вытянутыми до предела руками, чьи внутренности вытаскивало ангельское существо и подставляло лучу сияющего сверху солнца.

– Что тут за ересь? – спросил командир у трёх воительниц.

– Шпионы, квадан, – пробормотала одна из них.

«Квадан» означает «направляющая рука», – если я правильно помнил, высокий чин командира дивизии.

Командир бросил на неё недоверчивый взгляд, но шагнул вперёд и навис надо мной, лениво теребя свёрнутый кольцом шипастый хлыст на боку.

– Кому принадлежат твои глаза?

Мне потребовалась секунда, чтобы перевести эту странную фразу. «Он спрашивает, на кого я шпионю».

Я ткнул пальцем на небо.

Намёк на то, что я шпионю на Бога, вызвал смешок у некоторых зевак, но не у командира. Он развернул хлыст.

– Я могу содрать им кожу с человека за минуту.

Он позволил мне рассмотреть колючки.

– Ещё меньше времени на это уходит, если человек мне не нравится, а мне очень не нравятся шпионы.

– Я не шпион, – сказал я и показал на Фериус. – Моя тётя и я – кающиеся грешники, пришедшие служить живому Богу.

– Он не твой Бог, – яростно сказала женщина, пытавшаяся на меня помочиться.

Я воинственно фыркнул, взглянув на неё.

– Разве визирь Оссодиф не пишет: «Бог есть Бог всех или Бог никого»?

Командир настороженно посмотрел на меня.

– Я не читал этого Оссодифа.

И я не читал.

Я пожал плечами.

– Как говорит визирь Оссодиф: «Истина божья не нуждается в авторе, ибо слова сами постигаются сердцем каждого верующего».

Командир как следует обдумал услышанное.

– В этом есть мудрость, но, как глубокомысленно писал визирь Калифо: «Вера заключается в делах, а не в словах».

О визире Калифо я тоже никогда раньше не слышал, но я ведь так мало знал о богословии Берабеска. Если вы всю жизнь росли там, где поклонение Богу считается суеверным вздором, вы не проводите много времени за изучением теологии. Поэтому теперь я пытался угадать, действительно ли есть визирь Калифо или командир просто обманывает меня. Я решил довериться этому, возможно, несуществующему визирю.

– Моя вера доказана делами, – сказал я.

– И что же это за дела? – спросил командир.

Наконец-то разговор повернул в нужное русло: туда, где я мог выдать шутку. По словам Фериус, арта локвит – талант аргоси к красноречию – придаёт юмору довольно большое значение. Само собой, она могла говорить такое шутя. И всё равно шутка была ключевой частью моего плана, и мне следовало поблагодарить за неё ту, что пыталась на меня помочиться.

– Деяния могучего воина, – ответил я с невозмутимым видом.

Трое воительниц ухмыльнулись – удивительно синхронно.

– Могучий воин? Он упал, не нанеся ни одного удара!

– Так и есть, – сказал я, как будто она привела довод в мою пользу.

Командир, которого происходящее, похоже, всё больше забавляло, показал на синяки и ссадины на моём лице, полученные от рук его воительниц.

– Объясни, о могучий воин.

– Всё очень просто, благородный квадан. Кто, кроме могучего воина, мог лишь своим устрашающим присутствием заставить закалённых воительниц обмочиться?

И я указал на трёх кавалеристок, избивших меня до полусмерти.

На мгновение воцарилась тишина, пока толпы наблюдателей ждали, кто первым искромсает меня на куски. Затем… грянул гром. Гулкий смех, от которого, как мне показалось, подо мной задрожала земля.

– Храбро! – сквозь смех сказал командир, хлопнув меня по плечу.

Интересно, сколько ударов я смогу вынести, прежде чем меня забьют в землю, как колышек для палатки?

Толпа подхватила его веселье; шутку передавали дальше по колоннам солдат, и те начинали смеяться. Даже троица, устроившая мне взбучку, принялась хихикать. Наверное, женщины решили, что я «милашка».

«Проклятье. А я-то думал, на сей раз Фериус окажется не права».

Тут я заметил, что командир постепенно успокоился и его взгляд грозит пронзить меня насквозь, раскрыв мой обман. Его рука легла мне на плечо, пальцы сжались крепко, как железные тиски.

– А теперь, о могучий воин, – сказал он, наклоняясь ко мне, – у тебя есть пять секунд, чтобы рассказать о своих истинных целях, прежде чем я проверю, не смешнее ли ты изнутри.

Я кивнул. Этого мы тоже ожидали. Смысл моего последнего публичного унижения состоял не в том, чтобы заставить командира поверить в ложь, а в том, чтобы понравиться ему настолько, чтобы он принял частицу правды.

– У моей наставницы, – я показал на Фериус, – болезнь, которую не может вылечить ни один целитель нашего народа. До нас дошли слухи, что Бог Берабеска реален, что он живёт в вашей столице и творит чудеса. Я надеялся…

Дальше будет сложно, потому что честность даётся мне нелегко. Я задержал взгляд на Фериус. Моей наставнице. Моём друге. Той, которая сотни раз спасала мне жизнь и взяла несчастного, самовлюблённого мальчика, не видевшего ценности ни в чём, кроме магии, а потом открыла мне глаза на то, что в нашем мире действительно имеет значение. Я совершенно ясно вспомнил день, когда впервые её встретил, эти смеющиеся зелёные глаза, эту сводящую с ума ухмылку и дикую доброту в каждой чёрточке её лица после того, как она вернула воздух в мои лёгкие и заставила моё сердце снова забиться.

Теперь она умирала. Медленно, мучительно, неумолимо.

– Если он Бог, я заставлю его спасти её.

Я выбрал неподходящие слова. Никому не нравится, когда ты говоришь, будто можешь заставить их божество выполнять твои приказы. Но это была правда, а время от времени нечто столь бесполезное, как правда, может звучать убедительно.

Челюсти командира напряглись, но потом его лицо смягчилось.

– Я бы избил человека почём зря за такое богохульство, – сказал он и занёс руку, как будто хотел меня ударить.

Но меня били столько раз, что я мог распознать финт. Я стоял, не дрогнув, когда он поднёс ладонь к моей щеке и осторожно удержал руку.

– Визирь Калифо пишет, что мужество исходит от Бога. – Он убрал руку и начал сворачивать хлыст. – Своим мужеством ты заслужил право добраться до столицы.

### Глава 34. Квадан

Командира звали Келиш – как выяснилось, берабесский вариант моего собственного имени. Когда-то в глубокой древности некий старинный общий язык дал корень обоим словам: Келиш на языке берабесков означало «умное и энергичное дитя», а Келлен (согласно предполагаемым исследованиям Шеллы на эту тему, когда мы были детьми) означало «неуклюжий, идиотский, упрямый мальчишка, который думает, будто изображать умного – то же самое, что быть умным».

Возможно, в её переводе что-то потерялось.

– У тебя неплохо получается действовать на доске. – Квадан Келиш, ухмыляясь, поднял одного из своих крошечных деревянных копейщиков и опрокинул им моего визиря. – Но чтобы стать мастером игры в шуджан, требуется целая жизнь.

Шуджан был разновидностью (хотя Келиш называл его родоначальником) тех военно-стратегических игр, которые я видел в нескольких странах континента, в первую очередь в Гитабрии и Дароме. Самым заметным нововведением берабесской игры являлась доска с шестью сторонами вместо четырёх.

– Позволяет обходить с фланга, – объяснил Келиш. – Никогда две армии не сражались, бросаясь друг на друга по прямой.

Я вслух подумал, не связаны ли шесть сторон с шестью ликами Бога Берабеска, за что получил подзатыльник. Хотя подзатыльник был раздражающим и болезненным, он явно спас меня от чего-то худшего, учитывая, как некоторые из оказавшихся поблизости воинов уставились на меня, услышав столь богохульное предположение.

– У Бога есть один лик, который он дал своим детям, – произнёс Келиш.

– Но у всех нас разные лица, – возразил я.

Может показаться – глупо так говорить, учитывая религиозный пыл берабесков, но я заметил, что Келишу очень нравится поправлять меня, особенно если это превращает меня в мишень для шуток.

– Ты никогда не видел изображений Бога? – спросил он.

– Насколько я понимаю, его изображения не одобряются.

Он нахмурился.

– «Не одобряются»? Почему Бог должен бояться собственного изображения? Есть только один запрет: на создание его ложных изображений.

Келиш полез в заплечную сумку.

– Вообще-то каждый воин держит при себе изображение Бога, чтобы не забывать, кто его истинный командир.

Он протянул мне маленький бронзовый диск, похожий на дароменскую камею, только более плоский и не такой изукрашенный. Заметив крошечную застёжку, я раскрыл диск на две половинки и увидел изображение. Я смотрел на молодое, худощавое лицо, загорелое в путешествиях и довольно растерянное.

– Это же зеркало, – сказал я.

Келиш снова меня стукнул.

– Видите, как глупы чужестранцы? – спросил он своих воинов. – Они даже не могут узнать Бога, увидев его лицо!

Раздался громкий смех. После чего Келиш пространно объяснил, что у всех нас один и тот же лик Бога, и только тщеславие заставляет нас верить, будто мы отличаемся друг от друга.

– Наша религия – религия единства, – объяснил он.

– В которой шесть священных книг?

Ох, зря я продолжал испытывать судьбу, но мне действительно любопытно было понять природу их Бога, особенно учитывая то, что я имею солидный шанс его убить. Кроме того, несмотря на все предостережения против богохульства, стоит разговорить воинов Берабеска, и они с удовольствием обсуждают религию.

– Есть всего один истинный кодекс, так же как один истинный Бог, – сурово произнёс Келиш, заново расставляя на каждой из шести сторон доски для шуджана – два набора по шесть фигур.

– Откуда ты знаешь, что твой Бог – кающийся – и есть истинный? – спросил я, уже обдумывая, как сделаю первый ход одной из своих фигурок правоверных. Правоверные были воинами, способными атаковать в любом направлении, находясь по крайней мере на расстоянии двух ходов от визиря. Атаковать рядом с визирем они не могли, но их нельзя было и убить, поэтому обычная стратегия берабесков заключалась в том, чтобы держать их вблизи от визиря. Однако я использовал правоверных слегка безрассудно, наверное, потому, что однажды меня чуть не убил их отряд, и теперь мне нравилось смотреть, как они умирают.

– Мы знаем, что наш Бог – истинный, потому что все знаки ясно об этом говорят, – ответил Келиш, делая ход одним из своих копейщиков.

– Но вы же солдаты. Почему бы вам не поверить, что Бог – это воин? Вот ты лично командуешь тысячами солдат, тщательно выверяя точность их передвижений, как должен делать часовщик. Почему бы не поверить, что Бог такой же, как ты?

Келиш показал на себя, потом на других солдат неподалёку, чистящих доспехи или латающих изношенную одежду.

– Посмотри, как мы живём, мальчик. Вдали от домашнего уюта, под жарким солнцем пустыни, где жизнь наша полна лишений и кровопролития. Кто, кроме кающегося, согласился бы вести такую жизнь?

Я подумал, не ответить ли: «кровожадные убийцы?», но Келиш ещё не закончил. Он показал на юг, в сторону столицы.

– В трёхстах милях отсюда ждёт Бог, один в огромном храме, никогда не покидая его шпиля, хотя мог бы предъявить права на весь мир. На что это похоже?

Вечерело, и я готов был отправиться на поиски постели, поэтому уступил.

– Похоже на кающегося грешника в тюрьме, которую построил он сам?

Келиш улыбнулся и поднял руки, обратив их ладонями к небу.

– Видишь, мой господин? Даже нижайшего из язычников можно обратить в твою веру!

Насчёт этого я сомневался, но не рвался продолжать дебаты. Но, не успел я встать, как Келиш схватил меня за плечо.

– Ты видишь правду, Келлен, хоть и пытаешься закрыть на неё глаза. А знаешь, почему?

– Потому что даже нижайшего из язычников можно…

– Потому что ты сам грешник, – теперь он говорил тише. Келиш кивком показал на дальнюю сторону лагеря, где Фериус спала беспокойным сном в палатке, которую нам уступили. – Тобой движет чувство вины.

– Я не сделал ничего такого, чтобы…

Он снова меня перебил.

– Твой языческий народ, без сомнения, считает вину недостатком. Слабостью. Но мы с тобой знаем правду. Вина – это совесть. Покаяние – не только монета, которой мы расплачиваемся за свои грехи, но и средство для исправления несправедливостей мира.

Была какая-то странная мягкость в этом большом, грубом воине, который, если бы не моя удачная шутка, мог бы повесить нас за шпионаж. Возможно, маленькие проявления доброты – игра со мной в шуджан, позволение усомниться в его вере – входили в его личное покаяние. Интересно, что он почувствует, когда узнает, что ценой моего искупления может стать смерть его Бога.

– Иди спать, Келлен, – сказал он. – Даже кающийся грешник должен отдыхать.

Как я ни пытался вести себя тихо, нырнув в палатку, Фериус почти сразу проснулась. Я заметил, что её пальцы дрожат, когда она потянулась за парой острых как бритва стальных карт, которые держала под подушкой.

– Малыш? – спросила она.

Её глаза были мутными, а лицо таким бледным, что я как будто видел под кожей кости её черепа.

– Спи, – сказал я. – Если только не… Тебе что-нибудь нужно?

Она покачала головой.

– Просто немного подремала. А где белкокот?

– Думаю, охотится.

Фериус усмехнулась.

– Скорее всего, ворует.

На самом деле Рейчис сидел на дереве рядом с нашей палаткой, чтобы каждый, кто осмелится подойти слишком близко, дорого заплатил бы за то, что потревожил покой Фериус. Но я ей этого не сказал. Она ненавидит, когда её защищают.

– Забавно, что он застрял с тобой так надолго, тебе не кажется? – спросила она.

Вопрос застал меня врасплох.

– Что ты имеешь в виду? Мы деловые…

Она отмахнулась.

– Вы деловые партнёры, усекла. Но он же белкокот. Ты не думаешь, что ему хочется…

Фериус подняла на меня затуманенные глаза. На моём лице она увидела нечто, заставившее её заколебаться.

– В чём дело?

– М-м-м? Ни в чём. Просто устала, и всё. – Она протянула палец и слабо ткнула меня в тыльную сторону руки. – Значит, ты опять провёл вечер с тем сумасшедшим кваданом?

– На самом деле он гораздо добрее, чем кажется.

– Он религиозный фанатик. Никто не говорит, что они не могут быть милыми людьми.

– Не знаю, – ответил я, разворачивая свой спальный мешок. – Стоит взглянуть на вещи с его точки зрения, и в его вере появляется определённая логика. Может, даже некое благородство.

Фериус рассмеялась и спохватилась только тогда, когда начала кашлять. Ей пришлось сплюнуть, и след крови в слюне выглядел так, словно пытался скользнуть обратно к ней. Протянув руку, Фериус взяла меня за подбородок, чтобы я не смотрел на кровь.

– Значит, Келиш не так уж плох?

Я знал, что она пытается меня отвлечь, но всё равно подыграл.

– Думаю, он пытается обратить меня в свою веру.

– Похоже, пока он неплохо справляется.

– Вовсе нет. Я просто… В этих людях есть нечто большее, чем я думал вначале, вот и всё.

Она снова рассмеялась.

– Вот что мне в тебе и нравится, малыш. Куда бы мы ни пошли, какими бы странными ни были люди, стоит мне ненадолго оставить тебя с ними, и ты начинаешь глядеть на мир так же, как они.

– Думаю, потому что я легковерный.

Она покачала головой, внезапно сделавшись серьёзной.

– Нет, малыш, потому что ты – аргоси.

Фериус редко делала мне комплименты, а когда такое случалось, из-за её язвительного тона трудно было сказать, насколько искренни её чувства. Но время от времени она говорила что-нибудь настолько простое, настолько бесхитростное, что я внезапно ловил себя на том, что с трудом сдерживаю слёзы.

Её глаза закрылись, а дыхание стало таким тихим, что я засомневался, жива ли она.

– Фериус? – окликнул я.

– Да, малыш, – прохрипела она.

– Я тебе помогу. Я знаю, ты не любишь, когда за тобой присматривают, и уж прости меня за это, но я не позволю дурацкому Проклятию тебя забрать. Где-то в Берабеске, будь то у Бога или какого-нибудь визиря, должно быть лекарство. Я заставлю нам его отдать. Мне плевать на цену или на то, что ради этого я должен сделать, но именно так всё и будет.

– Знаю, малыш, – сказала она, всё ещё не открывая глаз, и потянулась к моей руке, но на этот раз не закончила жеста. – Потому что ты Келлен.

### Глава 35. Столица

Одним из достоинств путешествия вместе с армией является то, что так гораздо легче проникнуть во всевозможные места, которые в противном случае могли бы оказаться для вас недоступными – например, в город, настолько переполненный людьми, что в сравнении с ним многолюдная столица Дарома смахивала на город-призрак.

– Под любящим оком Господа, – выругался квадан Келиш, глядя на потный, бурлящий город. Язык берабесков страдает заметным недостатком ненормативной лексики. – Я не знаю, считать это великолепием или сумасшествием.

– Разве ты не бывал здесь раньше? – спросил я.

Он энергично помотал головой.

– Как наставляет визирь Фейбас, утешение очага – это прутья решётки, которые держат в клетке душу истинно кающегося.

Махан Мебаб на самом деле состоял из двух городов: один – внутри другого. Махан, то есть «славный», был крошечным, огороженным стеной районом сверкающих шпилей, возвышающихся над храмами и дворцами. Вокруг лежал Мебаб, что может означать либо «поклоняющийся», либо «стоящий на коленях», смотря как перевести. Здесь сверкающие улицы из искрящегося на солнце белого камня были вымощены идеальными геометрическими узорами, которые заставляли задуматься – может, город и вправду спроектировал Бог. Мебаб явно не был рассчитан на людей.

– Здесь воняет, – ухмыльнулся Рейчис, разинув пасть, чтобы не дышать через ноздри.

Как ни велик Мебаб, его построили на тридцать тысяч душ, но теперь он раздулся и вместил миллион. Священнослужители в белых и золотых одеждах вели за собой целые армии шатающихся, хромающих мужчин и женщин в лохмотьях, кающихся грешников, ищущих чуда. Богатых торговцев и ремесленников охраняли отряды в доспехах; охранники стояли шеренгой, чтобы удержать нищих и других нежелательных людей подальше от заведений. Менее обеспеченным приходилось самим защищать свои лавочки или полагаться на помощь семьи. Я видел не одного мальчика или девочку лет десяти возле небольшого рыночного прилавка с дубинками в руках и нервным выражением в глазах.

Но несмотря на зловоние пота и избыточное многолюдье, в воздухе над сонмами воинов и паломников витало пылкое возбуждение, почти сияние, которое питала их вера в то, что здесь, в этом городе, они увидят ранее никем не виданное: своего Бога.

Келиш разделял радостное предвкушение, хотя я заметил, что он уравновешивает надежду и оптимизм прикрывающей его дюжиной солдат. Остальных он оставил стоять лагерем за городом вместе с другими армиями. Купцы и прочие состоятельные горожане, увидев красный плащ квадана, кричали на него, когда мы проходили мимо, требуя объяснить, почему город наполняется сбродом.

– Всё, как предупреждает визирь Калифо, – сказал мне командир. – Некоторые смотрят на Бога, но видят только своё собственное лицо, поэтому исполнены страдания вместо экстаза.

– Вы когда-нибудь читали визиря Сипху? – спросила Фериус.

Келиш, обычно обожавший сравнивать религиозные теологии, нахмурился.

– Разглагольствования женщины-визиря, не предписанные великими соборами, не считаются законом в рамках канонов нашей веры.

– Разве только слова мужчин передают мудрость?

Квадан кивнул с кривой улыбкой, сложив ладони вместе и вывернув их наружу – его способ показать временную капитуляцию в таких дебатах.

– Тогда я жду мудрости Сипху.

– Она писала: «Во всём следует соблюдать умеренность, ведь если бы каждая душа на земле в праведном порыве выкрикивала имя Бога, все бы оглохли».

Несмотря на свои явные предубеждения, Келиш действительно обожал чёткие постулаты и обдумал его, прежде чем спросить:

– Что можно извлечь из этого замечания?

Фериус показала на улицы, кишащие людьми, на мужчин и женщин, выпрашивающих еду, на тесноту повсюду, куда ни посмотри.

– Такой город строится не для многих. Скоро я увижу, как болезнь пронесётся по этим улицам, как лесной пожар. Скоро я увижу, как прольётся кровь.

Наше внимание привлёк внезапный крик. Дальше по улице вспыхнула драка. Тем временем отряд из двух десятков человек в шлемах и кожаных доспехах, с короткими копьями в руках, проталкивался сквозь толпу, уходя оттуда, где раздавались крики.

– Жреческая стража, – сказала Фериус. И спросила у Келиша: – Разве им не полагается обеспечивать законность и порядок в городе?

Тот не ответил, но шагнул к другому командиру.

– Похоже, ты смотришь не в ту сторону, караульный.

С удивительной быстротой – и безрассудством – две дюжины копий опустились, нацелившись наконечниками в живот Келиша. Его люди, однако, не сдвинулись с места.

– Они подождут моей команды, – сказал Келиш командиру жреческой стражи.

– Ни один солдат мирской армии не может обнажить оружие в священном городе, – сказал тот. – Если хоть один из них это сделает, их всех отлучат от церкви, их семьи выследят и предадут смерти как богохульников.

Келиш ничем не выказал своего страха.

– Похоже, это… уже чересчур.

Он повернулся к Фериус.

– Возможно, мне всё-таки стоит почитать визиря Сипху.

Потом обратился к командиру стражи:

– Я всё ещё слышу впереди крики. Если не хочешь вмешиваться, отойди, я всё сделаю сам.

– Всё идёт, как и должно, – усмехнулся начальник стражи. – А теперь беги, кающийся грешник.

Его взгляд задержался на религиозной сцене на нагруднике Келиша.

– Большинство жрецов-охранников следуют кодексу часовщика, – спокойно объяснила Фериус. – У них нет времени на тех, кто верит, что Бог – кающийся грешник.

«Предки, – подумал я. – Как действует теократия, если люди презирают друг друга из-за разных интерпретаций существония Бога?»

Мы продолжали слышать звуки драки; люди проносились мимо, пытаясь убежать.

– Рейчис, узнай, что происходит.

Белкокот принюхался.

– Но эти два чокнутых скоро начнут убивать друг друга, и я не хочу пропусти…

Я показал на битком набитую народом улицу впереди.

– Там, наверное, происходит кое-что похуже.

– Веский довод.

Белкокот спрыгнул с моего плеча, приземлился на деревянный навес лавки, а после вскарабкался на крышу одноэтажного дома. Он помчался по крыше, подпрыгнул и широко распахнул пушистые перепонки, чтобы поймать ветер.

Вскоре он уже летел над нашими головами, направляясь к источнику какофонии. Командир жреческой стражи заметил, как улетел Рейчис.

– Теперь наш город наводняют даже дикие звери!

Он жестом подозвал одного из подчинённых.

– Начинайте составлять планы общегородской кампании истребления. Не хочу, чтобы священные храмы покрылись помётом грязных животных.

Что ж, даже если бы я не успел проникнуться к нему неприязнью, парень с каждой минутой всё больше облегчал для меня эту задачу.

Командир, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что впервые обратил внимание на нас с Фериус и спросил Келиша:

– Зачем ты приводишь в город чужеземцев?

– Они паломники, и пустить их в Махан Мебаб – правильно. Разве визирь Калифо не говорит со свойственной ему пронизывающей прозорливостью: «Самый бедный паломник, явившийся из чужой страны, является истинным гражданином города Бога»?

Командир жреческой стражи воспринял это как пощёчину.

– Ты будешь блеять о кающемся грешнике?

Келиш сделал вид, будто шепчет мне на ухо, но говорил достаточно громко, чтобы услышали все:

– Калифо также предупреждает, что для глупца слова мудрости подобны блеянию овцы.

«Почему он затевает свару с этим парнем?» – удивился я.

– У меня нет причин задерживать воинов армии, – сказал командир жреческой стражи и жестом велел двум своим людям с копьями выйти вперёд. – Но чужеземцы отправятся с нами на допрос. В моём городе не будет шпионов.

– Тогда у нас проблема, – ответил Келиш. – Потому что эти двое – мои гости, они пришли, чтобы стать свидетелями славы Бога и… – он показал на Фериус, которая стояла так долго, что теперь ей пришлось опереться на меня, – … чтобы получить доступ к стенам храма и найти исцеление в Его присутствии.

– Чужеземцы не должны искать помощи в Махане. – Командир поднял палец. – А если вы ещё раз процитируете чепуху из кодекса кающегося грешника, я арестую вас за беспорядки.

Тут он улыбнулся.

– Совет визирей сейчас собрался на конклав, квадан. Присутствие Бога требует раз и навсегда отличить истинные священные тексты от ложных. Пришло время очистить веру от плевел.

Келиш улыбнулся в ответ. Я заметил едва заметное подёргивание его пальцев и заметил, как изменилось поведение дюжины сопровождавших его солдат.

– Не могу не согласиться, караульный.

Затем Келиш повернулся ко мне.

– Великий храм ждёт вас в центре города. Отведи туда свою спутницу и помолись у стен о Божьей милости.

– Арестуйте чужеземцев! – крикнул командир. – И предателя, который их привёл!

– Идите! – велел мне Келиш.

Ещё не успев повернуться лицом к стражникам, он одним плавным движением выхватил меч и приставил его остриё к горлу противника.

– Пошли, малыш, – сказала Фериус, потянув меня за руку. – Этот человек сделал нам подарок. Мы были бы плохими гостями, если бы не воспользовались им.

Меня преследовало странное чувство вины, когда я помогал Фериус пробираться по переполненным улицам. Келиш был военным и религиозным фанатиком – и то и другое я презирал и инстинктивно, и благодаря воспитанию. И всё же с тех пор, как мы встретились, он каждую ночь играл со мной в шуджан, обучал меня аксиомам своей веры и слушал, как я их опровергаю. Мы обсуждали, спорили и часто громко смеялись вместе. Теперь он рисковал ради меня жизнью и жизнью дюжины своих солдат, просто руководствуясь главным принципом своих убеждений: кающийся паломник должен получить шанс на искупление перед Богом.

Ирония заключалась в том, что, поступая так, он давал мне шанс убить его Бога.

– Грязное дело, – сказала Фериус, заметив выражение моего лица.

Так и есть, грязное дело.

### Глава 36. Вход

Как обычно говорила Фериус, осмотр места, куда ты собираешься вломиться, – целое искусство. Рейчис с ней соглашался. В этом искусстве задействованы два таланта аргоси, в которых я меньше всего разбираюсь: арта превис – восприятие – и арта тако – коварство.

– Что ты видишь, малыш? – спросила Фериус.

– Шесть входов на первом этаже, – ответил я, когда мы продолжили нашу неловкую прогулку вдоль низкой стены, окружающей крошечный храмовый город Махан.

Шпиль большого храма в его центре высоко вздымался над другими молитвенными домами и над дворцами, в которых жили высшие визири. Только следуя окружности стены, можно было периодически видеть сквозь бреши между зданиями нижние этажи великого храма. На каждой из шести сторон огромного шестиугольного сооружения была начертана фраза на архаичном берабесском; Фериус перевела её как приветствие тем, кто поклонялся данному «лику» – или в данном случае кодексу – Бога.

Я пытался убедить её не ходить со мной и отдохнуть, но в городе, переполненном паломниками, везенье даже найти место, чтобы посидеть на тротуаре, не говоря уж о приличной комнате в гостинице.

– «Войдите смело, те, кто с храбростью в сердцах и сталью в руках», – прочла она вслух, прищурившись и глядя поверх низкой навесной стены на надпись над арочным дверным проёмом на третьем фасаде храма.

– …а потом пусть вам отрубят голову, – добавил я, заметив, что стражники преграждают вход в двери воина, как и в двери часовщика и садовника.

Очевидно, обычно Махан был открыт для странствующих визирей, которые приводили с собой свою паству не только для того, чтобы помолиться в храме, но и для того, чтобы мирно побеседовать и подискутировать с представителями других сект. Такая идея привлекала меня своим оптимизмом – что это место создано столь величественным, красивым и внушительным ради того, чтобы люди противоположных взглядов почувствовали стремление отстаивать свои взгляды на Бога Берабеска, но никогда не осмелились бы учинить насилие внутри храма.

А что происходило теперь?

Мой взгляд скользнул вверх, по шестиугольным стенам, образующим основание храма, по массивному шпилю в его центре, не ниже любой башни, даже выше центральной башни Академии Семи Песков (до сих пор она была самым большим зданием, которое я когда-либо видел). Где-то там, наверху, возможно, прямо сейчас, глядел на нас из высокого узкого окна Бог Берабеска. Я всё гадал, когда же молния поразит меня из одного из окон.

Перед нами вспыхнула драка между двумя группами паломников. Берабесский – забавный язык: я почти всегда вроде как понимаю, что говорят люди, но, сердясь, они тараторят так быстро, что слова обрушиваются бурлящим водопадом, и я теряюсь в нём.

Мы с Фериус ускользнули с пути ссорящихся, отступив на несколько ярдов, чтобы продолжить путь вокруг крошечного города-крепости.

– Итак, шесть дверей на первом этаже, – заключил я. – Все слишком толстые, чтобы их пробить, и заперты изнутри на засов – никаких замков, которые можно вскрыть.

Я снова посмотрел вверх.

– Окна слишком высокие, чтобы до них дотянуться, стены слишком отвесные, чтобы на них взобраться.

Обычно всё это не было проблемой. Мой обычный способ попасть куда-нибудь – позволить Рейчису проскользнуть в окно… А иногда залезть через дымоход, что позволяет повеселиться, когда он выкарабкивается, покрытый сажей, а после начинает кусать меня за то, что я над ним смеюсь… В общем, он отпирает дверь изнутри, чтобы меня впустить. Вот только здесь засовы были из твёрдого железа, и только два стражника смогли их отодвинуть.

– Думаю, я смог бы поднять один, – сказал белкокот, примостившись на моём плече.

Стражники пропустили визиря в дверь часовщика, что позволило нам увидеть тяжёлый засов внутри.

Сотня орудующих вместе белкокотов – а такое, насколько я могу судить, невозможно – не смогла бы сдвинуть с места ни один из этих засовов. Но я не потрудился указать на очевидное.

– Лучше найти другой способ пробраться внутрь, – предложил я.

– Шесть дверей, – сказала Фериус. – Вот и всё, что ты видишь?

Большую часть времени, пока мы осматривали храм, Фериус едва удосужилась на него взглянуть, и мне с трудом верилось, что она заметила седьмой вход, который я пропустил.

– А ты видишь ещё одну дверь? – спросил я.

Она покачала головой.

– Нет.

– Как же тогда…

– Какой третий урок я преподала тебе в арта превис, малыш?

– «Принеси мне ещё пива»? Потому что, насколько я припоминаю, так звучали твои четвёртый, пятый, шестой и седьмой уроки арта превис.

Как и во всём остальном, что делала Фериус, в этом опыте имелся смысл, каким бы абсурдным и разочаровывающим он ни казался: она хотела, чтобы я заметил, что бармен каждый раз наливает в бокал всё больше и больше пива. Я засветил слишком крупную монету, и он решил споить нас, а после, как только мы попытаемся уйти, велеть своим слугам нас ограбить. Когда он наливал в последний раз, я заметил, как на наши напитки капает что-то чёрное и вязкое.

– Третий урок арта превис, – сказала Фериус, опираясь на меня, чтобы не упасть: – «Никогда не смотри туда, куда смотрят все остальные».

– Даже если ты пытаешься прощупать, как войти в неприступный в остальных отношениях храм?

– Особенно в таком случае.

Я оглядел переполненный двор вокруг храма.

– Так на что же ты смотрела?

Фериус показала назад, на одну из улиц, которые вели от храмовой территории. Человек в изысканной мантии визиря шёл прочь в сопровождении другого, пониже, наверное, своего помощника, и четырёх стражников в сверкающих доспехах и вышитых плащах; вышивка повторяла узоры на мантии визиря.

– Расскажи о нём, – попросила Фериус.

Визирь был уже довольно далеко, но я увидел достаточно, чтобы составить о нём представление.

– Он богатый. Одевается так, чтобы это показать. Не удостаивает взглядом никого из паломников. Кажется, ему плевать на любые страдания вокруг.

– Я не просила тебя судить этого человека. Как думаешь, куда он направляется?

– Не знаю. Наверное, в город.

– Вполне возможно. Откуда он тогда идёт?

– Почём мне знать?

Тут мне пришло в голову, что он, конечно, должен был выйти из храма. Но в этом очень логичном выводе что-то меня беспокоило.

– Из какой двери он вышел? – спросила Фериус.

Каждый раз, когда визири появлялись из одной из дверей, а затем проходили через ворота стены Махана, раздавался громкий крик паломников, спешивших к ним, умолявших о благословении или о чуде, забрасывавших визирей вопросами о Боге в храме. Хотя визирей и сопровождала охрана, к тому времени, как они выбирались из толпы, все они выглядели так, будто едва избежали линчевания.

– Его одежда не была измята, – тихо сказал я.

– Что такое?

– Его одежда… Она была в полном порядке. И он шёл небрежной походкой. Спокойной. Не как человек, которому только что пришлось пробиваться сквозь толпу.

– Так откуда же он взялся? – спросила Фериус.

Я повернулся и уставился через стену на большой храм с шестью дверьми.

Путешествуя, я побывал в некоторых довольно странных местах, видел всевозможные архитектурные причуды, в том числе двери без ручек, почти сливающиеся со стеной. В здании было всего шесть дверей, я не сомневался.

– Магия? – спросил Рейчис и начал принюхиваться.

Он утверждает, будто чувствует запах магии, хотя это никак не объясняет, почему мы столько раз попадали в устроенные магами засады.

– Почему ты пялишься на то уродливое старое здание, малыш? – спросила Фериус.

«Потому что именно туда мы и хотим попасть, – подумал я. – Потому что именно туда все смотрят».

Третий урок арта превис Фериус – никогда не смотри туда, куда смотрят все остальные.

Я скользнул взглядом по песчанику двора под нашими ногами в поисках какого-нибудь знака, но, конечно, ничего не нашёл.

– Что ты сейчас высматриваешь, малыш?

Я оглянулся на визиря, исчезающего в городе со своей свитой, человека в неизмятой одежде, шагающего небрежной походкой.

– Здесь есть туннель, – сказал я. – Туннель под нашими ногами, который позволяет самым могущественным визирям входить в храм и выходить из него незамеченными.

Фериус хлопнула меня по плечу.

– Видишь, малыш? Я знала, что в конце концов ты поймёшь.

Она всё ещё улыбалась, когда последние краски сбежали с её лица, и она рухнула в мои объятия.

### Глава 37. Неправильное направление

Толпы мужчин, женщин и детей захлёстывали нас, как океанские течения – слишком могучие и непостоянные для такого слабого судна, как то, что несло Фериус Перфекс. Жизнь в королевском дворце Дарома обеспечила мне постоянные трапезы и приличный отдых, благодаря чему я нарастил побольше мускулов, но у меня уже отказывали руки, а я едва прошёл два квартала от того места, где Фериус упала в обморок.

– Прочь с дороги, чёрт возьми! – кричал я людям, такой злой и испуганный, что внезапно понял: я говорю на языке джен-теп, а не на том, который они поймут. Но это не имело значения. Поймав мой взгляд, они всё равно расступались передо мной.

– Куда мы идём? – спросил Рейчис.

– Нужно найти салун путешественников.

В Берабеске такие заведения, конечно, называли «приютами паломников», но всё равно салуны путешественников были разбросаны по всему континенту. Места, где аргоси и другие знающие люди могли тайно встречаться, обмениваться информацией и экзотическими припасами и восстанавливать силы в мире и покое, защищённые от всего, что им досаждает. Мы не найдём там лекарства от Проклятия, но, по крайней мере, Фериус будет в безопасности, пока я выясняю, чем можно шантажировать Бога, чтобы спасти её жизнь.

Но сейчас была одна проблема – как найти это проклятое место.

– Фериус? – позвал я, сместив её вес на руках и прислонившись к стене лавочки, чтобы хоть немного передохнуть. – Фериус, очнись. Ты должна сказать мне, где находится салун путешественников!

Чёрт бы меня побрал. Я должен был заставить её отвести нас туда в ту же секунду, как только мы вошли в Махан Мебаб. Но она настояла, что сперва надо осмотреть храм.

– Фериус?

– Она в обмороке, – уточнил Рейчис, свесив голову с моего плеча, чтобы её понюхать. – Глубоком.

– Фериус, очнись! – повторил я, уже паникуя. – Ты должна сказать мне…

Её веки затрепетали, но тут же снова опустились.

– Фериус, пожалуйста!

Её губы слегка приоткрылись. Она пробормотала что-то, но я не расслышал её за шумом толпы и наклонился ближе.

– Повтори, Фериус. Скажи мне, как найти салун путешественников.

– Арта превис, малыш, – отозвалась она голосом, похожим на шёпот затихающего ветерка. – Всегда… арта превис.

– Она опять в отключке, – сказал Рейчис.

– Нет! – почти крикнул я в её безжизненное лицо. – Только не ещё одно дурацкое испытание! Не сейчас!

Бесполезно. Фериус была жива, дышала, но и только. Мне придётся найти салун путешественников без неё.

Арта превис.

Предки, но меня ещё больше измотали попытки всё время быть «проницательным», чем то, что я нёс Фериус на трясущихся руках. Почему аргоси никогда не могут прямо ответить на простой вопрос? Почему у них сплошные загадки? Неужели так трудно взять и помочь человеку, когда он просит?

Вот только… Я не просил.

Арта превис. Смотри туда, куда другие не смотрят. Задай вопрос, который никто больше не задаёт.

Вот мы здесь, в городе, где Бог ждёт где-то высоко в огромном храме, и его быстро приближающийся день рождения – искра, которая воспламенит поколения войн и раздоров. Аргоси не любят войн. Если у них и есть в мире какая-то понятная мне цель, так это предотвращение войн.

Итак, вот вопрос, который никто не задавал: какова вероятность, что Фериус сейчас единственная аргоси в Махан Мебабе?

Я оттолкнулся плечом от стены, снова выпрямился, повернулся и пошёл в другую сторону.

– Куда мы? – спросил Рейчис. – Почему возвращаемся?

Трудно говорить, неся Фериус и протискиваясь сквозь толпу.

– Потому что мы были не единственными, кто осматривал храм, готовясь туда проникнуть.

### Глава 38. Преступные элементы

Во дворе, окружающем стену города-крепости Махана, толпилось, должно быть, не меньше пятидесяти тысяч человек. Люди выплёскивались на ближайшие улицы, карабкались на одноэтажные дома Мебаба просто для того, чтобы найти место, с которого можно увидеть шпиль.

За то короткое время, что я пытался вытащить отсюда Фериус, толпа, должно быть, удвоилась. В храме не было колоколов, но паломники принесли с собой маленькие колокольчики и почти лихорадочно встряхивали их. Явившиеся без колокольчиков просто снова и снова стучали одной жестяной чашкой для подаяний о другую.

– Что происходит? – спросил я у рябого человека рядом со мной.

– Бог! – ответил тот. Религиозный экстаз сочился из него, как гной из раны. – Из храма пришло известие, что Он явит нам ещё одно чудо!

Великолепно. Почему Он должен появиться именно сейчас, когда мне нужно выследить здесь каких-нибудь других аргоси и заставить их помочь мне притащить Фериус в салун путешественников?

– Она мертва? – спросил мужчина, протягивая руку, – так падальщик протягивает лапу, чтобы проверить, нет ли для него лёгкой наживы.

– Тронь её ещё раз, и тебе действительно понадобится чудо твоего проклятого Бога, – прорычал я.

Он наплевал на богохульство; моей реакции оказалось достаточно, чтобы заставить его ускользнуть, ввинтившись в окружающую толпу.

– Хе, – хохотнул Рейчис, повторив себе под нос мою угрозу. – Мне это нравится.

Мне пришлось присесть на корточки, положив Фериус на колени, чтобы дать отдых рукам. Как я найду ещё одного аргоси среди этих орд? Фериус никогда не учила меня сигналу бедствия аргоси, чтобы привлечь их внимание. Она всегда говорила «найти салун путешественников», или «нарисовать карту», или нечто столь же медлительное. Неудивительно, что аргоси было так мало; вероятно, все они погибали из-за того, что не получали помощи от себе подобных, когда нуждались в ней.

– Рейчис, ты можешь взлететь и высмотреть других аргоси?

Он нервно зарычал.

– На таком открытом месте, при всех храмовых стражниках? Кому-нибудь взбредёт в голову сбить меня арбалетным болтом. Кроме того, как я узнаю, кто здесь аргоси, а кто просто ещё один бесполезный голокожий?

Он был прав. Непохоже, чтобы аргоси носили форму.

«Разные взгляды. Разные пути. В половине случаев они даже пользуются разными словами, чтобы описать Пути Аргоси. Они все такие… индивидуалисты».

Толпа разразилась радостным рёвом; он нарастал, достигая крещендо, и я почувствовал, как все хлынули вперёд, ещё сильнее прижимаясь к стенам храма. Мне пришлось встать, чтобы меня не затоптали.

– Мой Бог! – с отчаянным жаром воскликнула женщина рядом со мной. – Ты видишь меня, Бог? Пожалуйста, это я, Ахам. Пожалуйста, обрати на меня взор свой!

Над всеми нами, на неглубоком балконе у вершины шпиля, медленно распахнулась пара изогнутых двойных дверей. Оттуда вышел кто-то в простом белом одеянии. Мальчик лет двенадцати-тринадцати. Но бритая голова и худоба делали его ещё младше.

– Так голокожие представляют себе Бога? – фыркнул Рейчис.

Теперь к нам прижималось столько людей, что он даже не потрудился остаться у меня на плече, а стал карабкаться им на головы, чтобы лучше видеть.

– Боги белкокотов – великаны с зубами длинными, как этот шпиль. И с когтями, такими острыми, что они…

– Не сейчас, – шикнул я.

Все вокруг, мужчины, женщины и дети вопили, глядя на шпиль, выкрикивая мольбы, не очень отличающиеся от слов той женщины. Они отчаянно, настойчиво просили Бога взглянуть в их сторону.

«Неужели это всё, чего мы хотим от наших Богов? Чтобы они заметили нас? Знать, что они наблюдают за нами? Не за огромной массой человечества в целом, а за нами лично?»

Мне казалось: последнее, что мне нужно, – это жить под пристальным наблюдением какого-то божества. У меня и так хватало проблем с чувством вины.

Не говоря уж об изнеможении.

Я не мог опустить Фериус на землю из страха, что её раздавят, но у меня уже отнимались руки. Она не была очень крупной, но оказалась намного тяжелее, чем выглядела. Или я оказался слабее, чем думал. В любом случае, меня начало трясти с ног до головы от напряжения.

– Твоя подруга явилась за благословением Бога? – спросила какая-то женщина рядом со мной с таким сильным берабесским акцентом, что я едва смог разобрать слова.

Я кивнул.

– Я разделю твою ношу, – предложила женщина.

Её с ног до головы окутывала тонкая бежевая льняная ткань, даже лицо было скрыто от мира. Такого прикрытия требовали многие болезни. Я видел мужчин и женщин, чья кожа и мускулы – даже кости – медленно таяли от изнуряющего недуга. Сама мысль о нём вызывала у меня отвращение.

И всё-таки я ещё раз кивнул и поблагодарил, когда женщина взяла ноги Фериус и помогла мне её держать, защищая от толпы вокруг. Я избавился от такого напряжения, что чуть не вскрикнул от облегчения.

– Спасибо.

Женщина чуть наклонила голову. Сперва я принял это за лёгкий поклон, но потом понял, что она смотрит на Фериус.

– Твоя подруга очень больна. Будем молиться, чтобы Бог услышал её, хотя её мольбы безмолвны.

Я снова посмотрел на балкон на вершине шпиля. Мальчик не сдвинулся ни на дюйм. Он просто стоял, глядя на своих поклонников, теснящихся, как рыбы в сети. Жара стала невыносимой, пот струйками стекал по моему лицу. Даже капли, падающие на мою ключицу, казались горячими.

Я услышал позади стон и, обернувшись, увидел, как старик рухнул на землю. Один человек опустился на колени, чтобы ему помочь, но его чуть не затоптали: другие просто перешагнули через старика, чтобы приблизиться к стене.

«Какой Бог позволяет своему народу страдать только ради того, чтобы понаблюдать, как его обожают?» – подумал я.

И тут я увидел, как мальчик широко раскинул руки. Повернул их ладонями вниз и игриво зашевелил пальцами. То, что я принял за новые капли пота на своём лице, оказалось каплями дождя, прохладными и нежными.

Толпа заскандировала:

– Дабхра, дабхра!

«Спасибо, спасибо!»

Вскоре мужчины и женщины снова начали кричать мальчику, чтобы он увидел их, услышал их, исцелил их недуги. Оглушительная какофония просьб наполнила воздух. Они умоляли об облегчении болезни, о богатстве, даже о любви.

– Я так одинока, Бог! – воскликнула одна пожилая женщина, стоявшая передо мной. – Пошли мне кого-нибудь! Не дай мне закончить свои дни в одиночестве!

Вообще-то большинство молили не о сверхъестественной помощи. Они кричали о тех простых вещах, которые люди в любом случае должны давать друг другу. Делиться богатством, пищей и кровом. Лекарством для облегчения страданий. Общаться, чтобы облегчить одиночество.

«О каких странных чудесах мы просим», – подумал я.

«А какого чуда пришёл искать ты, Келлен из дома Ке? Келлен Аргос, Путь Бесконечных Звёзд. Меткий маг. Изгой. Богоубийца».

Я оглянулся, чтобы посмотреть, кто это сказал. Не женщина, помогавшая мне с Фериус. А больше никого поблизости не было. Но голос звучал так близко, как будто шептал мне на ухо или исходил изнутри…

Мой взгляд взмыл над головами толпы, всё выше и выше, пока не достиг вершины шпиля. Хотя всем собравшимся на территории храма, должно быть, казалось, что дитя-Бог смотрит на них, я понял: все они ошибаются. Он смотрел на меня.

«Ну, Келлен? – спросил Бог, его юный голос, как колокол, прозвучал в моей голове. – Ты пришёл убить меня или нет?»

### Глава 39. Голос Бога

Теперь дождь падал не каплями, а целыми потоками, которые насквозь промочили собравшиеся за стенами храмового города толпы людей. Берабеск никогда не был засушливым местом, даже в пустыне, но столько осадков, выпавших за столь короткое время, было чем-то невиданным. Невозможным. Чудом.

Но, с другой стороны… простое заклинание огня может показаться чудом тому, кто никогда раньше не видел, как действует магия.

«Ты сомневаешься во мне?» – спросил Бог. Судя по голосу, он не особенно сердился, но и не был очень доволен.

Мужчины, женщины и дети, толпившиеся на улицах, начали танцевать под дождём, радостно кружась, натыкаясь друг на друга, воздевая руки к небу в религиозном экстазе.

– Похоже, у тебя и так более чем достаточно поклонников, – тихо сказал я.

Надо полагать, если он Бог, ему не нужно, чтобы я кричал.

«Но это мои приверженцы. Они проводили жизнь в молитвах почти с самого рождения. Первые слова, которым они научились, – слова из семейного кодекса. Когда ребёнок делает свой первый шаг, родители снова и снова выкрикивают: «Бог даёт ему силу!», до тех пор, пока соседи по всей улице не начинают петь вместе с ними».

– Мы не называем таких приверженцами, – сказал я. – Мы называем их лохами.

– С кем ты разговариваешь? – спросил Рейчис.

Его шерсть промокла насквозь и начала пахнуть сыростью – освежающее напоминание о более приземлённых вещах, чем голос божества в моей голове.

«Я имел в виду только то, что преданность легко приходит к моему народу», – сказал он.

– И вера в чудеса.

«И вера».

Пауза.

«Но вера чужда тебе, не так ли?»

– Хороший выбор слов. Мой народ не верит в богов.

«И всё же они разделяют глубокую веру, что только магия делает их народом. Дом джен-теп – всего лишь сумма могущества линий его родословной. Человека судят исключительно по заклинаниям, которые он может произнести. Ты в это веришь, Келлен из дома Ке?»

Женщина в льняных одеяниях рядом со мной не обращала внимания на бешеный танец вокруг, её взгляд был прикован ко мне. Будь она благословенна – если можно так выразиться, – она всё ещё помогала мне держать Фериус.

– Разве Богам больше не о чем заботиться, кроме как о том, поклоняется ли им единственный чужеземец? – спросил я.

Снова пауза, на этот раз более долгая.

«Но можно ли быть Богом, если тебе поклоняется только твой народ?»

Хороший вопрос, если кто-то хоть немного интересуется теологическими сложностями.

«Ты здесь для того, чтобы убить меня, Келлен?» – снова спросил он.

Я напряг усталые мышцы, чтобы поднять Фериус чуть выше.

– Спаси моего друга, – тихо сказал я. – Спаси, и я уйду отсюда сегодня же вечером. Я оставлю тебя…

«А как же твоя миссия? Что будет с людьми, которых, как опасаются твои наниматели, уничтожит война, если я останусь жив?»

– Это не моя проблема! – крикнул я, не в силах удержаться.

Я опустил взгляд на Фериус: её лицо было таким бледным под плёнкой дождевой воды. Она походила на труп, только что вытащенный из реки.

– Магия берабесков идёт от поклонения, от веры, от тебя. Значит, эта чёртова напасть, это Проклятие исходит от тебя!

«Значит, ты признаёшь мою божественную суть?»

– Ты глупый, тщеславный сукин сын! Думаешь, мне не плевать, на самом ли деле ты… Ты…

Давным-давно, сидя в каком-то паршивом салуне, я наблюдал, как Фериус напивается до бесчувствия. Одна порция гитабрийского виски за другой. Я спросил её, что случилось, чего она хочет добиться.

– Добиться? – фыркнув, спросила она. – Я собираюсь надраться в хлам, малыш.

– Но почему?

Она поднесла маленький стеклянный стаканчик к глазу; сквозь тёмную дымчатую жидкость в нём я видел её искажённой.

– Пятый урок арта превис, малыш. Иногда, чтобы увидеть что-нибудь настоящее, ты должен бросить попытки видеть это насквозь.

– Что ты хочешь сказать?

Она поднялась, ножки её потрёпанного стула жалобно заскрипели.

– Я хочу сказать, что время от времени, когда кто-то тебе улыбается, это не значит, что он собирается всадить тебе нож в живот. Он просто счастлив. Иногда человек плачет просто потому, что ему грустно, а не чтобы тобой манипулировать.

Она взяла со стола несколько маленьких стаканчиков с виски, неловко прижала их к груди и повернулась, чтобы уйти.

– А иногда порядочная женщина просто жаждет хорошенько напиться.

Не знаю, почему мне вспомнилось это именно сейчас, но я посмотрел вниз на бледное лицо Фериус, отчаянно ища проблеск её обычной ухмылки – той, которой она давала понять, что всё будет хорошо, как бы всё ни говорило об обратном. Но я увидел только очень больную женщину, с глазами настолько крепко зажмуренными от боли, что я задался вопросом, откроются ли они когда-нибудь снова.

«Иногда, чтобы увидеть что-нибудь настоящее, ты должен бросить попытки видеть это насквозь».

Я снова посмотрел на шпиль, на Бога, стоящего на балконе и творящего чудеса и как будто так решительно подвергающего сомнению мою веру в него.

Но кого же я видел на самом деле?

Мальчика, который глядел на меня сверху вниз и спрашивал, верю ли я, что он Бог.

– Предки, – прошептал я. – Ты не уверен, не так ли?

«В чём?»

– Ты не знаешь, действительно ли ты Бог.

И тут дождь прекратился. Люди перестали танцевать, растерянно глядя друг на друга. Все снова повернулись к мальчику на шпиле, ожидая следующего чуда. Но он просто повернулся и вошёл внутрь, и двери за ним сами собой закрылись.

«Возможно, мы выясним это вместе, когда ты придёшь, чтобы меня убить».

### Глава 40. Путь Извилистых Дорог

После внезапного ухода мальчика толпа у храма разразилась громкими воплями.

– Вернись! Вернись! – восклицали люди, безумно жестикулируя, делая религиозные знаки своих различных сект. Я как будто наблюдал, как тысячи и тысячи заклинателей обнаружили, что магия внезапно покинула их.

– Интересно, – произнесла женщина в бежевом льняном одеянии, всё ещё помогавшая мне держать ноги Фериус. – Я предлагаю немедленно уйти отсюда. Ужас паломников будет нарастать… когда они осознают, что их Бог сегодня не вернётся.

«„Их“ Бог».

Она не одна из них.

Её голос и акцент тоже изменились. Как ни странно, Рейчис узнал её раньше меня.

– Фу, – простонал он. – Почему из всех вонючих аргоси на свете нам послали именно её?

Полупрозрачная ткань, скрывающая нижнюю часть лица женщины, чуть сдвинулась – достаточно, чтобы я уловил намёк на улыбку.

– Белкокот страдает расстройством желудка? Или, может, вспоминает, что в последний раз, когда наши пути пересеклись, он скрылся с несколькими моими вещами?

– Скажи этой голокожей, что она не получит обратно ни одну из своих побрякушек, Келлен, – предупреждающе прорычал Рейчис.

– Пойдём, – сказала женщина, передвинувшись, чтобы забрать у меня Фериус.

Мне стало немного неловко оттого, как легко она смогла принять этот вес, но потом я вспомнил, что она намного сильнее, чем выглядит.

– Рад снова видеть тебя, Рози, – поприветствовал я.

Когда она повернулась, чтобы унести Фериус с территории храма, я увидел, как напряглись её плечи.

– Я – Путь Шипов и Роз. Я прошла этот континент вдоль и поперёк, сражалась в поединках с солдатами и магами, спасала деревни от чумы и поворачивала армии, имея при себе лишь колоду карт. Ты, тейзан, – сказала она, делая ударение на термине аргоси, обозначающем скромного ученика, – будешь обращаться ко мне с должным уважением.

– Как скажешь, Рози.

Рейчису понравилась и эта моя острота.

Рози шла впереди, легко пробираясь сквозь бесконечные толпы людей, лихорадочно спорящих, обсуждающих или просто оплакивающих исчезновение Бога. Было нечто головокружительное и в то же время слегка богохульное в извилистом маршруте, которым мы шли, бросая вызов геометрическому совершенству городских улиц и переулков, делая внезапные резкие повороты налево и направо в последовательности, которую я не мог уловить. Хотя Рози несла Фериус в одиночку, я выбивался из сил, чтобы не отстать.

Зато Рейчис, казалось, наслаждался этой непредсказуемостью. Он внезапно спрыгивал с моего плеча, отскакивал от стен одного дома и приземлялся на навес лавки другого. Он взбирался на крышу и кидался в воздух, раскинув лапы, чтобы мохнатые перепонки между ними натянулись и поймали ветер, позволив ему планировать над толпой. Чаще всего ему приходилось приземляться на улице и спешить назад, чтобы нас догнать, когда Путь Шипов и Роз делала один из неожиданных поворотов.

– Куда ты нас ведёшь? – спросил я.

– Странный вопрос, – отозвалась она.

– Мне он кажется совершенно очевидным.

– Именно.

Настоятельная потребность доставить Фериус туда, где ей помогут, боролась во мне с раздражением по поводу невозмутимого и беспричинно загадочного поведения Рози. Прошло много времени с тех пор, как я сталкивался с другой аргоси, и я забыл, что большинство из них – самодовольные засранцы.

– Сколько времени прошло с тех пор, как наши пути пересекались в последний раз? – спросила Рози, сворачивая за угол на более широкую улицу, полную тележек с фруктами, овощами и другими продуктами, а также знаками, на которых на месте перечёркнутой цены была поспешно нацарапана ещё более высокая.

– Думаю, прошла пара лет, – ответил я, – с той заварушки с чёрной чумой в Семи Песках.

Она взглянула на маленькое полированное зеркальце, укреплённое на шесте, – один из торговцев прикрепил его к своей повозке, чтобы ловить воров.

– Ты путешествовал эти годы, тейзан? Видел новые места?

– Да, но…

– Тогда вспомни все места, где побывала я. Всё, что я должна была увидеть и сделать с тех пор, как мы виделись в последний раз. Подумай о том, в скольких сражениях я выжила, какие тайны мне удалось разузнать.

– К чему ты клонишь?

Она сменила тему разговора так же неожиданно, как перешла на другую сторону улицы.

– Подойди ко мне и подбрось монетку, пожалуйста.

– Что?

– Монетку. Такую блестящую. У тебя есть такая монета?

Конечно, у меня было сколько угодно монет. В данном случае я выбрал свою светящуюся монету кастрадази не из-за её мистических свойств, а потому, что она отчего-то всегда оставалась самой чистой и поэтому всегда блестела. Я вытащил её из кармашка, вшитого в подол рубашки, и подбросил в воздух. Он приземлилась решкой мне на ладонь.

– Ещё раз, пожалуйста, – попросила Рози.

Я бы спросил, зачем это нужно, но, зная, что не получу должного ответа, позволил строгому тону Рози руководить мной и подбросил монету ещё раз. Снова решка.

– Хорошо, – сказала Рози.

– И зачем это всё?

Она вернулась на несколько ярдов. Наш разговор сделал то же самое.

– Ты спросил, куда я нас веду.

– Да, и?..

Её, похоже, раздражала моя тупость. Она чуть выше вскинула Фериус, показывая, что, несмотря на свою силу и выносливость, тоже устала.

– И, учитывая, что каждый из нас сделал с тех пор, как мы виделись в последний раз, учитывая все жизненно важные знания и информацию, которой мы должны располагать, странно, что в первую очередь задаёшь вопрос, заранее зная, каким будет ответ.

– Салун путешественников? Так вот куда ты нас ведёшь?

Она зашагала вперёд, чуть не столкнувшись с тележкой, которую толкал по аллее человек, казалось, полный решимости врезаться в кого-нибудь.

– Само собой.

– Тогда почему мы идём таким извилистым путём? – спросил я, раздражённый больше прежнего. – Не может быть такого сложного способа добраться до места в городе, состоящем из совершенно прямых улиц и проспектов.

Я огляделся вокруг.

– Вообще-то я почти уверен, что мы уже прошли мимо.

Рози подняла бровь, выражая своё неодобрение.

– Мы уже три раза проходили мимо нужного угла. Разве Путь Дикой Маргаритки не научила тебя арта локвит?

Я почему-то всегда ненавидел, что она не желает называть Фериус по имени.

– Какое отношение имеет талант красноречия аргоси к прогулкам по городу?

– Красноречие относится не только к языкам и музыке. Арта локвит создан для того, чтобы ориентироваться в беседе, в культуре или в городе, всё едино.

– На самом деле это три совершенно разных вещи, – пробормотал я.

Но на каком-то уровне её замечание имело смысл. Надо выучить слова языка, чтобы на нём говорить, но к тому же надо понять, как они соотносятся друг с другом, подобно местам на карте. Есть много способов выразить ту или иную мысль, каждый со своими нюансами и сложностями, способными повлиять на результат. Точно так же есть много способов попасть из одного места в другое, каждый со своими преимуществами и опасностями.

– Не упрекай себя, – сказала Рози. – Методы обучения твоей маэтри такие же… нетрадиционные, как и её путь.

Меня разозлила её скрытая критика в адрес Фериус.

– Мой друг умирает, а ты гоняешь нас по всему проклятому городу, как пьяница, разыскивающий свой кошелёк. Думаешь, меня хоть немного волнует, следил ли я, сколько раз ты провела нас мимо нужного угла?

– Справедливо, – согласилась Рози и пошла дальше. – Отвечая на твой вопрос: мы идём таким путём, чтобы я могла определить, сколько у нас преследователей и каких именно.

– Преследователей?

Внезапно мне стали ясны странные маленькие причуды Рози во время путешествия по городу. То, как она посмотрела в зеркало рядом с повозкой торговца. Её просьба, чтобы я дважды подбросил перед ней блестящую монету.

«С помощью этих штук она незаметно проверяла, что творится позади нас, чтобы тайно наблюдать за теми, кто за нами идёт».

Я резко обернулся, тут же вообразив закованных в доспехи воинов, дикие толпы и разъярённых визирей, явившихся, чтобы вырезать мне сердце в наказание за тот или иной акт ереси. Учитывая мой разговор с Богом на территории храма, самое меньшее, в чём я был виновен, это богохульство.

– Арта тако, тейзан, – сказала Рози тоном, в котором смешались удивление и разочарование.

– Я знаю, что такое «арта тако», – сердито огрызнулся я.

– Тогда, возможно, ты мог бы продемонстрировать его сейчас, – предложила она.

Она говорила дело. Хотя коварство и изворотливость не были моими сильными сторонами, обычно у меня хватало ума вести себя изворотливо. Дело в том, что в данный момент мне было наплевать, изворотлив я или нет. Я расстегнул клапаны висящих у меня на боках футляров с порошками.

– Если кто-то нас преследует, просто скажи мне, где они, и я их уничтожу.

– Вот теперь ты говоришь дело! – просвистел Рейчис над нами: он бежал вдоль водостока по крыше лавочки. Его мех менял цвет, становясь огненно-красным, а не цвета песчаника, из которого были сделаны дома вокруг. – Уже несколько часов я не ел глаз голокожего.

Я не мог представить, когда в последний раз ему довелось съесть человеческое глазное яблоко, и решил не спрашивать.

– Арта эрес – навык, который лучше использовать разумно и нечасто, – сказала Рози. – Прибереги драку до тех пор, пока не останется единственный путь вперёд – Путь Грома.

– Может, прекратишь меня поучать и просто отнесёшь Фериус в проклятый салун путешественников?

Рози остановилась и протянула Фериус мне. На секунду я испугался, что зашёл слишком далеко и наша единственная союзница вот-вот нас бросит. Вместо этого, как только я принял Фериус, Рози протянула руку и погладила меня по щеке. Её пальцы были мягкими, как лепестки роз. Нежное ощущение так не вязалось с твёрдостью, которая ассоциировалась у меня с этой женщиной, как будто она стала совершенно другим человеком.

– Ты полон страха за Фериус.

– Она больна. Ей нужен…

– Ты правильно делаешь, что опасаешься за неё. Путь Дикой Маргаритки был долгим. Невероятно, впечатляюще долгим. Но я боюсь, скоро её путь достигнет конца, как и все наши пути.

Я опустил глаза на Фериус.

– Ты хочешь сказать, что она умирает?

Рози приподняла мой подбородок.

– Аргоси не живут долго. Наши пути умышленно опасны. Человеку не может бесконечно везти. Только благодаря искусству и хитрости мы выживаем, и в конце концов… – она забрала у меня Фериус, – даже у лучших из нас заканчиваются карты.

Я снова огляделся, ища признаки погони.

– Ты права, – признал я. – Давай просто оторвёмся от тех, кто остался, и раздобудем для Фериус помощь.

Рози кивнула, как будто я только что отдал приказ, и повернулась, чтобы снова двинуться через город.

– Как скажешь, Путь Бесконечных Звёзд, так и будет.

### Глава 41. Салун путешественников

Наконец мы остановились у простой деревянной двери, неотличимой от восьми других дверей смежных одноэтажных домов в узком переулке.

– Разве мы не проходили это место уже дважды? – спросил я.

– Хорошо, – отозвалась Рози, потом осеклась. – Нет, не совсем хорошо, но уже лучше. Когда мы в последний раз здесь проходили, за нами всё ещё следили две группы шпионов.

Я снова оглянулся и никого не увидел.

– А теперь?

– Мы оторвались от них три улицы назад. Сейчас самое безопасное время для того, чтобы войти.

Я шагнул вперёд, чтобы открыть дверь, но Рози, всё ещё держа Фериус на руках, подняла ногу и толкнула створку. Не теряя времени, она вошла в дом, который оказался внутри гораздо больше, чем снаружи. Когда-то, должно быть, здесь было несколько отдельных стоящих вдоль улицы домов, а теперь стены между ними убрали, сделав огромную общую комнату со множеством столов. Лишь кое-кто из собравшихся здесь мужчин и женщин походил на берабесков. Интересно, сколько из них – аргоси?

– А что будет, если войти сюда через одну из других дверей? – спросил я.

– Они заперты, – ответила Рози.

– А если кто-нибудь заметит, что никто никогда ими не пользуется, и решит, что в домах есть чем поживиться?

– Кража со взломом карается в Берабеске смертью. Мы, аргоси, следуем законам тех стран, в которых очутились.

Собравшиеся в комнате мужчины и женщины внезапно показались мне куда более опасными. Я уже привык к тому, что Фериус предпочитает избегать насилия. Она была не из тех, кто пойдёт по Пути Грома, если есть другой выход.

– Пошли, – сказала Рози, направляясь к бару.

Люди смотрели на нас, но никто не преграждал нам путь и не заговаривал с нами – кроме бармена, который наливал в кружки эль и едва поднял глаза, чтобы сказать:

– В такие времена лучше оставаться дома.

Рози прошла мимо конца стойки, направляясь к другой двери.

– В такие времена безопаснее всего под землёй, – ответила она.

Это не был привычный пароль, какой я слышал в других салунах путешественников. Интересно, его изменили для данного заведения или для данного времени? Возможно, обычная фраза стала слишком общеизвестной, поэтому во время войны знающие люди воспользовались другой? Я подумал, не спросить ли об этом, но идущая Путём Шипов и Роз никогда не откровенничала в таких вопросах.

Она протиснулась в дверь у конца бара и подождала, пока я войду следом за ней. Как только дверь за нами закрылась, мы оказались в полной темноте.

– Считай шаги, – велела она.

– Я не новичок, – раздражённо ответил я и представил, как она пожимает плечами.

– Меня часто озадачивает, что ты знаешь, а чего нет, тейзан. Меня обучали много лет, прежде чем моя маэтри впервые привела меня в хоста пилгри.

– Фериус всё делает по-другому, – сказал я, не потрудившись упомянуть, что она никогда не говорила мне, что аргоси называют салуны путешественников «хоста пилгри».

Пройдя двадцать семь ступенек вниз по резной каменной лестнице, мы добрались до самого низа, и Рози толкнула последнюю дверь, ведущую в место, которое я привык считать настоящим салуном путешественников – верхний этаж был всего лишь фасадом.

Судя по тому, что я узнал, путешествуя с Фериус, такие святилища можно найти на континенте повсюду, от Гитабрии на юго-востоке до Забана на крайнем севере. Кто первым их построил и с какой целью, оставалось загадкой, на которую вряд ли могли ответить даже аргоси. Этот салун очень походил на другие виденные мной салуны: вырезанное в камне, смахивающее на пещеру подземное помещение, достаточно просторное, чтобы спрятать здесь небольшую армию. С цепей, вмурованных в двадцатифутовые потолки, свисали фонари, освещая разномастные столы и стулья, но оставляя множество тёмных закоулков для тайных бесед и маскируя два или три входа в туннели, дающие возможность сбежать, если это место захватят. Далеко позади, за занавесками, имелись помещения (вообще-то альковы), где можно было найти большую уединённость, а время от времени – девицу для особых услуг.

В отличие от переполненной общей комнаты наверху, здесь были заняты всего два стола. За первым в одиночестве сидел мужчина, положив ноги на деревянную столешницу, скрыв глаза полями шляпы жителя приграничья, очень похожей на ту, что носил я. Однако шляпа не скрывала ни его улыбки, ни сходства с Дексаном Видерисом – моим коллегой, метким магом и преступником, имевшим почти столько же причин убить меня, сколько у меня самого. К счастью, когда этот человек приподнял поля шляпы достаточно, чтобы показать лицо, я увидел, что он немного моложе Дексана, хотя так же раздражающе красив. Он приподнял передо мной шляпу, после чего потянулся за кружкой, чтобы сделать глоток.

Теперь, когда я смог расслабиться настолько, чтобы вынуть руки из футляров с порошками, я заметил, что Рози ведёт нас ко второму занятому столу. За ним сидели мужчина и женщина, подавшись друг к другу и тихо разговаривая. При виде нас они обернулись, и даже в тусклом свете я их узнал: седовласый мужчина с брюзгливым лицом по имени Дюррал и женщина тех же лет, но с куда более любезными манерами, по имени Энна. Приёмные родители Фериус.

– Отнеси её к диванам, – сказала Энна, вытащив из-под стола кожаный чемоданчик, и встала, чтобы обо всём позаботиться.

Дюррал подошёл к нам, протянув руки.

– Дай её мне, Рози.

– Я – Путь Шипов и Роз, – ответила та, отдавая Фериус.

– Ага, ну а я сегодня Путь Мне На Это Плевать.

Он отнёс свою приёмную дочь в одну из занавешенных кабинок и положил там на кушетку.

– Хе, – просвистел Рейчис в ответ на замечание Дюррала. – Это надо запомнить.

Энна открыла кожаный чемодан и вытащила изящную резную штуку, сделанную из двух разных пород полированного дерева. Тёмная часть (вроде бы из красного дерева) имела форму крошечной чаши или кувшина; к ней крепился трубчатый стержень из древесины, похожей на вишнёвую. У меня ушла секунда, чтобы понять, что я вижу.

– Курительная трубка?

– Не подходи слишком близко, – предупредила Энна, положила трубку и достала из чемодана крошечный мешочек. – Вдохни слишком много этой смеси без надлежащей подготовки, и ты побежишь по улицам Махан Мебаба, размахивая руками, как птица крыльями, удивляясь, почему у тебя не получается взлететь.

Она развязала мешочек и начала вытряхивать часть его содержимого в чашу трубки. Я насчитал четыре разных вида измельчённых листьев. Две части – зелёные, хотя и разные с виду. Третья часть – коричневая, как навоз… Насколько мне было известно, это и вправду мог быть навоз. Четвёртая часть смахивала на крошечные полупрозрачные осколки сине-зелёного кристалла.

Энна осторожно выудила ногтем из трубки один из осколков, положила его обратно в кисет и, пробормотав:

– Этого слишком много не надо, – затянула шнурок. – Я хочу, чтобы ты её зажёг.

– Я? Ты хочешь, чтобы я разжёг трубку заклинанием, которое имеет нехилый шанс взорвать не только трубку, но и твою руку и половину твоего лица?

– Мне нужно немного твоей магии, – спокойно сказала она, хотя я прекрасно видел, как дрожит трубка в её руке. – Видишь ли, травы… они своего рода канал.

– Канал для чего?

Дюррал хмыкнул.

– Ты теперь эксперт по исцелению, парень? Думаешь, нам нужно твоё одобрение, чтобы попытаться спасти нашу дочь?

– Не набрасывайся на мальчика, Дюррал, – упрекнула Энна. – Это сложновато, Келлен, и, по правде говоря, никто из нас не может точно сказать, какие части головоломки работают, а какие вообще не имеют значения. Но, в конце концов, Проклятие, которое визири наложили на Фериус, нельзя победить обычными лекарствами. Для этого требуется… Полагаю, ты бы сказал – требуется дух.

– Дух?

– Я так и думала, что это должно звучать немного странно для бывшего посвящённого джен-теп.

Странно? Сама идея была ненормальной, суеверной и почти детской. Для моего народа магия являлась наукой. Формы необузданной силы существовали по всему миру. Скопище опасных подземных руд под Оазисом давало возможность посвящённому связаться с этими силами. После чего, при наличии должной подготовки и таланта, джен-теп использовал язык соматических форм, эзотерическую геометрию и силлабические интонации, чтобы направить силы в заклинание.

А то, что описывала Энна? Чушь.

Даже в магии шёпота было больше смысла: бестелесные, но разумные духи, обитающие на соседних с нами эфирных гранях, хоть и оставались невидимыми для нас, могли с нами общаться и при желании выполнять различные задачи, которые работали по законам их граней и проявлялись у нас в виде магических эффектов.

– Иногда требуется немного доверия, Келлен, – мягко сказала Энна.

Я сунул руки в футляры и вынул бесконечно маленькие щепотки красного и чёрного порошков.

– Значит, просто зажечь травы в трубке?

– Тебе придётся сконцентрировать свою волю.

– Мне всегда приходится концентрировать волю, – раздражённо ответил я. – Без этого не сотворить заклинание.

– Я имею в виду, одновременно ты должен думать о Фериус. Как будто… Как будто ты её зовёшь. Как будто её завалило камнепадом, а магия дыхания в твоём заклинании – крошечная соломинка, проходящая сквозь завал. Ты должен позвать Фериус через эту соломинку.

Я почувствовал, как толстые пальцы Дюррала сжали моё плечо.

– И не промахнись.

Рейчис зарычал на него из-за меня.

– Думаешь, я в своё время не боролся ни с одним белкокотом? – спросил старик.

– Путь Вьющегося Чертополоха на старости лет стал колючим, – предупредила Рози.

Её насмешка напомнила мне о её недавних словах – дескать, аргоси не живут долго. Судя по тому, как Дюррал сжал зубы, он не очень-то ценил напоминание о своих преклонных годах.

– Не заводи его, – предупредила Энна и махнула рукой. – Вы трое, кыш отсюда. В деле участвуем только я, Келлен и Фериус.

Дюррал и Рози нехотя отступили на несколько шагов. Рейчис ещё раз зарычал на каждого из них, давая понять всем, кого это касалось, что он выиграл противостояние, затем спрыгнул с моего плеча и направился к другому занятому столу.

– Пойду пошарю в карманах того парня.

Энна положила руку мне на предплечье.

– Всё в порядке, Келлен. Тебе не обязательно верить. То, что связано с проклятиями и бедствиями, вроде как очень запутано.

– Это спасёт Фериус? Я имею в виду, если мы всё сделаем правильно?

Она устало покачала головой.

– Нет, сынок, не спасёт, но облегчит симптомы. Даст ей немного сил, чтобы она смогла ещё какое-то время побороться с Проклятием.

Она убрала ладонь, и я посмотрел на свои руки.

К мозолям на моих больших и указательных пальцах прилипло всего несколько крупинок красного и чёрного порошков – ровно столько, чтобы бросить заклинание и послать пламя в чашу трубки. Мне придётся щёлкнуть пальцами, чтобы заставить крупинки столкнуться в воздухе, а затем направить огонь в нужное русло… всё это время каким-то образом подталкивая свою волю в заклинание, чтобы вызвать Фериус.

Иголочка в стог сена.

Мне пришлось сделать ещё один шаг назад. Целиться труднее, когда находишься слишком близко к мишени. Как только я убедился, что правильно выбрал углы, я щёлкнул пальцами, за мгновение до того, как порошки соприкоснулись, сложил руки в соматические формы и произнёс заклинание из одного слова.

– Караф.

Две тонкие нити огня, красная и чёрная, выстрелили и закрутились друг вокруг друга. Я слишком поздно понял, что направил их чуть-чуть под другим углом. Каким-то образом Энна вовремя это заметила и передвинула трубку на полдюйма, чтобы пламя ударило в содержимое чаши.

– А теперь отойди, – сказала она. – Не хочу, чтобы ты это вдыхал.

Несмотря на предупреждение, я стоял, как пень, пока не почувствовал, что Рози тащит меня туда, где они с Дюрралом укрылись от уродливого чёрного дыма, повалившего из трубки. Энна сделала длинную, медленную затяжку – осторожно, словно подкрадывалась к гремучей змее. Её щёки надулись, но она удержала дым во рту, осторожно положив трубку и достав второй инструмент, которым загасила пламя.

Потом снова посмотрела на меня с глазами, полными слёз. Я не мог сказать, повинен ли в её слезах дым или страх за жизнь дочери.

Она потянулась и большим и указательным пальцами левой руки зажала ноздри Фериус. Правой рукой осторожно потянула Фериус за подбородок, чтобы открыть рот. Мучительно медленно Энна выдохнула тонкий завиток чёрного дыма, всё время шевеля губами, как будто использовала магию шёпота. Дым проник в рот её дочери и остался там, кружась, словно запертый в стеклянной чаше.

– Давай, девочка, – сказал Дюррал у меня за спиной. – Твоя мама зовёт тебя. Хоть раз в жизни послушайся.

Фериус внезапно зашлась в мучительном кашле, хотя вместо того, чтобы выдохнуть дым, казалось, втянула его глубоко в лёгкие.

– Вот так, моя дорогая, – сказал Дюррал. Голос старика дрогнул. – Никакое чёртово Проклятие не удержит мою девочку.

Снова кашель, густой, хриплый, резкий. Кровь сочилась из уголка рта Фериус, чёрная нить скользила в крови, как масло в воде. Она подняла руки, пытаясь закрыться от дыма, но Энна удержала её и продолжала медленно выдыхать, пока весь дым до последней частицы не вошёл в лёгкие Фериус.

Спустя некоторое время Фериус успокоилась и открыла глаза.

– Мама?

Энна улыбнулась.

– А кто же ещё?

– Я сомневалась, что когда-нибудь увижу тебя снова.

– В последний раз, – сказала мать. – Я же говорила, что мы встретимся в последний раз.

– И больше никогда?

– Не могу ясно разглядеть пути впереди. И никогда не могла. Но я думаю, это наша последняя встреча, малышка.

Мысль о том, что кто-то называет Фериус Перфекс «малышкой», казалась абсурдной. Но она вытерла слезу тыльной стороной ладони. Повернула голову и в упор посмотрела на меня.

– Это ты, малыш? – спросила она.

Я подошёл ближе и опустился рядом с ней на колени.

– Я думал, ты умерла, – сказал я, беря её за руку и стараясь не разрыдаться, как потерявшийся ребёнок.

– Подумывала об этом, – ответила она и неуклюже потянулась к моей руке. Я сжал её руку в ладонях. – Потом вспомнила, что ты слишком упрям, чтобы позволить мне умереть.

– Ей нужно отдохнуть, – заявила Энна, доставая из кожаного чемоданчика баночки и бутылочки и аккуратно их расставляя. – Оставь её со мной на несколько часов: я дам ей все лекарства, какие смогу, чтобы она набралась сил.

– Только одно лекарство может вылечить то, что меня сейчас мучает, – пропыхтела Фериус. – И я не могу представить, чтобы кто-нибудь любезно его принёс.

– Да неужто? – спросила Энна, приподняв бровь.

Фериус широко распахнула глаза.

– Мама, у тебя же нет…

Энна сунула руку во внутренний карман пальто и вытащила оттуда нечто длинное и тонкое – то, что я сразу узнал.

– Ты принесла мне курительные соломинки! – Энтузиазм в голосе Фериус контрастировал с бледностью её усталого лица. – Но вы же с папой ненавидите курево.

Дюррал подошёл и положил руку на плечо дочери.

– Это дурная привычка, девочка. Она когда-нибудь тебя убьёт. Но твоя мама носит их с собой повсюду. На всякий случай.

Я встал и отступил назад. Мне показалось: лучше уйти в такой семейный момент.

– Ты хорошо справился, – сказала мне Рози.

Я не понял, то ли она и вправду так считает, то ли говорит так просто из любезности. Потом вспомнил, что Рози никогда не бывает любезной.

– Спасибо, – ответил я.

– Пошли со мной, – велела она.

Задёрнув занавеску, чтобы оставить Фериус наедине с родителями, Рози направилась к каменным ступеням, вырезанным в длинной стороне пещеры. Ступени вели на галерею над залом.

– Остальные вот-вот спустятся вниз.

– Какие «остальные»?

Рози склонила голову набок, словно пытаясь понять, притворяюсь я глупым или действительно глуп. Затем кивнула, как будто я дал ей ответ.

– Остальные аргоси. Они ждали нас.

– Зачем?

На лице Рози появилась её версия улыбки – она вроде как сжала губы, не то чтобы неприятно, но так, что у меня по спине пробежал холодок.

– Чтобы сыграть в карты, конечно.

### Глава 42. Карточная игра

Во время путешествий с Фериус Перфекс я изучил сотни карточных игр. Простых, основанных в основном на случайностях, таких, как «Жатва фермера» – в ней каждый игрок начинал с двух длинных рядов карт рубашками вверх и мог назвать либо масть, либо цифру, получая очки в зависимости от того, насколько точно угадывал. Сложных игр, таких как «Капризные звёзды», требовавших отличной стратегии, не говоря уж о памяти (Фериус могла запомнить положение каждой карты в колоде, стоило развернуть её веером). Она научила меня даже таким странным играм, как «Забывчивый трубадур», где каждый игрок начинал с одной карты, вокруг которой слагалась история, а другой игрок продолжал рассказ, выкладывая одну из своих карт. С каждым ходом – или «строфой», как это называлось, – история становилась всё сложней, в игру вплетался ряд правил повествования, и игрокам полагалось подстраивать под них карты у себя на руках. В конце концов, выигрыш зависел как от применения этих неустойчивых правил, помогающих рассказать лучшую историю, так и от наличия нужных карт.

Поэтому – да, я знал много карточных игр.

– Что, чёрт возьми, они делают? – спросил я, стоя рядом с Рози на галерее.

Внизу, под нами, около пятидесяти мужчин и женщин, так же отличающихся друг от друга, как они отличались от берабесков в городе наверху, расположились вокруг столов, освещённых помятыми медными фонарями, и в полной тишине играли в карты. Однажды я видел, как это делали Фериус и Рози, поэтому понял общий принцип: двое аргоси раскладывали собственные колоды (карты, на которых они рисовали разные народы континента так, как они их видели) и таким образом показывали друг другу, что узнали о положении в мире. Затем начинали перекладывать карты друг у друга, как бы говоря: «Может, ты ошибся? Может, это скорее вот так?» Первый игрок мог согласиться, отменить изменение или разложить узор совершенно по-другому, иногда используя нарисованные карты второго игрока.

– Путь Дикой Маргаритки никогда не учила тебя этой игре, не так ли? – спросила Рози.

Меня удивил не столько вопрос, сколько отсутствие презрения, недоверия или характерного разочарования в её голосе.

– Не учила.

Рози кивнула, явно удовлетворённая моим ответом.

Но я не был удовлетворён.

– Почему Фериус никогда по-настоящему не учила меня быть аргоси? – спросил я с предательской жалобной ноткой в голосе. – Всегда танцы вместо защиты, музыка вместо красноречия. Почему каждый из её уроков должен был быть таким…

– Чертовски необъяснимым?

Столь беззаботный ответ настолько не вязался с этой ожесточённой женщиной, что я невольно рассмеялся.

Рози посмотрела в дальний конец пещеры, на задёрнутую занавеску, за которой под бдительным оком родителей отдыхала Фериус.

– Моя сестра не похожа ни на одного из нас.

Её взгляд скользнул по разношёрстному племени не вписывающихся ни в какие рамки людей, играющих в карты под нами. Она вздохнула.

– Что, полагаю, делает её такой же, как все мы.

Тогда я задал вопрос, над которым размышлял долгое время, зная, что Фериус никогда не даст на него прямого ответа.

– Почему аргоси так отличаются друг от друга? Почему они такие… неорганизованные? С вашими талантами вы могли бы стать…

– Армией? – предположила Рози.

– Полагаю, да.

– Армия бродячих аферистов, играющих в карты, – сказала она почти с тоской. – Мы, несомненно, стали бы ужасом континента.

Она повернулась ко мне, прислонившись спиной к деревянным перилам, вмурованным в каменные стены галереи, подняла руку и пошевелила пальцами.

– Что ты видишь?

– Твою руку.

Она покачала головой и сжала руку в кулак, направив его мне в грудь.

– Армию. Эффективную. Сплочённую. Идеально организованную для своей цели.

– Для войны?

– Возможно, для войны. Возможно, просто для контроля.

Она поднесла кулак ближе ко мне.

– Ты можешь сопротивляться контролю моей армии?

Я тоже сжал кулак, но потом разжал пальцы и обеими руками обхватил её ладонь.

Рози снова слегка улыбнулась.

– Ты захватил мою армию. – Её улыбка исчезла. – Вот только…

Я даже не заметил движение её второй руки, но вот он – короткий, острый кончик её ногтя, направленный в уголок моего глаза.

– Аргоси.

– Здорово! – тихо сказал Рейчис, сидевший на перилах. Я и не заметил, когда он там оказался. – Думаю, она собирается выдавить тебе глаз, Келлен. Можно, я его возьму?

Я отпустил кулак Рози, и она убрала палец от моего глаза.

– Значит, таков Путь Аргоси? – спросил я. – Стать кем-то вроде воина, чтобы обходить, обманывать и побеждать армии?

Она повернулась, оперлась руками о перила и посмотрела на игроков внизу.

– Таков мой путь. Мой путь всегда был Путём Роз и Шипов. Искать то, что в мире прекрасно, нежно, и защищать это без колебаний. Без милосердия.

– Фериус не такая, – огрызнулся я, возмущённый тем, что показалось мне критикой в адрес моей наставницы.

Рози не обратила внимания на мою вспышку гнева.

– Как и большинство остальных. Каждый из нас идёт своим путём, и никто не может быть уверенным, что путь правильный, всегда есть надежда, что где-то там другой аргоси нашёл путь, который ищем все мы.

– Какой именно?

Не оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня, она снова подняла кулак.

– Тот, что удержит армии мира от уничтожения самих себя и всего, что они призваны защищать.

Я присоединился к ней у перил и принялся наблюдать за десятками карточных игр, разворачивающихся под нами. Каждая колода была расписана владельцем вручную, отражая не только личный художественный стиль, но и индивидуальное восприятие – уникальные взгляды аргоси на цивилизации этого континента. И всё же, какими бы разными ни казались карты и в каком бы порядке ни раскладывали их игроки, один и тот же узор появлялся снова и снова, когда я смотрел на расклады.

– Что ты видишь? – спросила меня Рози.

Я не заметил, что она повернулась и смотрит на меня.

– Это смахивает на… как бы они ни перемещали карты, результат всегда похож на армии, готовые к столкновению.

– А почему, как ты думаешь?

Я знал ответ – по крайней мере, он вертелся у меня в голове, – но не мог выразить его словами.

– Это как-то связано с самими картами, – начал я.

– Но почему? Почему они могут образовать только один…

От резкой боли в левом глазу у меня перехватило дыхание. Кожу вокруг моих меток Чёрной Тени защипало, когда линии начали изгибаться и поворачиваться, как шестерёнки замка. Сперва одна, потом вторая и, наконец, третья.

Теперь энигматизм овладевал мной всё чаще, обрушиваясь ниоткуда. На этот раз у меня перед глазами поплыло и вся пещера как будто заполнилась чёрно-зелёным туманом. Карты на столах взмыли в воздух, выстраиваясь передо мной. Каждая масть оживала – щиты дароменской империи, чаши теократии берабесков, заклинания джен-теп, хитрые приспособления гитабрийцев, колёса забанцев и другие масти, представляющие страны в самых отдалённых северных и южных частях континента, где я никогда не бывал.

Рамки карт разлетелись вдребезги, как стекло, высвобождая картинки внутри. Семёрка чаш стала клириком, ведущим свою паству в молитве. Два щита раздвинулись, показав пару молодых воинов, тренирующихся с деревянными мечами. На вращающейся шестёрке колёс группа забанских ремесленников вплетала кожаные ремни в крепкую, но гибкую броню. Каждая карта, каждая грань жизни какой-либо культуры занялась своим делом. Жизни, которые они изображали, казались совершенно естественными, даже благородными, но, собранные вместе, все они вели к…

– Келлен? – спросила Рози.

– Масти, – прошептал я. – Дело в самих мастях.

То, что я произнёс ответ вслух, заставило видение развеяться. Люди и места, разбросанные по пещере, застыли, снова заключённые в рамки карт. Карты поплыли обратно к столам, с которых, по правде говоря, никогда и не улетали. Метки Чёрной Тени вокруг моего левого глаза повернулись и снова закрылись.

– Ты болен? – спросила Рози.

Озарение, которым одарил меня энигматизм, уже начало исчезать, поэтому я заговорил быстро, выдавливая слова, пока не поздно:

– Игра подстроена. Масти, страны, которые они изображают… Когда видишь их вместе, карты каждой масти, как ни реши их разыграть, результат один – война.

Рози молча наблюдала за мной.

– Так вот к чему ведёт вся человеческая цивилизация? – спросил я. – Неужели мы обречены лишь на бесконечные войны и кровопролитие?

– Аргоси не верят в судьбу, – ответила она со сталью в голосе. Но потом её плечи поникли, с губ сорвался вздох. – И всё же здесь, на этом континенте, все пути, похоже, ведут к одному и тому же концу. Мы отправляемся ко всем народам, посещаем все страны, всегда стремясь лучше понять их людей и усовершенствовать наши колоды, чтобы карты более точно их изображали. Но когда раскладываем карты, они всегда рассказывают одну и ту же историю о долгом, непоколебимом марше на войну.

Тут я понял, почему аргоси такие. Почему Фериус так отличается от Рози, а Рози – от всех остальных. Они были не просто игроками, они были самой игрой. Непредсказуемо перетасованная колода карт, стремящаяся при раздаче помешать войне охватить континент. И всё же, сколько раз они ни тасовали колоду, результат получался один и тот же.

– Это игра, – повторил я. – Сама игра подстроена.

Рози открыла рот, чтобы заговорить, но я не расслышал, что она сказала. В моей голове прозвучал другой голос.

«Ты сейчас придёшь поиграть со мной, Келлен?»

Голос маленького мальчика.

Голос Бога.

### Глава 43. Колода

– Бог Берабеска хочет, чтобы ты пошёл и убил его? – спросил Путь Горных Бурь. Тот самый высокий человек в приграничной шляпе, который сидел в одиночестве, когда мы с Рози принесли Фериус в салун.

– Не уверен, – ответил я. – Точная фраза звучала так: «Ты сейчас придёшь поиграть со мной, Келлен?»

Невысокая, плотная женщина с самыми чёрными волосами, которые я когда-либо видел, представившаяся как Путь Изумрудных Ступеней, наклонила голову, словно пытаясь расслышать нечто, скрытое в моих словах.

– Такая увертюра может означать, что он хочет тебя испытать, – предположила она.

– Испытать? – фыркнула стоявшая рядом с Изумрудом забанская девушка на пару лет младше меня. – Скорее всего, маленький ублюдок хочет заманить меткого мага в свой храм, чтобы убить. Я предлагаю взять артефакты – Бич и те нелепые Кости или что они такое на самом деле – и поменяться ролями с так называемым Богом.

Забанцы ещё меньше моего народа уважают религию (и азартные игры).

– Ты всегда смотришь на вещи слишком прямо, моя тейзан, – вздохнула Изумруд.

– Возможно, я просто вижу их ясно, маэтри, – возразила девушка.

Несколько аргоси высказали собственные соображения, некоторые произносили поэтические афоризмы вроде того, что нельзя путать игроков с фигурками на доске, а другие предлагали тонкие решения вроде: «Давайте просто взорвём двери храма и убьём его».

Рейчиса так увлекло последнее предложение, что я подумал – уж не собирается ли он записаться в тейзаны этого парня, но потом белкокот задрал морду и принюхался.

– Что-то воняет, – сказал он.

– Что, к примеру? – спросил я.

Не ответив, он выскочил из пещеры и побежал вверх по лестнице, ведущей в общую комнату наверху, оставив меня разбираться с пятьюдесятью аргоси, в данный момент обсуждающих моё будущее.

Мать Фериус Энна однажды сказала мне, что быть аргоси – значит выбрать свой собственный уникальный путь жизни. И, хотя этот путь иногда может пересечься с путём другого аргоси, каждому предназначено идти в одиночку. Слушая бесконечные споры, я понял: она упустила главное. Настоящая проблема заключалась в том, что каждый раз, когда в комнате собирается больше двух аргоси, они не могут договориться даже о том, какое сейчас время суток, не говоря уж о том, что делать с Богом, возможно, одержимым мыслью об убийстве.

– Ну ладно! – прогремел голос, заглушивший остальные и заставивший всех ошеломлённо замолчать.

Фериус, неуверенно опираясь на деревянную трость, неуклюже подошла ко мне, и остальные расступились перед ней. Дюррал, её отец, всё время держал руку у её плеча, готовый подхватить её, если она упадёт.

Фериус рассмеялась над собранием аргоси.

– Думаю, все мы знаем, почему наши маэтри учили нас играть в карты с закрытыми ртами.

– Странное замечание, сестра, – сухо заметила Рози, – из уст человека, который вряд ли позволял себе помолчать хоть минуту во время наших с тобой игр.

Фериус ухмыльнулась ей: слабый луч света, пытающийся пробиться сквозь плотное покрывало серых облаков.

«Она выглядит такой… старой», – беспомощно подумал я.

– Перестань смотреть на меня щенячьими глазами, малыш, – сказала она, прихрамывая. – Разве я тебе не говорила, что нет никакого смысла мной увлекаться? Я имею в виду, ты хорошенький и всё такое, но у меня иные вкусы.

Кое-кто из присутствующих засмеялся, и напряжение мгновенно испарилось из комнаты. Краем глаза я заметил, как уголок рта Рози чуть заметно дрогнул. Эта улыбка отличалась от других её сдержанных улыбок и предназначалась только Фериус.

«Предки, – подумал я. – Эти двое что, когда-то были парой?»

Каждый раз, когда они находились на расстоянии удара друг от друга в Семи Песках, они выглядели так, будто собирались сражаться на дуэли – или «драцца», как это называла Фериус.

– Ты собираешься в ближайшее время поправиться? – спросил я, заметив, что она нетвёрдо держит трость. – Или мне снова придётся спасать твою жалкую задницу?

Она всем весом опёрлась на трость и свободной рукой коснулась моей щеки.

– Всегда, малыш. Всегда.

Путь Изумрудных Ступеней неодобрительно закудахтала.

– Сентиментальность не остановит руку Бога, если он стремится завоевать этот континент.

– Как не поможет и попытка заставить его подчиниться, выпоров каким-то жалким обрывком старой верёвки, – ответила Фериус и повернулась к остальным. – Слушайте сюда, люди. У нас, аргоси, нет генералов. Мы не подчиняемся никаким правителям. У меня нет сводов законов, и я никогда в них не нуждалась.

Она убрала руку с моей щеки и дружески похлопала по плечу, но я сразу понял: она пытается скрыть, что ей нужно на кого-то опереться.

– А этот малыш – единственный, с кем Бог, похоже, хочет поговорить. Его путь, извилистый, как ни один другой, приводил его с земель джен-теп куда угодно – от Гитабрии до Дарома и даже до Аббатства Теней. И, куда бы он ни пошёл, он всегда находил какую-то связь с тем, что ставит этот континент на грань войны.

Покалывающий зуд вокруг левого глаза сделал слова Фериус ещё более зловещими. Она была права: все тревожные открытия, сделанные мной за три года, с тех пор, как я покинул родину, казались взаимосвязанными. Ониксовые черви, с которыми мы столкнулись в Академии Семи Песков, таинственные способности монахов Аббатства, сила белого Пленителя, овладевшего мной в Дароме. Я поднял руку, чтобы обвести пальцами извилистые линии, начинавшиеся над левой щекой: моя бабушка наградила меня ими, когда я был ещё ребёнком.

«Я как будто смотрю на кусочки головоломки, но не могу собрать всю картину, потому что одного кусочка всё ещё не хватает».

– К чему ты клонишь? – спросила забанская девушка рядом с Изумрудом, игнорируя хмурый взгляд своей наставницы.

Фериус одарила её дружеской улыбкой.

– К тому, милая, что именно этот малыш решит, каким путём ему теперь идти, чтобы вытащить нас всех из передряги. Любому, кто собирается встать у него на пути, сперва придётся драцца со мной.

В ответ раздался весёлый смех, сперва уважительный, под конец – одобрительный. К сожалению, подобные чувства разделяли не все.

– Кто ты такая, чтобы решать судьбу народа Берабеска? – спросила коренастая женщина, чей цвет лица и ястребиные черты указывали на то, что она родом из этих мест. – Бич – древний артефакт моего народа. Бог, настоящий или нет, принадлежит моему народу.

Фериус возвела глаза к потолку.

– Да, и в настоящий момент твой народ хочет пролить кровь всех остальных народов. Кроме того, ты перестала быть берабеском в тот день, когда выбрала Путь Аргоси, Лили.

– Путь Водяных Лилий, – поправила женщина, и от резкости её голоса мои пальцы дёрнулись. – Не «Лили», не «милая» и не прочая твоя хрень.

Фериус не подала виду, что заметила угрозу.

– Как скажешь, лютик. Хочешь вернуться к своему народу? Иди и найди себе копию кодекса часовщика, или кодекса воина, или того кодекса, который больше тебе подходит. Там тебя ожидает путь, сплошь вымощенный их милыми стихами.

Путь Водяных Лилий двинулась к нам, её движения были плавными, как вода, скользящая по речным камням, и более пугающая, чем гремучая змея, ползущая по песку.

– Речь идёт не о моём выборе, поэтому, возможно, мне следует просто «подрацца» с тобой, идущая Путём Дикой Маргаритки.

Другие аргоси заговорили вполголоса. Некоторые ратовали за мирную беседу, другие уже отступали в сторону, чтобы освободить место для поединка двух женщин. Всё резко оборвалось, когда в пещере прогремел оглушительный взрыв. Всплеск красного и чёрного пламени опалил каменный пол в дюйме от идущей по Пути Водяных Лилий.

Я защёлкнул застёжки своих кобур с порошками, постаравшись, чтобы никто не заметил, как сильно дрожат мои руки.

– Ты угрожаешь мне, тейзан? – спросила идущая Путём Водяных Лилий.

Несмотря на все поединки, в которых я сражался с магами, маршалами, солдатами, шпионами и случайной летающей змеёй, мне никогда не приходилось вставать против аргоси – человека, знающего больше о том, как победить противника с помощью обмана. Мне не нравились мои шансы.

– Фериус – мой друг, – объявил я достаточно громко, чтобы услышали все. – Она моя семья. Поэтому – да, Лили, прими этот первый взрыв как предупреждение, потому что других предупреждений не будет.

Арта валар. Мой лучший талант аргоси. Я был почти уверен, что однажды из-за него меня убьют.

– Ты такой милый, малыш, – прошептала мне Фериус. – Но ты же знаешь, что я прекрасно могу о себе позаботиться, правда?

– Ты еле стоишь на ногах, – прошептал я в ответ. – Поэтому, если ты не собираешься упасть и раздавить её насмерть, просто оставь это…

Я уловил лёгкое движение правого запястья Лили. Оружие, спрятанное в манжете рукава, скользнуло к её ладони. Носком ботинка она стёрла следы взрыва на полу перед собой.

– Первый принцип Пути Грома учит никогда не обнаруживать своё самое мощное оружие, если ты не собираешься на самом деле им воспользоваться, тейзан. Это прекрасно – желать защитить других, Келлен из джен-теп, но этот город полон солдат, храм охраняют правоверные, а шпиль – визири, чьи способности легко соперничают со способностями лорд-магов твоего народа. Кто защитит тебя от них? – Я услышал щелчок металлического предмета, спрятанного в её руке. – Кто защитит тебя от меня?

Я не был уверен, какое у неё оружие, но готов был поспорить, что она сумеет меня убить, прежде чем я снова успею вытащить порошки. Наверное, именно поэтому она выглядела почти такой же удивлённой, как и я, когда второй взрыв, настолько громкий, что он эхом разнёсся по всей пещере, оставил в воздухе запах молнии и трещину в каменном полу у ног Лили.

Идущая Путём Водяных Лилий смотрела на меня, прищурившись, пытаясь понять, как мне удалось сотворить заклинание так, что она не заметила. Меня тоже это интересовало, поскольку я даже не прикоснулся к футлярам.

Взрыв устроил кто-то другой.

– Эту работу выполню я, – сказал кто-то позади меня.

Я был так оглушён взрывом, что не смог разобрать, кто именно. Все остальные уставились на галерею, поэтому я повернулся, чтобы проследить за их взглядами… там стояла она.

Оказалось, что счастье – это покрытая пылью женщина в длинном синем дорожном пальто, настолько облепленном коричневым и золотым песком, что она с таким же успехом могла бы облачиться в саму пустыню. Три пальца каждой руки закрывали крышку маленького железного ящика, шипящего и искрящегося из-за заточённой в него грозы.

Нифения, странствующая чародейка, в которую я влюбился задолго до того, как по-настоящему понял значение слова «любовь», поймала мой очарованный взгляд и подмигнула.

– Скучал по мне? – спросила она.

### Глава 44. Защитница

Нифения спустилась по лестнице с галереи неторопливо, показывая, что не собирается ни на кого бросаться.

Айшек, её талисман-гиена, следовал за ней, высоко подняв короткий хвост и выглядя очень достойно, не считая того, что на нём, как на пони, сидел взъерошенный белкокот.

– Запомни на будущее, Келлен, – заметил Рейчис, – вот как тебе надо обставлять своё появление.

– Фериус права, – сказала Нифения, спустившись по лестнице. – Что бы ни ждало на вершине того шпиля, путь Келлена ведёт туда. Я доставлю его в храм.

Айшек довольно сурово тявкнул. Нифения наклонилась и погладила его по голове.

– Мы доставим его в храм.

Рейчис несколько раз на неё зарычал. Я решил не переводить, но она улыбнулась.

– Я хотела сказать, с неоценимой помощью некоего дьявольски красивого белкокота.

Остальные аргоси как будто готовы были хотя бы обсудить эту идею, но идущая Путём Водяных Лилий она не впечатлила. Женщина повернулась к остальным.

– Два едва обученных тейзана не от мира сего и пара непослушных животных? Вот кого идущая Путём Дикой Маргаритки заставила бы нас послать на встречу с Богом?

– Если он и вправду Бог, – выразила сомнение Фериус, – именно их я бы и послала.

– Как и я, – добавила миниатюрная женщина с чёрными как смоль волосами.

Идущая Путём Изумрудных Ступеней начала обходить Нифению, Айшека, Рейчиса и меня, словно мы четверо были неким экспериментальным изобретением.

– Немного силы, немного хитрости и ещё кое-чего… чего-то непредсказуемого.

– Слово, которое вы ищете, – дружба, – сказал я.

Раньше мне никогда не приходило такое в голову, но аргоси на самом деле не заводят друзей. Даже Фериус, несмотря на её любезность, держала остальной мир на расстоянии. Я поймал на себе её пристальный взгляд и более чем когда-либо осознал, какой драгоценной и неожиданной была наша дружба.

Идущая Путём Водяных Лилий оглядела комнату. Думаю, она оценивала, где стоят остальные, прикидывая, что произойдёт дальше. В конце концов она вскинула руки вверх.

– Да будет так. Давайте возложим наши надежды на Путь Бесконечных Звёзд. Самое худшее, что теперь может случиться, – он умрёт, и тогда остальные смогут найти другой путь.

После этого комната довольно быстро опустела. Я попытался остаться наедине с Нифенией, но у неё и Айшека были другие дела.

– Я уже несколько недель не мылась, – объяснила она и резко ткнула пальцем в Рейчиса. – И никаких комментариев от вас, господин.

Белкокот был так потрясён, что в кои-то веки смолчал. Нифения прижала руки к моей груди.

– Я знаю, что мы давно не виделись, Келлен, и это неловко, и… А, чёрт бы всё побрал.

Она обвила мою шею и притянула к себе, чтобы поцеловать.

Иногда она так делала. Просто целовала меня внезапно, без предупреждения, без объяснений и уж точно без обещаний.

Она была такой застенчивой девочкой, когда мы оба были посвящёнными джен-теп. Я понял, что её поведение в последнее время куда больше мне импонирует.

Кто-то за моей спиной кашлянул. На мой взгляд, в тот момент это граничило с оскорблением.

– Простите меня, – сказал высокий, неприятно красивый парень, называвший себя Путём Горных Бурь. – Я надеялся поговорить с Путём Бесконечных Звёзд.

Нифения чмокнула меня в щёку.

– Увидимся через час. Как только совсем стемнеет, мы должны отправиться в путь.

И она опять исчезла.

– Извините за вмешательство, – сказал Путь Горных Бурь, с трудом скрывая ухмылку.

– Чем могу помочь, Буранчик? – спросил я, жестом приглашая его присоединиться ко мне за одним из столов.

Прозвище заставило его вздрогнуть.

– Думаю, я сам напросился. – Он сунул руку во внутренний карман куртки и достал игральную карту. – Тебе она пригодится.

– Дискорданс? – спросил я.

Он пододвинул ко мне карту через стол.

– Не совсем.

Я перевернул карту и увидел замысловатый рисунок из шести кругов, каждый чуть меньше другого. Внутри кругов было полно замысловатых линий, поворачивающих туда-сюда, почти как лабиринт. Мне понадобилась секунда, чтобы понять, на что я смотрю.

– У тебя есть карта храмового шпиля?

– Теоретически.

Я посмотрел на него через стол, чтобы проверить, не шутит ли он.

– Шпиль не открывали для верующих уже много веков, – пояснил он. – Только для верховных визирей и их асабли – это слепые слуги, которые носят священные тексты визирей и переворачивают для них страницы.

Я и забыл, что визирям запрещено прикасаться к страницам своих кодексов из страха их осквернить.

– Разве асабли не набираются из берабесков, которые рождаются не только слепыми, но и немыми? – спросил я.

Буранчик кивнул и улыбнулся.

– Но они, конечно, любят выпить, и хотя нельзя сказать, что они становятся болтливыми, когда пьют, у асабли есть собственный язык.

Его пальцы дёрнулись, проделав несколько едва уловимых жестов, которые заставили мои руки потянуться к футлярам с порошками, прежде чем я понял, что он не творит заклинание.

– Значит, ты нашёл слугу визирей, готового выдать тайны самого священного храма? – спросил я.

Буранчик рассмеялся.

– Думаешь, мне пришлось найти только одного? Келлен, каждому визирю разрешён вход лишь на один из этажей, и, если бы я попытался вытянуть хоть у одного асабли, как туда попасть, он бы меня раскусил.

– Тогда как ты…

– Я занимаюсь этим почти два года. Разные маскировки, разные контакты. – Он протянул руку и постучал по карте. – Иногда я неделями выведывал детали. И всё равно никто намеренно не раскрывал местоположение коридора или прохода. Мне приходилось подталкивать асабли к тому, чтобы они рассказали о своих обязанностях. Каждый раз, когда они описывали одну из них, они слегка поворачивали голову в сторону того коридора или передней, через которые им приходится проходить.

Он откинулся на спинку стула.

– Худшее задание, которое когда-либо давала мне идущая Путём Дикой Маргаритки.

– Фериус была твоей маэтри?

Он насмешливо склонил голову набок.

– Она никогда обо мне не упоминала? Я был её тейзаном до тебя.

Я ощутил знакомый укол негодования. Так я чувствовал себя каждый раз, когда обнаруживал ещё одну часть прошлого Фериус Перфекс, которую она тщательно от меня скрывала. Но я отбросил свои чувства в сторону. Когда ты должен человеку столько, сколько я должен Фериус, ты должен принять ограничения, которые человек решил установить для вашей дружбы.

Рейчис подошёл, запрыгнул на стол и стал принюхиваться к моему лицу.

– Тьфу. Опять ревность?

– Заткнись, Рейчис.

Он подался ближе и заговорщически засвистел – хотя, конечно, никто, кроме меня, всё равно бы не понял, что он говорит.

– Не расстраивайся, партнёр. Я уже отомстил ему за тебя.

Белкокот шире разинул пасть, чтобы показать блестящую, влажную серебряную монету с крошечным рубином в центре.

– Она ведь должна чего-то стоить, верно? – пробормотал он.

То, что Рейчис украл что-то у Пути Горных Бурь, никоим образом не должно было улучшить моё настроение. Но улучшило.

– Ладно, – сказал я, убирая в карман карту с сомнительными планами шпиля. – Пожалуй, мне лучше забрать Нифению и Айшека и уйти. Вряд ли Богу нравится, когда его заставляют ждать.

Буранчик схватил меня за запястье. Рейчис на него зарычал, но аргоси не обратил на белкокота внимания; он не сводил с меня глаз.

– Что ты собираешься делать, когда туда попадёшь?

– Ты о чём?

Было шесть хороших способов заставить его меня отпустить. Я склонялся к способу, в котором Рейчис отрывал кусок его руки, но тут Буранчик резко меня отпустил.

– Прости, – сказал он. – Но я…

Он оглянулся на занавешенную часть пещеры, куда родители отвели Фериус отдохнуть.

– Она умрёт, Келлен. Ты это знаешь, и я знаю. Точно так же, как оба мы знаем: она никогда не захочет, чтобы мы убивали ради неё.

– А что бы ты сделал на моём месте?

Он покачал головой.

– Есть причина, по которой я не присоединился к людям, спорившим, кто именно должен иметь дело с Богом Берабеска нынче ночью.

Он уставился на стол, как будто ему вдруг стало слишком стыдно, чтобы выдержать мой взгляд.

– Но если бы всё зависело от меня, если бы я носил тот дароменский артефакт, который тебе дали Шептуны? Я забыл бы всё, чему учила меня Фериус, отказался бы от любых притязаний называть её своим другом и пошёл бы убивать кого придётся, чтобы спасти ей жизнь.

У меня во рту появился горький привкус. Что-то в его словах, как бы преданно и решительно они ни прозвучали, как бы близко ни повторяли мои собственные слова, сказанные всего пару недель назад, показалось мне трусливым. Если Фериус и научила меня чему-то, так это тому, что смелость означает поиск правильного пути, неважно, какой ценой. Долгом можно оправдать любые злодеяния, если ты позволишь долгу заглушить свою совесть.

– Что ты собираешься делать, Келлен? – снова спросил он.

Я встал из-за стола. Ножки стула заскрежетали по грубому каменному полу.

– Если предположить, что меня не зарежет на улице какой-нибудь фанатик по дороге к храму. Если предположить, что я найду подземный туннель, чтобы попасть внутрь. Если предположить, что я успею добраться до шпиля, прежде чем меня прикончит сотня стражников. Если предположить, что я и вправду попаду внутрь, а твои карты каким-то образом окажутся точны и ни у одного из парней, с которыми ты говорил, не было просто нервного тика, отчего он и дёргал головой. И, конечно, если Бог не сразит меня в ту же секунду, как я окажусь рядом с ним.

У моего собрата-тейзана был слегка извиняющийся вид.

– Да, если предположить всё это.

У меня не было ответа. Стрелка компаса, который существует в наших сердцах, чтобы направлять наш выбор, сейчас вращалась во всех направлениях. Поэтому я поступил так, как, по моему мнению, поступила бы в такой момент Фериус: я сунул ладонь под подбородок Рейчиса и щекотал его до тех пор, пока, одарив меня соответствующим моменту мерзким взглядом, он не выплюнул монету. Я подбросил её в воздух и повернулся, чтобы уйти.

– Пожалуй, я подброшу монетку.

## Город чудес

Остерегайтесь тех, кто поклоняется своему дому, как будто дом создали для них сами Боги. Божества почти всегда создают скверных домовладельцев.

### Глава 45. Светило

Когда мы с Нифенией, Айшеком и Рейчисом мчались по улицам Мебаба, безуспешно пытаясь оторваться от преследователей, напавших на наш след спустя несколько минут после того, как мы покинули салун путешественников, мне подумалось, что из меня не выйдет хорошего убийцы. Конечно, критиковать себя – не самое полезное занятие в то время, как ты пытаешься ускользнуть от врагов, но всё же это лучше, чем когда тебя честят белкокот и гиена.

– Ты не очень-то умеешь скрываться, – заметил Рейчис, оглядываясь с моего плеча, чтобы всмотреться в следующие за нами тёмные силуэты.

– Знаю, – ответил я на бегу.

Айшек, скакавший рядом с Нифенией, тихонько тявкнул.

– Айшек говорит, ты ещё и порядком нерасторопен, – сообщил Рейчис и добавил: – Келлен, эти парни быстренько нас загонят, если ты не…

– Знаю, Рейчис.

Гиена снова на меня тявкнула. Нифения шикнула на неё.

– Что он сказал? – спросил я.

– Ничего, – ответила она.

Рейчис с удовольствием перевёл.

– Он говорит, что твой последний взрыв был ну очень далеко от того парня, и спрашивает, не стоит ли тебе немного попрактиковаться в меткости?

На самом деле взрыв моих порошков разминулся с преследователями на целую милю в немалой степени из-за глупого онемения в моём правом плече, куда вонзился дротик, выпущенный из духовой трубки.

Дротики и трубки.

Кто вообще пользуется такими дротиками? Они бьют далеко не так точно, как стрелы или арбалетные болты. И у них скверный радиус действия. Кроме того, надо попасть точно в цель, если вы хотите проткнуть что-нибудь важное, например шейную артерию или, скажем, глаз. Знаете, почему на самом деле люди стреляют дротиками из духовых трубок? Из-за яда. Такие дротики хороши, чтобы обмакивать их в яд, а затем убивать жертву, прежде чем та поймёт, что в неё попало.

Так почему же я не умер?

Преследующая нас троица была не в обычных бледных льняных одеяниях правоверных, а в традиционных чёрно-серебристых одеждах храмовой стражи Берабеска. Поскольку мы ещё не попытались пробраться за стены Махана, я понятия не имел, почему они у нас на хвосте. Что ещё непонятней: они уже трижды попали в меня дротиками. Первый раз – в плечо, помешав прицелиться и не дав нанести эффективный ответный удар порошковым заклинанием, второй раз – в левую ногу, из-за чего я спотыкался и хромал, задерживая нас всех.

А третий дротик? Он угодил мне в задницу. Я не сомневался – его выпустили просто со злости.

– Поворот направо! – крикнула Нифения, когда мы приблизились к концу переулка.

Голос, доносившийся из-под её Железной маски, звучал странно: смесь угрожающего шёпота и отдалённого эха прекрасно сочеталась с демоническими линиями, которые украшали красные лакированные черты, скрывавшие её лицо. На неё было трудно смотреть, вот почему в неё не попал ни один дротик.

Отчего наши преследователи просто не выстрелили мне в шею и не покончили со мной – вот в чём вопрос? Если уж на то пошло, почему яд был довольно слабым? Я почти не сомневался, что он меня не убивает. Вообще-то его действие как будто быстро проходило.

«Их послали, чтобы взять меня в плен, а не убить. Но почему?»

– Вон ещё один на крыше! – предупредил Рейчис.

Я поднял глаза и увидел силуэт невысокой женщины, проворно бегущей по крыше над нами. Она поднесла к губам тонкую трубку длиной с предплечье.

– Я справлюсь с ней, – сказала Нифения, роясь в одном из карманов пальто в поисках, без сомнения, дьявольски хитрого талисмана, который быстро уничтожил бы нашего противника.

– Нет, не надо! – крикнул я и вытащил одну из монет кастрадази из подола рубашки.

Проблема чар Нифении заключается в том, что большинство из них срабатывает всего один раз, а нам понадобится всё оружие из её арсенала, чтобы попасть внутрь храма. И я сделал то, что сделал, вовсе не потому, что по-глупому вышел из себя, исколотый дротиками и уставший выглядеть неуклюжим идиотом.

Искусство танца с монетами включает в себя множество тонких и точных движений и не подходит для бега по аллее с онемевшим плечом и хромотой. Но за последние два года я много практиковался, а кроме того, с ломокастрой (или светилом, как я привык её называть) работать легче всего. Честно говоря, я не уверен, что эту монету и вправду называют ломокастра. Парень, который подарил мне пять монет, так и не удосужился сказать, как они называются и, что ещё хуже, как они действуют. Путём долгих проб и ошибок я придумал несколько трюков с монетами и дал каждой имя. Например, монета надзиратель, если правильно её подбросить, примагничивается к инструменту, и тогда с её помощью можно им манипулировать. Вот почему она идеально подходит для взлома замков. Монету беглец, напротив, можно привязать к объекту так, что, если её швырнуть, объект полетит вслед за ней.

Я подумывал о том, чтобы попытаться с помощью беглеца выдернуть духовую трубку у преследователя, но сложность работы с такими монетами, как беглец и надзиратель, заключается в том, что их невероятно трудно привязать – приходится поворачивать их снова и снова, пока не удаётся найти точное движение и угол, направляющий монеты на цель. Светило не нуждалось ни в чём подобном. Если эту монету достаточно быстро перевернуть, она будет реагировать на свет довольно впечатляющим образом.

Стальной наконечник дротика звякнул о булыжник у моих ног.

– Она снова целится, – просвистел Рейчис. – А сзади к нам приближаются ещё двое.

– Я этим займусь, – сказал я.

Вы когда-нибудь пробовали бегать, хромая и подбрасывая монету? Да, это именно так сложно, как и кажется из описания.

Я подбросил светило в воздух раз, другой, третий в поисках странного жизнерадостного ощущения, которое давало понять, что монета опускается медленнее, чем взлетает, описывая изящные пируэты, а значит, готова танцевать.

«Давай… Давай…»

Светило, и без того самая блестящая из пяти монет, начала мерцать, отражая лунный свет.

«Да!»

Мне пришлось остановиться, потому что теперь монета не торопилась возвращаться на землю, ненадолго зависая в воздухе всякий раз, как я её подбрасывал.

Я бросил снова, на этот раз выше, и, когда она взлетела, вращаясь, выхватил порошки из футляров. Мой бросок был неуклюжим из-за онемевшего правого плеча, но порошки столкнулись, и я сумел сложить соматические формы и выговорить формулу как раз вовремя, чтобы сотворить заклинание. Два красных и чёрных огня взметнулись в воздух.

Конечно, они не попали в монету – если бы я смог добиться в тот миг такой точности, я бы просто взорвал своих преследователей. К счастью, всё, что требовалось светилу, это вспышка света.

– Закройте глаза! – предупредил я Нифению и остальных и сам крепко зажмурился.

Даже сквозь закрытые веки разрушительная, дезориентирующая вспышка света была ослепляющей. Я дал светилу его название потому, что монета не только отражала свет, танцуя, но и усиливала его в сотню раз.

Позади послышались кряхтение и стоны. Открыв глаза и оглянувшись, я увидел двух наших преследователей, слепо спотыкающихся в темноте. На крыше женщина с трубкой оступилась и свалилась с неё. К счастью для неё, она упала на навес над лавкой и спружинила, прежде чем рухнуть на землю у наших ног. Громкий треск, с которым она приземлилась на бок, прозвучал не очень приятно.

– Хе, – пробормотал Рейчис, щурясь на лежащую без сознания женщину. – Когда она очнётся, будет больно.

Светящаяся монета упала обратно мне на ладонь. Я прижал её, чтобы она прилипла, и вытянул руку перед собой. Даже сейчас монета была настолько яркой, что её можно было использовать вместо фонаря – она посылала вперёд чёткий луч света, куда бы я её ни направил.

– И долго она будет так светиться? – спросила Нифения, когда наши временно ослеплённые и сбитые с толку преследователи остались в нескольких улицах позади.

– Трудно сказать наверняка, – ответил я, наконец остановившись в узком, идущем под уклон переулке, – я искал его с тех пор, как мы вышли из салуна. – Светило по-разному реагирует на различные виды света. Если я оставлю его на солнце на весь день, оно будет сиять большую часть ночи. После взрыва порошков у нас минимум час – достаточно, чтобы найти вход в туннель, проходящий под Мебабом и за наружные стены Махана.

– Захватывающе, – переводя дыхание, сказала Нифения. – Непохоже, что в монету вложили амулет. Скорее всего, это какое-то изначальное свойство её сплава.

Она обвела взглядом невинные с виду лавочки с закрытыми ставнями и входы в переулки вокруг.

– А ты уверен, что здесь есть туннель?

– «Уверен» – крепко сказано. Но да, я уверен.

Я решил, что для того, чтобы найти вход в туннель, надо просто вернуться к тому самому месту, где Фериус впервые показала на визиря, явно покинувшего храм и всё же не вышедшего ни из одной двери. Единственная проблема заключалась в том, что теперь, когда мы сюда добрались, я видел только длинный ряд ветхих одноэтажных домов из песчаника с белыми крашеными дверями. Все дома выглядели одинаково. Меня не радовала мысль о взломе двери какой-нибудь ничего не подозревающей семьи берабесков, чтобы потом пришлось объяснять, почему два шпиона джен-теп и пара диких животных ворвались в их дом.

Айшек и Рейчис начали обнюхивать дорогу, белкокот всячески выражал недостаток оптимизма в отношении того, что здесь можно найти что-нибудь стоящее, гиена негромко тявкала в знак согласия.

– А может, одна из твоих монет кастрадази укажет нам путь к туннелю? – спросила Нифения.

Я сунул руку в потайной карман рубашки. Кроме светила, у меня имелись монеты надзиратель, беглец, а ещё та, которую я назвал наблюдатель: на одной её стороне был изображён открытый глаз, а на другой – закрытый. Но я не знал, как ею пользоваться. И, наконец, жало, названное так потому, что оно жалило меня каждый раз, когда я пытался понять, как с ним обращаться. Я понятия не имел, как одна из монет поможет справиться со стоящей перед нами задачей.

Айшек, который обнюхивал каждую дверь по очереди, несколько раз тявкнул.

– Что он сказал? – спросил я.

Прежде чем Нифения успела перевести, Рейчис просвистел:

– Гиена удивляется, почему мы просто не попытаемся открыть дверь, за которой лежит мёртвый парень.

### Глава 46. Труп

На своём веку я повидал немало трупов. Это профессиональные трудности, учитывая, что мой жизненный путь в основном связан с тем, что люди регулярно пытаются меня убить. Но вряд ли я когда-нибудь видел, чтобы из одного человека вытекло столько крови. Спереди белые одежды визиря кающегося Бога стали алыми от потоков крови.

– Зачем было перерезать ему горло и держать здесь, пока он не истечёт кровью? – спросила Нифения.

Судя по голосу, она чувствовала себя прескверно. Как правило, ей удаётся жить, не становясь свидетельницей стольких убийств, сколько вижу я.

– Это какое-то церемониальное убийство?

– Скорее всего, убийца хотел помешать ему позвать на помощь.

Я подавил отвращение к ужасной сцене и опустился на колени, чтобы посмотреть, что ещё тут можно выяснить. Обычно, чтобы перерезать человеку горло, его хватают сзади. Учитывая отсутствие брызг крови на узких стенах коридора в той стороне, куда было обращено лицо визиря, можно было предположить, что на него напали сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Значит, его кто-то ждал? Нет, потому что место для засады не идеальное: слишком легко попасться на глаза жертве, как только она откроет дверь.

– Думаю, те, кто это сделал, искали тот же туннель, что и мы. Они следовали за визирем, пока он не привёл их к тоннелю, а потом убили.

– Как давно он умер?

Я жестом пригласил Рейчиса подойти поближе.

Белкокот пару раз обнюхал труп и сморщил морду.

– Четыре часа.

Айшек подошёл и мгновение осматривал тело, прежде чем коротко тявкнуть.

– Четыре, – настаивал Рейчис.

– Что он сказал? – спросил я.

– Неважно. Он – глупая гиена.

– Шесть часов, – перевела Нифения.

Рейчис хмуро посмотрел на неё. Иногда он немного завидует превосходному обонянию Айшека.

– Ладно, – сказал я, пытаясь осмыслить сцену перед нами.

Я разглядел следы нескольких пар ног, испачканных кровью визиря. Они вели к наружной двери. Гораздо труднее оказалось разглядеть то, что одна пара следов вела в двух направлениях – сперва в кровь наступили у выхода, но обошли лужу и направились в глубь туннеля.

– Что ты видишь? – спросила Нифения.

– После смерти визиря убийца увлёк тех храмовых стражников, с которыми мы столкнулись, в весёлую гонку по улицам Мебаба. Вероятно, он прошёл достаточно близко от салуна, чтобы, потеряв его, стражники ждали его возвращения неподалёку.

– Вот почему погнались за первым же иностранцем, которого увидели выходящим из салуна. И им оказался ты.

Я кивнул.

– Но к тому времени настоящий убийца уже сделал круг и вошёл в туннель.

Нифения посмотрела в тёмный проход перед нами.

– Значит, на доске появилась новая фигура. Что им нужно?

Мой взгляд упал на лежащее на земле тело. Большинство убийств совершаются небрежно; даже профессионалы иногда допускают небольшие ошибки. Но убийство визиря, а потом проникновение в туннель были выполнены мастерски. Сколько аргоси в гостинице хотели забрать у меня Бич и покончить с угрозой Бога Берабеска раз и навсегда? Я вспомнил слова Пути Горных Бурь: «Если бы всё зависело от меня? Если бы я носил тот дароменский артефакт, который тебе дали Шептуны? Я забыл бы всё, чему учила меня Фериус, отказался бы от любых притязаний называть её своим другом и пошёл бы убивать кого придётся, чтобы спасти ей жизнь».

– Пошли, – сказал я, поворачиваясь к наклонному проходу, который должен был привести нас под стены, защищающие храмовый город Махан.

Я поднял свою светящуюся монету и последовал за её лучом, чтобы начать спускаться по скользким камням в темноту.

Когда мы дошли до первого поворота, Нифения сказала:

– Подожди. Где Рейчис и Айшек?

Она повернулась, но я взял её за руку и повёл дальше по туннелю. Я был почти уверен: белкокот что-то задумал.

– Они догонят нас через минуту. Ты, наверное, не захочешь видеть, чем они занимаются.

– Не вешай это на меня! – громко жуя, невнятно откликнулся белкокот у входа в туннель. – Если бы кто-нибудь накормил нас в гостинице, сейчас нам не понадобилась бы закуска.

Как оказалось, отсутствие подходящих закусок было меньшей из проблем Рейчиса.

– Никогда не думал, что закончу свои дни, застряв в лабиринте, – проворчал он мне. – Я планировал более благородную смерть, знаешь ли.

– Да? Какую, например? – спросил я, освещая быстро меркнущим светилом ещё один сырой проход впереди.

Мы с Фериус ошиблись насчёт того, что к храму ведёт обычный туннель. Под тщательно спроектированными улицами Мебаба находились остатки гораздо более древнего города, жители которого наверняка умерли с голоду, заблудившись в лабиринте улиц. Эти улицы как будто поворачивали назад через каждые несколько кварталов. Хуже того, поскольку всё лежало в руинах, мы могли пройти несколько десятков ярдов по какому-нибудь проходу – и обнаружить, что он завален обломками. Мы поворачивали назад в поисках обходного пути, но попадали в очередной тупик.

– Я тут умру, – пробормотал Рейчис.

Айшек весело тявкнул.

– Заткнись, – отозвался белкокот и добавил: – Тупая гиена.

Я вытащил карту, которую дал мне Путь Горных Бурь, надеясь, что где-то на запутанном маленьком плане есть некий ключ к тайному проходу, ведущему в храм. Но в крошечных линиях ничто не указывало на скрытый вход.

– Келлен, ты в порядке? – спросила Нифения. – Ты потеешь.

– Я в порядке. В полном порядке, правда. Это лучшее время в моей жизни.

Три года назад, незадолго до того, как покинуть дом, я оказался в шахте под нашим городским Оазисом. Именно тогда я впервые обнаружил, что ненавижу замкнутые пространства.

– Стены не кажутся крепкими, – заключил Рейчис, царапнув одну из них когтями. – Ещё немного – и какая-нибудь рухнет на нас.

– Прекрати её царапать! – рявкнул я.

Он шумно вдохнул.

– Воздух спёртый. Скорее всего, сперва мы задохнёмся.

– Заткнись, Рейчис.

Он снова принюхался.

– Совершенно уверен, что чую крыс. Множество крыс. Бьюсь об заклад, тут есть и крокодилы.

Одна из странных черт Айшека – способность имитировать всё, что он слышит. Он решил продемонстрировать это сейчас, точно скопировав голос Рейчиса и повторив:

– Тут есть и крокодилы.

Рейчис подпрыгнул так, как будто челюсти, полные зубов, вцепились ему в хвост. Когда он приземлился, вся его шерсть стояла дыбом.

– Ты не помогаешь, – упрекнула гиену Нифения.

Айшек ответил смеющимся тявканьем, вышагивая вокруг Рейчиса.

– Не могли бы вы все помолчать? – спросил я, вытирая пот со лба. – Я пытаюсь найти путь в храм.

Я продолжал смотреть на карту, снова и снова ища то, чего (теперь я в этом не сомневался) там не было. У меня всё расплывалось перед глазами, лёгкие трудились усерднее, чем полагалось, чтобы втянуть воздух. Остальные, казалось, были в порядке, значит, просто моя клаустрофобия взяла надо мной верх. К сожалению, когда на меня такое находит, это сбивает Рейчиса с толку и он начинает искать причины моего беспокойства.

– А ещё тут воняет гнилью. Воняет голокожими. Воняет сточ…

– Может, хватит? – яростно прошептал я. – Я пытаюсь найти путь, по которому пошли голокожие, когда они…

– В чём дело? – спросил Рейчис, встревоженный моим изумлением. – Ты что-то видел? Крокодила?

Белкокот завертел головой, уверенный, что его вот-вот перекусят пополам.

– Что такое с Рейчисом? – спросила Нифения.

Я опустился на колени и схватил его за шиворот, чтобы он на меня посмотрел.

– Ты сказал, что чуешь голокожих, верно? Скольких?

Белкокот зарычал на меня, потом пожал плечиками.

– Всего несколько не до конца развеявшихся запахов. Думаю, сюда проникает не так уж много…

Его маленькие глазки-бусинки как будто засветились, на пушистой коричневой мордочке появилась улыбка.

– Эй, Келлен?

– Да?

– Я только что придумал блестящий план.

– Я использую твоё обоняние, и мы пойдём по следу зловонного голокожего, пока запах не приведёт нас прямиком в храм?

– Нет, дурачок. Носы белкокотов слишком утончённые, чтобы отслеживать голокожих, когда вокруг такая вонь. – Он подошёл к Айшеку и запрыгнул ему на спину. – Но гиены не обращают на вонь внимания.

### Глава 47. Лабиринт

Монета светило угасла ещё до того, как мы нашли вход в храм. Рейчис ехал верхом на Айшеке, и нюх гиены безошибочно вёл её мимо окружавших нас препятствий. И у Рейчиса, и у Айшека имелось преимущество перед людьми – они были ближе к земле. Мы же с Нифенией, без света и без таких полезных носов, то и дело ударялись головами о низко нависающие балки разрушенных зданий древнего города. Я подумал, что это отличный предлог для того, чтобы взять Нифению за руку и повести за собой. Рейчиса мой рыцарский порыв очень развеселил.

– Хи, – хихикал белкокот, услышав глухой стук, с которым мой череп ударялся обо что-нибудь болезненно твёрдое.

И он делал это каждый раз. Через некоторое время установилась такая рутина: Айшек делал поворот, Рейчис тут же говорил:

– Сюда, быстро!

Бам.

Я ударился головой.

– Хи.

– Ладно, теперь сюда.

Бам.

– Хи-хи.

У Нифении в кармане пальто были заколдованные свечи, которые осветили бы нам путь, но и Рейчис, и Айшек настаивали, что дым повредит их чутью. Я не до конца им поверил. Тем не менее, когда я начал размышлять о потенциальных кулинарных достоинствах жареного белкокота и запечённой гиены, мы наткнулись на тяжёлую железную дверь.

– Она заперта, – подвёл черту Рейчис.

– Ты можешь определить это по запаху? – спросил я.

– Нет, но кто же держит незапертой потайную дверь в самый священный храм?

– Хороший довод.

И Рейчис оказался прав. Обычно, если замок большой и тяжёлый, но относительно простой, я могу его открыть. С замками поменьше и посложнее справляется Рейчис: маленький монстр – гений по части взлома. Всё осложняется, если нам попадается большой замок с деталями слишком тяжёлыми, чтобы белкокот мог их повернуть. Именно такой замок врезают в потайную дверь храма.

– Мы могли бы просто спрятаться здесь, пока не появится другой визирь, – предложил Рейчис. – Как только он откроет дверь, мы набросимся на него и вырвем ему глотку. Я могу выдавить ему глаза, пока ты будешь отрезать уши. Может, тебе удастся ещё и выдернуть язык. Языки всегда такие мягкие, что мне трудно их вырывать.

– Или мы могли бы воспользоваться моей монетой надзиратель, – предложил я, вытаскивая её из прорези в подоле рубашки.

Рейчис недоумевающе посмотрел на меня, подёргивая усами.

– И как это поможет нам получить глазные яблоки?

– Никак, – ответил я, переворачивая монету снова и снова, подправляя угол, высоту и движение, пока не почувствовал, что «надзиратель» прикрепился к замку внутри двери. – Мы пытаемся проникнуть в священный храм, чтобы помешать Богу начать войну, помнишь?

– А, точно.

Он повесил морду, что придало ему удручённый вид. Почему-то из-за этого я почувствовал себя виноватым.

– Может, у Бога есть глазные яблоки? – предположил я.

Пушистая маленькая голова склонилась набок, когда Рейчис посмотрел вверх, кошачья верхняя губа изогнулась в крайне неприятной улыбке.

– О да…

«Предки», – выругался я про себя.

Громкий щелчок дал знать, что монета надзиратель одолела замок. Железная дверь распахнулась, приглашая нас в самое святое место во всём Берабеске, а мой деловой партнёр предвкушал перспективу съесть труп Бога.

«Когда всё успело пойти наперекосяк?»

Несмотря на свою довольно сомнительную историю и общую скудость кошелька – и не только потому, что Рейчис регулярно воровал оттуда – во время беспорядочных путешествий я посетил ряд архитектурных чудес. Например, Казаран, столицу Гитабрии, который может похвалиться восемью эффектными мостами, перекинутыми через грандиозное ущелье и соединяющими две половины города. Императорский дворец Дарома тоже не пасует, когда речь заходит о показной роскоши. Аббатство Теней с его неестественно красивыми башнями, возведёнными из мистического материала чистой Чёрной Тени, было не менее впечатляющим, пока мой отец и его отряд боевых магов не разрушили его. Но что касается неудержимого, внушающего благоговейный трепет великолепия, ни одно из этих мест не шло ни в какое сравнение со священной башней Великого Храма Махана.

– Бог ты мой, – пробормотал Рейчис, когда мы проскользнули в один из сверкающих коридоров.

– Какой именно? – спросил я. – Каждый раз, когда ты говоришь о своих Богах, их, похоже, становится всё больше.

Он посмотрел на меня так, словно мы внезапно потеряли способность понимать друг друга.

– Что? Нет, идьёт, я сказал «золотой».

Он встряхнулся, заставляя свой мех изменить цвет, чтобы сделаться под стать блестящим стенам вокруг.

– Вы всегда так много болтаете, когда собираетесь проникнуть в самый охраняемый храм на континенте? – прошипела Нифения.

– А она права, – сказал Рейчис. – Будет лучше, если ты заткнёшься, Келлен!

Я взял карту, которую дал мне Путь Горных Бурь, и снова попытался сориентироваться, глядя на маленький круглый план, изображавший данный этаж шпиля. Я понятия не имел, могу ли впредь доверять хоть чему-то на этом рисунке, но пока он казался настолько точным, насколько следовало ожидать, учитывая, что его линии основывались на слабых движениях голов пьяных слепых слуг, даже не подозревавших, что они могут раскрыть устройство храма. С другой стороны, хотя у изображённых на карте мест часто бывали перепутаны левая сторона с правой и дальняя с ближней, большинство нарисованных на ней комнат и проходов, по крайней мере, существовали.

– На каждом этаже должна быть молельня, – тихо сказал я. – Наверное, нам лучше обходить их стороной.

– Согласна, – подтвердила Нифения. – Кроме того, ты можешь напомнить белкокоту о цели нашей миссии.

Я огляделся, но Рейчис снова исчез. Я прокрался по коридору и, завернув за угол, увидел, что он царапает когтями одну из выкрашенных в золотой цвет стен в попытке извлечь как можно больше драгоценного металла.

– Что, во имя всех адов, ты делаешь?

– Тсс, – зарычал он. – Не видишь, я здесь работаю?

Бывают моменты, когда с алчностью моего мохнатого делового партнёра приходится обращаться деликатно.

– Но если мы нагрузимся золотом, как же мы понесём драгоценные камни?

– Драгоценные камни?

– Разве ты не слышал историй? Говорят, в сокровищнице шпиля хранится самая большая коллекция драгоценных камней на континенте.

Я начал загибать пальцы.

– Бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры…

– Сапфиры?

– Целые корзины сапфиров.

Рейчис перестал царапать стены, но, когда он подошёл ко мне, на его когтях сверкали золотые чешуйки.

– Эти корзины будут очень кстати, когда ты понесёшь мои драгоценности обратно в салун.

Ещё раз взглянув на карту, я попытался сообразить, который из коридоров ведёт к лестнице на верхний этаж.

Следующие несколько минут мы продвигались мучительно медленно. Сверкающие, отполированные полы под ногами сильно смахивали на золотые листы, и, хотя мы шли на цыпочках, каждый шаг отдавался в коридорах эхом и грозил привлечь храмовую стражу, патрулировавшую шпиль. К счастью, стражников было не так много, как я ожидал.

– Почему это место настолько плохо охраняется? – тихо спросила Нифения.

По её мягкому тону я понял, что она говорит в той манере, какой пыталась научить меня Фериус: так, чтобы тебя услышали только стоящие рядом и твой голос не разнёсся дальше.

– Не знаю, – ответил я и непроизвольно сжался, когда мой шёпот отразился от стен.

– У меня от этого места мурашки по коже, – просвистел Рейчис.

Айшек тихо тявкнул в знак согласия.

Я жестом велел им обоим молчать, хотя не мог поспорить с их мнением: чем дальше мы шли по роскошным коридорам, тем более причудливые контрасты обнаруживали.

Напротив больничной палаты, уставленной полками с лекарствами и хирургическими инструментами, мы увидели другую дверь, а за ней – настоящую камеру пыток, полную приспособлений, которые (как я мог только предположить) предназначались для вырывания признаний у захваченных богохульников. На одной стороне коридора – библиотека, вмещающая в себя больше книг, чем я видел во всём императорском дворце Дарома, а на другой стороне, напротив – помещение, оборудованное для ритуального уничтожения нечестивых текстов. Бесконечные противоречия шести религиозных сект Берабеска, казалось, сосуществовали в нестройной гармонии в одном-единственном храме.

Наконец, мы нашли первый пролёт лестницы и начали трудный подъём, взбираясь на этажи шпиля. Как и говорила карта в моей руке, ни одна лестница не соединяла все этажи, значит, нам предстояло пройти чуть ли не каждую часть шпиля по пути к его вершине.

Единственное, что повторялось в башне, это молельни в конце коридоров, поворачивающих вправо на вершине каждого лестничного пролёта. Потолки, расписанные созвездиями ночного неба, смотрели вниз, на паркетные полы, где вырезанные в деревянных дисках углубления для колен ожидали желающих помолиться с комфортом. Пробираясь мимо третьей из огромных молелен, мы поняли, почему храм кажется таким пустым.

– Что там делают храмовые стражники? – шёпотом спросила Нифения.

Вскоре мы осознали, что на каждом этаже происходит то же самое: молитвенные комнаты были полны десятков одетых в чёрное с серебром охранников, которым полагалось бы регулярно обходить шпиль, но вместо этого они стояли на коленях со склонёнными головами, в то время как визирь на возвышении вёл их в молитвенных песнопениях к одному из шести ликов Бога Берабеска. Вход в каждое помещение защищали крепкие железные прутья, что имело бы смысл, если бы они хотели помешать войти внутрь недозволенным личностям… Но решётки были заперты снаружи.

Я жестом велел остальным оставаться на месте, а сам прокрался за угол, к одной из молелен, и взобрался по решётке к тянущимся над комнатой деревянным балкам; открытое пространство над ними позволяло воздуху циркулировать по всему шпилю. Отсюда я мог лучше рассмотреть мужчин и женщин внизу.

Храмовая стража, как и визири, и другие святые персоны, действительно глубоко погрузились в молитву, и всё-таки что-то здесь казалось не совсем правильным. Охранники как будто нервничали – им явно было не по себе оттого, что они тут сидят. Они поворачивали головы к двери, словно обеспокоенные пустыми коридорами снаружи. Один из них начал подниматься, и визирь, ведущий молитву, прикрикнул на него. Стражник снова опустился на колени на молитвенный диск и продолжил петь.

«Зачем визири держат храмовую стражу в молельнях?» – задумался я.

Конечно, я не ожидал найти ответа, поэтому чуть не свалился с балки, когда его получил.

«Странно, не правда ли?» – раздался в моём сознании голос мальчика.

Он звучал не так, как прежде – напряжённо, тонко, словно вырывался из горла того, кто терпел страшную боль.

«Похоже, они ждут, когда ты меня убьёшь».

### Глава 48. Пытка

Крики – это было ещё не самое страшное. Пока душераздирающие вопли неумолимо влекли Нифению, Айшека, Рейчиса и меня по круговым коридорам вершины шпиля, мы шагали по спирали к тому, что ожидало нас в его центре. Мы дрожали, но не от холода, а от странного жужжания, пронизывающего воздух вокруг. Чем ближе становилась наша цель, тем сильнее стены прогибались и искривлялись, как будто камни за золотыми поверхностями содрогались от отвращения. Здесь творилось что-то ужасное. Что-то неестественное. Чёрные отметины вокруг моего левого глаза, казалось, начали пузыриться.

Мы уже приближались к центру шпиля, когда Айшек, который шёл впереди, резко повернулся и оскалил зубы, что-то рыча Нифении.

– Он хочет, чтобы мы повернули назад, – перевела она.

– Чертовски верно, – проворчал Рейчис; его шерсть сменила цвет с чёрного на серый, потом на кроваво-красный и обратно. – Я хочу выбраться отсюда.

– Возьми себя в руки, партнёр, – сказал я.

Я на собственном горьком опыте убедился, что если утешать белкокота, когда тот испуган, последствиями станут мерзкие следы укусов.

Нифения покачала головой, прижав пальцы к вискам. Татуировки на её предплечьях не мерцали, как обычно. Вместо этого знаки блестели, будто металлические чернила медленно превращались в жидкость.

– Меня тошнит, Келлен.

Я и сам чувствовал себя неважно, но мне было далеко не так плохо, как ей. Странно. Обычно меня тошнит первым.

«У нас с тобой есть нечто общее, – произнёс голос в моей голове, даже когда крики мальчика эхом неслись в нашу сторону по коридору. – То, что делает это менее… незнакомым для твоих ощущений».

«Что же?» – молча спросил я.

Я решил, что раз Бог может вложить свои мысли в мою голову, он может услышать и мои.

«Иди и посмотри».

Я заставил себя двинуться вперёд. Остальные стиснули зубы и последовали за мной. Вскоре мы добрались до конца извилистого коридора и обнаружили, что прячемся прямо у открытой двери, заглядывая в массивную круглую комнату футов пятидесяти в поперечнике. От пола до потолка свисали яркие драпировки, изображавшие флору и фауну пустыни. Повсюду валялись всевозможные игрушки: обычные мягкие, какие дают младенцам в колыбелях, сложные заводные механизмы, подходящие для детей гораздо более старшего возраста. Тут были и игры: расписные доски с резными деревянными фигурами, изображавшими солдат и осадные машины. В углу стоял маленький ученический столик, сплошь заваленный пачками грубой бумаги, испещрённой чернильными пометками и зачёркнутыми словами.

Образ спальни богатого ребёнка вдребезги разбивала каменная глыба высотой по пояс в середине комнаты. Шесть визирей в богато украшенных парчовых одеждах стояли над лежащим на ней связанным мальчиком, чья тёмная кожа стала пепельной от боли. Слепые слуги асабли протягивали визирям книги в кожаных переплётах, и те снова и снова сверялись с текстами, прежде чем начертать на руках и ногах мальчика сигилы перьями с заострёнными бронзовыми наконечниками. Каждый росчерк пера оставлял на теле мальчика ярко-красный след, борозды заполнялись чернильными линиями, такими чистыми и безжалостными в своей черноте, что я невольно прошептал вслух:

– Чёрная Тень.

У меня перехватило дыхание, когда я начал перебирать трюки и тактику, ища линии атаки и уловки, которые мне понадобятся, чтобы остановить визирей. Нифения оттащила меня в сторону, прежде чем кто-нибудь из визирей успел оглянуться на дверь и увидеть меня.

– Келлен, подожди, – прошептала она.

Она зря шептала: крики мальчика и пение визирей заглушили бы даже шум вторжения армии.

– Ты не можешь с ними сражаться.

Я не совсем понял смысл её слов. Мальчик, привязанный к столу… Это было всё равно что наблюдать за самим собой три года назад, когда отец и мать капали расплавленные чернила на мои предплечья, навсегда запечатлевая на них контрсигилы, лишавшие меня доступа к магии, – главного дела моего народа.

– О чём ты? – тихо спросил я. – Когда мы сражались с монахами в Аббатстве Теней, у нас было ещё меньше шансов победить.

– Видишь золотые узоры на рукавах их мантий?

Я кивнул. Узоры были невероятно замысловатыми, почти как спиральные линии письма на языке, который я не мог распознать. Требовалась прорва времени и трудов, чтобы вышить такую одежду.

– На одежде обычных визирей нет ничего подобного, – продолжала Нифения. – И даже на воинском облачении правоверных. Эти люди – арканисты.

– И что теперь? – спросил Рейчис, прижав уши.

Я никогда особо не изучал теократию Берабеска, разве что искал способы обойти её. По выражению моего лица Нифения осознала, что я понятия не имею, о чём она говорит.

– Арканисты, – повторила она, поморщившись от фантомной боли, которую причиняло ей это место. Потом объяснила: – Помнишь, пару лет назад мы сражались в пустыне с отрядом правоверных? С теми, кто мог с помощью своей крови создавать мистические щиты? Эти способности запечатлены на них арканистами.

– Значит, они амулетчики, как и ты, только могут вживлять чары в людей?

– Полагаю, да, но я далеко не так сильна. Сомневаюсь, что даже лорд-маг сможет противостоять арканисту.

За последние несколько лет я потратил уйму времени, разрабатывая планы, как победить бесчисленное множество людей, которые хотели меня убить. Но я не знал, как сражаться с шестью людьми, такими же могущественными, как лорд-маг… Не знал главным образом потому, что подобный подвиг невозможен.

«Прислушайся к предостережению своей подруги, – сказал голос в моей голове. – Если вы вмешаетесь в их дела, арканисты уничтожат тебя и твоих спутников так, что ваши души будут выть от муки ещё долгое время после того, как остынут ваши тела».

«Так же, как они поступают с тобой?» – спросил я.

«Это не одно и то же. Боль сильна, да, но такие жертвы необходимы».

«Зачем?»

Из глотки мальчика вырвался ещё один крик.

«Так, Келлен из племени джен-теп, создаётся Бог».

### Глава 49. Ритуал

Мы притаились в тени, как трусы, и ждали, а они пытали мальчика ещё час. Нифения не осмелилась использовать ни один из своих талисманов, чтобы скрыть наше присутствие: она опасалась, что арканисты почувствуют магию джен-теп. Их мистицизм отличался от мистицизма моего народа, и их способности были начертаны на их коже точно так же, как они вырезали чудеса на плоти мальчика, которого превращали в Бога.

«Почти как Проклятие», – подумал я, так сжав кулаки, что ногти впились в ладони.

– В этом есть что-то странное, – прошептала Нифения. – Со времён зарождения теократии Берабеска ходили слухи о тайных приёмах арканистов, но ни в одной истории не говорится о том, что они работают с Чёрной Тенью.

Пение резко оборвалось. Крики ещё некоторое время не смолкали. Несколько тяжёлых ударов закрывающихся книг в кожаных переплётах сопровождались мягкими, почти нежными словами, сказанными арканистами мальчику, пока они расстёгивали ремни, удерживающие его на столе. Когда они, наконец, начали выходить из комнаты, я испугался, что нас заметят в тени, но, судя по сутулости плеч и шаркающим ногам, арканисты были в полном изнеможении, которое скрыло нас так же надёжно, как любые маскирующие чары.

Вскоре шестеро арканистов и их слепые слуги прошли мимо, так и не заметив нас.

Наученный опытом, я подождал ещё на тот случай, если кто-нибудь вернётся, но из комнаты донёсся измученный, ломкий голос:

– Не бойтесь. Они не вернутся ещё много часов.

Я поднялся из своего укрытия. Прежде чем войти в комнату, тщательно и методично размотал древнюю верёвку Бича с правой руки, затем вынул из ветхого войлочного мешочка в кармане грубо вырезанные кости, которые дала мне Эмельда. У Нифении уже были наготове два амулета: ящик с запертой в нём грозой и пара крошечных механических паучков.

Рейчис и Айшек демонстрировали зубы и когти, а также своё отношение к происходящему.

– На пол, голокожий! – прорычал Рейчис, прыгнув в комнату. Его мех сделался иссиня-чёрным с красными полосами.

Айшек быстро последовал за ним, подражая словам Рейчиса; вырываясь из пасти гиены, они пугали ещё больше.

Вид Бога застал меня врасплох. Он был всего лишь мальчишкой, иначе не скажешь. Одного роста со мной, хотя вес его вряд ли равнялся хотя бы половине моего. Он был не просто худым… Он был растянутым. Он выглядел так, словно кто-то прибавил ему года, вытянув конечности на дыбе, пока всё тело не сдалось, выдав много лет жизни всего за несколько часов. Но при виде Рейчиса и Айшека он засмеялся радостно, как любой ребёнок.

– Они красивые!

Его невинное веселье так не вязалось с рядами чёрных знаков, начертанных на его торсе, что я ещё крепче сжал кости. Поймав мой пристальный взгляд, мальчик смущённо замолчал. Неуклюже, с явным усилием он натянул простую белую робу на своё всё ещё кровоточащее тело.

Я решил, что лучше начать с чего-нибудь простого.

– Сколько тебе лет?

– Точно не знаю, – ответил он.

Нифения подошла ближе, вглядываясь в его одежду, сквозь которую уже просачивалась кровь.

– Ты знаешь, когда родился?

– Почти год назад, – ответил он, но тут же передумал. – Хотя, возможно, с началом мира.

– Тебе придётся выбрать что-нибудь одно, – сказал я.

Слабая, почти извиняющая улыбка появилась на его усталом лице.

– Потому что, если я ребёнок, попавший в ловушку чужих махинаций, ты откажешься меня убить, несмотря на последствия, которые моё существование принесёт миру.

Он перевёл взгляд на мой сжатый кулак.

– Но если я воистину Бог, ты бросишь кости, сделанные моим народом из срубленного первого дерева баоджара, чем свяжешь меня, а затем обернёшь вокруг моей шеи Бич, сделанный из его коры, и без колебаний меня задушишь.

Он покачал головой.

– Нет, друг мой, я не освобожу тебя так легко от бремени твоей совести. Кроме того, разве королева, которой ты служишь, не претендует на то, что она одновременно двенадцатилетняя девочка и воплощение двухтысячелетней королевской линии своего народа? Почему для неё такой парадокс допустим, а для меня нет?

Рейчис поднял на меня глаза.

– Ну не знаю, Бог этот парень или нет, но он уже приводит меня в убийственное настроение. Может, просто задушим его и покончим с этим?

– Есть и третий вариант, – сказал я, продолжая осторожно сжимать кости и Бич и подходя к мальчику. Бог выглядел всего лишь болезненным, измождённым парнишкой, неспособным причинить кому-либо вред, но это меня не обмануло. – Ты мог бы исцелить моего друга и пообещать покинуть храм, пойти туда, куда идут Боги, которые не вмешиваются в человеческие дела. Сделай это, и будем считать, что мы квиты.

Казалось, моё предложение позабавило его, хотя я заметил, что он отступил назад.

– Ты начинаешь с Пути Воды, не так ли?

Он показал на маленький письменный стол, заваленный книгами и исписанными листками бумаги.

– Мои слуги требуют, чтобы я много читал о делах этого мира. Самыми занимательными мне кажутся аргоси.

– Зачем Богу книги, чтобы что-нибудь узнать? – спросила Нифения.

– А почему бы и нет? – ответил мальчишка.

– Если тебе известны Пути Аргоси, – начал я, крепче сжимая рукоять Бича, – тебе известно, что, когда Путь Воды терпит неудачу, вскоре мы переходим к Пути Грома. Поэтому предлагаю заключить сделку.

Мальчик пытался скрыть свой страх, но я видел: он искренне боится того, что я могу сделать.

– Твой друг… – сказал он. – Судя по твоим угрозам, её жизнь для тебя куда важнее, чем жизни всех остальных, кто может погибнуть, если начнётся война. Кто этот образец добродетели, о котором ты говоришь?

– Её зовут Фериус Перфекс, – ответил я более злобно, чем намеревался, потому что не был уверен, не потешается ли надо мной мальчик. – Пока мы здесь с тобой стоим, одно из твоих так называемых чудес убивает её!

Он смутился.

– Такое подлое заклинание вряд ли можно назвать чудом.

– Проклятие, – объяснила Нифения. – Банда твоих правоверных наслала на неё Проклятие.

– А, – сказал Бог, – теперь я понимаю, хотя мы называем ритуал по-другому. Для нас это форма посвящения, предназначенная для…

Я перебил:

– Мне всё равно, как вы это называете. Ты можешь положить ему конец или нет?

– Думаю, способ есть, – ответил он. – Да, я могу спасти жизнь Фериус Перфекс, вернее, мы можем спасти её жизнь.

– Как?

Он показал на Бич в моей правой руке.

– Тебе нужно всего лишь обмотать его вокруг моей шеи, очень туго скрутить и держать, пока я не задохнусь.

– Убить тебя – единственный выход?

Он кивнул. Длинные, неестественно тонкие пальцы потянулись к вороту робы, обнажив верхнюю часть меток, вырезанных на его коже.

– То, что ты называешь Проклятием, не одно из моих чудес, хотя его сила исходит от меня, как моя исходит от священных слов на моей плоти. Я, так сказать, и сосуд, и вино.

– Так вот что значит быть Богом? – спросила Нифения. – Быть всего лишь… собранием чудесных событий?

Он пожал плечами, как будто его не тревожило такое противоречие, но я понял, что этот жест – мальчишеская уклончивость.

– Он не знает, – сказал я. Вспомнив его вчерашние слова, я решил выложить свои размышления. – Его помощники говорят ему, что он Бог, но у него нет ни воспоминаний, ни представления о том, как он им стал. Его учат теологии Берабеска, говорят ему, во что верить, но он чувствует: чего-то недостаёт. Вот почему он заговорил со мной, чужаком. Он думает, что странная связь между нами может раскрыть правду о том, кем или чем он является.

Моё внимание привлекло то, чего я раньше не замечал: в дальнем углу комнаты на деревянном полу стоял единственный молитвенный диск около фута в диаметре. Заметив его, я засмеялся.

– Почему ты смеёшься? – спросил мальчик.

Я показал на деревянный диск для преклонения колен.

– Кому ты молишься?

– Я молюсь о ниспослании мудрости.

– Да, но кто её ниспошлёт?

Он обдумал мой вопрос, а после отошёл в другой угол, где стояли два стула и небольшой шестиугольный стол с доской шуджан со всеми фигурками.

– Сыграешь со мной?

Безобидная просьба, но я стал отчётливо ощущать Бич в своей руке. Он завибрировал, как хвост гремучей змеи, почти умоляя меня первым нанести удар. Поведение «беспомощного ребёнка, попавшего в беду» действовало прекрасно, но само существование этого парня угрожало целому континенту, не говоря уж о Фериус.

«Если я сделаю это сейчас, – подумал я, чувствуя странную успокаивающую шероховатость верёвки в руке, – если я только… забудусь на мгновение и сделаю работу, ради которой меня послали, всё будет кончено. Вся неразбериха, опасность того, что армии будут истреблять друг друга на поле боя, страх за судьбу королевы, если победит не та сторона, неуверенность в том, что случится с берабесками, если они проиграют. Фериус слабеет с каждым днём. Она будет слабеть до тех пор, пока, как и моя мать, просто не… остановится».

– Что ты делаешь? – спросил мальчик.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы сформулировать ответ.

– Молюсь о ниспослании мудрости, наверное.

Он снова показал на два стула. Не зная, как поступить, я посмотрел на Нифению, но та уже уткнулась в одну из книг, которые асабли держали для своих арканистов. Айшек и Рейчис обнюхивали комнату, вероятно, в поисках добычи.

«Может быть, Нифения найдёт в одной из книг способ остановить Проклятие», – подумал я.

Положив Бич и кости на пол в нескольких футах от стола, я сел на один из стульев. Бог занял другой.

– Ты сказал, что только что молился. Можно узнать, кому?

– Понятия не имею. Полагаю, никому. Я не очень религиозен.

Мальчик наклонился над доской шуджана и заговорщически прошептал:

– Я тоже.

Я ничего не ответил, и он, откинувшись назад, спросил:

– Разве это не смешно? Я пытался пошутить.

– Скажи ему, что шутка так себе, – проворчал Рейчис. Белкокот обнюхивал в комнате все, кроме Бога Берабеска. – И спроси, где он хранит свои сапфиры.

– Что сказал твой белкокот? – спросил мальчик.

– Разве ты не знаешь? – подала голос Нифения, оторвавшись от очередного тома в кожаном переплёте. – Предполагается, что ты шестиликий Бог Берабеска. Ты мысленно общался с Келленом. Разве божество не может читать умы простых смертных?

– Я… – мальчик замялся, смущённо нахмурив брови. – Я не знаю точно, как всё это работает.

– Как работает что? – спросил я.

«Это, – ответил он в моей голове. – Это не одно из моих чудес».

– Ты ещё с кем-нибудь разговариваешь подобным образом? – спросил я.

– Только ещё с одним.

– С кем?

Он нахмурил юный лоб.

– Я не уверен. Он… советует мне.

– Как визирь?

Мальчик рассмеялся.

– О, мои визири тоже мне советуют. Советуют, когда просыпаться, когда спать. Они говорят мне, что есть и пить, какие лекарства принимать, какими бы противными ни были снадобья…

– Лекарства? Зачем Богу лекарства?

Он уклонился от ответа.

– Давайте вернёмся к нашей предыдущей загадке. Ты спросил, кому молится Бог, а я спросил, кому ты молился, когда искал мудрости.

– Да, но я вообще-то не искал ответа извне.

– Потому что каким бы ни был ответ, он ожидает внутри тебя, да?

Я кивнул.

Он раскинул руки.

– Тогда, возможно, то же самое происходит и со мной. Мудрость, которую я ищу, Бог, которому я молюсь, – он постучал себя по груди, – ждёт здесь.

Айшек оглянулся и дважды гавкнул. Рейчис хмыкнул в знак согласия.

– Гиена говорит, что если парень в ближайшее время не прекратит свою философскую болтовню, ему оторвут голову.

Я решил не передавать эту информацию Богу.

– Почему я здесь? – спросил я. Прежде чем он успел заговорить, я поднял руку. – Больше никаких умных увёрток. Больше никаких метафизических высказываний. Только простая истина.

В кои-то веки он дал прямой ответ, хотя не тот, который бы меня успокоил.

– Мне нужно, чтобы ты помог мне решить, Бог ли я. А если Бог, лучше мне жить или умереть.

– И каким именно образом мы должны это решить?

Он показал на чёрные линии вокруг моего левого глаза.

– Твои отметины. В них есть смысл, не так ли?

Я собирался пошутить, что они означают – всем людям и их собакам разрешено нападать на меня без повода… Но наконец-то понял, почему я здесь.

– Энигматизм, – выдохнул я. – Способность Чёрной Тени заглядывать в чужие тайны. Вот почему ты хотел, чтобы я пришёл. Вот почему ты до сих пор не уничтожил меня – потому что я энигматист.

Он ничего не сказал, но к тому времени я уже не нуждался в ответе.

– Ты веришь, что благодаря Чёрной Тени я смогу заглянуть в тебя и понять, действительно ли ты Бог!

– Ты сможешь это сделать? – спросила Нифения, отрываясь от очередной книги. – Как оно работает?

– Я… Это сложно. Я не могу включать и выключать энигматизм, как светящийся стеклянный фонарь. Способность требует найти в точности те вопросы, которые нужно задать.

Мальчик показал на разделявшую нас доску шуджан.

– Я обнаружил, что хорошая игра в шуджан всегда порождает множество увлекательных вопросов. Может, сыграем?

### Глава 50. Игра

Я и не осознавал, как сильно скучал по играм в шуджан с Келишем по дороге в столицу Берабеска, пока не обнаружил, что играю против Бога.

– Я считаю, что в шуджане есть ритм, который освобождает разум, – сказал он, двигая одну из фигур. – Хотя число потенциальных ходов математически ограничено, их всё равно так много, что возникает ощущение, будто возможно всё.

В том варианте шуджана, в который мы играли, каждый из нас контролировал одну из шести сторон доски. Любой мог играть фигурами других четырёх сторон, но, поскольку за один ход допускалось перемещать всего одну фигуру, а противник во время своего следующего хода мог отменить ваш, разумнее было сосредоточиться на собственных армиях. Мы договорились, что с каждым ходом имеем право задавать друг другу вопросы.

– Как тебя зовут? – спросил я, двигая вперёд верблюда.

Хоть и не самый насущный, этот вопрос показался мне разумным началом.

– Воин, – ответил он и добавил: – Садовник. Часовщик, кающийся грешник, це…

– Твоё настоящее имя.

– Понятия не имею. Все в храме называют меня Богом.

– Ты упомянул другой голос, который слышишь в своей голове. Кто он такой? Как он тебя называет?

– Сейчас не твоя очередь.

Мальчик двинул лучника.

– А как ты бы хотел меня называть?

Хотя вопрос казался праздным, у меня возникло странное ощущение, что он своего рода проверка.

«Я никак не хочу тебя так называть, – подумал я. – Я не хочу, чтобы ты существовал. Я не хочу, чтобы где-то были Боги, которые сидят, выбирая судьбы других. Какое право имеет Бог решать мою судьбу?»

– И всё же, – громко сказал мальчик в ответ на мои невысказанные слова, – теперь Бог просит тебя выбрать его судьбу.

Он откинулся на спинку стула.

– Ты так и не ответил на мой вопрос.

Я уставился на доску, обдумывая следующий ход. Мальчик ошибался, думая, что в игре допустимо почти бесконечное количество ходов. Сперва так и есть, но стоит вам сделать первый гамбит, вы начинаете путь, который допускает всё меньше и меньше вариантов, пока, наконец, не остаётся только один.

– Шуджан, – сказал я наконец. – Я хотел бы называть тебя Шуджан.

Улыбка осветила его лицо.

– Шуджан! Да! Мне нравится!

Он потянулся через игровое поле и взял меня за руку.

– Спасибо, Келлен!

Он казался таким довольным, что мне стало неловко, как будто мне полагалось сделать что-то, чтобы скрепить его счастье. Я повернул ладонь так, чтобы теперь мы пожимали друг другу руки, и сказал:

– Приятно познакомиться, Шуджан.

Он тоже энергично потряс мне руку.

– Приятно познакомиться, Келлен!

Потом он убрал руку, и всё его веселье исчезло.

– Твоя очередь задавать вопрос.

– Вчера ты вызвал дождь, – сказал я, снова передвигая верблюда. Обычная стратегия шуджана заключается в том, чтобы ввести в игру как можно больше своих фигур, чтобы окружить противника, но пока я не был к такому готов. – А что ещё ты можешь?

– Когда я был всего лишь младенцем в пелёнках и визири показали меня моему народу с балкона этого шпиля, я обрушил ливень, благодаря которому из засушливых земель вокруг города поднялись сотни тысяч цветов. В следующий раз я явился всем, кто наблюдал за движением солнца и звёзд. Однажды я заставил смолкнуть все звуки в этих краях, от рёва ветра до трепета крыльев бабочек, чтобы все познали момент чистого, безмолвного размышления. Я исцелял больных и заставлял заклятых врагов молить друг друга о прощении.

Пять чудес, каждое из которых соответствовало одному из шести ликов Бога Берабеска: садовник, часовщик, отшельник, целитель, кающийся. Остался только один лик: воин.

«Он сказал, что Проклятие не одно из его чудес, так которое же шестое?»

Тут я понял: ответ очевиден.

«Чудо, которое арканисты всё ещё пишут на его плоти. Чудо, которое объединит секты Берабеска в единую армию, что промарширует по всему континенту».

Я отогнал эту мысль в надежде скрыть её от мальчика, сидящего напротив.

– Как ты узнал, что способен творить такие чудеса? – спросил я.

Шуджан покачал головой. Не моя очередь. Передвинув одну из колесниц на две клетки, он спросил:

– Какова бы ни была моя истинная суть, ты считаешь меня угрозой всему, что любишь. Почему ты не убил меня?

– Потому что я…

Я не договорил. Я и вправду не знал наверняка, что меня сдерживало. Я убивал раньше и по менее благородным причинам, чем предотвращение войны. Хоть Шуджан и выглядел невинным, в своей жизни я достаточно пострадал от иллюзий, чтобы не доверять такой наивной точке зрения. Кто знает, может, он демон, маскирующийся под мальчика. Почему бы мне просто не намотать ему на шею Бич Баоджары и не заняться делом, за которым меня послали?

– Я не люблю, когда меня контролируют, – сказал я наконец. – А убить тебя, не зная правды, – это слишком смахивает на…

– Акт подчинения? – предположил он.

Я молча кивнул.

– Интересно, – сказал он. – Возможно, мы к чему-то приближаемся.

– Не вижу, каким образом.

– Двигай следующую фигуру.

Я посмотрел на доску. Игра была ещё в самом начале, но он допустил ошибку с колесницей. В шуджане колесницу нельзя убрать с доски, но на неё можно «водрузить». Я поставил на неё своего орла. Теперь, хотя орёл не мог атаковать, он мог двигаться вместе с колесницей и его нельзя было убрать ни одной из фигур мальчика.

Да, если подумать, это довольно странная игра.

– Откуда ты знаешь, что именно способен сделать? – спросил я. – Дождь, исцеления?

– Это запечатлено в метках, – сказала Нифения, подтверждая мои прежние подозрения. Она принесла одну из книг в кожаном переплёте. – Арканисты в буквальном смысле слова вписывают чудеса в его плоть.

– Как заклинания?

Она покачала головой.

– Нет такого заклинания джен-теп, которое могло бы творить то, что творил он. Слишком велик размах. Законы физики просто не работают подобным образом, поэтому я не могу понять, как такое возможно.

– Чёрная Тень, – внезапно сказал я, инстинктивно притрагиваясь к извилистым линиям на своём лице. – Когда я был в Аббатстве Теней, там говорили, что Чёрная Тень создаёт своего рода проход в другие эфирные грани, где управляющие материей, энергией и жизнью законы работают по-другому, позволяя альтернативным правилам мгновенно просачиваться в нашу Вселенную.

– Но чтобы управлять ими, всё равно нужна воля, – сказала Нифения и показала на Шуджана. – Он был всего лишь младенцем, когда совершил своё первое чудо. Не мог он сделать такое сам.

– Как ты решаешь, когда нужно явить свои чудеса? – спросил я.

Шуджан пристально смотрел на игру, имя которой я ему дал.

– Есть… другой голос, который говорит в моём сознании. Когда визири выводят меня, чтобы поставить перед моим народом, голос помогает извлечь мои дары, чтобы я мог наградить ими других.

Ответ, хоть и достаточно ясный, дьявольски меня разозлил.

– Это ничего не объясняет. Как ты вообще можешь знать, что именно ты…

Он резко передвинул другую фигуру, на сей раз деревянного визиря, отсекая и мои собственные фигуры, и мой вопрос.

– Ты утверждаешь, что не любишь, когда тебя контролируют. Но можешь ли ты сказать мне, что значит быть свободным?

Я снял своего орла с колесницы и взял его визиря.

– Делать собственный выбор, свободный от влияния других.

Его лучник сел на колесницу. Я совершил дилетантскую ошибку. Ни одна фигура не может атаковать с колесницы, кроме лучника, но лучники способны сесть только на колесницу, оставленную другим игроком, а я её только что оставил.

– Ты не свободен, – сказал Шуджан. – На каждое твоё решение влияет Чёрная Тень вокруг глаза, ограничения, наложенные на тебя смертностью, необходимость остаться в живых.

– Последнее не слишком-то на него влияет, – проворчал Рейчис. Похоже, он рылся в ящике с нижним бельём.

«Он обязательно должен смущать меня перед Богом?»

– Раз уж ты не задал вопрос, – сказал я, выводя вперёд второго своего орла, – почему бы тебе не объяснить, зачем Богу тот, кто может рассказать о его способностях? Разве тебе не положено знать, кто ты?

Вместо ответа мальчик встал и ушёл в отдельную часть комнаты, предназначенную для занятий. Вернувшись, он положил на середину доски между нами шесть тяжёлых книг, разбросав резные деревянные фигуры и внезапно положив конец игре.

– Это кодексы моего народа, все наши священные тексты. Найди мне, пожалуйста, место, где сказано, что Бог должен быть всезнающим.

Я сидел и смотрел на фолианты в кожаных переплётах, по одному на каждое из предполагаемых ликов Бога Берабеска. Воин. Садовник. Часовщик. Отшельник. Целитель. Кающийся грешник. Фериус намекала, что аргоси имеют какое-то отношение к этим различным ипостасям, породив шесть отдельных религиозных традиций, которые не позволили бы Берабеску объединиться под одним теологическим знаменем. Но её история звучала не совсем правдоподобно – аргоси были не из тех, кто подобным образом манипулирует культурами. Вероятнее всего, большинство отдельных интерпретаций существовали в виде устных преданий, а аргоси просто позаботились о том, чтобы все шесть были записаны, дабы какое-нибудь одно не уничтожило все остальные.

Щёлк.

Не то чтобы звук, но предательское пощипывание кожи вокруг левого глаза: метки моей Чёрной Тени начали поворачиваться.

Открываться.

– Ты не был честен со мной, Шуджан, – сказал я мальчику.

– Да?

Его колебания усилили мою уверенность. Я почувствовал, как повернулось второе кольцо меток Чёрной Тени.

– Ты сказал, что не уверен, Бог ли ты.

– Я не уверен.

– Думаю, ты действительно веришь, что ты – Бог… Ты просто не уверен, который именно.

Я почувствовал, как поворачивается третье извивающееся кольцо меток Чёрной Тени. Энигматизм, которым бабушка связала меня в детстве, проклятие, превратившее меня в преследуемого повсюду изгоя и никогда не отвечавшее на мои вопросы, пока я не находил нужного, открылся.

Доска между нами росла, выходила за стены шпиля, за территорию храма и города. Мы с Шуджаном перестали существовать, превратившись в бесплотных наблюдателей. Там, на шестиугольных полях под нами армии маршировали скорее от доски, чем к её центру, каждая под предводительством самого Шуджана. Только… он уже не был тем самым мальчиком.

С одной стороны он шагал с пылающим мечом в руке, воины приветствовали его, когда он вёл их к победе. За ними оставались трупы зверски убитых чужеземцев.

На другой стороне он нёс мешок с семенами, его последователи сажали их по всей Земле, выращивая новые культуры, и их успех заставлял другие народы присоединяться к ним в обмен на ресурсы, необходимые для выживания.

Ещё один Шуджан, на этот раз кающийся грешник, вёл свой народ в тихой молитве. Они жили простой жизнью, не искали великих завоеваний, просто надеялись оправдать своё существование благочестием.

Я наблюдал, как один Бог за другим ведут народ Берабеска, каждый в разных направлениях, к разным жизням, влиявшим на жизнь всех остальных на континенте.

– Покажи мне, – взмолился мальчик, всё ещё находившийся в комнате в шпиле. – Покажи, какой путь должны избрать мои люди, чтобы я знал, каким Богом я должен для них быть.

Но ответа не было… хорошего ответа. Воин завоевал территорию ценой жизни собственного народа. Часовщик строил грандиозные планы процветания и господства на континенте, но его народ становился ленивым, полагающимся на труд других. Садовник, кающийся грешник… Каждый из них давал ответ, но ни один ответ не был полным.

Затем я почувствовал, как видение рассеялось, как метки Чёрной Тени вокруг моего глаза начали разматываться, пока не застыли, вернув меня в ту комнату, в которой я сидел несколько мгновений назад… Только теперь Нифения, Рейчис и Айшек лежали на полу, а из их шей торчали крошечные дротики.

– Я могу точно тебе сказать, какой Бог нужен миру, – сказала Ториан Либри, держа в одной руке духовую трубку, а в другой – Бич, который незаметно забрала у меня. – Мёртвый.

### Глава 51. Простофиля

Ториан что-то говорила – о том, чтобы я отошёл в сторону и дал ей закончить работу; о том, что она с самого начала знала: это дело нельзя доверять мне. Но я мало что мог разобрать. Мои глаза были прикованы к Нифении и Айшеку, лежащим без сознания на полу, и к Рейчису: он совсем не двигался, и я с отчаянием высматривал, дышит ли он, в то же время размышляя, что я буду делать, если он умер. С ядом сложно работать. Дозы, способной вырубить взрослую женщину или даже гиену, более чем достаточно, чтобы убить белкокота.

– Ты рычишь на меня, картёжник? – спросила Ториан.

Она подняла трубку, чтобы я мог её увидеть.

– Никогда особо не ценила это как оружие для убийства, но начинаю ценить за возможность избавиться от нежелательных свидетелей. У меня есть дротик лично для тебя, если ты предпочитаешь не наблюдать.

– Минуточку, пожалуйста, – ответил я, всё ещё наблюдая за Рейчисом.

«Вот так, – подумал я, внезапно снова обретя способность дышать, когда увидел, как его бок чуть приподнялся, а потом снова опал. – Он жив!»

– Я была осторожна с дозировкой, – сказала Ториан. Очевидно, она знала меня достаточно хорошо, чтобы догадаться, почему я так волнуюсь. Из-за этого её предательство причиняло ещё большую боль.

– Это ты убила визиря, – сказал я. – Ты привела стражников к салуну путешественников, чтобы они арестовали первого же вышедшего оттуда чужеземца, зная, что им буду я.

– Ладно, не кипятись, картёжник. Я знала, что ты скоро стряхнёшь их с хвоста. – Она подняла Бич. – Мне нужно было, чтобы ты принёс его мне, помнишь?

Шуджан, сидевший напротив меня, удержал мой взгляд.

«Возможно, это и есть тот ответ, который мы оба искали, – молча сказал он мне. – Возможно, мы оба всё время были свободны, потому что ни одно из наших решений не имело особого значения».

Я поднялся на ноги и повернулся лицом к Ториан. Она покачала головой и снова показала мне духовую трубку.

– Я бы не советовала подходить ближе. Думаю, я слишком долго держала последний дротик в яде, а мне известно, как ты ненавидишь, когда я тебя травлю.

Я подождал несколько секунд, пытаясь выяснить, что могу предпринять, по её взгляду, позе, по её сжатым челюстям. Хотя Ториан трудно понять. Она так гордо носит мантию бессердечного, бесцеремонного палача – безжалостного агента империи, – но под мантией всегда скрывается ещё что-то. Теперь это «что-то» мелькало на её лице. Страх? Неуверенность?

– Не надо, – произнесла она. Внезапный румянец гнева залил её щёки.

– Что не надо?

– Не смотри на меня так, этим своим взглядом аргоси, как будто я некая загадка, которую ты должен решить с помощью арта превис, или арта тако, или как там они называются.

У меня имелся целый ряд ответов, некоторые – остроумные и обезоруживающие, некоторые – возмущённые. Я позволил всем им проплыть мимо. Первый урок, который Фериус преподала мне об арта локвит, красноречии, заключался в том, что разговор – это музыка, и иногда лучше позволить партнёру быть нотами, а себе – паузами.

– Королева собирает армию на южной границе, ты в курсе? – спросила Ториан с оттенком горечи в голосе. – Двенадцатилетняя девочка в красивых доспехах, которые абсолютно ей не помогут, когда её захватят берабески. Но она настаивала, что должна быть там. Говорила какую-то чушь о том, что монархи не имеют права посылать армии на смерть, если не пойдут вместе с ними в пропасть.

Я ощутил укол вины и под ложечкой ещё что-то, более твёрдое, более холодное. Услышанное меня не удивило: Джиневра на каждом шагу показывала, что она именно такая правительница – из тех, кто хочет заслужить любовь своего народа. Из тех, кто чаще всего умирают, пытаясь её заслужить.

– Но вот ты здесь, попиваешь чаёк с врагом, без сомнения, погрузившись во всевозможные глубокие философские дискуссии о тонкостях религии. Рассуждая, размышляя, выискивая какой-то великий путь, который возникнет перед тобой и освободит тебя от необходимости сделать то, что надо сделать.

Я ничего не ответил, просто ждал, пока она доберётся до сути своей речи. Наконец, слова вырвались наружу, но не в потоке слёз, а с печалью и смущением девочки вдвое моложе Ториан:

– Ты убил моего отца, Келлен.

Я не спрашивал, кто ей рассказал. Эмельда. Другой Шептун. Может, кто-нибудь ещё. Теперь это уже не имело значения.

– Прости меня, – сказал я, но не потому, что мои слова могли принести какую-то пользу, а потому, что чувствовал вину.

Джед Колфакс терроризировал меня, натравил на меня белого связывателя, довёл моё и без того жалкое существование до грани полного и необратимого отчаяния, но сделал всё это ради того, чтобы защитить королеву. Мне следовало бы догадаться, что его дочь замешана из того же теста.

– Ты подстрелила Фериус, чтобы помешать ей поехать со мной, – сказал я.

– Я могла бы её убить. Это было бы честной сделкой, как думаешь? Видит Бог, миру лучше иметь на одну аргоси меньше, но я сдержалась и просто ранила её, чтобы она не лезла. Мне хотелось верить, что если бы ты был один, если бы я дала тебе такой шанс, ты поступил бы правильно.

«Правильно».

Предки, я почти так же устал от того, что люди велят мне поступать правильно, как и от своих попыток понять, что именно будет правильно. Но больше всего я устал слушать, как люди лгут самим себе.

– Ты не убила Фериус потому, что иначе тебе пришлось бы признаться: все твои разговоры о долге и верности – такое же барахло, каким люди вроде твоей матери кормят мир, чтобы оправдать свои поступки.

Возмущение на лице Ториан стало таким жёстким, как будто его начертали арканисты.

– Ты напыщенный ублюдок. Какое право ты имеешь меня судить? Ты же изгой! Шулер! Вся твоя жизнь – одурачивание людей!

– Ты кое-что упустила, – сказал я. – Ты забыла, что я ещё и убийца?

На секунду мне показалось, что я переборщил и она просто плюнет в меня дротиком, положив всему конец. А мне нужно было разозлить её так, чтобы ей стало недостаточно просто вырубить меня.

– Считаешь себя очень умным, не так ли? – спросила она. – Меткий маг, Чёрная Тень, аргоси, видящий насквозь чужой обман? Ты самый слепой из всех людей, Келлен! Настолько уверенный, кому доверять, а в ком сомневаться, что не смог бы заметить явный обман, даже если бы ложь была написана простыми чёрными чернилами.

Я повернулся к Шуджану, но тот выглядел таким же растерянным, как и я. Мой арта локвит уловил две фразы в маленькой тираде Ториан, и они снова и снова крутились у меня в голове: «кому доверять… ложь была написана простыми чёрными чернилами».

Слово «доверять» было полно горечи. Почему?

«Она обижена на того, кому я доверяю», – подумал я.

Ложь, написанная простыми чёрными чернилами. Она могла иметь в виду метки Шуджана, но я в этом сомневался. У Ториан не было причин считать, что его метки – какая-то уловка. Моя Чёрная Тень? Нет, Ториан знала, что тень настоящая. Кроме того, кто бы захотел подделать такое…

«Нет, пожалуйста, только не она!»

Ториан улыбнулась так, словно только что победила меня на дуэли.

– Королева, – прошептал я, надеясь, что мои подозрения неоправданны, но внезапно преисполнившись уверенности, что они справедливы.

Год назад, после попытки переворота, который чуть её не низверг, Джиневра привела меня в тронный зал дворца. Я готовился навсегда покинуть Даром, желая уйти от придворных интриг и бесконечной вереницы могущественных аристократов, желавших моей смерти. Королева заставила меня смотреть, как опускает верх своего платья, открывая извилистые чёрные метки: они станут её концом, когда ей исполнится тринадцать и по традиции ей придётся предстать обнажённой перед людьми, которыми она управляет. Именно тогда я поклялся остаться и защитить её.

Предки, иногда я бываю таким простофилей.

– Она была одиннадцатилетней девочкой, которую недавно несколько дней пытали, и она едва удерживала корону, – сказала Ториан. – Ей требовался защитник, и она выбрала тебя, единственного человека, которому могла доверять. Но ты собирался уйти и оставить её волкам в тонких шелках, рыщущим по дворцу в ожидании шанса её уничтожить. Поэтому она нарисовала на себе метки, зная, что только Чёрная Тень заставит тебя остаться.

– Я думал… Я знал, что есть некая тайна, которую её наставники используют против неё. Чёрная Тень всё объясняла.

– Если ты хочешь, чтобы мир имел смысл, Келлен, у тебя проблема. Это делает тебя легковерным. Хуже того, заставляет требовать от других людей, чтобы они оправдывали твои ожидания. Джиневра – хорошая девочка. Она станет великой королевой. Но ей нужны рядом люди, которые понимают, что нельзя убегать каждый раз, когда приходится делать трудный выбор. Неважно, насколько ты умён, картёжник – судьбу никому не обмануть.

Я не знал, что на это ответить. Часть моего разума, обычно занятая умными репликами, отчаянно пыталась придумать причину, почему я не должен просто уйти и позволить Ториан делать всё, что ей вздумается… или задержать её, пока какой-нибудь храмовый стражник или арканист не придёт, чтобы её убить. Будет ли империя берабесков хуже империи дароменцев? Весь этот паршивый континент, казалось, преисполнился решимости так или иначе уничтожить себя.

«Почему ты спасла меня в тот день, когда моя сестра случайно остановила моё сердце, Фериус? Зачем учила меня видеть мир иначе, чем другие, если конечный результат всегда один?»

– Просто отойди в сторону, Келлен, – попросила Ториан. – Я сделаю всё, что нужно, а потом помогу тебе вытащить отсюда твоих друзей. Твоя наставница аргоси поправится, и все вы вместе сможете уехать в закат.

Как ни странно, сарказм в её голосе, когда она упомянула Фериус, стал своеобразной музыкой для моих ушей, не только потому, что обычно арта локвит заставляет вас слышать, но и потому, что столь явное презрение делало мою наставницу настолько нелепой, что во Вселенной появлялось своего рода противоречие, которое нельзя было допустить. Либо Фериус Перфекс – посмешище, либо всё, чему она меня научила, настолько реально, что неважно, куда оно ведёт, важен только путь, каким я следую.

Вряд ли мне когда-либо приходилось делать более лёгкий выбор.

Я на мгновение поднял руки, показывая Ториан, что не собираюсь ничего предпринимать, потом снял шляпу и положил на пол. За шляпой последовало моё пальто, а затем, очень медленно, я расстегнул ремень, на котором висели футляры с порошками.

– Что ты делаешь, Келлен?

Я отстегнул кожаный футляр с колодой метательных карт и положил на пол и его.

– Готовлюсь, – ответил я и стянул через голову рубашку с монетами кастрадази в подоле.

С другой стороны комнаты донеслось смущённое ворчание. Рейчис поднял на меня глаза, его голова дрожала, глаза были мутными.

– Что случилось? Что мы?..

Его глаза-бусинки озадаченно уставились на меня, потом на Ториан.

– О, вы собираетесь спариться, – проворчал он и снова уснул.

– Не знаю, как работает твой долбанутый мозг, картёжник, – сказала Ториан с полной сомнения улыбкой на губах, – но всё точно пойдёт не так, как, по-моему, ты надеешься.

– Положи оружие, – велел я. – Сними плащ и перевязь с метательными ножами.

– Зачем мне это делать?

– Потому что иначе у тебя будет слишком сильное искушение пустить их в ход, когда я буду избивать тебя до потери сознания.

Ториан удивилась.

– Почему ты думаешь, что после всего случившегося я рискну своей миссией только ради того, чтобы поставить тебе несколько синяков?

– Потому что королева ошибается насчёт нас, Ториан. Она хотела, чтобы мы стали парой. Может, она решила, что это как-то компенсирует смерть твоего отца или ложь, с помощью которой она хотела удержать меня рядом. Не знаю. Но она неверно поняла, что именно ты находишь во мне привлекательным.

Ториан фыркнула.

– Твоё хорошенькое личико?

Я покачал головой.

– Ты не уверена, можешь ли одолеть меня в бою.

– О, в этом я не сомневаюсь, картёжник.

Я проигнорировал её попытку арта валар. Арта валар не очень хорошо ей давался.

– Я всегда удивлялся, почему ты принимаешь так близко к сердцу, когда я ввязываюсь в дуэль с магом или охотником за головами и возвращаюсь живым. Как и королева, я думал, что несмотря на все оскорбления и угрозы, с какими ты бросала меня в тюремную камеру, в глубине души ты могла действительно беспокоиться обо мне. Как знать? Может, ты и вправду беспокоилась. Но что тебе действительно не даёт во мне покоя: тебе нестерпимо видеть, как ловкач побеждает всех этих опасных людей – тех, кого ты побеждаешь силой, мастерством и отвагой.

Я показал на своё снаряжение, лежащее на полу.

– Ну вот, теперь мы увидим, что будет, когда все трюки отброшены.

Ториан долго смотрела на меня: возмущение тем, что её раскусили, боролось с отчаянным желанием стереть самодовольное выражение с моего лица.

– Никакого оружия? – уточнила она.

– Даю слово, что не стану пользоваться своим. А как насчёт тебя?

Она отложила в сторону духовую трубку и Бич и начала снимать плащ.

– Если ты того желаешь. Я слегка удивлена, что ты хочешь наброситься на меня с кулаками. Всегда принимала тебя за парня, который воображает себя рыцарем-героем из старых романтических сказок. Не припоминаю, чтобы кто-нибудь из них избивал женщин.

Она достала из-за голенища сапога ещё один нож и положила на землю.

– Думаю, ты ещё меньше будешь чувствовать себя рыцарем, лёжа на спине и глядя на меня после того, как я переломаю тебе руки и ноги. Уверен, что хочешь сыграть эту пьесу?

Я стоял, обнажённый по пояс, остро осознавая, как глупо, должно быть, выгляжу и насколько опасно уверенной выглядит Ториан, складывая одно оружие за другим, не спуская с меня глаз на тот случай, если я попытаюсь прыгнуть на неё и закончить бой раньше.

– Это последнее, чего я хотел, – сказал я. – По правде говоря, ты мне нравишься, Ториан. Очень. Ты бесстрашная, дерзкая, умная, как никто, с тобой удивительно весело, даже когда ты меня арестовываешь. Сам белкокот в тебя влюблён.

– Уже нет, – проворчал Рейчис, прежде чем снова захрапеть.

Я наклонил голову влево, потом вправо, чтобы расслабить мышцы шеи. В похожих ситуациях я часто получаю кулаком в лицо, а напряжённая шея всё усугубляет.

– Но потом ты чуть не убила мою наставницу. Ты вырубила моих друзей и моего делового партнёра отравленными дротиками. А теперь хочешь убить этого малыша только потому, что настолько упрямо стремишься выполнить свою миссию, что не видишь, как всех нас держат за дураков.

Ториан ожидала, когда я приму оборонительную стойку, но вместо этого я сдвинул ноги и протянул раскрытую ладонь. Фериус научила меня бороться с помощью танца, а не насилия. Я промурлыкал несколько тактов весёлой мелодии, после чего спросил:

– Начнём?

### Глава 52. Правила войны

Ториан Либри была быстрее меня и лучше обучена. Она меньше боялась ударов (попытайтесь не моргать, когда к вашему лицу приближается кулак) и – возможно, это самое главное – больше сроднилась с насилием.

– Мы уже закончили? – спросила она.

В этот момент я, спотыкаясь, отступал назад, поток крови из моего носа неудержимо стекал по губам и подбородку. Ссадина над правым глазом грозила меня ослепить, а один особенно неприятный удар локтем в висок заставил меня шататься, как пьяного.

Представляю, как лихо я выглядел.

А Ториан? Она выглядела прекрасно. Вообще-то великолепно. Казалось, её глаза синели всё ярче просто потому, что она избивала меня.

«Я могу тебя исцелить», – безмолвно сказал Шуджан.

«Нет», – ответил я.

Я бросился на Ториан – почти в буквальном смысле слова, метнувшись к ней так, как будто меня швырнул великан. Действуя подобным образом, ты ни за что не нанесёшь противнику серьёзную травму. Травму можно нанести, воздействуя как можно сильней чем-то твёрдым на минимальную область чего-то мягкого или же захватив сустав и выкрутив его так, как обычно он двигаться не может. Мои действия не имели ни малейшего шанса добиться всего перечисленного.

Я вспомнил, как Фериус впервые научила меня такой тактике. Я спросил, какой от всего этого может быть толк. «Нельзя защититься, если нет нападения», – ответила она, как будто её слова имели хоть какой-то смысл.

Но определённая правда в них была: натренированные бойцы обучены иметь дело с ударами и попытками захвата. Они никогда полностью не уверены, что предпринять, когда ты как будто просто падаешь на них. Я имею в виду – Ториан, конечно, могла схватить меня за руку и заломить её за спину или ударить кулаком в горло, но отсутствие видимой угрозы, ощущение, что я просто спотыкаюсь, заставило её заколебаться.

В деревенских танцах женщин часто швыряют туда-сюда – крутят, вертят и кидают, в то время как мужчины принимают разные позы. Фериус научила меня, что есть определённая магия в том, чтобы изящно выйти из броска или вращения. Поэтому я позволил Ториан скользнуть вправо, её руки были готовы добавить мне инерции и толкнуть в заднюю стену комнаты. Но когда она меня толкнула, я повернулся вместе с ней. Теперь это действительно выглядело так, будто мы танцуем.

– Что ты де…

– Странно, не правда ли? – спросил я в тот краткий миг, когда мы, по сути, вальсировали.

Ториан, однако, не привыкла плыть по течению танца, поэтому, когда я неожиданно сильно потянул её за талию и одновременно нажал на плечо, она обнаружила, что смотрит в другую сторону. После моего сильного толчка настала её очередь врезаться в стену.

– Это было глупо, – сказала она, поворачиваясь ко мне лицом. – Ты мог бы схватить меня сзади за шею и задушить. Я не дам тебе второго шанса.

«Хотя я мало разбираюсь в боевых искусствах, – заговорил Шуджан в моей голове, – похоже, она права».

«Я обязательно дам тебе знать, если мне будет нужно, чтобы мою тактику ещё больше раскритиковали».

Ториан подняла кулаки и снова начала красться ко мне через комнату. Перед началом боя я мысленно составил неплохую карту имеющегося в моём распоряжении пространства, поэтому смог вернуться назад, почти не сомневаясь, что не втиснусь в угол отгороженного пространства и не споткнусь о мебель.

– Если ты пытаешься меня утомить, ты зря тратишь время, – сообщила Ториан. – Однажды я сражалась с Элитой Забана почти два дня без передышки, и он каждый час совал в рот ускоряющую траву.

– Впечатляет, – сказал я.

Она улыбнулась, сокращая расстояние между нами.

– Он наверняка так и думал.

– Нет, я имел в виду, впечатляет, что он смог проглотить столько ускоряющей травы, не свалившись с сердечным приступом. Кроме того, разве чрезмерное употребление этой травы не вызывает у мужчин болезненную эрекцию? Может быть, ты выиграла бой ввиду отсутствия противника.

Неожиданный смех, похожий на внезапный кашель, сбил её с ритма. Я рванулся вперёд, нырнул под её инстинктивный удар наотмашь и нанёс, как мне казалось, приличный апперкот в челюсть. Она отступила, прежде чем я успел воспользоваться своим преимуществом, и пнула так, что снесла бы мне голову, если бы я остался в пределах досягаемости её ноги.

– Вот в чём твоя проблема, Келлен, – сказала она, восстанавливая равновесие. – Ты смотришь на драку как на игру.

Забавно, потому что я мог поклясться, что однажды бросил те же самые слова Фериус, когда она учила меня арта эрес. Фериус тогда с ухмылкой ответила:

– А ты желаешь смотреть на драку как на состязание, малыш.

– Что же это ещё, если не состязание? – запротестовал я. – Сражение держится на навыках, силе и рефлексах, не так ли?

– Сражение? Конечно, малыш. В сражении важно всё перечисленное, – ответила она, отступая от меня. – Но я повторяю тебе снова и снова: у аргоси нет приёмов ведения боя.

– Тогда что же такое арта эрес? – спросил я, надвигаясь на неё.

Именно в этот миг я провалился в выгребную яму и обнаружил, что качусь кубарем, пока, наконец, не замер вверх тормашками.

– Арта эрес – победа, малыш. И если тебе нужны навыки, сила и рефлексы, чтобы победить, значит, ты делаешь всё неправильно.

«Захватывающе», – эхом отозвался в моей голове голос Шуджана.

«Ты можешь заглянуть в мои воспоминания?»

«Когда ты сосредотачиваешься на них».

Ториан проскользнула под мою защиту и ударила так сильно, что я подумал – у меня отвалится челюсть.

«Кажется странным сосредотачиваться на воспоминаниях в разгар битвы», – добавил Шуджан.

Я упал на спину, довольно неуклюже откатился назад и чуть не напоролся на разбросанное по полу разнообразное оружие. Моё зрение на миг затуманилось, когда я слишком быстро вскочил.

Ториан уже начала привыкать к моему стилю ведения боя – если можно назвать пьяные курбеты «стилем». Впрочем, это не имело значения. Всё шло по плану.

– У тебя неплохие рефлексы, – похвалила Ториан, когда я избежал шквала пинков. – Ты мог бы стать сильным противником, если бы лучше тренировался.

Она воспользовалась своим преимуществом, тесня меня назад, не оставляя места для маневра. Скоро я окажусь в углу, и тогда всё будет кончено.

– Но все твои танцы аргоси… Ты почти ни разу меня не ударил.

– Единственный удар, который имеет значение, – последний, – сказал я, отступая.

Я прикинул, что ещё три фута отделяют меня от угла рядом с кроватью.

– Очень жаль, что у тебя закончилось свободное место и закончились трюки.

Я улыбнулся.

– Разве я не сказал тебе однажды, Ториан, что у меня всегда остаётся ещё один трюк.

Я поднял руки, сложив пальцы в соматическую форму моего заклинания, и произнёс с убийственной решимостью:

– Караф!

– Чёрт…

Ториан подняла руки, чтобы защитить лицо. Прежде чем она поняла, что ничего не случилось, я уже врезался в неё, так что мы рухнули на кровать. По инерции мы продолжали катиться, и я ухватился за край одеяла, замотав в него нас обоих. К тому времени, как мы приземлились на пол с другой стороны кровати, мы были закутаны в одеяло, и ни один из нас не мог отодвинуться от другого настолько, чтобы нанести приличный удар.

Бой в партере – своего рода искусство, и я не сомневался, что Ториан превосходит меня в нём так же, как и во всех других видах насилия. Она уже перекатилась через меня, оказавшись сверху, прижав локоть к моей шее. Наверное, она что-то почувствовала, потому что засмеялась.

– Ой, Келлен, это нож упирается мне в бедро или ты просто рад меня видеть?

Её дыхание было подобно тёплому ветерку на моём лице, и капля пота, упавшая с её лба мне в рот, показалась мне неожиданно сладкой.

– Это нож, – ответил я. – Вообще-то твой нож.

Сперва на её лице отразилось недоверие, потом замешательство и, наконец, возмущение.

– Ты сжульничал, паршивый…

– Я пообещал не пользоваться своим оружием. Но ничего не говорил о твоём. О, и на тот случай, если тебе интересно, клинок прижат к артерии на твоём бедре. Заставь меня хотя бы дёрнуться, и ты ещё долго будешь истекать кровью.

Некоторое время она смотрела на меня, глаза в глаза. У неё и вправду были изумительные глаза, особенно когда заглядывали так глубоко, всецело сосредоточившись на мне, пытаясь понять, действительно ли я сделаю то, о чём говорю. Она попыталась слегка прижать локтем моё горло, совсем чуть-чуть. Я ответил таким же давлением ножа. Думаю, лёжа друг на друге, замотанные в одеяло, мы выглядели довольно нелепо.

– И что теперь? – наконец спросила Ториан.

– Как насчёт того, чтобы я убрал клинок, ты убрала локоть с моего горла, а потом мы вдвоём вылезли из-под дурацкого одеяла, не прибегая больше к насилию.

– А после?

– А после поступим по-моему.

То был не ответ, или, по крайней мере, не тот ответ, который бы ей понравился, но Ториан, казалось, как следует над ним поразмыслила.

– Что ж, – сказала она наконец, убирая локоть, – кем бы ты ни был, ты не трус.

– Спасибо, – ответил я и осторожно убрал клинок.

Выбираясь из-под одеяла, я чувствовал себя и неуклюжим, и смущённым. И только когда мы уже стояли и смотрели друг на друга, я понял, что в какой-то момент потерял нож.

– Ты не трус, но в некотором роде идиот, – заключила Ториан, показывая мне клинок. – Тебе следовало бы понять: как бы сильно мне ни хотелось победить честно и справедливо, я никогда не позволю своим чувствам помешать мне защищать королеву.

– А тебе следовало бы понять, как сражается Келлен, – сказала Нифения.

С безупречной плавностью и грацией Ториан развернулась и с идеальной точностью метнула нож. Он наткнулся на железную ткань, которую Нифения держала перед собой, и со стуком упал на пол. Сердитый меховой комок спланировал с потолка, приземлился на голову Ториан и обмотался вокруг неё, ослепив перепонками.

– Он, может, тупой и отвратительный на вид, но у моего партнёра всегда в запасе ещё один трюк, – просвистел Рейчис.

Бывают моменты, когда я действительно люблю этого вороватого и смертоносного белкокота.

– Такие холосенькие глазки, – промурлыкал он, вцепившись когтями в края глазниц Ториан.

### Глава 53. Мир

Для человека, который так ненавидит аргоси, Ториан Либри замечательно владела арта валар.

– И что теперь? – спросила она, не выказывая ни малейшего страха, несмотря на вполне реальную возможность того, что её глаза вот-вот исчезнут в глотке белкокота. – Ты собираешься меня убить? Если ты такой чувствительный, можешь просто заставить свою подружку вырубить меня одной из её усыпляющих игрушек джен-теп и оставить арканистам. Я уверена, они сделают свою работу. Спустя некоторое время.

Нифения ощетинилась.

– Я не использую усыпляющие чары и не оставляю людей на растерзание.

Я подошёл к Ториан и жестом велел Рейчису слезть с её головы. Тот поворчал о традиционных правах белкокотов мстить голокожим, вырубившим их отравленными дротиками, но в конце концов подчинился, прыгнув мне на плечо.

– Насколько я себе представляю, – начал я, тщательно подбирая слова, чтобы ситуация снова не вышла из-под контроля, – ты притворяешься, что сдаёшься, оставляешь этот храм вместе с нами и ждёшь шанса, чтобы снова попытаться прикончить Шуджана. Скорее всего, у тебя ничего не выйдет, но тем временем мы, наверное, попадём в плен или будем убиты, и королева потеряет двух своих лучших защитников. Или же…

Она пристально смотрела на меня, вглядывалась глазами цвета индиго.

– Дай угадаю. Ты хочешь, чтобы я присоединилась к вашей маленькой труппе странствующих продавцов змеиного масла, дарующих надежду и доброту армиям континента, находящегося на грани войны?

– Что-то вроде того.

Она с сомнением покачала головой.

– Келлен, за время нашего знакомства я сажала тебя в тюрьму, лгала тебе, отравила и избила до полусмерти. С чего бы тебе сейчас мне довериться?

Настала моя очередь выдержать её взгляд.

– Потому что ты ни разу не получила ожидаемого результата. И вряд ли ты стала одним из самых легендарных маршалов, повторяя одни и те же ошибки снова и снова.

– Даже если я соглашусь, откуда тебе знать, что я не лгу, просто выжидая своего часа?

– Потому что даже изгой знает: время от времени надо просто доверять людям. – Я ухмыльнулся. – Кроме того, я почти уверен, что уже разобрался, как работает твой гипноз, поэтому у тебя нет выбора.

Ториан постаралась сохранить стоическое выражение лица, но после драки трудно держать эмоции под контролем. Что касается меня, после боя я обычно начинаю реветь, как трёхлетний ребёнок, только что уронивший свой десерт.

Ториан расхохоталась.

– Ладно, картёжник, попробуем по-твоему.

Рейчис внезапно потянул носом воздух.

– В чём дело? – спросил я.

– Воняет ревностью, и на этот раз запах исходит не от тебя.

Он повернул голову к Нифении.

– Хе.

– Что он сказал? – спросила Ториан.

– Ничего. Он просто снова проголодался.

Айшек что-то тявкнул. Я начинал понимать, что у гиены слабо развито благоразумие.

– Я не ревную. – Нифения прищурилась и вперила в Рейчиса острый взгляд.

– Эй, что я почуял, о том и сказал, – ответил он.

Ториан сочла всё это презабавным.

– Да, вот определённо та группа, которую я отправила бы на переговоры о невозможном мирном соглашении между воюющими странами.

– Маршал права, – согласилась Нифения. – Какой у тебя план, Келлен?

Я посмотрел на Шуджана, пристально наблюдавшего за нами. Наверное, он никогда раньше не видел вблизи беспорядка, который создают нормальные люди.

– Ты всё ещё хочешь понять, каким именно Богом ты должен быть?

Он кивнул.

Я обвёл взглядом комнату, полную безделушек, книг и игр, где визири наставляли его, во что верить, а арканисты пытались начертать на коже его судьбу, где у него был единственный выход во внешний мир – на балкон, чтобы смотреть оттуда сверху вниз на лица обожающих почитателей, ожидающих, когда он сотворит чудеса. Как можно познать себя, когда твоя жизнь настолько ограничена верованиями других? В некотором смысле он напоминал меня самого до того, как я встретил Фериус Перфекс. До того, как я покинул свой Оазис, свой народ.

– Не хочешь прогуляться? – спросил я.

### Глава 54. Козёл отпущения

То, как мы крадучись шли вниз, этаж за этажом, зная, что на следующем шаге нас могут окружить враги, напомнило мне множество бессонных ночей, когда я переставлял деревянные фигурки по шестиугольной доске, играя с Келишем, командующим армией кающегося грешника. В шуджан часто играют с песочными часами; некоторые часы дают на обдумывание следующего хода несколько минут, другие – только секунды. В шуджане, как и в жизни, промедление может привести к проигрышу. Впрочем, как и спешка.

Ториан остановилась в конце коридора, дважды выбросив вверх кулак. Я чуть не врезался в неё. Она сделала жест, широко растопырив пальцы, а затем подняв всего три. Я предположил, что это какой-то сигнал, но я никогда не тренировался с маршалами и понятия не имел, что он означает.

– Идут восемь человек, – тихо произнесла она, когда ей стало ясно, что я не понял.

«Это один из моих визирей и его помощники, – сообщил мне Шуджан. – Время занятий».

«Посреди ночи?» – молча спросил я.

«Я занимаюсь шесть раз в сутки, каждый урок ведёт другой визирь».

«По одному из шести разных кодексов?» – спросил я.

«Да. Они всегда приходят через определённые промежутки и дают мне отдельные уроки. Думаю, каждый из моих визирей боится, что учение других может испортить моё образование».

Шесть разных визирей обращали Шуджана в свою веру с помощью шести разных священных книг, надеясь, что именно их интерпретация сформирует Бога, которым он однажды станет.

Мы ждали в тени, пока мимо пройдёт процессия одетых в мантии людей. Первый был ниже меня ростом и худощав, несмотря на выпирающий животик, натягивающий шёлк его одеяния визиря. Слева и справа от него шли слуги с бритыми головами и гладкой кожей. Один из них томился под непомерным весом массивной книги с толстой деревянной обложкой и сотнями страниц, должно быть, фута в два высотой. И всё же слуга неуклюже нёс эту ношу, шагая без единого слова жалобы.

С другой стороны второй бритый человек время от времени протягивал руку и переворачивал страницы, чтобы визирь прочитал их вслух. Ни один из слуг, казалось, ничего вокруг не видел… Я понял – почему, как только заметил молочно-белые глаза. Слуги были слепы.

За ними следовали четверо женщин-охранниц в берабесских доспехах. Бронзу нагрудников украшали замысловатые узоры, как у Келиша и его воинов, но на этих нагрудниках были изображены цветы и виноградные лозы, поднимающиеся из пустынных песков, листья, направляемые к небесам нежными руками.

– Садовники, – прошептал я Ториан, когда они прошли мимо.

Она бросила на меня взгляд, который говорил: «Мне плевать. Это глупо. Ты глуп, и мы все умрём».

Я был близко знаком с такого рода взглядами, поскольку Рейчис всё время бросает их на меня.

Визирь и его спутники шаркали и тащились бесконечно, но, наконец, добрались до конца коридора и повернули направо.

– Ты чуешь поблизости ещё кого-нибудь? – спросил я Рейчиса.

Он что-то просвистел Айшеку, и тот понюхал пол, прежде чем тявкнуть в ответ.

– Здесь практически безлюдно, за исключением молитвенных комнат, всё ещё набитых голокожими.

Когда я перевёл сказанное Ториан, она потёрла подбородок.

– Почему, во имя всех адов, стражники больше не патрулируют коридоры? В Берабеске шпионов не меньше, чем в Дароме. Они должны были знать, что мы пошлём кого-нибудь к…

– Именно на это они и рассчитывают, – перебила Нифения с полными руками книг арканистов, украденных из комнаты Шуджана. В её голосе звучала отчаянная настойчивость, хотя она и говорила своим устрашающе тихим шёпотом аргоси. – Ты прав, Келлен. Всё было подстроено.

Приятно знать, что я хоть иногда поступаю правильно, даже если понятия не имею, почему и как.

Ториан повела нас вниз к следующему лестничному пролёту, а потом мы остановились, чтобы дать Шуджану перевести дыхание. Он опёрся рукой о золотую стену.

– С тобой всё в порядке? – спросил я.

Казалось, он не мог выговорить ни слова вслух.

«Я такой слабый, Келлен. Как будто я никогда не вырастал из младенца, а меня просто… вытянули».

Его ладонь соскользнула, и мне пришлось подхватить его на руки, чтобы он не упал с лестницы.

– Что с ним такое? – спросила Ториан.

– Он болен, – ответила Нифения.

Она открыла одну из книг, захваченных из комнаты Шуджана, на странице, на которой были изящные рисунки очертаний человеческого тела. Каждый рисунок окружали слои концентрических каракулей берабесской письменности и среди них – полдюжины сигилов. Мы с Нифенией их узнали.

– Я думаю, арканисты использовали смесь магии песка и крови, чтобы заставить Шуджана казаться взрослым, – сказала она, проводя пальцем по рядам символов. – Но это неестественно. Его тело не может такого выдержать.

Я наклонился ближе, пытаясь разобраться в запутанных знаках.

– Значит, все чудеса, которые он демонстрирует, его быстрый рост… всё это ослабляет его тело, делает больным.

Айшек обнюхал ноги мальчика, прежде чем рявкнуть что-то Рейчису.

– Ребёнок не болен, – сообщил мне белкокот. – Он умирает.

Я перевёл, сперва молча для Шуджана, а когда тот кивнул, – для остальных. Ториан покачала головой.

– В этом нет никакого смысла. Что хорошего, если умирающий Бог возглавит Берабеск? Сотни лет шесть религиозных сект, управляющих страной, ждали, когда их шестиликое божество наконец прибудет и откроет свой истинный облик раз и навсегда.

– А потом что? – спросила Нифения. – Одна секта оказывается права, а другие заблуждались? Поколения семейных традиций превратятся в дым в тот миг, когда шесть религий внезапно сделаются единственной. Люди объединятся, конечно, но нехотя и далеко не сразу.

Она повернулась ко мне.

– А если арканистам вообще не нужен был настоящий Бог?

Я перевёл взгляд на Шуджана, а тот в замешательстве уставился на меня. Несмотря на всю философию и мудрость, которыми его наделили учителя, несмотря на все чудеса, начертанные на его плоти арканистами, такого поворота его невинность не могла постичь.

– Бог, убитый врагами своего народа прежде, чем он смог явить ответ, который его последователи ожидали столетиями, объединил бы всех в новом святом деле. В отмщении.

«Я не понимаю, – молча сказал он мне. – Значит, я фальшивка?»

Правильные чувства, неправильное слово. Я заглушил свои мысли, чтобы скрыть от него правду.

Шуджан оттолкнулся от меня и раскинул руки. В тусклом свете лестничной клетки он засиял, как звезда, а на потолке над нами начали танцевать образы внутренних процессов в растениях, в животных, чистых элементов самой жизни.

«Разве это не чудо, Келлен? – спросил он. – Разве это всего-навсего трюк?»

– Какого демона он вытворяет? – яростно прошептала Ториан. – Пытается натравить на нас храмовую стражу?

– Дайте мне секунду, – сказал я и повернулся к Рейчису. – Не мог бы ты разведать и убедиться, что никто не сел нам незаметно на хвост?

Он фыркнул, затем встряхнулся, меняя цвет шерсти, чтобы она снова сделалась под стать золотым стенам вокруг. Не говоря ни слова, он взбежал по лестнице и вернулся в коридор.

Шуджан протянул руку и коснулся моего правого плеча. Я почувствовал тепло, которое постепенно уняло боль от одного из синяков, поставленных мне Ториан.

«Я могу исцелять больных и раненых. Разве это не чудо?»

Он убрал руку. Боль всё ещё не прошла, но меня ранили достаточно часто, чтобы я мог отличить зажившее место от того, которое просто онемело.

– Не знаю, – ответил я. Из-за страстного желания в его голосе мне захотелось найти способ убедить его в том, что я сам теперь считал неправдой.

– Может, божественность – не только сила или знание.

– Одних только слухов о Боге было бы недостаточно для тысяч визирей, возглавляющих шесть сект верующих, – произнесла Нифения.

Шуджан заговорил вслух, хотя с огромным трудом:

– Когда я впервые появился в башне, визири усомнились в цели моего прибытия. Однако в последующие месяцы я рос так неестественно быстро, что они сочли это первым чудом, предсказанным во всех шести кодексах: появится ребёнок, который не родился; он вырастет и станет мужчиной в первый год жизни.

Шуджан уставился на свои измождённые, длинные руки.

– Я просто кукла, сделанная из слишком маленького лоскутка?

Я всё ещё пытался придумать какой-нибудь обнадёживающий ответ, когда моё внимание привлекло нечто другое – книга, которую Нифения всё ещё держала в руках. Она была новее других, её страницы всё ещё хрустели, бумага не пожелтела от времени. Но что мне бросилось в глаза – необычное сочетание берабесских букв и символов джен-теп, нарисованных плавным изящным почерком. Сомневаюсь, что я бы их узнал, если бы не держал в кармане маленькую стопку из тринадцати раскрашенных карт. Я всё время носил их с собой, но не с какой-то определённой целью, а просто как память о матери.

«Предки, – мысленно выругался я. – Она была их пленницей несколько недель после того, как Ке-хеопс послал её шпионить в Берабеск. Она должна была знать не только секреты магии джен-теп, но и секрет связывания Чёрной Тени, который он вынес из руин Аббатства Теней».

– Келлен? – спросила Нифения, глядя на меня снизу вверх. – Что случилось?

Нестройный звон далёкого колокола, донёсшийся с одного из этажей над нами, застал меня врасплох, заставив моё сердце подпрыгнуть. Вскоре звон подхватили другие колокола, он распространялся по всему шпилю подобно лесному пожару. Несущиеся сверху крики начали эхом отдаваться в коридорах.

Вслед за топотом, раздавшимся над нами, по лестнице сбежал Рейчис.

– Стражников выпускают из молитвенных комнат, а эти сумасшедшие парни в чёрно-золотых одеждах делают в воздухе странные знаки.

– Должно быть, арканисты обнаружили, что Шуджан исчез, – сказала Нифения, когда Айшек перевёл ей слова белкокота. – Нам нужно двигаться, прежде чем…

Мой взгляд упал на Шуджана, который в ужасе смотрел вниз: чёрные надписи, вырезанные на его плоти, начали извиваться и пульсировать под тонкой тканью одежды. Хотя он не издавал ни звука, я слышал пение, доносившееся из глубины его груди. Он вцепился ногтями в робу на груди, открыв слова Чёрной Тени, переписывающиеся у нас на глазах.

– Арканисты близко! Я чувствую, как они меняют мою судьбу, меняют меня… Келлен, беги!

Не успели мы сделать и шагу, как его руки сами собой поднялись. Воздух между нами замерцал и задрожал, как будто законы физики начали рушиться вокруг Шуджана. Невесть откуда возник ураган, расшвыряв нас по лестничной клетке. Рейчис и Айшек полетели по воздуху, Нифения потянулась к ним, но её саму подхватил один из ветров и ударил о стену с такой силой, что, клянусь, я услышал треск.

Ториан ухватилась правой рукой за перила, а другой удержала меня на ногах.

– Келлен! – крикнула она. – Арканисты заставляют Шуджана убить нас! Ты должен пустить в ход Бич!

Я уставился на высохший кусок верёвки, обёрнутый вокруг моей руки, потом на Шуджана, который стоял передо мной, не шатаясь под бушующими ветрами, пока арканисты меняли саму его природу.

– Маршал права! – воскликнул он. – Я чувствую, как все возможности моего будущего рушатся! Келлен, ты должен задушить меня Бичом, прежде чем я стану Богом, которого задумали они!

Ториан ещё что-то говорила, но я не слышал её за рёвом песнопений, возносимых ввысь дующими вокруг нас немыслимыми ветрами. Я начал было разматывать Бич с руки, но остановился.

«Судьба, – подумал я. – Предопределённый путь, проложенный для нас другими. Уничтожение и свободы воли, и… шанса».

Я полез в карман за игральными костями баоджары. Если я попытаюсь бросить крошечные деревянные кубики во время бури, их просто подхватит ветром, и интуиция подсказывала мне, что это сведёт на нет всю власть костей над Шуджаном. Однако так уж случилось, что ничтожные заклинания джен-теп, которые я могу сотворить (как бы слабо они ни впечатляли по меркам моего народа), связаны с магией дыхания.

Я сложил пальцы в соматические формы, настолько простые, что даже первогодки-посвящённые смеются, когда учителя просят такое продемонстрировать. Эзотерическая геометрия, возникшая в моём мозгу, была столь же проста. Что же касается слогов, которые мне нужно было произнести… Единственная проблема заключалась в том, что ураганы слегка усложняют идеальное выговаривание определённых звуков. Мне пришлось трижды прокричать слова во всё горло, прежде чем я почувствовал, как заискрилась татуировка на моём предплечье.

– Элас-шеп-ши! – завопил я в четвёртый и последний раз.

Я подбросил кости в воздух и пожелал, чтобы они воспротивились ветру и покатились, как им вздумается.

Они так быстро вылетели из моих рук, что я испугался – вдруг заклинание не сработало, но потом увидел, как кости начали легко крутиться в воздухе, их движение управлялось не штормом арканистов, а просто хаосом случайных вероятностей. Лишь мгновение все мы смотрели, как они перекатываются друг через друга. Спустя секунду хлещущий ветер стих, и кости баоджары упали на пол.

– Ты выбросил шестёрку, – предупредил Рейчис. Белкокот неуверенно двинулся к ним; шерсть его стояла дыбом. – Вот так везенье.

– Не знаю, важно ли это, – ответил я. – Но кости, похоже, освободили Шуджана от власти арканистов.

– На время, – ответила Нифения. Айшек лизал и тыкался носом в её руку. – Нам нужно увести его отсюда, прежде чем они сделают новую попытку.

Ториан пристально смотрела на мальчика, чьё юное лицо теперь искажала маска такого страдания, что даже обычно хладнокровная Ториан невольно посочувствовала ему.

– Всё это было хитростью, – тихо сказала она. – Трюком, чтобы заставить нас уничтожить доказательства обмана арканистов, как только они перестанут использовать его в качестве своей марионетки. Он не Бог. Он даже не враг. Он просто…

Шуджан был так слаб, что едва держался на ногах. Мне пришлось взять его на руки, чтобы он не рухнул на пол. Глаза, полные мальчишеских слёз, уставились на меня.

«У тебя в голове есть слова, но ты пытаешься скрыть их от меня. Всё в порядке, Келлен. Ты можешь сказать».

Я опустился на колени, чтобы забрать кости.

«Прости, мой друг».

– Он просто козёл отпущения, – сказал я вслух, начиная спускаться с ним по лестнице. – И всё это – сплошная афера.

Нам удалось выбраться из башни прежде, чем нас догнали стражники или арканисты снова попытались захватить контроль над Шуджаном. Ториан шла впереди, ведя нас обратно к туннелю, тянущемуся под стенами Махана к руинам под улицами Мебаба. Даже в почти полной темноте её шаги были быстрыми и уверенными. Может, в её «маршальской магии» действительно что-то есть.

– И что теперь? – спросила она, когда мы подошли к наклонному проходу, ведущему к наружной двери лавочки. Путешествие по туннелям дало ей время вооружиться обычным цинизмом. – Если твой грандиозный план состоял в том, чтобы отправиться в Семь Песков в надежде, что твой маленький друг и моя двенадцатилетняя королева каким-то образом смогут сдержать приливную волну войны, не вижу, как нам это сделать. Весь город кишит солдатами и визирями, и кто знает, сколькими правоверными. Мы никогда не доберёмся до границы.

Проживёт ли вообще Шуджан так долго? Единственный выход из заварушки – заключить мирный договор между ним и королевой Джиневрой. Берабеск – теократия, и по здешним законам правление визирей существует только как толкование воли их шестиликого Бога. Арканисты приложили все усилия, чтобы убедить свой народ, что Бог теперь ходит среди них, а значит, слово Шуджана – закон.

Если только мы сможем помешать кому-нибудь сперва его убить.

– Мы не сможем добраться до Семи Песков без посторонней помощи, – согласился я. – Нам нужны лошади, припасы и, возможно, несколько способов оторваться от преследователей в пути.

– И кто же нас всем этим обеспечит? – спросила Ториан.

Мы с Нифенией невольно улыбнулись друг другу. Я снова подхватил Шуджана на руки и понёс вверх по склону, пока Нифения вытаскивала из пальто различные амулеты и ловушки, чтобы помочь нам спастись от того, что ожидало нас снаружи.

– Кое-кто из тех, кто, возможно, не просияет от радости при виде тебя, маршал.

### Глава 55. Ничья

Фериус взревела достаточно громко, чтобы сотрясти комнату-пещеру салуна путешественников:

– Это же я получила стрелу в спину, а значит, никто не убьёт девушку, если только я её не убью!

Её демонстрация арта валар впечатлила бы больше, если бы она могла стоять на ногах без поддержки матери и отца. Бахвальство Ториан тоже было замечательным, учитывая, что её окружали почти сто аргоси, владеющие чуть ли не всеми мыслимыми видами оружия (в том числе такими, которых я никогда раньше не видел и понятия не имел, как это оружие действует). Я имею в виду – конечно, можно задушить кого-то шёлковым шарфом, но то, как размахивала им идущая Путём Изумрудных Ступеней, выглядело более пугающим, чем следовало ожидать.

– Как насчёт того, чтобы вы все встали в милую очередь, а я надрала вам задницы по очереди? – спросила Ториан.

Рейчис, который обожает хорошее проявление кровожадности почти так же, как вкус сдобного печенья, перескочил с моего плеча на плечо Ториан.

– Да, вы, отбросы-аргоси. Подходите и получите!

– Неужели ты забыл, что всего пару часов назад хотел её убить? – спросил я.

– Да, но…

На пушистой мордочке белкокота появилось слегка стыдливое выражение, которое возникает, когда он понимает, что поставил себя в неловкое положение. Он снова запрыгнул на моё плечо и пробормотал:

– Я просто подумал, что это звучит круто, вот и всё.

Коренастая женщина, называвшая себя идущей Путём Водяных Лилий, вышла вперёд, держа в каждой руке нечто смахивающее на расплющенные стальные цветки с заострёнными лепестками, с формой, подходящей для сбалансированного броска.

– Дароменка сделала очень щедрое предложение, и я готова его принять.

– Назад, – предупредил я.

Она не сводила глаз с Ториан.

– Она напала на идущую Путём Дикой Маргаритки. Я не позволю, чтобы ей сошло это с рук.

– Ой, – удивилась Фериус. – Вот не думала, что ты так сильно переживаешь за меня, Лили. Тем более если вспомнить, столько раз ты хотела меня убить.

«Как эти люди вообще заработали репутацию философов-пацифистов?»

– Ты потребовала, чтобы мы разрешили твоему тейзану покончить с угрозой Бога, – заметила идущая Путём Изумрудных Ступеней. Маленькая черноволосая женщина показала туда, где упомянутый Бог обмяк в кресле за одним из столиков, едва в силах держать глаза открытыми. Чем дальше мы уходили от храма, тем больше он слабел. – Вместо этого Путь Бесконечных Звёзд привёл эту мерзость сюда, добавив ещё один дискорданс к нашим колодам.

– Вы, кажется, ужасно торопитесь осудить невиновного, – сказал я, держа руки на футлярах с порошками. – А как же «Путь Аргоси – это Путь Воды»?

Лили фыркнула.

– Идущая Путём Дикой Маргаритки всё ещё несёт такую чушь своему тейзану? – Она повернулась к Фериус. – Кто знал, что ты такая традиционалистка?

– Должно быть, старею, – ответила та.

– Тогда, возможно, тебе следует прислушаться к предостережениям проходящего времени и позволить остальным исправить твои ошибки.

Лили попыталась сделать ещё один шаг к Ториан, но у неё на пути встала Нифения, засунув руки в карманы пальто, но пока не раскрывая, какие чары пустит в ход, если ситуация выйдет из-под контроля. Айшек подскочил к ней, предупреждающе рыча на всех, кто собирался выступить против его партнёра.

– Ты готова рисковать жизнью ради маршала? – спросила Лили. – Кто она тебе?

– В общем, никто, – ответила Неф. – На самом деле я её терпеть не могу, но Келлен считает, что она может помочь, и мне этого достаточно. Кроме того, – она шагнула ближе к идущей Путём Водяных Лилий, не обращая внимания на клинки в руках женщины, – не думаю, что риск так уж велик.

Мужчина может влюбляться в Нифению по семь раз на дню, если не будет осторожен.

– Весь этот арта валар начинает дурно пахнуть, – пробормотала Фериус. – Малыш, сделаешь мне одолжение и прекратишь нести чушь?

– Да, конечно, – ответил я и глубоко вдохнул. – Маршал со мной! – проревел я.

Никто, казалось, не слушал меня – и не опускал оружия. Я открыл футляры с порошками, достал на две щепотки больше, чем мог себе позволить, подбросил в воздух и произнёс один из вариантов заклинания.

– Кара джуру, – произнёс я нараспев.

Огненный веер – не особенно опасная форма магии дыхания, но то, как он расщепляется на язычки пламени, проливая их надо мной, словно капли воды, создаёт настоящее шоу.

«Отлично, – подумал я, наблюдая за реакцией аргоси. – Теперь всё оружие направлено на меня».

– Маршал со мной, – повторил я.

– Она выстрелила Фериус в спину! – Путь Горных Бурь показал, куда именно.

Он ещё больше, чем Лили, Изумруд или любой другой рвался воздать Ториан по заслугам. Думаю, он был так же предан Фериус, как и я, потому что она была его маэтри.

– Не думаю, Буранчик, что если бы в меня попали спереди, было бы не так больно, – заметила Фериус.

Это, по крайней мере, вызвало несколько смешков.

– Послушайте, – сказал я, – всё очень просто. Наша единственная задача – вытащить его из города и доставить к границе, где королева собирает дароменскую армию.

– И какой от этого будет толк? – спросил Дюррал, отец Фериус.

– Теоретически Шуджан является главой государства Берабеск.

Дюррал нахмурил брови.

– Шуджан? Как название игры?

– Он попросил, чтобы я дал ему… Послушайте, может, просто сосредоточимся на плане? Если мне удастся свести вместе в одной комнате Шуджана и королеву и объяснить, что происходит, они смогут заключить какую-нибудь сделку.

– Если только он до этого доживёт, – произнесла Фериус, показывая на мальчика. – По-моему, он не очень хорошо выглядит.

«Она дело говорит», – мысленно произнёс Шуджан.

«Если ты можешь предложить… Ну, знаешь, что-нибудь полезное, сейчас самое время», – ответил я.

Он удивил меня, поднявшись с кресла. И успел сделать два шага, прежде чем споткнулся и упал. Как ни странно, именно Ториан – её рефлексы были даже лучше, чем у стоящих поблизости аргоси – схватила его и закинула его руку себе на плечо, чтобы помочь встать.

Шуджан улыбнулся ей, прежде чем повернуться к остальным.

– Я недавно узнал, что я не Бог, – сказал он. – Я совершил пять чудес, но ни одно из них не выбирал сам.

Рука, которой он не держался за Ториан, задрожала, когда он поднял её, потянул за ворот своего одеяния и обнажил недописанные знаки, начертанные на плоской груди.

– Я никогда не узнаю, какое шестое чудо готовили для меня арканисты.

– Тебе лучше снова сесть, – тихо сказала Ториан. – Побереги силы для…

– Нет. Келлен прав. Я хочу отправиться к границе, где от моего имени махинации судьбой и недоверием, похоже, имеют целью развязать войну и пролить кровь других народов. Я не могу справиться в одиночку, поэтому тот, кто считал себя Богом, должен просить милости у незнакомцев.

Рози, которая до сих пор молчала – отчего я ужасно нервничал, помня, что она редко удосуживается объявить о своих намерениях, прежде чем последовать Путём Грома, – подошла ближе и сказала:

– Ты слаб, божок, и смерть идёт за тобой по пятам. Какой бы силой ты ни обладал раньше, она бежала при приближении смерти. Даже если ты переживёшь путешествие, чего ты надеешься добиться?

Шуджан выпустил воротник робы; его рука безвольно упала. Грудь его неровно вздымалась и опадала с каждым прерывистым дыханием. Но когда он заговорил, в его голосе была такая убеждённость, которая заставила всех замолчать.

– Всю оставшуюся мне короткую жизнь я буду добиваться того, чтобы наконец совершить чудо, которое выберу сам.

### Глава 56. Город огня

Махан Мебаб покатился в ад с такой быстротой и свирепостью, какие возможны только тогда, когда нужные слова распространяются, как лесной пожар, – шёпотом, криком, плачем, молитвой: «Они убили нашего Бога».

Хаос родился, как маниакальная, злобная тварь. Тлеющий гнев и возмущение, не находившие выхода, горели изнутри. Мужчины и женщины дрались на улицах, обвиняя друг друга в богохульстве, в том, что конец Берабеска обрушился на головы как благочестивых, так и продажных людей. Поклонявшиеся Богу-воину, упрекали видевших в нём кающегося грешника – дескать, те настолько ослабили общество, что иностранный агент Дарома (в этой части истории никто не сомневался) смог проникнуть в храм и убить Бога. Поклонявшиеся же часовщику обвиняли поклонявшихся воину в том, что их армия не сумела разобраться в хитрых замыслах врагов Берабеска.

Всему этому не видно было конца, и улицы Махан Мебаба тонули в крови.

– Ты не виноват, малыш, – сказала Фериус, когда она и ещё трое аргоси – Путь Горных Бурь, идущая Путём Водяных Лилий и Рози – вели Нифению, Айшека, Ториан, Шуджана, Рейчиса и меня по смыкающимся крышам, по скрытым переулкам, а иногда и под улицами. – Это должно было произойти, что бы ни случилось внутри храма.

Что касается Шуджана, он без конца плакал, наблюдая за бешеным кровопролитием.

– Не мог бы я?.. Если я покажусь, притворюсь тем, кем они хотят меня видеть…

– Кхата Батаб, – перебила Рози.

Шуджан ужаснулся.

– Что это значит? – спросил я, не узнав слова.

– «Лицо лжеца», – произнесла она. – В кодексе часовщика говорится о ложном Боге, который, если истинный Бог будет убит, придёт в Берабеск, чтобы увести несведущих и неверующих в ад.

Путь Водяных Лилий – хотя я уже начинал думать о ней просто как о «Лилии» – сердито проворчала:

– Как будто мало того, что приходится иметь дело с заговором; теперь мы против самой религии.

– Ну, наверное, так и случается, когда перед тобой столько вариантов, – сказала Ториан.

Лили повернулась к ней.

– Ты не имеешь права говорить об этой катастрофе, маршал, учитывая, что кризис – твоих рук дело.

– Хватит об этом, – предупредила Рози. – Теперь мы должны уподобиться воде и омывать препятствия на пути.

Лили фыркнула.

– Говорит женщина, для которой Путь Грома был традиционным решением всех проблем.

– Просто продолжайте идти, – сказала Фериус. Судя по виду, внутренние распри измучили её не меньше, чем само Проклятие.

Странно, как часто аргоси раздражали друг друга. Поодиночке они всегда казались такими спокойными, такими мудрыми и уверенными, но стоило им собраться вместе, как они становились похожими на трут на сухих листьях, только и дожидающегося случая, чтобы вспыхнуть.

«Может, именно поэтому они путешествуют поодиночке», – подумал я, вспомнив, что Энна, мать Фериус, рассказала о себе и своём муже.

«Так уж вышло, что мы с Дюрралом идём по одному и тому же пути. Однажды наши пути разойдутся, и мне придётся попрощаться с ним».

Я посмотрел на Фериус, которая упрямо тащилась по туннелю, не обращая внимания на крики и вопли, доносившиеся с улиц над нами, не обращая внимания на свою боль. Отчасти я надеялся, что если мы все это переживём, то снова будем путешествовать вместе: она, я, Нифения, Айшек и Рейчис. На короткое время мы впятером были чем-то вроде семьи. Теперь те воспоминания казались мне почти детскими.

Фериус, должно быть, почувствовала, что я на неё смотрю, потому что оглянулась и одарила меня улыбкой.

– Поторопись, малыш. Я не могу тащить тебя до самой границы, знаешь ли.

У нас ушло целых три дня, чтобы добраться до окраин Махан Мебаба. Нам часто приходилось останавливаться и пережидать, пока та или иная толпа обрушит волну разрушения, лучше всего выражающую её возмущение, на группу людей, которых они винили больше прочих. Иногда нам приходилось поворачивать назад, потому что пожары охватывали целые кварталы. Наше продвижение было медленным, утомительным и душераздирающим.

– Я никогда ничего подобного не видела, – сказала Нифения однажды вечером, когда мы сидели в стороне от остальных.

– Я тоже.

Похоже, она меня не слышала, неотрывно глядя на огонь.

– Я думала, что повидала все ужасы, какие только могут быть. Ониксовые черви. Бойня в Аббатстве Теней, когда монахи и военный отряд обрушили друг на друга заклинания, Чёрную Тень и просто чистейшую ненависть.

Она поднесла дрожащую руку ко рту, как будто её тело инстинктивно пыталось не дать страданию вырваться наружу.

– То, что сделал со мной мой отец… Раньше я считала его чудовищем. Отклонением от нормы. Теперь я думаю – может, он был таким же, как все остальные, хрупкой оболочкой человеческого существа, едва держащего себя в руках, пока однажды что-то не сломало эту внешнюю оболочку цивилизованности и не обнажило всю жестокость и страсть, скрывавшиеся под ней.

Чем дольше Нифения говорила, тем тише становился её голос, словно воздух, выходя из её лёгких, оставлял после себя только пустоту. Мои попытки утешить людей, которых я люблю, имеют обыкновение терпеть эффектный крах. Более мудрый человек давно бы научился помалкивать.

– Хочешь поесть? – спросил я, протягивая ей один из ломтиков хрящеватой говядины, которые приготовила Рози.

Нифения взяла его и, без аппетита осмотрев, откусила кусочек.

– Помнишь, как сильно тебя беспокоило, что я скрывал свою Чёрную Тень? – спросил я, постукивая пальцем по отметинам вокруг левого глаза.

Нифения молча кивнула. Вяленое мясо удивительно трудно жевать, поэтому ей было не до разговоров. На чём в немалой степени и основывался мой план – на том, чтобы меня не перебивали.

– Раньше я думал, Чёрная Тень означает, что я безнадёжно сломлен, и однажды демон, завладев моей душой, превратит меня в чудовище. Потом, год назад, когда я впервые оказался в Дароме, монах, так называемый белый Пленитель, сумел управлять мной через эти метки. Тогда я понял, что в жизни есть кое-что похуже, чем демон, забирающий твою душу.

Я содрогнулся при воспоминании о Пленителе. По сей день образы, которые возвращались ко мне с этими воспоминаниями, вызывали у меня тошноту. Колфакс поклялся, испуская последний вздох, что всё было подставой. Постановкой. Сама девушка написала мне несколько месяцев спустя. Она узнала правду о том, почему её наняли, и негодовала на свою причастность к тому, что сделали со мной маршал и белый Пленитель. Я ответил, поблагодарив её за доброту, но не перестал себя ненавидеть. С тех пор я ни с кем не вступал в близкие отношения.

– Келлен? – окликнула Нифения, положив руку мне на плечо. – Ты в порядке?

Я чуть было не рассмеялся. Я пытался придумать, как заставить её почувствовать себя лучше, зная, что ничего-то у меня не выйдет. Но с унынием нет смысла бороться вдохновляющими словами. Если речь идёт о человеке вроде Нифении, ей нужно дать возможность спасти тебя.

– Ты смеёшься надо мной? – спросила она.

– Не то чтобы над тобой.

– Тогда над кем же? Потому что мне действительно кажется, будто ты смеёшься над…

Я наклонился и поцеловал её в губы. Она казалась удивлённой, но не отстранилась, и я тоже не отстранился.

Каждый поцелуй, который мы когда-либо делили, оставался со мной на протяжении всех моих путешествий. Первый раз мы поцеловались в тот миг, когда она готовилась к своему последнему испытанию мага, после того как весь мой клан увидел, что я – Чёрная Тень. Следующий поцелуй был после того, как мы с Фериус нашли её в пустыне: за Нифенией гнались правоверные, потому что она замаскировалась под меня, отвлекая их. Потом был случай за Аббатством Теней, когда его разрушил военный отряд моего отца. Я хотел последовать за Неф туда, куда та собиралась после отправиться, но она сказала: хоть она и думает, что любит меня, но никогда не узнает наверняка, пока не встретит мужчину, которым я стану, перестав быть мальчиком, каким когда-то был.

Неужели я в конце концов стал таким мужчиной? Я не мог сказать наверняка. Но, предки, я ведь старался.

Наконец, я отстранился от неё. Она мне улыбнулась, но непроницаемая печаль от того, что мы наблюдали вокруг, осталась с ней.

– Мир полон тьмы, Неф, – сказал я. – Грабежи, унижения и дьяволы всех мастей, разгуливающие в человеческом обличье.

Я взял её руки в свои.

– Но у этого мира есть ты, поэтому, насколько я понимаю, чаши весов почти уравновешены.

Не самая лучшая моя поэзия, но она и не задумывалась как лучшая. Я ещё не дошёл до кульминации.

Неф приподняла бровь.

– Потому что я всё ещё тот прелестный маленький цветок, на который ты возлагаешь все свои надежды влюблённого?

– Потому что ты моя героиня.

Её губы приоткрылись, но она ничего не сказала.

Время от времени я правильно подбираю слова. Помолчав, она наклонилась ко мне и прижалась лбом к моему лбу.

– Келлен?

– Что?

– Я очень по тебе скучала.

– Да. – Я тоже по тебе скучал.

### Глава 57. Город сожаления

В этом мгновении я мог бы задержаться на всю оставшуюся жизнь. Вообще-то я почти уверен, что мы оба начали засыпать, когда длинный, воющий крик пронзил темноту, раздавшись где-то неподалёку от нашего сгоревшего убежища. В ту ночь мы слышали не первый крик. И он не будет последним.

– Долго мы ещё должны оставаться в этом проклятом месте? – сердито воскликнула Ториан.

Она сидела одна в углу на другой стороне лавки, между двумя упавшими полками, товар с которых был разграблен ещё до того, как подожгли дом.

– Ещё немного, – сказала Фериус, по-прежнему думая на картах, в которые она играла с Рози и с Путём Горных Бурь. Она стремилась разглядеть новый узор в доказательствах, обнаруженных в украденных нами книгах арканистов. Я рассказал ей, что узнал почерк матери на набросках, описывающих их заклинания. Похоже, она не удивилась, и это обеспокоило меня ещё сильней.

– Чего мы ждём? – спросила Ториан. – Мы сидим здесь просто для того, чтобы ты могла пялиться на свои идиотские карты аргоси?

– Нужно научиться чувствовать ритм, девочка. Если мы сейчас отсюда выйдем, нас поглотит хаос. Подождём ещё немного, жажда крови уляжется, и мы сможем пробраться сквозь толпу незамеченными.

Это, казалось, решило вопрос, но вскоре Нифения взяла меня за подбородок и повернула мою голову в ту сторону, где сидела Ториан.

– Тебе лучше поговорить с ней, – сказала Неф.

– Мне кажется, ей хочется побыть одной.

– Тогда пусти в ход твой арта превис.

Я нехотя поднялся и отошёл в тень на другой стороне лавочки. Только тут я увидел, что Ториан всё время тихо плакала.

– Это всё моя вина? – спросила она, когда я сел рядом с ней.

– С какой стати?

– Я подстрелила твою подругу, заставила вас двигаться медленней. Может, если бы вы попали сюда раньше, или если бы она пошла в храм вместе с тобой, или если бы…

– Нас подставили, – перебил я. – Всех нас. Вот и всё. Даже если бы не подвернулась ты, мы сидели бы сейчас в той же самой лодке.

– Ты этого не знаешь. – Она покачала головой. – Всю жизнь я отказывалась выполнять приказы, которым не верила. Я сто раз велела матери убираться в ад, говорила, что никогда не присоединюсь к Шептунам, таким, как она, и не стану шпионом или убийцей, чтобы отправлять на тот свет врагов империи, не позволяя им даже увидеть моё лицо. Но теперь я была полностью уверена, что она права. Одна смерть, чтобы остановить сто тысяч других? Я знала, ты не пойдёшь на такой обмен. Не из того теста ты слеплен. Раньше я думала, что и я не из того теста.

Она посмотрела на Шуджана, привалившегося к одной из стен: он устало поглаживал Айшека, который сидел рядом, согревая мальчика.

– Я никогда не верила, что он Бог, – выплюнула Ториан. Эти слова, казалось, выворачивали её наизнанку.

– А с какой стати ты должна была верить? Дароменцы не более религиозны, чем джен-теп. Никто из нас…

– Я никогда не верила, что он Бог, а это означало, что он всего лишь мальчишка. И я всё равно собиралась его убить. Я готова была взять у тебя Бич, обмотать вокруг его горла и смотреть, как он давится, пока не умрёт.

– Никто из нас не знал, что…

– Ты знал, – сказала она. – С самого начала ты отказывался верить, что убийство может стать путём к миру.

– Наверное, я никогда раньше не видел, чтобы убийство вело к миру, так почему оно должно было привести к нему сейчас?

Ториан вытерла глаза тыльной стороной ладони, сдерживая слёзы.

– Я видела. Каждый раз, когда я выслеживала беглеца, тащила ли я его обратно в кандалах или оставляла тонуть в крови, итогом становился более безопасный мир для всех остальных. Лучший мир. Не то чтобы мне нравилось убивать людей. Я имею в виду, я люблю драться. Мне нравится взгляд мужчины, когда он уверен – до мозга костей уверен, – что вот-вот разобьёт моё хорошенькое личико, а потом вдруг оказывается на земле, глядя на меня снизу вверх и гадая, не последний ли это его день на земле. Но я никогда не убивала без крайней необходимости. Только если не было другого выхода.

Через её плечо я увидел, как Фериус тихо даёт знак, что пора уходить.

– В том-то и проблема со смертью, – сказал я, встав на ноги и протянув руку Ториан. – Никогда по-настоящему не знаешь, есть ли другой выход, пока не становится слишком поздно.

К тому времени, как мы достигли наконец массивных внешних оборонительных стен Махан Мебаба, в городе произошли перемены. То, что начиналось как хаотичное, неистовое насилие, постепенно превратилось в нечто гораздо более опасное. Совет визирей с помощью жреческой стражи и военачальников шаг за шагом, квартал за кварталом захватывал власть. Теперь людей Махан Мебаба, будь то последователи воина, садовника или любого другого лика Бога, объединила одна цель: призвать врагов Берабеска к ответу.

– Что ж, – сказала Фериус, когда мы прошли через те городские ворота, которыми здесь пользовались меньше всего, – в этом мы точно замешаны.

Её прежний ученик, Путь Горных Бурь, оглянулся на стены Махан Мебаба с отчаянием, какого я никогда не видел на лице аргоси.

– Каждый чужестранец окажется под подозрением. Их поймают и допросят.

– Их убьют, – сказала Рози. – Сейчас тут правит Путь Грома, и молния поразит очень многих, прежде чем буря пройдёт.

Молодой человек поморщился, услышав такие метафоры, а я задумался, не связаны ли они с мнением Рози о том пути, в честь которого он себя назвал.

– Я видел каждую колоду аргоси в салуне, – сказал он. – Я выложил все свои карты против их карт. Никто из нас не заметил, как возникает такой расклад. Пока не стало слишком поздно.

– Мы не всегда толкуем карты правильно, малыш, – сказала Фериус. – Иногда, как их ни считай, все они складываются в войну, и нет другой игры, кроме как спасти тех немногих, кого можно спасти.

Я почувствовал странную ревность, услышав, как она называет его «малыш», и попытался прогнать эти чувства.

– Ещё не всё кончено. Командир, которого мы встретили, Келиш, не был поджигателем войны. Если он…

– Визири стремятся захватить власть, – сказала идущая Путём Водяных Лилий. – Они всегда к ней стремились, но у них не было способов достичь цели. Маленькая дароменская королева, а до того – её отец слишком склонялись к мудрости и сдержанности. Мой народ живёт среди пустыни. Она порождает в нас такую жажду, какую другие не в силах понять, и теперь жажду утолит только кровь врагов.

Они говорили правду. Я знал это всем сердцем. Каждый раз, когда я путешествовал с Фериус по длинным дорогам, от территорий джен-теп до Семи Песков, от Дарома до Гитабрии и даже до земель по ту сторону воды, война была как машина, которую строили у нас на глазах: одни шестерёнки соединялись с другими, и каждая нация помогала поворачивать их, пока машина не превратилась в чудовище, готовое затоптать весь континент.

«Нашу жажду утолит только кровь врагов», – сказала Лили.

Скоро нам придётся обеспечить им врага.

## Город мира

Весь мир мечтает о земле мира, о сияющем городе на холме без стен, без стражников.

Потому что тогда его гораздо легче разграбить.

### Глава 58. Незваный гость

На некоторое время я потерял счёт дням. Вот что делает с вами пустыня: на лошади или верблюде вы час за часом тащитесь по осыпающимся тропам; солнце встаёт и садится; воздух сперва становится таким горячим, что приходится не открывать рот, чтобы не пересохло горло, а после – таким холодным, что вы дрожите в своей палатке всю ночь. Но я и раньше путешествовал по пустыням, и, хотя ненавидел их, здешние ритмы были мне знакомы. Что на сей раз было другим – мысли, преследовавшие меня в дороге.

Шуджан умирал. Что бы с ним ни сделали, чтобы превратить в правдоподобного самозваного живого Бога, это не предполагало, что он переживёт свой первый день рождения. По большей части он спал, завернувшись в одеяла, которые мы привязывали перед седлом Ториан всякий раз, когда пускались в путь. Она почему-то взяла на себя заботы о нём.

Фериус тоже умирала, несмотря на амулеты Нифении и целебные трюки, которым другие аргоси выучились во время своих путешествий. Рози, Лили и человек, который всё время безуспешно пытался заставить Фериус снова называть его Путём Горных Бурь, а не Буранчиком, – все они разделяли моё отчаяние, наблюдая, как она храбрится изо дня в день.

Проклятие не знало жалости. В основном оно проявлялось в мелочах. Случайности заставляли Фериус спотыкаться, когда она не должна была споткнуться, и в результате рана всегда без устали грызла её. Проклятие медленно пожирало её живьём.

– Перестань пялиться, малыш, – говорила она всякий раз, когда ловила меня на том, что я на неё смотрю. – Ты заставляешь меня покраснеть.

По ночам она проводила много времени с Рози, они вдвоём сидели в палатке, играли в карты, спорили. Иногда старались вообще не издавать никаких звуков, и остальные достаточно хорошо все понимали, чтобы не лезть.

Ну кроме, конечно, Рейчиса.

– Они опять этим занимаются, – просвистел он ночью в нашей маленькой палатке.

– Заткнись, Рейчис.

– Я просто говорю, может, тебе стоит понаблюдать.

– Что? Да зачем мне…

– Ну, – задумчиво сказал он, – похоже, ты никогда не скрепляешь сделку с человеческими самками, а теперь Нифения вернулась, и я устал смотреть, как ты тоскуешь по ней. Поэтому я решил – возможно, проблема в твоём опасении, что ты не будешь знать, как доставить ей удовольствие, когда вы вдвоём начнёте…

Чтобы закрыть уши, я обмотал голову сложенным одеялом, служившим мне подушкой.

– Заткнись, заткнись, заткнись!

– Я имею в виду, я мог бы дать тебе несколько советов, но анатомия белкокота не совсем то же самое, что анатомия человека. В смысле, нашим самкам очень нравится, когда их кусаешь…

Он вдруг встрепенулся и задёргал носом, принюхиваясь.

– В чём дело?

– Мне показалось, я почуял…

– Рейчис, в чём дело?

Он встал, неторопливо прошёл мимо меня, выскользнул из нашей маленькой палатки и направился в пустыню за лагерем. Я последовал за ним, стараясь привлечь его внимание, не разбудив остальных, но куда там. Его как будто манил какой-то призрак, наколдованный шёлковым заклинанием мага.

В двухстах с небольшим ярдах от лагеря, за гребнем высокой дюны, я нашёл ту, что привлекла внимание Рейчиса. Была ли она красива? Не могу сказать наверняка. Самки белкокотов – не моя область знаний.

– Мне пора, – прошептал Рейчис.

– В каком смысле – тебе пора? – требовательно спросил я. – Мы меньше чем в дне пути от того места, где собирается армия королевы, готовясь к войне! У нас есть проблемы посерьёзнее… Рейчис?

– Мне пора, Келлен.

Не оглядываясь, даже не попрощавшись как следует, он ушёл в пустыню вместе с белкокошкой, а я остался стоять, как идиот. Мне хотелось закричать на него, назвать трусом и предателем за то, что он бросил меня в такой момент. Вот только я вспомнил, что Фериус начала говорить, когда мы проезжали здесь по пути в Берабеск. Она пыталась предупредить меня, что Рейчис слишком долго пробыл вдали от соплеменников, что с его стороны неправильно бросать своих только ради того, чтобы всё время прикрывать мне спину, вместо того, чтобы строить собственную жизнь… собственную семью. Если здесь обитает племя белкокотов, разве он не имеет права их найти?

Покашливание предупредило, что кто-то стоит у меня за спиной. Я резко обернулся и увидел Путь Горных Бурь.

– Ты почему не спишь? – спросил я. – Я думал, сегодня дежурит Лили.

– Так и есть. Фериус послала меня вперёд разведать, убедиться, что мы не попадём в засаду.

Разумно. Положим, наши враги не знали, где в точности мы находимся. Но если они решили, что мы направляемся к лагерю королевы на границе с Берабеском, им оставалось только провести прямую линию между королевским лагерем и Махан Мебабом – и где-то на этом пути они нас найдут.

– Сколько их? – спросил я.

– Всего один. Фериус сказала, ты его знаешь. Ещё она велела рассказать тебе и никому другому. Сказала – всё зависит от тебя, и остальные не должны вмешиваться.

На мои плечи легла почти неподъёмная тяжесть.

– Она права, – ответил я наконец. – Это моя ответственность.

Он пристально посмотрел мне в глаза, без сомнения, используя некоторые из тех же навыков аргоси, которым научила меня Фериус, чтобы понять – правильное ли это решение или я собираюсь обречь на погибель нас всех.

– Ты уверен, что тебе не нужна подмога?

– Вряд ли от неё будет толк, – сказал я.

Путь Горных Бурь показал на север.

– Думаю, примерно в четверти мили впереди. Сперва я вообще никого не видел. Ни следов, ни огня, ничего.

– Как же ты догадался, что кто-то…

Он вполне сносно изобразил протяжный говорок Фериус:

– «Вот когда нет ни единого признака засады, тогда-то ты точно знаешь, что неприятности рядом».

Я улыбнулся, услышав это. Я буду скучать по таким её высказываниям.

Я покинул лагерь один, моим ногам вдруг стало трудно находить опору на рыхлом песке. Руки начали дрожать ещё до того, как я сделал сотню шагов.

Наверное, я всегда знал, что однажды умру в пустыне.

### Глава 59. Воссоединение

Северная область Берабеска врезается в границы трёх государств, как трезубец: Даром – на северо-востоке, Семь Песков – посередине и территории джен-теп – на северо-западе. Но это рисует ложную картину, поскольку может показаться, будто все три страны географически соизмеримы друг с другом. Вовсе нет. Земли Берабеска огромны и охватывают большую часть континента, чем почти все остальные страны, вместе взятые. Могучая Дароменская империя по сравнению с Берабеском не так уж велика. Семь Песков ещё меньше. А моя родина? Ну, скажем так – в Берабеске поместилось бы пятьдесят территорий джен-теп, и всё равно осталось бы свободное место.

Тот же самое верно в отношении населения. Берабески могли бы проглотить нас, каждого мага джен-теп от лорд-магов до низших посвящённых, каждого повара ше-теп, каждого клерка и слугу, молодого, старого, живого и мёртвого, дюжину раз подряд и всё равно остались бы голодными.

Когда вы растёте в окружении чудес магии, кажется невероятным, что остальному миру ваша нация может казаться такой маленькой. Слабой. Обычной. Да, иногда нас боялись как возможных шпионов или убийц, но чаще всего считали причудой природы. Необычные, но в конечном счёте незначительные новички на континенте, где господствуют огромные армии и всё более совершенные военные машины.

Как может выжить нация, которую медленно теснят растущие империи и могущественные торговые интересы? А что, если (вместо того, чтобы просто выживать) ты действительно хочешь править? Сокрушить неверующих и раз и навсегда доказать своё превосходство над ними?

Ну разве это не было бы ловким трюком?

– Привет, отец, – тихо сказал я.

Я всё ещё его не видел. Маскирующие заклинания – забавные штуки. Их легко сотворить (если вы зажгли свою татуировку шёлка), но трудно усовершенствовать. Мало у кого хватало терпения разобраться во всех тонкостях, практиковаться в эзотерической геометрии и вычислить точные соматические формы, необходимые для того, чтобы стать невидимым. У Шеллы это получалось лучше любого другого, но всё равно – если знать, куда смотреть, можно заметить некое дрожание в воздухе, ощутить тонкое, ноющее чувство, говорящее, что за тобой кто-то наблюдает.

Ке-хеопс по сравнению с Шеллой был дилетантом. Теперь я понимал, как Путь Горных Бурь почуял, что поблизости неладно.

– Ке-хелиос, – ответил голос моего отца.

– Келлен, – поправил я.

Вздох.

– Разве не в этом суть всех затруднений?

Мерцание в воздухе – и он уничтожил заклинание. Он стоял ко мне ближе, чем я ожидал, – одна из многих причин, по которым я ненавижу маскирующую магию.

– Я бы подумал, что имя – слишком мелкая вещь, чтобы беспокоить лорд-мага, не говоря уже о принце клана и Верховном маге всего народа джен-теп, – сказал я.

Отец улыбнулся – короткой неожиданной улыбкой, которая, казалось, удивила даже его самого.

– Лесть? Такой трюк для тебя внове, не правда ли?

Он был прав – мои обычные приёмы заключались в том, чтобы вывести его из себя всякими оскорблениями, как завуалированными, так и прямыми. Так почему же не сейчас? Полагаю, по двум причинам. Во-первых, было уже слишком поздно для такого ребяческого бунта, а во-вторых, мне очень нужно было кое-что ему сказать.

– Мне жаль Бене-маат… Маму, я имею в виду.

Прошло много времени, прежде чем он заговорил.

– Ты скучаешь по ней?

Вопрос застал меня врасплох. Наверное, мы с ним были не в настроении для наших обычных хитростей.

– Скучаю… Скучаю по тому, как она пахла утром, после ночи, проведённой за составлением астрономических карт, по запаху длинных свитков пергамента, которыми она пользовалась.

– Вообще-то это был запах чернил. Она сама их делала. Бене-маат не доверяла чернилам, которые торговцы привозили в наш город, – утверждала, что они оставляют на пергаменте кляксы, а её работа слишком точна.

– Точна, – повторил я.

Такое хорошее слово, чтобы описать маму. Каждое слово, которое она произносила, каждый её поступок были так тонко выверены, как будто она провела бесконечные часы, решая, что нужно сделать, прежде чем приступить к выполнению поставленной задачи.

– Она любила тебя, – сказал Ке-хеопс. – Я знаю, это трудно принять, учитывая, чем всё закончилось, когда ты от нас ушёл. Она так и не простила меня за то, что я вынудил её выбирать между верой в меня и желанием защитить тебя. То, что мы связали тебя контрмагией… Она носила этот позор, как шрамы, на всём теле.

– Вот почему она отправилась в Берабеск, не так ли? Чтобы выведать секреты арканистов, которые изобрели надписи, дающие правоверным их силу.

Я поднял правое предплечье.

– Вот что такое сигил огня? Другой вид надписи, разработанный матерью для создания новых способов обойти контрсигилы.

Отец кивнул.

– Ты позволил мне поверить, что она отправилась туда шпионить для тебя.

– Ни один сын не должен нести на плечах груз смерти своей матери.

Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать то, о чём я потом пожалею. В этой истории было ещё кое-что, и я уже почти обо всём догадался, но некая малая часть меня не решалась бросить вызов Ке-хеопсу. Я не хотел расставаться с последней тончайшей нитью, которая всё ещё связывала нас как отца и сына.

– Она спрашивала обо мне? Я имею в виду, в конце?

Ке-хеопс кивнул.

– Проклятие сломило её разум в те последние дни. Ей так хотелось поговорить с тобой, услышать твой голос, попросить прощения.

Он сказал это без гнева, не пытаясь заставить меня почувствовать вину, но я всё равно ощутил боль. Мне не хотелось, чтобы он её заметил, поэтому я начал думать о том, что, наверное, произошло после. Такие мысли слегка меня утешили.

– Шелла рассказала ей, что говорила со мной, не так ли?

Одна из идеальных бровей отца слегка приподнялась.

– Как ты узнал?

– Потому что это же Шелла. Она любит всё исправлять. В основном – людей.

Я представил, как она подошла к постели матери и взволнованно сжала её руку.

«Я сотворила заклинание, мама. Я нашла Келлена и рассказала ему. Он очень далеко, иначе приехал бы повидаться с тобой. Он плакал о тебе, мама, и умолял – да, глупый, высокомерный Келлен умолял – передать тебе, что давно тебя простил. Он скучает по тебе, мама, и очень тебя любит».

Ке-хеопс рассмеялся над возмущённым выражением моего лица.

– Временами моя дочь может быть довольно… предсказуемой.

Я тоже рассмеялся, обезоруженный тем, что отец на мгновение спустился со своего обычного пьедестала главы дома Ке, вспомнив о простых родительских чувствах.

– И мама ей поверила?

Он снова помрачнел.

– Очень надеюсь. Ей хотелось поверить.

Пауза.

– И мне хотелось бы поверить, но я слишком хорошо тебя знаю.

– Странно, – сказал я. – Год назад, месяц назад… может быть, ещё вчера я сказал бы, что ты прав. Кое-что нельзя простить… По крайней мере, мне так думалось. – Я покачал головой. – Я никогда не смогу выкинуть этот образ из головы, даже сейчас. Ремни прикручивают меня к столу, а вы двое стоите надо мной. Игла в твоей руке, металлические чернила капают с неё, впиваясь в мою кожу.

– Я тоже это вижу, – тихо сказал отец. – Я вижу, как моя рука движется, вдавливая иглу в твоё предплечье, рисуя контрсигилы. Я кричу себе, приказывая остановиться, говорю себе, что есть другой путь. Должен быть другой путь.

Я закатал правый рукав рубашки. Когда-то перечёркнутые татуировки казались мне такими уродливыми – отвратительное напоминание не только о том, что у меня отняли, но и о том, кто отнял. Но теперь?

– Я бы никогда не ушёл из дома, если бы вы с мамой не сотворили со мной такое.

– Знаю.

– Нет, я имею в виду…

Как мне ему объяснить? Путешествия по длинным дорогам с Фериус, обучение выживанию только с помощью нескольких трюков аргоси… арта эрес, арта локвит, арта тако. Мечты о власти над другими, оставленные в обмен на знание, что иногда даже самые маленькие, простые, человеческие вещи, вроде как научиться выпрямиться и слушать девушку глазами, могут быть столь же волшебными, как и любые заклинания. Встреча с Сенейрой в Семи Песках, увлечение ею, открытие того, что любовь – не то же самое, что безрассудная страсть, и что ни любовь, ни страсть не могут быть лекарствами от одиночества. Бегство в страхе от Чёрной Тени – только для того, чтобы узнать: она ужасна, как мне и говорили, и всё же почему-то вовсе не должна так пугать. Редкие появления Нифении, которая переворачивала мою жизнь с ног на голову и напоминала, что я не смогу никого полюбить, пока не научусь любить самого себя. И Рейчис. Всегда Рейчис. Проклятый белкокот, только что покинувший меня, потому что он случайно учуял запах самки своего вида. Худший деловой партнёр во всём мире. Самый лучший друг, которого я когда-либо мог надеяться заполучить.

Моя жизнь была безумным, ужасающим адом, и всё-таки настолько полной диковинных чудес, что я громко рассмеялся лишь потому, что вспомнил их все. У меня бы ничего этого не было, если бы мне позволили жить так, как я всегда мечтал, если бы родители не отняли у меня магию.

– Я действительно прощаю маму, – сказал я наконец. – И тебя тоже прощаю, отец.

– Правда?

По-моему, я никогда раньше не видел, чтобы отец плакал. Даже сейчас в одинокой слезинке в уголке его глаза было некое суровое благородство.

– Правда.

Я сделал долгий медленный вдох и очень осторожно открыл застёжки своих футляров с порошками.

– Но я не позволю тебе пройти.

Ни мои слова, ни поступки не удивили его и всё-таки как будто причинили ему боль. Я ожидал, что он будет угрожать или ругать меня, напоминать, какой силой обладает и как хорошо знает все мои трюки. Я подумал: возможно, он обвинит меня во лжи, раз я заявил, что прощаю его.

Поэтому меня удивил его вопрос:

– Ты позволишь сначала объясниться, прежде чем каждый из нас сделает тот последний шаг, после которого не будет пути назад?

Я колебался. Те ничтожные преимущества, какие я получаю в поединке, даются мне благодаря быстроте рук и тому, что я застаю людей врасплох, говоря слова, которые заставляют противника дрогнуть во время атаки. Мой отец не просто предлагал объясниться, но просил моего разрешения, и мне это кое о чём сказало. Во-первых, есть очень много того, чего я не знаю.

Во-вторых, мы не одни.

### Глава 60. Сны песка

– Где она? – спросил я.

Наверное, мне полагалось бы радоваться, что отец не попытался солгать.

– Твоя сестра где-то рядом. Слушает.

– Она просила дать мне ещё один шанс, не так ли?

Он кивнул.

– Ша-маат всегда верила, что если я буду с тобой честен, по-настоящему и полностью честен, ты начнёшь понимать, почему мои поступки, которые ты считаешь столь презренными, необходимы для выживания нашего народа. А если ты это поймёшь, мы с тобой могли бы…

Он оглянулся и посмотрел на то место в тёмной пустыне, которое я не мог видеть.

– Ша-маат верит, что правда вернёт тебя к нам.

Я проглотил дюжину проницательных замечаний и сотню гадких резких ответов. Ни одна из возможных реплик не была достаточно умна, чтобы оправдать боль, которую они бы причинили. Может, я наконец-то становился тем человеком, каким Фериус учила меня быть, какого иногда видела Нифения, когда смотрела на меня мечтательным взглядом, прежде чем снова исчезнуть из моей жизни. Думаю, за последнее время я просто видел больше страданий и душевных мук, чем мог выдержать, и знал, что им ещё не конец.

– Тогда говори, – сказал я. – Я слушаю.

– Я показал тебе мрачное будущее, которое ожидает наш народ, поскольку наша способность владеть основными силами магии ослабевает. Слишком много поколений мы вступали в браки ради таланта, и нас слишком мало, чтобы это исправить. Мы должны…

В уголках его глаз появились морщинки, словно предвещая боль от следующих слов.

– Мы должны принять в наши ряды чужаков.

– Даром был бы для таких попыток хорошим кандидатом или Берабеск, если уж на то пошло. Очень жаль, что ты решил кинуть их всех.

Ярость мелькнула на лице отца, но вскоре он снова взял себя в руки.

– Я же говорил тебе, что родов джен-теп не хватит, если нам придётся…

– Если джен-теп потеряют слишком много магов, помогая дароменской империи вести войну против Берабеска. Да, я помню. Только ты забыл упомянуть ту часть, где ты решил: простое выживание для наших людей недостаточно.

– Мы – народ магов, Ке-хелиос, а не слуги варваров, которые оценивают себя по тому, сколько у них мечей и лошадей, или по тому, который из дурацких образов Бога преследует их в лихорадочных видениях. К такому стремятся суеверные дети, а не великие цивилизации. Неужели ты хочешь, чтобы мы превратились в шутов и следующие три сотни лет выпрашивали объедки для своих столов?

– Мы могли бы стать учителями, отец. Принося дары наших предков тем, кто никогда не знал, что тоже может владеть магией этого континента.

– Учителями? – ярость алым цветом разлилась по его щекам. – Ради чего? Чтобы варвары могли узнать наши секреты и взять то, что принадлежит нам, для того только, чтобы вернуться потом к своему народу, которому будут всегда верны? Чтобы доказать, что в джен-теп нет ничего особенного, кроме экзотических металлов в рудных жилах под нашими Оазисами?

Я покачал головой, не зная, смеяться или плакать над этой трагедией – непреходящей гордыней моего народа.

– Не смей смеяться надо мной, мальчик! Я твой отец! Я твой король. Я…

– Ловкач, – сказал я. – Торгаш, который охотится за теми же суевериями, над которыми постоянно насмехается.

Я поднял правую руку с татуировкой огня, где он ухитрился наложить новый сигил поверх контрсигилов, которые нанесли они с мамой.

– Как ты это сделал, отец? Как открыл новый способ привязать магию к человеку? Именно так появился Бог берабесков, верно? Арканисты всегда знали, как записать на плоти заклинания, но этого было недостаточно. Чудеса слишком сложны. Они требуют совершенно иного набора физических законов – тех, что могут быть созданы только с помощью…

Мои пальцы потянулись к чёрным отметинам вокруг левого глаза.

– Чёрной Тени. В Аббатстве Теней аббат изучил узоры, которыми бабушка обручила меня с тенью, и нашёл способ повторить такое с другими.

Отец кивнул.

– Серентия раскрыла эту технологию. Мы просто никогда не понимали, что она сделала – почему она обручила тебя с тенью. Железо, огонь, кровь, дыхание, шёлк, песок – единственные эфирные грани, дающие лишь узкий набор возможностей. Но тень? Существуют десятки, а может, и сотни различных физических законов, из которых можно вывести новые заклинания, настолько сложные, что они сродни…

– Чудесам, – добавил я. – Когда мама пробралась на территорию берабесков, чтобы изучить пути арканистов, она поняла, как можно объединить две технологии, чтобы творить чудеса.

– «Чудеса» – слово фанатика. Это лишь новая ветвь магии, и понадобятся десятилетия, чтобы полностью расшифровать её дивные возможности.

– Может быть, но до сих пор всем остальным они казались чудом. Итак, ты скормил маму арканистам, заставил её одурачить их и заставить думать, будто им самим пришла в голову идея создать Бога, которому будет поклоняться их народ. И ты был голосом в голове Шуджана, говорящим ему, когда и как активировать заклинания, вырезанные на его коже.

Он кивнул.

– У Берабеска есть свои проблемы. Люди, объединённые только верой в то, что к ним однажды вернётся Бог, устают ждать. Мы дали арканистам возможность наконец-то сплотить нацию и уничтожить дароменскую империю, которую они так презирают.

– Тем временем ты заключил сделку с Шептунами в Дароме, чтобы помочь им уничтожить Берабеск.

Я огляделся вокруг, посмотрев на бедное, печальное место, чью красоту так часто не замечают другие народы, безмятежно топающие по нему, когда им вздумается.

– Ты заставил их обоих вести войну здесь, в Семи Песках.

– Это был единственный выход. Две великие нации континента будут сражаться в стремлении уничтожить друг друга, но обе потерпят неудачу. Их армии бросятся друг на друга, а когда их силы истощатся, джен-теп задействуют магию, чтобы добить оставшихся. Берабеск и Даром будут вынуждены заключить мир на наших условиях и поддержать нас против Гитабрии и Забана, если возникнет такая необходимость.

– И внезапно обречённый народ захватит власть над всем континентом. – Я практически выплюнул последние слова. – А почему ты решил, что из-за всего этого я стану больше любить тебя, отец?

Он на мгновение встретился со мной взглядом, потом раскинул руки.

– Вот почему.

Теперь татуировки на его руках светились сильнее, чем тогда, когда он вызвал чары, лепящие из песка, которые впервые показал мне в Дароме. На сей раз его творение было больше, изысканней, как будто тысяча мастеров-скульпторов придавали форму его видению со скоростью мысли.

Когда-то он показал мне образ единственного города, теперь же пустыня вокруг нас превратилась в карту всего континента, с процветающими городами, новыми дорогами, расходящимися от центра земель джен-теп. От такого зрелища захватывало дух.

– Мы не станем тиранами, – сказал Ке-хеопс. – Как только у нас будет достаточно сил, чтобы обеспечить собственное выживание, мы примем тех, у кого есть талант к магии, представителей любой другой нации – пусть присоединяются к нам. Затем, со временем, когда мы решим, что они готовы, они вернутся в свои страны, сочетая заклинания с навыками своего народа, чтобы построить лучшие города и лучшую жизнь для всех.

Мне пришлось повернуться, чтобы с благоговейным трепетом наблюдать, как его слова оживают на песке, а пустыня, насколько хватает глаз, превращается в миниатюрную версию описанного им мира.

– Что ты видишь, Ке-хелиос? – спросил отец.

– Я вижу золотой век.

– Да. Да!

Он потянулся ко мне и поманил к себе, как отец подзывает давно потерянного сына.

– Скажи мне, что Ша-маат была права. Скажи, что ты наконец понял: мы снова можем быть семьёй!

Двумя щепотками порошков, едва искрящейся татуировкой дыхания и одним-единственным словом я превратил золотой век отца в сотню миллиардов песчинок.

### Глава 61. Две стороны

Само собой, отец не пострадал. Было уничтожено только его симпатичное представление из песка и самообмана. Мерцание в воздухе позади него возникло и исчезло, и на его месте осталась Шелла. Она изо всех сил старалась казаться суровой. Разочарованной. Незаинтересованной. Трудно это сделать, когда плачешь.

– Мне очень жаль, Шелла, – прошептал я.

– Ша-маат!

Она направилась к нам, неуверенно ступая по рыхлому песку; ей не помогали идти ни роскошное серебряное платье, ни неудобные на вид сандалии.

– Шелла – детское имя, а мы больше не можем позволить себе быть детьми, брат. Ставки слишком высоки.

– Ты всё правильно поняла. Вот почему я не буду…

Она покачала головой.

– Нет. Больше никаких смелых заявлений. Больше никакой приграничной философии и фокусов аргоси. Больше никакого упрямого пренебрежения своим долгом перед страной, перед семьёй. Я так старалась помочь тебе, вернуть тебя в семью, но ты на каждом шагу бросаешь вызов своему народу, чтобы доказать: мы – злодеи в истории, которую ты рассказываешь себе, а сам ты – эдакий хитроумный герой. Но герои не предают семью, брат.

В её словах звучала холодная жестокость, скорее характерная для нашего отца, как будто Шелла пыталась доказать ему, что раз и навсегда решила быть его дочерью, а не моей сестрой.

– Ты всё время повторяешь это слово, – сказал я. Мой разум уже настроился на мириады трюков, хотя я знал: их будет недостаточно, чтобы вытащить меня из заварушки. – Не уверен, что оно означает то, что ты думаешь.

Бровь выгнулась дугой.

– Какое слово?

– «Семья».

То был удар ниже пояса, и, полагаю, мне не стоило удивляться ни обиде на её лице, ни внезапному яростному искрению татуировки железа на предплечье отца. Невидимая рука схватила меня за подбородок, не давая говорить.

– Прежде всего, – сказал Ке-хеопс, – довольно острить.

Я почувствовал, как меня тянут вверх, пока мои ноги не оторвались от земли.

– Будущее джен-теп не подлежит обсуждению, – продолжал он.

Что-то во всём этом беспокоило меня – даже больше, чем вся его напыщенная болтовня о семье, долге и прочем.

– Будущее, которое мы оставили медекам? – спросил я, с трудом выдавливая слова, так его заклинание давило на мою челюсть. – Мы вырезали целый народ, чтобы отнять у него Оазисы, вместо того, чтобы поделиться магией тех земель.

Он рассмеялся.

– Поделиться? Думаешь, медеки хотели поделиться с нами Оазисами? Они ожидали, что мы станем их слугами. Дети, которым разрешалось лишь короткое время побыть в Оазисах, получали доступ к ничтожной доле нашего магического потенциала, до тех пор, пока медеки не решали, что мы готовы. Нет.

Он ударил себя кулаком в грудь – непривычно неконтролируемый для него жест.

– Нет. У нас было больше таланта к тому, чтобы владеть основными силами магии. Сама природа требовала, чтобы мы контролировали Оазисы. То, что мы сделали, было не просто необходимо – это было правильно.

– Тогда зачем об этом лгать?

– Келлен, перестань его дразнить, – предупредила Шелла.

Я не обратил внимания на её слова, на боль в челюсти и на угрозу во взгляде отца.

– К чему лгать, отец? Почему пятнадцать поколений джен-теп лгали себе и своим детям, утверждая, что именно мы создали Оазисы? Сплетая истории о том, как медеки пытались убить нас с помощью магии демонов? – Я прижал палец к извилистым чёрным отметинам вокруг глаза. – Рассказывая тем из нас, кто был проклят Чёрной Тенью, что Тень – свидетельство каких-то наших пороков? Хотя на самом деле мы – наследники яда, который наши предки принесли собственному народу. Ты говорил о будущем, отец. Интересно, какую ложь ты расскажешь остальным джен-теп на сей раз?

– Я не стану лгать нашему народу. Благодаря тебе я узнал, какую цену мы платим за секреты, которые храним друг от друга. Нет. Правда груба, но мы должны встретиться с ней вместе.

– Легко сказать. Труднее будет, когда ты увидишь, как быстро тебя начнут презирать.

Он улыбнулся лёгкой улыбкой мелочного человека, давно хотевшего доказать своё моральное превосходство несостоявшемуся, изгнанному, никчёмному сыну.

И сделал жест правой рукой. Я гадал, какое заклинание он сейчас творит, но оказалось, то было вовсе не заклинание. Сигнал.

Воздух позади нас замерцал волнами. Один за другим стали появляться маги, стоявшие, как молчаливые стражи, пока разворачивались все эти события.

Военный отряд джен-теп. Семьдесят семь магов. Отец не потерял свой отряд после нападения на Аббатство Теней; к отряду присоединились новые маги, чтобы заменить погибших.

С помощью семидесяти семи магов можно нанести миру огромный ущерб. Как только армии Дарома и Берабеска обескровят друг друга, полный военный отряд легко сможет подчинить себе выживших.

Внезапно все шесть татуировок отца вспыхнули, их свет прорезал темноту.

– Я – Ке-хеопс, глава Дома Ке, лорд-маг и Верховный маг народа джен-теп, человек, который во что бы то ни стало обеспечит будущее нашей нации. Я не просил об этой ноше, но она моя, и я исполню своё предназначение.

Я больше не мог говорить. Моя челюсть слишком болела от железной хватки его заклинания. Как больно мне ни было, некая малая, бесстрастная часть меня задавалась вопросом, сколько времени потребуется, чтобы сломалась кость.

– Довольно, отец, – воскликнула Шелла. – Отпусти Ке-хелиоса. Я наложу на него сонное заклинание, и мы сможем…

– Нет! Ты всегда нянчишься с ним, несмотря на мои приказы. На сей раз он увидит, как раскрывается истина. На сей раз он поймёт, что всегда был бессилен остановить нас.

Отец сделал жест пальцами, как бы подзывая меня, и я обнаружил, что плыву к нему.

– Сейчас я собираюсь взять тебя с собой и убить мальчишку берабеска, что полагалось сделать тебе. Я убью и защищающих его аргоси, и грязного грызуна-некхека, которого ты называешь своим «деловым партнёром»… Это тоже был способ насмехаться над нами? Разыгрывая дурака, неспособного отличить талисман от отвратительного маленького паразита, всю породу которого давно следовало уничтожить?

Второй рукой отец хлопнул по воздуху, и я почувствовал удар такой силы, что увидел звёзды.

– Но больше всего я хочу убить медека, заразу Фериус Перфекс, которая явилась в наш город три года назад и украла тебя у нас. У меня.

– Отец, пожалуйста, довольно.

Но Ке-хеопс уже ничего не слушал.

– Она медек. Ты это знаешь? Наш древний враг, и всё же ты, мальчик, слушал всю её мерзкую ложь, лакал, как собака. Потому что хотел ей верить. Потому что хотел нас ненавидеть.

Ещё один взмах руки, и железное заклинание исчезло, а меня швырнуло на песок.

– Я собираюсь убить их всех, Келлен, и ты будешь свидетелем каждого мгновения их гибели.

Он подошёл ближе, наклонившись так, чтобы я мог видеть чистейшую, непоколебимую решимость в его глазах.

– А потом я надену на тебя оковы разума. Всю оставшуюся жизнь ты будешь точно знать, что произошло, будешь видеть это снова и снова, не имея даже возможности рассказать о случившемся. Я приведу тебя к королеве Дарома и, когда я расскажу ей, что мы спасли её от Бога берабесков и что теперь она должна пойти на них войной, она повернётся к тебе, веря в твою преданность, и спросит, правду ли я сказал. И тогда, Келлен, хотя это разорвёт твою душу пополам, ты поймёшь, что киваешь и говоришь – да, всё так, как я описал, и с любовью в глазах и ненавистью в сердце убедишь её довериться мне так же, как она доверяет тебе.

Никогда ещё мой отец Ке-хеопс не приводил меня в такой ужас, как в тот миг. Мере-сан, вдова Верховного мага нашего клана, была одной из самых могущественных магичек, когда-либо выходивших из нашего народа, и всё же я видел, как она страдала от оков разума, которые надел на неё муж, чтобы она не раскрыла тайну прошлого джен-теп.

– Ну что, мальчик? – спросил Ке-хеопс. – Больше никаких умных замечаний? Разве твои учителя-аргоси не научили тебя какому-то тайному искусству сопротивляться оковам разума?

Я уже видел, как на его предплечьях загорелись ярче татуировки железа, шёлка и крови. Его палец дёрнулся, творя ряд соматических форм слишком быстро, чтобы я мог за ним уследить. Он отрабатывал заклинания.

– На самом деле, отец, – сказал я, поднимаясь с песка, – у меня есть один трюк, который может остановить оковы разума.

Я не лгал, потому что, хотя никакие тренировки аргоси не спасут меня от заклинания и у меня нет способа его разрушить, я знал, потянувшись за порошками в футлярах, то, чего не знал отец: я умру, прежде чем позволю наложить на себя такие оковы.

«Я всегда знал, что однажды взорву себя собственным заклинанием, – подумал я. – Просто и помыслить не могу, что сделаю это нарочно».

– Нет! – Шелла подбежала к отцу и схватила его за руку. В каком-то смысле она всегда знала меня лучше, чем он. – Отец, нет. Позволь мне поговорить с Ке-хелиосом, позволь…

Он оттолкнул её.

– Довольно, Ша-маат. Я слишком часто уступал твоим мольбам о пощаде. Мирился с непослушанием твоего брата чаще, чем должен мириться любой отец. Был унижен в своих глазах, в глазах твоей матери…

Гнев и печаль улетучились, как песчинки на ветру пустыни, пока не исчезли и обиженный отец, и скорбящий муж. Остался только Ке-хеопс, спаситель некогда славного образа жизни обречённого народа.

– Теперь ты выслушаешь меня, Ша-маат. Иди и позаботься о том, чтобы аргоси и остальные не сбежали.

– О, я бы об этом не беспокоился, – сказал я, только теперь осознав факт, который должен был стать для меня очевидным ещё некоторое время назад. – Они уже здесь.

Почти все карточные трюки основаны на отвлечении внимания. Твоя мишень должна сосредоточиться на чём-то одном, чтобы ты мог подготовить финал. Поэтому я не удивился, что Фериус и другие, воспользовавшись магической демонстрацией безумной мечты моего отца, подкрались к нам. Меня даже не слишком потрясло, что они зарылись прямо в песок и теперь поднимаются, будто из недр земли. Но вот чего я никак не ожидал, так это того, что не только Фериус, Лили, Рози, Буранчик, Нифения и Айшек явились спасать мою голову, но и все аргоси.

Один за другим они вставали, словно призраки из сотен могил.

Я заметил высокого широкогрудого мужчину, стряхивающего песок с бритой головы. Чёрные отметины извивались вдоль его щёк, доходя до трёх точек под каждым глазом, похожим на чёрные слёзы. Улыбка на его лице поразила меня, как один из непредсказуемых, необъяснимых дождей, иногда начинающихся даже во время самых страшных пустынных засух.

– Бателиос? – спросил я, почти уверенный, что это какой-то мираж. – Что ты здесь делаешь?

Он показал на самую крупную женщину, которую я когда-либо видел – она как раз надевала на руки шипастые кастеты.

– Когда моя маэтри, идущая Путём Устремлённых в Небо Дубов, сообщила, что конец света близок, я, естественно, предположил, что найду неподалёку своего хорошего друга Келлена.

Волна ворчания и рыков пронеслась над дюнами к северу отсюда. Все, и джен-теп, и аргоси, повернулись и увидели десятки, десятки прыгающих и планирующих меховых комков ярости и бешенства, устремляющихся к нам. Их возглавлял особенно дьявольский с виду белкокот с ярко-алой шерстью, расписанной зазубренными золотыми полосками, смахивающими на молнии.

Оказалось, мой деловой партнёр всё-таки не забыл обо мне.

– Что? – спросил он, глядя на меня своими хитрыми глазками. – Я подумал, что если здесь есть один белкокот, должны быть и другие, верно?

Отряд отца, само собой, огорчило внезапное появление стольких аргоси и ещё больше – прибытие целого племени некхеков. Я видел, как многие татуировки меркнут из-за ослабевшей концентрации. Но то были настоящие маги, многие из них – лорд-маги, и вскоре пустыня заблестела отражённым светом их волшебства.

– Ну что ж, – произнесла Фериус, отряхиваясь и поправляя свою приграничную шляпу, – похоже, мы ввязались в драчку.

### Глава 62. Игра Шуджана

Напряжение противостояния удерживало пустыню в своих объятиях. Слышалось только тревожное дыхание, когда каждый из нас ждал искры, которая разожжёт дикий пожар насилия и кровопролития. Солнце едва начало выглядывать из-за горизонта пустыни, как будто поднималось, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Я поймал себя на том, что вынимаю из подола рубашки одну из монет кастрадази, чувствуя её вес, прохладу, но главным образом то, что она ощущается как пророчество этого момента. Аргоси и джен-теп. Обманщики и маги. Две стороны одной и той же монеты. Подбросьте монету, и какой стороной она упадёт?

В кои-то веки я не был испуган. Мгновение на самом деле было… красивым. Есть нечто, о чём говорят с почти мистическим благоговением столько воинов, повстречавшихся мне в путешествиях, от солдат до маршалов и самой Ториан. Как там она выразилась?

«Взгляд мужчины, когда он уверен – до мозга костей уверен, – что вот-вот разобьёт моё хорошенькое личико, а потом вдруг оказывается на земле, глядя на меня снизу вверх и гадая, не последний ли это его день на земле».

Нет. Дело не только в этом. Помню, как однажды ночью я играл в кости с группой дароменских солдат, спрашивая их, не боятся ли они идти в бой. Они сказали, что отчасти боятся, но под страхом таится странное чувство удивления. Сначала даже не разберёшь, что ты чувствуешь, но потом посмотришь на мужчину или женщину слева или справа и без единого слова поймёшь: они готовы рискнуть своей жизнью ради тебя, а ты – ради них. «По-другому не скажешь, – объяснил мне один солдат. – Это за гранью товарищества, за гранью дружбы или семьи. Как будто ты…»

Женщина рядом с ним, с лицом, покрытым множеством шрамов (один её глаз прикрывала потёртая чёрная повязка), сказала: «Как будто ты входишь в ворота величайшего города в мире. Такого, какой не может существовать, потому что ни один архитектор никогда не смог бы себе его представить. Такого, за который ты без раздумий отдашь жизнь, потому что, хоть ты и знаешь, что однажды умрёшь, защищая его стены, твой дух всегда будет его частью».

Здесь, рядом с Фериус, Нифенией и другими аргоси, с Рейчисом и его наспех собранной армией белкокотов, я почувствовал, что стою перед воротами этого великолепного города. Сражаться бок о бок с ними будет прекрасно. Чудо века, когда батальон разношёрстных братьев по оружию бьётся с непримиримым врагом, защищая мир, кажущийся невозможным. Это будет своего рода волшебством.

Но затем мои мысли обратились к другой игре – той, в которую я играл с Келишем все ночи по дороге в Берабеск.

«Визирь Куожу говорит… – Квадан начинал все свои уроки так, словно для него было жизненно важным убедиться, что я знаю: любая изложенная им мудрость принадлежит кому-то другому. – …Несмотря на тысячи стратегий, написанных о шуджане, есть только два способа подойти к игре».

Он поднимал одного из своих выкрашенных в синий цвет деревянных лучников.

«Рассматривайте каждую фигурку как живого человека, чья судьба находится в ваших руках. Или относитесь к каждой жизни так, будто она лишь фигурка на игральной доске – та, которую можно использовать и выбросить по мере необходимости».

Несмотря на ограниченный опыт в игре и философии Берабеска, недавно я стал своего рода экспертом по той лёгкости, с какой люди относились к человеческим жизням как к маленьким деревянным фигуркам на шестиугольной доске. Размышляя о том, что сейчас случится, я почувствовал, как метки моей Чёрной Тени начинает пощипывать: им не терпелось повернуться и показать мне возможные результаты новой игры. Но я заставил ощущение угаснуть. Мне не требовался мой энигматизм, чтобы узнать, что произойдёт дальше.

Джен-теп будут использовать свои заклинания с убийственной эффективностью, противостоя мириадам трюков аргоси и свирепой храбрости белкокотов. Многие с обеих сторон погибнут, их крики поглотит простор пустыни, их кости останутся гнить в песке.

Почему-то я знал, что выживу.

Не уверен, с чего я был убеждён в таком исходе. Наверное, за последние несколько лет я столкнулся со столькими ужасными вызовами, что не мог представить себе ни одного поворота событий, который не привёл бы к тому, что я стою, а кто-то другой лежит на земле у моих ног в луже собственной крови.

Все, кроме одного поворота.

Иногда жизнь – это игра в кости, но я всегда был больше картёжником.

Отец ждал, что я заговорю, брошу ему вызов.

Медленно, стараясь убедиться, что не сломал ни одного ребра, когда он швырнул меня на песок, я поправил на поясе футляры с порошками, удостоверился, что ремень, удерживающий колоду метательных карт, надёжно закреплён на бедре, проверил каждую из оставшихся четырёх монет кастрадази и только тогда повернулся к отцу и произнёс односложное заклинание:

– Нет.

### Глава 63. Обратный отсчёт

В слове, которое я произнёс, не было никакой магии, почти никакого настоящего вызова, и всё же оно подействовало на Ке-хеопса, как пощёчина.

– Нет? – недоверчиво переспросил он.

– Нет, отец. Никакого предательства по отношению к твоим союзникам. Никакого уничтожения их армий. Никакого великого возвышения джен-теп, чтобы доминировать над континентом. Всё, хватит.

Он показал на аргоси, стоящих вокруг меня.

– Не можешь же ты верить, что эти бродячие пустынные игроки и несколько некхеков способны победить военный отряд?

– Честно говоря, не знаю, – ответил я. – Но и не собираюсь выяснять.

– Кажется, ты полагаешь, что у тебя есть право голоса в этом вопросе.

Отец заставил свои татуировки вспыхнуть, что показалось мне ненужным бахвальством.

– Да, да, – сказал я, отмахнувшись от этой демонстрации силы, – у тебя есть все виды причудливых заклинаний. Но у меня несколько трюков в рукаве, и, сдаётся, в критический момент они покажутся тебе намного эффективнее.

Я отступил назад и опустился на колени, чтобы обвести себя начерченным на песке кругом. На благородном лице Ке-хеопса отразилось замешательство.

– Ты же не можешь всерьёз предложить мне дуэль?

– Почему бы и нет? – спросил я. – Я сражался на дуэлях с наёмными магами и магами-ищейками, посвящёнными и лорд-магами. У каждого из них было больше силы, чем у меня, и ни один из них меня не победил.

Ну с формальной точки зрения Веснушка, тот парень в Семи Песках, избил меня до полусмерти. Но ему было тринадцать лет, он вообще не владел магией, поэтому, если применить к делу математические законы, мне полагалось легко победить Ке-хеопса.

Я повернулся, чтобы посмотреть на Фериус и аргоси вокруг неё. Интересно, когда в последний раз столько аргоси собирались вместе, готовые сделать то, что ненавидели больше всего на свете, полностью противоположное тому, за что они стояли: начать войну? Хуже того, они готовы были сражаться, умереть здесь, в паршивой пустыне, за меня.

Только эта мысль и толкала меня на выбранный путь, только она и удерживала меня от того, чтобы упасть на колени и молить отца о прощении. Только она помогала мне не свернуть с Пути Камня.

Аргоси и белкокоты должны были жить, чтобы стать последним шансом на прекращение хаоса и разрушения, захлестнувших континент. Значит, следующая часть задачи – ослабить правление моего отца, хоть это и казалось таким маловероятным – должна быть только моей битвой.

– Как только всё начнётся, – сказал я остальным, – пусть никто не вмешивается.

Отец покачал головой. Мне показалось – он всеми силами старается не оглянуться на своих союзников.

– Я не дерусь на дуэли с ше-теп.

Я поднял правый кулак, посылая волю в татуировку дыхания, пока она не вспыхнула мерцающим голубым светом.

– Но я не ше-теп, отец, и ты это знаешь. Несмотря на все твои усилия, у меня всё ещё есть татуировка дыхания. И знаешь почему? Потому что этот «грязный некхек» пришёл и освободил меня, когда ты привязал меня к столу.

Ке-хеопс фыркнул так, словно только что выиграл спор.

– Ты сказал, что простил нас, и всё-таки ты…

Мне захотелось вздохнуть, несмотря на громкий барабанный стук в груди, из-за которого я мог вот-вот затрястись всем телом. Я не приготовился к тому, что должно было произойти. И никогда не приготовлюсь.

– Я действительно прощаю тебя, отец, – сказал я. – Клянусь. Но я не позволю тебе разрушить мир, осквернить всю красоту, которую я видел в землях и людях за нашими границами.

На его лице появилась неуверенность. Это просто естественное отвращение к тому, чтобы побить собственного ребёнка на виду у своих приверженцев? Смущение из-за того, что он хотя бы делает вид, что будет настоящая драка? Или же некая малая часть отца задавалась вопросом, действительно ли его слабый, отверженный сын, который по всем правилам не должен был прожить и дня без защиты своего клана и всё-таки уничтожил почти всех явившихся убить его мужчин и женщин, может оказаться угрозой?

Отец, как я заметил, был уязвим для арта валар.

– Ну же, – сказал я, провоцируя его. – Солнце уже встаёт, а мне предстоит трудный день, чтобы разобраться со всей кашей, которую ты заварил.

Он не улыбнулся, не удостоил ответом мои нелепые слова. Почему-то меня всегда огорчало, что отец не получает никакого удовольствия от того, что его сын бросает вызов судьбе, даже когда все шансы говорят о неизбежном поражении.

– Очень хорошо, – сказал он, опускаясь на колени и рисуя на песке магический круг. – Полагаю, всё всегда к этому вело.

Как обычно, отец действовал кропотливо, методично. Его круг был чудом геометрической точности, как будто за такие вещи полагался некий приз.

Я отыскал глазами Шеллу: она смотрела на меня с такой яростью, что я почти задался вопросом, не убьёт ли она меня прежде, чем у Ке-хеопса появится возможность это сделать.

– Почему? – спросила она.

Одно слово, настолько полное боли и тоски, что оно казалось слишком большим, чтобы на него ответить. И всё-таки я должен был ответить. Она знала, что вот-вот станет свидетельницей окончательного разрушения нашей семьи. У нас не осталось ни братьев, ни сестёр, ни кузенов, ни дядьёв, ни тёток. Наша мать, которой Шелла восхищалась, которую обожала и, к сожалению, подражала её преданности отцу, умерла. Остались только Шелла, отец и я. Теперь ей придётся смотреть, как один из нас убивает другого.

Думаю, Ке-хеопс понял: нечто более глубокое, чем мы с ним в состоянии уяснить, будет сломано навеки, поэтому в последний раз попытался меня урезонить.

– Всё не должно пойти вот так, – сказал он, хотя в тот момент его слова донеслись до меня словно издалека. – Я был опрометчив в своём гневе, Ке-хелиос. Давай ещё поговорим. Позволь показать сделанные мной расчёты, объяснить, почему мои планы необходимо претворить в жизнь, почему они – даю слово – приведут к лучшему миру не только для джен-теп, но и для других народов на континенте. Я знаю, ты заботишься об этих дароменцах, берабесках и гитабрийцах. Я знаю, у тебя есть друзья в Семи Песках. Позволь доказать, что у нас у всех общее будущее.

– Только до тех пор, пока ты у власти.

Он снова замолчал. Нам обоим больше нечего было сказать.

– Не хочешь ли начать обратный отсчёт? – спросил я сестру.

Она покачала головой.

– Никакого обратного отсчёта, – сказал Ке-хеопс. – В том нет необходимости. Когда ты будешь готов, мальчик, подойди ко мне и узнай раз и навсегда, что происходит, когда ты бросаешь бумажные карты в пламя истинной магии.

– Вполне справедливо.

Я на мгновение закрыл глаза, используя время, которое он мне дал, чтобы замедлить дыхание и успокоить дрожь в руках. Моих ноздрей коснулся знакомый запах дорожной пыли и курительной соломинки. Фериус. И ещё кое-что. Мускусный запах вместе с запахом меха и ярости. Рейчис.

– Эй, малыш, – сказала Фериус. – Я когда-нибудь рассказывала тебе о седьмой форме арта тако?

– Сейчас я немного занят, Фериус.

Она засмеялась.

– Само собой. Тогда дай мне на секундочку увидеть твои глаза.

Я открыл их и посмотрел на неё. Они были зелёные, но не цвета изумруда. Больше похожи на поле длинной травы, колышущейся на ветру, говорящей, что мир велик, а дороги взывают к вам.

Интересно, что она увидела в моих.

– Да, – сказала она, и улыбка сморщила уголки её губ. – В тебе это есть.

Рейчис, сидевший у неё на плече, склонил голову набок. Он был необычайно спокоен, и я подумал, не из-за Шеллы ли – она утверждала, что её присутствие естественным путём заставляет его умолкнуть. Но белкокот только потянул носом и сказал:

– Разорви ему глотку, Келлен.

Затем, как будто ему в голову пришла запоздалая мысль, добавил:

– Но оставь мне его глазные яблоки.

Фериус повернулась и пошла прочь, чтобы присоединиться к остальным аргоси.

Её место заняла Нифения.

– Привет, – сказала она.

– Привет. Послушай, я ценю ободряющие слова, но вправду не думаю, что все эти маги джен-теп будут ждать…

– Помнишь, что ты любишь говорить людям, когда тебя предупреждают о безрассудном риске? О том, что у тебя всегда есть ещё один трюк в рукаве?

– Да.

– Ты же знаешь, что тебе никто не верит, верно? Я имею в виду, твой арта валар обычно довольно хорош, но всякий раз, когда ты вытаскиваешь эту фразу, все вокруг понимают – ты просто хвастаешься.

– Да ну?

Она кивнула, перегнулась через нарисованный мной на песке круг и поцеловала меня в щёку.

– Кроме меня. Я каждый раз влюбляюсь в эту фразу.

Когда она отстранилась, я увидел в её глазах слёзы.

– Ты не мог бы произнести её сейчас?

– Нифения?

– Да?

– Ты наверняка захочешь найти местечко с хорошим обзором, потому что тот последний трюк, который я так долго берёг… Скажем так, он станет настоящим шоу.

Она улыбнулась, засмеялась, и я действительно не думаю, что она мне поверила. Но как только она отошла на безопасное расстояние, я повернулся к отцу, которого, несмотря ни на что, всё ещё любил, которым всё ещё восхищался, на которого всё ещё так отчаянно хотел походить, и сказал:

– Время вышло.

С этими словами я подбросил монету.

### Глава 64. Дуэль

Монета завертелась в воздухе, и, хотя само время не замедлилось, мне показалось, что все мы – мой отец, я, Шелла, маги джен-теп за их спинами и аргоси за мной – попали в ловушку момента. Как будто имело хоть малейшее значение, какая сторона монеты окажется вверху, когда монета приземлится.

Это не имело значения.

Когда речь идёт об азартных играх, Фериус любит говорить, что дилетант играет своими картами, эксперт играет картами противника, а мастер играет где-то в промежутке.

Я пытался понять, что это значит, чуть ли не с того самого дня, как встретил её.

И вот теперь, наконец, понял. Единственная проблема в том, что когда ты доходишь до такой точки – до мгновения, когда подобные вещи означают разницу между победой и поражением, между тем, кто выжил, и тем, кто погиб, – всё сводится к картам в твоей руке.

Мой отец зажёг все шесть татуировок джен-теп: замечательный подвиг для любого мага. Он мог владеть заклинаниями нашего народа от самых тонких до самых смертоносных, от самых сложных до самых безжалостно простых. Он мог поджарить меня заживо, прежде чем монета, которую я подбросил, упадёт в песок у наших ног.

Но он так не поступит, потому что здесь, перед своими сторонниками, ему нужна иллюзия честного боя. Ему нужен образ бесстрастного Верховного мага, делающего лишь то, что необходимо; отца, которого жестокий мир поневоле вынуждает – несмотря на все усилия вернуть сына – спасти искалеченную душу этого сына, лишив его жизни.

Значит, ему придётся ждать, когда я нападу первым.

Самым очевидным было моё заклинание с порошками. Единственное, способное сойти за настоящую магию джен-теп. Именно его ожидали мой отец и его отряд.

Так зачем разочаровывать их?

Я подбросил порошки в воздух, сложил руки в соматических формах: указательный и средний пальцы вытянуты вперёд – знак направления; безымянный и мизинец прижаты к ладони – знак сдерживания; большие пальцы направлены в небо, напоминая моим предкам, что после всего того дерьма, через которое они заставили меня пройти, они обязаны послать мне немного удачи.

Красный и чёрный огни взорвались, направляемые заклинанием, горя достаточно жарко, чтобы расплавить сталь. Отец уже выставил щит, способный выдержать тысячу таких взрывов. Конечно, моей целью был не отец.

Я закрыл глаза, когда взрывная волна ударила в монету, лежащую на земле, и чудовищный жар превратил песок в стекло. Монета светило стократно отразила свет пламени, сделав солнце на горизонте бледным и болезненным по сравнению с ним, ослепляя всех, кроме меня.

Отец рефлекторно нанёс удар простым заклинанием огня, молнией, которая пронзила бы меня насквозь, если бы я не упал на землю.

Повсюду вокруг слышалось бормотание магов, произносящих различные заклинания крови и песка, чтобы прояснить зрение.

Шелла, конечно, справилась с этим делом первой – в тот миг, когда отец чуть меня не убил.

– Вы оба, пожалуйста, остановитесь, – сказала она.

Кто-то схватил её за руку.

– Не вмешивайтесь в дуэль магов.

Кто бы это ни был, через мгновение он уже летел по воздуху благодаря железному заклинанию Шеллы.

Отец посмотрел на меня сверху вниз, раздражённый больше всех остальных.

– Ловкий трюк, но ты не сумел воспользоваться своим преимуществом. Боевой маг уклонился бы от молнии, одновременно нанеся контрудар, чтобы вывести противника из строя.

Я поднялся на ноги.

– Немного поздновато давать уроки, тебе не кажется?

Мрачная решимость заставила его сжать губы.

– Как скажешь.

Руки отца дёрнулись, когда следующее заклинание сорвалось с его губ.

Моё единственное преимущество заключалось в том, что, хотя я почти не владел высшей магией, в школе я был исключительным учеником. Я знал чуть ли не все соматические формы, особенно те, которыми пользовались на дуэлях. А поскольку я был прирождённым трусом, у меня развилось чутьё на заклинания, способные причинить мне боль. Если всё это звучит не особенно впечатляюще, позвольте выразиться так: я знал, какие заклинания использует отец, ещё до того, как он договаривал их.

А ещё… Может, я и слаб, и у меня есть только пара заклинаний, но действую я куда быстрее, чем любой паршивый лорд-маг джен-теп.

Указательный палец Ке-хеопса описал в воздухе ткацкий круг, его татуировка шёлка мерцала. Змея страха, предназначенная вызвать панику у противника. Я мог бы уклониться от неё и снова взорвать порошки, чтобы заставить отца отказаться от змеи ради щита. Но вместо этого я позволил змее ужалить меня.

Моё горло сжалось, руки задрожали. Ноги напряглись, готовые бежать так быстро и так далеко, как только смогут, прежде чем сердце окончательно остановится.

Я громко рассмеялся.

Отец опустил взгляд на свою руку, как будто какой-то изъян в движениях его пальцев исказил заклинание. Змея страха должна действовать вовсе не так, поэтому меня порадовало и его замешательство, и то, что он пытался вывести меня из игры. Он хотел наполнить меня ужасом, чтобы я, слишком напуганный, не смог пустить в ход какие-либо трюки и обманы.

«Он боится моих трюков, – понял я. – Они нарушают его представление о том, как работает мир, как он должен работать».

– Твоё заклинание не подвело, отец, – сказал я. – Чувствую, как страх змеится внутри меня, извиваясь, превращая всё в ужас и панику.

– Ты хорошо это скрываешь, – бросил он, хотя было ясно, что он мне не поверил.

– Разве ты не понимаешь? – спросил я, обходя его (не похоже, что мой начерченный на песке круг принесёт мне какую-то пользу) и медленно протягивая руку к колоде стальных карт, пристёгнутых к бедру. – Я боялся каждый день с тех пор, как покинул наш дом. Люди пытаются убить меня, отец. Всё время. Я прихожу в ужас, я сражаюсь, я выживаю и большинство ночей лежу без сна, потому что мне невыносима мысль, что скоро, на следующий день или на следующей неделе, всё начнётся сначала.

– Значит, это и был твой хвалёный последний трюк? – спросил он. Серая пульсация магии железа зазмеилась по его рукам. – Тогда, наверное, всё к лучшему. Возможно, ты всё время ждал, когда кто-нибудь освободит тебя от твоих страхов.

– А может, я ждал того дня, когда ты перестанешь выбирать путь труса и в кои-то веки встретишься со мной как мужчина.

Он попытался пренебрежительно засмеяться, но я заметил тлеющий в его глазах огонь.

– Думаешь, сможешь спровоцировать меня на… что? На то, чтобы обменяться с тобой кулачными ударами?

– О, только не это, отец.

Я продолжал идти вокруг него, заставляя его переставлять ноги и поворачиваться ко мне лицом. Маги привыкли стоять неподвижно – так им легче сохранять в спокойствии разум, что очень важно для колдовства.

– А ты помнишь, как вы с мамой связали меня контрмагией?

– Опять ты про это?

– Я думал о том дне, когда дядя Абидос – брат, с которым ты обращался как со слугой ше-теп – ворвался в твою мастерскую. Помнишь?

– Абидос был предателем.

– Возможно, но больше всего меня тогда поразило то, как он подошёл к тебе и спросил, не хочешь ли ты хоть раз встретиться с ним без своей магии.

– Лорд-маг не осквернит свои руки…

– Ты выглядел таким испуганным, отец, как будто знал… знал, что без заклинаний у тебя не будет против него ни единого шанса.

Магия железа вокруг рук Ке-хеопса не поблёкла, а, наоборот, затвердела, почти как настоящий металл.

– Значит, ты ошибся.

Я притворился, что не слышу.

– Но потом мама тебя спасла. Помнишь? Ты стоял, застыв в страхе перед гневом своего брата, а она встала перед тобой, говоря Абидосу, что ему придётся пройти через неё, чтобы добраться до тебя.

Настал мой черёд засмеяться.

– Облегчение на твоём лице, отец. Клянусь, каждый раз, когда я смотрю на тебя, я невольно вижу это снова и сно…

Ке-хеопс издал рычание, которого я никогда раньше не слышал, и бросился на меня. Магия обволокла его кулаки, как металлическая дубинка, которая раздробит мне челюсть и заставит замолчать раз и навсегда… Пока он не наступил на осколок стекла, образовавшегося, когда мой взрыв расплавил песок между нами. Его обутая в сандалии нога поехала по неожиданно скользкой поверхности, и он упал на задницу перед всеми – своими врагами, союзниками и семьёй.

Никто не смеялся. Никто не был настолько глуп.

Никто, кроме меня.

Я услышал, как Фериус почти шёпотом произнесла:

– Малыш…

Она никогда не любила тактику, позорящую другого человека. Когда мы с ней путешествовали вместе, она то и дело говорила о том, что мне нужно «стать мужчиной», но это слово никогда не имело превратных, уродливых оттенков, которые иногда придают ему другие культуры континента. Она никогда не одобрила бы мою попытку заставить отца почувствовать себя ничтожеством, подвергая сомнению его мужественность, – не в последнюю очередь потому, что это запросто могло привести к моей смерти.

– Трюки, – сказал он, поднимаясь на ноги.

Мой отец был крупным мужчиной. Сильным. Всегда держащим себя в руках. Но сейчас его широкие плечи под одеждой сотрясались от ярости.

– Что всегда при тебе – так это трюки.

– Вот трюк, который тебе понравится, – сказал я.

Я поднял карту – обычную, бумажную; её дала мне Фериус вскоре после нашей первой встречи. На ней был изображён молодой человек, вокруг его глаза начинали проявляться метки Чёрной Тени, в руках он держал огонь. Карта называлась «Меткий маг». Я повернул карту так, чтобы отец мог рассмотреть её с обеих сторон.

– А теперь смотри, как Келлен Несравненный заставит её исчезнуть!

Я метнул карту, и она полетела, вращаясь, в его сторону, но это была уже не та карта. Я заменил её одной из своих острых как бритва стальных карт. На правой руке Ке-хеопса появился порез длиной в три дюйма, оставивший после себя кровавую полосу и кучу гнева.

Я снова услышал, как Фериус произносит моё имя. Она знала: это не сработает. Обычно, если вам удаётся заставить мага потерять контроль над собой, его заклинания теряют силу. Но Ке-хеопс не был похож на других магов, даже на лорд-магов. Он был главой нашего дома, всегда контролировал ситуацию и был самым смертоносным боевым магом, которого когда-либо порождал народ джен-теп.

Его татуировки железа и крови вспыхнули. Он сжал окровавленный кулак, произнёс единственное слово:

– Бимейайда, – и как можно шире растопырил пальцы.

Внезапно мои руки и ноги оказались расставлены, как будто их привязали к четырём лошадям и решили разорвать меня на части.

– Отец, нет! – закричала Шелла.

«Проклятье, – подумал я, обнаружив, что меня подняли в воздух и распластали, как жертву, ожидающую клинка. – У него это получается даже лучше, чем я ожидал».

Отец не только сохранил самоконтроль, но и продолжал поддерживать свою магию – вообще-то он воспользовался тем, что моя стальная карта пустила ему кровь, чтобы создать между нами кровавую взаимосвязь. Поэтому чем больше он растопыривал пальцы, тем сильнее меня тянуло за ноги и за руки.

– Как тебе мой трюк? – спросил он, подходя ближе.

«Арта валар, – сказал я себе. – Теперь всё сводится к арта валар».

– Всегда удивлялся, откуда у меня такая склонность к обману, – сказал я голосом спокойным, как стоячая вода в безветренный день. – Мама никогда не нуждалась в обмане, поэтому, думаю, такая склонность у меня от кого-то ещё.

Он притянул меня к себе заклинанием. Я парил над землёй, и впервые в жизни мы смотрели друг другу глаза в глаза.

– Я совсем не такой, как ты, – сказал отец. Свободной рукой он так сильно ударил меня по лицу, что мне потребовалась секунда, чтобы убедиться, что челюсть не отвалилась. – А ты совсем не такой, как я.

Всё ещё удерживая меня в воздухе с помощью магии, он начал сжимать руку. Мои руки ударились о бока, ноги прижались друг к другу, рёбра затрещали, когда тело моё начало сдавливаться. Я почувствовал вкус крови, подумал, не выплюнуть ли её в лицо отцу, но передумал.

– Вот тут ты ошибаешься, отец, – прохрипел я, с трудом выдыхая весь воздух, какой только мог, чтобы меня расслышали. – Мы с тобой абсолютно одинаковые, ты и я. Разве не видишь?

– Ты спятил? Я – Верховный маг джен-теп! Первый за триста лет! Ты – изгой. Изгнанник, у которого нет ничего, кроме нескольких карточных трюков и бесконечного желания предать своего отца!

Я покачал головой, что было очень трудно сделать, поскольку мой череп тоже словно сжимала рука великана.

– Я никогда не хотел никого предавать. Я хотел быть героем. Тем самым, из сказок, который спас свой народ от демонов и дьяволов, вывел из тьмы в светлое будущее.

С его губ сорвался мрачный смешок.

– У тебя странный способ это показать.

– Потому что я не герой, отец, и ты тоже. Вот что у нас общего. Мы оба всю жизнь отчаянно желали стать избранниками в одной из сказок, но в глубине души всегда знали, что настоящим избранником суждено стать кому-то другому.

Он не разъярился бы так, если б не знал: я только что сказал правду. Я зашептал снова, заставив его податься вперёд.

– Что ты сейчас сказал? – требовательно спросил он.

– Шелле предназначено стать спасительницей нашего народа, отец, – повторил я достаточно громко, чтобы услышали все. – С самого начала только Шелле. Никогда – мне. Никогда – тебе. Всегда только ей.

### Глава 65. Последнее заклинание

Отец убил бы меня тогда, если бы даже в гневе не был человеком, всегда контролирующим себя. Он знал, как это будет выглядеть: я говорю, что его дочь – настоящее будущее нашего народа, после чего он меня убивает? Даже в разгар поединка магов, когда единственным исходом была смерть, такой поступок выглядел бы… проявлением слабости.

Вот почему вместо этого он глубоко вздохнул, взял себя в руки и рассмеялся.

– А вот и он, – сказал он, качая головой. – Последний трюк. Но ты всегда им пользовался, не так ли? Прятался за юбками матери в детстве, когда тебя должны были наказать. Позволял женщине-аргоси сражаться за тебя. А теперь, наконец, пытаешься настроить сестру против своего отца.

Он взмахнул рукой, и я рухнул на песок. Я услышал, как что-то очень важное треснуло у меня в боку. Шелла подбежала к Ке-хеопсу.

– Пожалуйста, отец, достаточно. Посмотри на него! Он больше ничего нам не сделает!

Ке-хеопс оттолкнул её. Она невольно ещё больше всё усугубила – и для него, и для меня.

– Как ты смеешь вмешиваться в дуэль магов! А может, его слова повлияли на тебя, дочь моя? Неужели ты хочешь бросить мне вызов ради короны нашего народа?

– Нет, отец, нет! – в ужасе сказала она.

– Тогда повинуйся своему повелителю. Повинуйся главе твоего дома. Повинуйся отцу.

Шелла отступила назад, всё ещё наблюдая за мной, пытаясь сдержать слёзы перед отцом и его боевым отрядом, – но безуспешно.

– Встань, – приказал мне отец. – Встань и посмотри в лицо суду, которого ты так долго избегал.

Теперь, когда его заклинание больше не удерживало меня, я понял, насколько сильно ранен. Мне пришлось выкашлять кровь изо рта, чтобы ею не подавиться. У меня было сломано несколько рёбер. Я едва мог двигать руками и только усилием воли заставил себя встать.

– Ке-хелиос из дома Ке, – произнёс отец нараспев, словно магистрат, готовящийся вынести приговор, – за предательство своей семьи, своего дома и своего народа я…

– Секундочку, – встрял я, выплюнув ещё немного крови.

«Предки, думаю, теперь он действительно меня убил».

– Нет, – ответил отец. – Больше никаких трюков.

Я не думал, что мне понадобится столько усилий, чтобы поднять правую руку.

– Тогда заклинание. Настоящее заклинание. Магия огня.

Похоже, это его чуть ли не позабавило.

– Магия огня? И вправду был бы прекрасный трюк, поскольку ты никогда не зажигал свою татуировку огня, и все контрсигилы, кроме одного, всё ещё на месте.

– Я и не говорю, что это будет легко.

– Ещё до того, как мы были вынуждены связать тебя контрмагией, ты никогда не мог зажечь татуировку огня. Когда ты был мальчишкой, ты сидел, уставившись на неё, и у тебя текла кровь из носа от одного только усилия вдохнуть в неё жизнь. Такой полный решимости, хотя все видели, что это невозможно.

Он немного помолчал, потом сказал:

– Но я невольно гордился тобой.

– Тогда позволь мне в последний раз заставить тебя мной гордиться, – сказал я и снова закашлялся кровью. Что-то внутри меня кровоточило. У меня оставалось мало времени.

Отец отступил назад, качая головой.

– Очень хорошо, Келлен, – сказал он. Мне было интересно, осознаёт ли он, что назвал меня детским именем. – Это такой же хороший способ покончить со всем, как и любой другой.

Я расставил ноги на ширину плеч. Расправил плечи. В последний раз взглянул на отца.

– Я хотел бы, чтобы ты был тем человеком, за которого себя выдаёшь, – сказал я надтреснутым голосом, сломанным, как и всё остальное во мне. – Я хотел бы, чтобы ты увидел правду, какую видел я; понял, что магия может быть чудесной, но может быть и грязной; узнал, что для нашего народа существует нечто большее, чем одни только заклинания и чары. Что тебе не нужно было предавать полмира лишь для того, чтобы защитить наш маленький уголок этого мира.

– И снова ты мне лжёшь! – закричал он. – Я предложил тебе последний шанс проявить себя, умереть, по крайней мере, пытаясь стать джен-теп, и всё же ты…

– О, у меня есть заклинание, отец.

Он снова начал что-то говорить, но я перебил:

– Настоящее заклинание. Заклинание огня.

Моя рука дрожала от усилий удержать её поднятой, но я унял дрожь.

– Молния, отец. Не метафора, не иллюзия. Истинной магией я сотрясу эти пески, громом и молнией сражу тебя.

– Так сделай это, мальчик!

Отец говорил так, словно почти хотел, чтобы мне всё удалось, как будто если я разорву цепи, наложенные на меня судьбой, я наконец-то освобожу его собственное великое предназначение. Как будто мы были связаны узами более великими, чем те, которые оба столько раз предавали, – узы отца и сына.

Я уставился на медные сигилы моей татуировки огня. Все они, кроме одного, были мертвы, сломанные контрсигилами. И всё равно я сосредоточил на них волю, приказывая им использовать основную силу магии огня. Не обращая внимания на их категорический отказ. Направляя себя всё глубже и глубже в них до тех пор, пока – я мог бы в том поклясться – не почувствовал, как татуировка сжималась всё туже вокруг моего предплечья.

Я ощутил, как что-то капнуло на мою верхнюю губу. Кровь из носа.

– Келлен, прекрати, – сказала Шелла. – Отец, пожалуйста…

– Молчать, – ответил он. – Позволь ему насладиться моментом.

«Ох, отец, – подумал я. – Почему я не мог быть тем сыном, которого ты хотел? Почему ты не мог быть тем отцом, в котором я так нуждался?»

Даже удвоив усилия, чувствуя, как нарастает давление в моём мозгу, обнаружив, что мне всё труднее и труднее втягивать воздух в лёгкие, я понял, что мой взгляд направлен на Фериус Перфекс. Она стояла, опираясь для поддержки на Рози, и сама умирала от Проклятия, источником которого, как я теперь не сомневался, был не какой-то чужеземный Бог, а мой собственный отец. Должно быть, она тоже это понимала, но я не видел в ней никакой злобы. Никакого желания отомстить.

Идущая Путём Дикой Маргаритки.

«Я люблю тебя, Фериус Перфекс, – подумал я, чувствуя, как кровь всё обильнее течёт по моему лицу. Теперь она стекала и по щекам. У меня из глаз шла кровь. – Ты научила меня смеяться над миром. Искать свет даже в самой чёрной тени. Найти в себе нечто более драгоценное, чем магия».

Она тоже смотрела на меня – неуверенным взглядом. Она не понимала, что я делаю. Я чуть не рассмеялся над этим. Может, теперь, под конец, я выкинул трюк, который даже она не могла предвидеть.

Рейчис сидел у неё на плече, выжидая нужного момента, уверенный, что в любую секунду я подам ему сигнал, и тогда он подпрыгнет в воздух, раскинет лапы так, что его мохнатые перепонки поймают ветер и бросят на наших врагов, чтобы он разрывал их зубами и когтями.

«Лучший деловой партнёр, на которого только может надеяться изгой».

Кто-то звал меня по имени, но звук был приглушённым. Наверное, теперь в моих ушных каналах была кровь.

И всё-таки татуировка не искрилась.

– Келлен, прекрати! – завопила Шелла. – Ты убиваешь себя!

Моя сестра никогда не была склонна к гиперболам, и правильно, потому что я и в самом деле себя убивал.

– Хватит, мальчик, – сказал отец так мягко, что я удивился, услышав его слова. – Теперь брось попытки. Серый Проход ждёт тебя. Скажи нашим предкам, что ты отдал всё, что у тебя было. Без стыда. Без позора.

Сын получше меня воспринял бы это с некоторым тактом. Но я?

– Сам им скажи, придурок.

Медные сигилы татуировки огня на моём предплечье всё ещё были плоскими, безжизненными – все, кроме единственного, восстановленного отцом. Но, конечно, не существует заклинания, которое можно сотворить с помощью всего одного знака. И всё-таки я попытался ещё усерднее.

– Прекрати, Келлен, – взмолилась Шелла. Даже сквозь кровь, сочащуюся из глаз, я видел, как она напряглась, как её собственная магия закружилась вокруг её предплечий. – Я этого не допущу.

– Так останови меня, – рявкнул я. – У тебя есть сила. Выбор всегда был за тобой.

Сперва она выглядела неуверенной, но постепенно до неё начало доходить, и, наконец, она поняла.

Мой последний трюк. У меня ушли годы, чтобы его провернуть. Я даже не подозревал, что к нему готовлюсь.

С того мгновения, как я покинул наш народ, все тысячи миль, которые я прошёл, всё то, что я узнал, все раскопанные мною секреты – всё это никогда не делалось ради меня. Не совсем. Как я уже сказал отцу, не я был героем сказки и не он.

Оказывается, все пройденные мной испытания были ради того, чтобы я мог предложить своей сестре выбор, показать ей путь, видимый только из-за границ мира, в котором мы выросли. Все наши с ней разговоры, когда она с помощью выслеживающих чар появлялась передо мной в луже воды или на клочке песка и слушала мои заявления о тайнах, какие я разузнал о нашем народе, о землях и культурах за пределами нашего дома… Шелла всегда разрывалась между простыми истинами, руководившими нами с самого детства, и другими, куда более неприятными – их открытие избавило меня от наивности; между отцом, которому она так сильно хотела подражать, и братом, которого, несмотря на все его многочисленные недостатки, всё-таки любила.

Она всегда избегала выбора, наверняка зная, что он её ждёт, оттягивая неизбежный момент, либо она безоглядно бросит вызов отцу, либо будет наблюдать, как я умираю.

Два пути – для нации, для семьи. Для самой могущественной молодой женщины в мире, просто желавшей, чтобы её отец и брат любили друг друга, как она любила их обоих. Две судьбы, совершенно несовместимые.

Теперь время истекло.

Я почувствовал, как ноги мои начинают подкашиваться, а сознание рушится. Я попытался сделать вдох, но безуспешно, и понял, что зашёл так далеко, что у меня остановилось сердце. Из последних гаснущих сил я протянул руку к отцу, и остаток воздуха в груди позволил мне произнести волшебное слово в тот миг, когда взрыв потряс воздух вокруг нас:

– Та-дам.

Город теней.

Почему мы должны верить, что мёртвые томятся в неглубоких могилах под землёй? Разве не каждое здание отбрасывает собственную тень? Возможно, именно в такие места в конце концов пускают тех, для кого город живых больше не подходит.

### Глава 66. Серый Проход

Я всегда подозревал, что Серый Проход – туманный нижний мир между жизнью и загробным существованием, где умерших джен-теп встречают предки, чтобы судить, – чепуха. Басня. Последние напоминания о временах, когда мы ещё верили в утешительные суеверия.

Поэтому я был весьма удивлён, обнаружив, что стою там, в почти полной темноте, не мешающей, однако, прекрасно видеть, перед старухой, чьи черты были мне незнакомы, хотя я не сомневался, что должен её помнить, учитывая, что она сделала со мной много лет назад.

– Привет, бабушка, – поздоровался я.

Она улыбнулась – не очень приятной улыбкой, надо сказать. Скорее разочарованной ухмылкой.

– Значит, догадался, кто я такая. Большое дело. Думаешь, кто-нибудь ещё из твоих предков стал бы тратить время на то, чтобы прийти и поприветствовать тебя?

Она шагнула ближе.

– Ну же, мальчик. Покажи, что способен на большее.

«Арта превис, – подумал я. – В последнее время все, кажется, хотят одного: испытать мой арта превис».

– Ну… – начал я, поглядев сперва на чёрный океан вдалеке, а после – на осколки оникса у себя под ногами. – Я почти уверен, что узнаю эту паршивую канализационную трубу.

Серентия – бабушка, в детстве обручившая меня с Чёрной Тенью, – пожала плечами.

– Едва ли это можно назвать великим умозаключением.

– И ты не призрак и не какой-нибудь дух, провожающий меня в загробную жизнь.

– Очевидно, – ухмыльнулась она, хотя в уголках её губ появился намёк на более искреннюю улыбку.

Я постучал пальцем по меткам Чёрной Тени вокруг своего левого глаза, хотя не почувствовал своих прикосновений.

– Когда ты обручила меня с Тенью, ты вложила в меня частичку самой себя.

Она фыркнула.

– Теперь ты просто высасываешь догадки из пальца. Докажи это.

– Энигматизм. Способность заглядывать в чужие тайны. Ему полагалось открываться, когда я задаю правильные вопросы. Только, по моему опыту, он был слегка… неуравновешенным.

– Осторожнее, мальчик. Лучше не зли меня.

«Теперь я вижу, в кого у Ке-хеопса такой характер».

– Как будто мне не всё равно, – сказал я. – Ты даже не настоящая. Моя бабушка – пусть она гниёт в том аду, в который её ввергли её дела – запечатлела частичку своей души где-то в глубине моего сознания. Своего рода… механизм.

Призрак Серентии неубедительно продемонстрировал равнодушие.

– О? И зачем ей это понадобилось?

Я подошёл так близко, что разглядел тонкие морщинки вокруг глаз, пятна на коже, изношенной временем. Серентия казалась такой же реальной, как и любой другой виденный мной человек, но, когда вы провернули столько афер, сколько провернул я, вы узнаёте: чем убедительней что-то выглядит, тем меньше следует в это верить.

– Моя бабушка узнала о прошлом нашего народа, – ответил я. – Об истреблении медеков, о захвате Оазисов. Держу пари, не только об этом. Мне говорили, она была умной женщиной.

– И красивой, – добавило призрачное видение, поглаживая длинные седые спутанные волосы.

– Думаю, она догадалась, что наш народ в беде; то, как мы пестуем свои родословные ради магии, вся наша одержимость ею постепенно разрушит образ жизни джен-теп – вместе с остальным континентом.

Призрак покачал головой.

– Остальной континент? Думаешь, меня волнует кучка дароменских варваров или фанатиков Берабеска? А гитабрийцы! Не заставляй меня говорить о них. Предки, нам давным-давно следовало стереть их с лица земли. Нет, парень, я верна джен-теп до мозга костей. Именно нашу культуру я хотела спасти. Не загнившие, мелкие её частицы, заметь, но…

Она поколебалась, потом повернулась и махнула рукой в сторону ониксового ландшафта. Осколки поднялись, образуя здания, святилища магов, плавающие в воздухе сигилы, выстраивающиеся в сложные эзотерические геометрические фигуры, на которые приятно было посмотреть.

– Магия может быть удивительной. Но куда легче обращается к тёмным делам, чем к более светлым целям.

– Тогда почему ты ничего не сделала? – спросил я, возвысив голос – отчаянно и довольно неуважительно. – Ты была могущественным магом. Тебе доверяли. Тобой восхищались. Почему ты не…

– Вдовствующей магичкой тоже восхищались, мальчик. Посмотри, во что она превратилась – собственный муж наложил на неё оковы разума на триста лет. Позаботился о том, чтобы оковы не исчезли даже после его смерти.

Бабушка покачала головой.

– Нет. Моё поколение не могло решить эту проблему. И поколение твоего отца тоже. Слишком уж мы увязли в прошлом, в мифах о нашей славе.

– Тогда почему ты выбрала не Шеллу? Это ведь у неё есть сила.

– Именно.

Я ждал, пока бабушка объяснит. А не дождавшись, сказал:

– Ты же знаешь, что не ответила на мой вопрос, верно?

– Даже когда Шелла была ребёнком, в ней был виден необузданный магический потенциал. Она была такой… идеальной. Идеальный ребёнок джен-теп, которому предстояло стать самым могущественным магом за много поколений. Но сила (и это для тебя бесплатный урок, мальчик), сила без смирения похожа на стрелу, которая уничтожает всё на своём пути, пронзая одну жизнь за другой, пока в самом конце не вернётся, чтобы убить выпустившего её лучника.

Тут призрак моей бабушки протянул руку и коснулся моей щеки так нежно, что я опешил.

– Мне нравилось смотреть на тебя, когда ты был мальчиком. Так решительно настроенный стать магом, какими были твои отец и мать… И всё-таки, по-моему, даже тогда некая часть тебя должна была чувствовать, что этого никогда не случится. О, возможно, тебе удалось бы пройти испытания дже-теп и стать каким-нибудь младшим магом. Световиком, если бы ты зажёг татуировки железа и огня; а скорее всего, жалким выдыхателем благодаря своей татуировке дыхания. Тогда ты никогда не нашёл бы радости, Келлен, не больше, чем если бы исполнил своё самое сокровенное желание и сделался лорд-магом. Вместо этого ты стал кем-то гораздо более… интересным.

– Изгнанным метким магом?

– Метким магом. Изгоем. Аргоси. Обманщиком. Но что важнее всего – ты стал тем, кто, как я уже начала с отчаянием думать, навсегда исчез из нашего народа.

– А именно?

Она потрепала меня по щеке.

– Порядочным человеком.

Я поразмыслил над её словами. Не самый высокий титул, который я когда-либо слышал, но ничего, переживу.

Или нет.

– И что теперь будет? – спросил я.

Призрачная Серентия пожала плечами.

– Будущее нашего народа зависит от Ша-маат. Тот маленький гамбит, который ты провернул, сработал. Она разнесла твоего отца в пух и прах – молнией, ни больше, ни меньше.

Глядя на меня, она приподняла бровь.

– У тебя и вправду тяга к театральности, не так ли? Всякие глупости типа: «Смотри, как я творю своё могущественное заклинание» – в ожидании, пока твоя сестра, наконец, сделает выбор.

– Я всегда подумывал стать бродячим актёром, когда всё закончится.

Она скорчила гримасу.

– Грязная профессия. Как бы то ни было, Ша-маат теперь назовёт себя Верховным магом. Она не может позволить себе поступить иначе. Она видела, каким стал её отец, а он был человеком, которым она восхищалась больше всего на свете. Она не даст ни одному из тех придурков взять бразды правления в свои руки.

Серентия улыбнулась.

– Так что радуйся. Ты остановил войну, спас свой народ и, хотя никто не собирается петь о тебе песни, неплохо проявил себя для меткого мага с одной татуировкой.

Она повернулась, словно собираясь уходить, и я наконец-то набрался смелости задать вопрос, которого до сих пор избегал:

– А что насчёт меня? Я мёртв?

Она остановилась и снова повернулась ко мне.

– В основном.

– В основном?

– Ну, скажем так, железная магия отца чуть не убила тебя, а трюк с попыткой оживить магию огня в твоей татуировке, чтобы доказать Шелле, что ты готов покончить с собой, пытаясь это сделать, привёл тебя к концу пути. В любом случае – ты действительно хочешь жить? Мне кажется, ты ведёшь там довольно паршивую жизнь изгоя, и вряд ли она станет лучше, учитывая врагов, которых ты нажил. Кроме того, ты же знаешь, что мир не нуждается в обманщике после того, как разыгран последний трюк, верно? Как только всё уладится, люди вроде нас только путаются под ногами.

– Верно подмечено, – сказал я и двинулся было вдаль, чтобы погрузиться в бесконечный сон.

– Ты никого не обманешь, – сказала она.

– И ты тоже. «Ты действительно хочешь жить?» Я трус, бабушка. Конечно, я хочу жить.

Я вернулся к ней.

– Итак, что я должен сделать?

Улыбка, которой она меня одарила, была, наверное, самым ужасным зрелищем из всех, какие я когда-либо видел.

– Поцелуй бабушку.

– Поцеловать?

Она кивнула.

– Поцелуй. – Она постучала пальцем по губам. – Прямо сюда, в губы, иначе ничего не получится.

– Ты выдумываешь.

– Нет. Ты должен принять поцелуй. Это единственный выход.

«Предки, я так и думал. Вам действительно нравится издеваться надо мной, верно?»

Итак, я это сделал. Я наклонился, чтобы поцеловать призрак моей покойной бабушки. Но я постарался поцеловать её только слегка. Просто быстро чмокнуть в губы – достаточно, чтобы удовлетворить ту идиотскую магию, которая за всем этим стояла, но недостаточно, чтобы меня стошнило. Однако Серентия схватила меня за затылок, удерживая на месте, прижавшись губами к моим губам. Её дыхание врывалось в мой рот, как я ни пытался её оттолкнуть.

– Такова твоя благодарность, – произнёс совсем другой голос. Задыхающийся, измученный.

– Фериус? – громко ахнул я.

Мои глаза открылись, свет вверху ослепил меня, мутное пятно медленно превратилось в лицо, которое я впервые увидел при точно таких же обстоятельствах.

– Мы должны прекратить встречаться таким образом, малыш, – сказала она. Ухмылка Фериус была почти небрежной – почти, но не совсем, скрывая беспокойство в её глазах. – Люди подумают, что ты ко мне неравнодушен.

Инстинкт подсказывал, что я должен найти какой-то разумный ответ, но я обнаружил, что моя рука тянется к её руке, несмотря на резкую боль в плече – наверное, отец сломал что-то и там тоже, – и сжимает ладонь Фериус изо всех сил.

– И люди будут правы.

– Ну вот, – сказала она и повторила: – Ну вот.

«Предки, – подумал я. – Фериус Перфекс не находит слов. Теперь мы действительно в новом мире».

Что-то тяжёлое плюхнулось мне на грудь, сверху на меня уставились с пушистой морды глазки-бусинки.

– Ты уже закончил валяться? Я есть хочу.

– Дай мне секунду, – сказал я, с трудом переводя дыхание.

– Слезь с него, проклятый белкокот, – сказала Фериус, отгоняя Рейчиса. – Думаешь, я вдыхала воздух в его лёгкие только для того, чтобы ты мог его задушить?

Он издал рычание, удивительно свирепое даже для него.

– В чём дело? – спросил я.

– Негодница аргоси не позволила мне убить ни одного из голокожих магов. Не дала мне даже сожрать глазные яблоки твоего папочки.

Тьфу. Белкокоты вообще лишены чувства приличия.

Я поискал в себе хоть какое-то сожаление, вину за смерть отца. Всё это во мне было, не сомневаюсь, но изгой учится выживать, держась за настоящее, не заглядывая в прошлое. Значит, кое о ком я беспокоился сейчас гораздо больше.

– Шелла? – спросил я, пытаясь приподняться на локтях.

– Лучше оставь её ненадолго одну, – сказала Фериус. – Она ещё не готова ни с кем разговаривать.

Фериус имела в виду, что Шелла не готова разговаривать со мной. Я заставил её выбирать между братом и отцом, решать, кому из нас жить, а кому умереть. Никто не должен делать такой выбор.

– Правильно ли я поступил? – спросил я Фериус.

– Нельзя сказать наверняка, малыш. – Она сняла свою шляпу и вытерла лоб рукавом рубашки. – Наверное, ты остановил войну. Спас множество людей от того, чтобы они погибли за ложь. Но, с другой стороны, возможно, твой папочка был прав. Может, все мы лучше поладили бы, если бы одна страна, один правитель решал за всех, как им жить дальше.

Она сунула руку в карман чёрного кожаного жилета и в кои-то веки не вытащила курительную соломинку. Вместо этого она извлекла колоду карт.

– Аргоси не верят в предсказания, малыш. Эти карты не предсказывают будущее – они рассказывают только о том, что существует здесь и сейчас и способно сформировать будущее. Всё, что мы можем сделать, – как можно лучше их читать, а потом следовать нашим путём, куда бы он ни вёл.

Я задумался над её словами.

– Фериус? – в конце концов окликнул я.

– Да, малыш?

– Неужели ты умрёшь, если просто скажешь мне, что я поступил правильно?

Она улыбнулась, спрятала колоду карт в карман жилета и, конечно же, вытащила курительную соломинку.

– Сдаётся, и так может быть, малыш. Сдаётся, просто может быть.

### Глава 67. Будущее

Следующие недели тянулись медленно, как застывшая патока. Я никогда не пробовал патоку и понятия не имею, с какой скоростью она движется в застывшем виде, но Фериус заверила, что это правильный способ описать те жалкие темпы, какими я нехотя шёл на поправку. Оказывается, не очень полезно, когда твои внутренности пытаются раздавить.

Некоторым магам из военного отряда моего отца было поручено держать меня в воздухе с помощью магии дыхания, пока мы – джен-теп и аргоси – продвигались на северо-запад к моей родине. Никто из сопровождающих не доставлял мне никаких хлопот, хотя, судя по виду некоторых, им того хотелось. Думаю, Шелла ясно дала понять, чем закончит любой, кто ещё больше меня ранит.

Судя по всему, были проведены переговоры и заключена сделка между недавно коронованной пятнадцатилетней Верховным магом джен-теп, двенадцатилетней королевой Дарома и ещё не достигшим годовалого возраста Живым Богом Берабеска.

Договор – два совместных пункта необычайно поэтической справедливости – скрепили размотанными прядями того, что раньше было довольно отвратным Бичом. Договор засвидетельствовала моя подруга Сенейра, официальный эмиссар недавно объявленного суверенным народа Семи Песков. Похоже, жители Семи Песков начали слегка уставать от того, что люди относятся к их землям как к игрушке великих держав, оказавшихся вовсе не такими великими, какими притворялись.

Мне рассказали, что, когда прибыли его войска, Шуджан встал перед ними, доказал, что он – их Бог, совершив несколько чудес, и вручил им два эдикта. Первый – божественное повеление соблюдать мирный договор. Второй являлся откровением: божество, как и поклоняющиеся ему люди, – слишком сложная идея, чтобы её можно было описать в одной книге или даже в шести. Потом Шуджан, шестиликий Бог берабесков, их правитель, мой друг, упал на землю и умер.

Он так и не увидел своего первого дня рождения. Я так и не попрощался с ним.

После своей официальной коронации Шелла собрала всех семерых принцев кланов и их советы лорд-магов и представила им неопровержимые доказательства медленного упадка, который все они замечали в своих кланах, но скрывали друг от друга, не понимая, что вся наша нация страдает от того же. Затем Шелла позволила некоторым оспорить её притязания на корону Верховного мага. Она обошлась с ними нежно. Мне сказали, что все они, кроме одного, рано или поздно поправятся.

– Наш образ жизни больше не будет прежним, – прямо заявила она великим домам джен-теп. – Мы больше не можем позволить себе смотреть на остальной мир сверху вниз. Мы больше не можем считать, что наш народ определяет только магия. Вместо этого мы должны верить: в нас, в нашей культуре есть нечто более глубокое, то, что существует за пределами заклинаний.

Эти слова принесли большой ужас и жгучий вопрос: а что же дальше?

– Школа, – объявила она. – Основанная на тех же принципах, что и Академия Семи Песков. Место для исследований, которое примет тех, у кого есть талант к магии, откуда бы они ни пришли. Мы приведём учеников сюда, в Оазис моего клана, где они будут учиться у нас, а мы – у них. И, возможно, вместе мы узнаем, действительно ли есть повод для гордости в названии «джен-теп».

Никто не разразился приветственными криками. Никто не зааплодировал. Но её слушали и в конце концов согласились.

Вот так мой народ сделал первый шаг навстречу будущему, не похожему на то, которое кто-нибудь из них себе воображал.

Путь Скромного Мага.

Однако Шелла за всё это время ни разу не заговорила со мной, даже на похоронах отца, на которых по её собственному распоряжению я вынужден был присутствовать. После похорон один из её слуг вручил мне письмо. В нём не было ни слова ни о смерти Ке-хеопса, ни об ужасном выборе, навязанном мной сестре. Вместо этого там перечислялись обязанности, возлагаемые на меня как на первого главу Академии Оазиса.

Дар хорошей жизни. Возможно, даже благородной жизни.

Я оставил ей тщательно составленную записку с вежливым отказом от должности.

Затем последовали другие предложения, большинство из которых были сделано лично, что мне понравилось. Отказаться от них оказалось куда сложнее.

Сенейра спросила, не думаю ли я вернуться в Телейдос, чтобы помочь ей и её отцу в борьбе с теми, кто внутри и вне Семи Песков попытается подорвать недавно провозглашённую нацию и помешать установить там новую форму правления. Берен Трайн придумал извращённую и нелепую систему, согласно которой – подумать только – каждый гражданин голосует за представителей, формирующих правительство страны в течение ограниченного времени, прежде чем закон заставит их уйти в отставку, чтобы можно было проголосовать за других.

Можете не сомневаться, я довольно быстро отказался участвовать в таком кошмаре. Даже я не такой большой лох.

Я убедил Сенейру нанять для этого дела Бателиоса, поскольку из всех знакомых мне людей он единственный настолько абсурдно идеалистичен, что действительно в состоянии заставить такую систему работать. Бателиос, в свою очередь, вытянул у Сенейры обещание дать в её причудливой новой стране гражданство и кров племени Чёрных Теней, спасённых им из пепла аббатства.

Я подозреваю, что невольно пополнил список стран, где меня повесят, если я ещё хоть раз там покажусь.

Я снова увиделся с Келишем, что было приятно. Мы сыграли несколько партий в шуджан. К сожалению, когда ты еле жив, это не очень помогает в игре. Я мог бы смириться с поражением в каждой партии, но необходимость выслушивать собрание мыслей визирей Куожу, Калифо и – хотите верьте, хотите нет – Сипхи (Фериус любезно подарила квадану несколько её сочинений) вскоре стала угрожать моему выздоровлению. Келиш вежливо, почти робко спросил, не хочу ли я перейти в веру кающегося грешника и присоединиться к его армии. По-видимому, трудно найти желающих играть в шуджан даже среди собственных войск, если половину игры вы читаете лекции.

Из всех предложений, какие мне пришлось отклонить, труднее всего было отклонить предложение королевы Джиневры. Она думала, я отказываюсь потому, что обнаружил её двуличие. Мне не сразу удалось убедить её, что осознание того, что она не больна Чёрной Тенью, а значит, мне не придётся бросаться перед кучей её врагов, когда Тень обнаружат, с лихвой компенсировало раздражение из-за её обмана.

Кроме того, меня вроде как утешило, что есть ещё более бесстыдные шулеры, чем я.

Настоящая боль пришла позже, когда я выздоравливал в семейном доме и узнал, что все друзья оставили меня.

### Глава 68. Сборы

Забавно, как сильно хочется спать после того, как ты чуть не умер. Следовало бы ожидать обратного эффекта – что ты будешь опасаться закрыть глаза, чтобы не проснуться в Сером Проходе, где твоя отвратительная бабушка начнёт хихикать и требовать очередного поцелуя. И всё же несколько недель я невольно то засыпал, то просыпался. После того, как перестали поступать предложения о трудоустройстве, их место заняли плохие новости.

– Белкокот заключил сделку, – сообщила Фериус, когда я спросил её, почему Рейчис не хлопает меня лапками по лицу, требуя, чтобы я вытащил свою ленивую задницу из постели.

– В каком смысле – заключил сделку?

Фериус сидела в маленьком кресле-качалке в ногах моей кровати. Я понятия не имел, где она его раздобыла – раньше в доме моей семьи не было такого кресла.

– Маленькому паршивцу пришлось убедить всех белкокотов прийти и сражаться против орды боевых магов, чтобы спасти твою жизнь. Такое не даётся бесплатно. – Она фыркнула. – У этих сумасшедших грызунов ничего не даётся бесплатно.

– Но они же не дрались! Я сам дрался на дуэли с отцом!

– Да, думаю, ему стоило ставить более конкретные условия, когда он обсуждал сделку.

Некоторое время я сидел, погрузившись в своё несчастье.

– И что теперь будет? – наконец спросил я. – Он присоединится к их племени и я больше никогда его не увижу?

Фериус затянулась курительной соломинкой. Целители, которых приставила ко мне сестра, несколько раз пытались объяснить, что дым не способствует моему выздоровлению, но Фериус отказывалась бросить курить. Думаю, она тоже ещё поправлялась, теперь, когда Шуджан был мёртв и Проклятие отпустило её.

– В мире осталось не так уж много белкокотов, малыш, – объяснила она. – Большинство самых умных из них – самки, поэтому вокруг маловато самцов.

– Значит, Рейчису придётся…

Она кивнула.

– Его часть сделки заключалась в том, чтобы спариваться с любой из самок, которая его пожелает, пока самки захотят держать его рядом. Парнишка некоторое время будет работать на износ.

Фериус покачала головой.

– Бедное маленькое создание.

– Мне почему-то кажется, он это переживёт, – сказал я.

«Прощай, Рейчис, – подумал я. – Надеюсь, ты найдёшь хотя бы половину того счастья, которого заслуживаешь. Я почти уверен, что остальную часть ты украдёшь».

– А что Нифения? – спросил я.

– Она пыталась с тобой увидеться. Ждала столько, сколько могла, но через несколько дней от этих берегов отплывает речное судно, и, если она его пропустит, не успеет добраться до берега и сесть на свой корабль. Она велела передать, что история между вами ещё не закончена, что она длится долго и может подождать ещё немного.

– Слова совсем не в духе Нифении.

Фериус пожала плечами.

– Сдаётся, я говорю такое лучше.

Наверное, отчасти я с самого начала знал, что Нифения не останется. У неё было больше инстинктов аргоси, чем у меня, а все знают, что каждый аргоси следует собственным путём, и нет такой пары, которая осталась бы вместе навсегда.

Мои глаза закрылись, и сон настиг меня прежде, чем я полностью осознал, что это значит.

Но когда я проснулся, Фериус всё ещё была рядом, что меня удивило. В окно моей комнаты заглядывало ночное небо, и звёзды мерцали, словно взывая к ней.

– Сколько часов я проспал? – спросил я.

Она засмеялась.

– Часов? Ты был без сознания целых два дня, малыш.

– Два дня?

– Да. Эти исцеляющие заклинания, которые так любит твой народ, сильно действуют на тело и разум. – Она затянулась курительной соломинкой. – Лично я предпочитаю традиционные методы.

Она перешла из кресла-качалки на диван, стоявший чуть поодаль от моей кровати. Я попытался встать, чтобы последовать за ней, но, несмотря на исцеляющую магию, на мне всё ещё было столько бинтов, что я едва мог двигаться.

Фериус принялась бренчать на маленькой гитаре, которую всегда носит с собой, и напевать незнакомую мне мелодию.

– Это тристианская песня, – сказала она, хоть я и не спрашивал. – Из-за океана.

– Так вот куда ты направляешься?

Она кивнула.

– Сдаётся, небольшой отпуск пойдёт мне на пользу. Посмотрим, смогу ли я разузнать кое-что о том, откуда взялись аргоси.

– Значит, аргоси не с этого континента?

Она покачала головой.

– Неа.

– Ты никогда мне не говорила.

– Я много о чём тебе не говорила.

Она сыграла на гитаре аккорд, который привлёк моё внимание. Он был не то чтобы нестройным, но казался навязчивым. Незаконченным. Вопрошающим.

– Ты спрашиваешь, что я собираюсь делать дальше, – сказал я.

Она улыбнулась.

– Вот видишь? Я знала, что рано или поздно ты освоишься с арта локвит.

Она добавила к аккорду некую ноту, наигрывая его снова, придавая ему причудливый, почти смеющийся оттенок.

– Я слышала, тебе поступило много предложений. Много хороших мест, где можно обосноваться.

Я даже не потрудился ответить. В такие моменты лучше всего быть просто тишиной между нотами.

– Так вот, дароменский дворец королевы – прекрасное место. Можно было бы научиться любить его, особенно теперь, когда эти Шептуны знают, что именно ты спас их всех.

Фериус отложила гитару.

– Семь Песков тоже не лишены привлекательности. Сенейра, как я слышала, ещё не замужем, а ты теперь вроде как знаменитость…

– Фериус?

– Да, малыш?

– Помнишь, тот разговор пару лет назад насчёт того, чтобы ты не давала мне романтических советов?

Она подняла руки.

– Ладно, малыш. Ладно.

Она оглядела мою комнату.

– Знаешь, этот дом не так уж плох. Ты мог бы жить здесь, помогать своей сестре изменить всё к лучшему.

– Шелла ни разу не разговаривала со мной с тех пор, как я…

Отчасти мне не хотелось договаривать, но другая часть меня решила: если ты становишься причиной смерти человека, самое меньшее, что ты можешь сделать, – произнести его имя.

– …я заставил её убить Ке-хеопса. Нашего отца.

Фериус достала колоду из кармана жилета и бросила мне карту. На ней были нарисованы шесть тёмно-малиновых цепей.

– Долговая карта? – спросил я.

– Аргоси не тратят времени на дорогу вины, малыш. Ты считаешь, что сделал что-то не так, а затем следуешь по Пути Воды и уравновешиваешь это. Несмотря ни на что, сестра любит тебя и всегда будет любить. Теперь, когда она знает способ исправить контрсигилы или как там они называются, в один прекрасный день ты можешь даже стать настоящим магом. Если захочешь. Только не задерживайся слишком долго на одном месте, малыш. Аргоси никогда не позволяют прошлому их догнать.

Боль в рёбрах заставила меня откинуться на спинку кровати.

– Не позволять прошлому меня догнать? Фериус, я просто развалина. Мне нет ещё и девятнадцати, а шрамов у меня больше, чем у трупа, обглоданного канюками. Внутри я чувствую себя… старым.

– Я тоже, – сказала она, осторожно вкладывая гитару в кожаный чехол и поднимаясь, – как я заметил, слегка неуверенно. – Чёртово Проклятие как следует поработало надо мной. Сейчас почти всё прошло, но, наверное, очень не скоро я снова начну танцевать.

Она подошла к кровати и положила руку мне на голову.

– Ещё тёплый, – сказала она. – Думаю, у тебя в запасе есть несколько лет.

Фериус повернулась и направилась к двери, и тут я понял, что к утру она уедет.

– И это всё? – спросил я. – Даже не попрощаешься?

– Ты имеешь в виду прощание, которое ты подарил мне и Нифении в Гитабрии, смывшись посреди ночи, потому что решил быть настолько благородным, чтобы оставить своих друзей и отправиться навстречу врагам в полном одиночестве?

Тут она попала в точку.

– Увижу ли я тебя когда-нибудь снова?

Ещё до того, как эти слова сорвались с моих губ, я пожалел, что спросил. Аргоси думают только о своём пути, живут настоящим моментом, не беспокоясь о будущем, их никогда не сдерживает прошлое. Фериус позволяла своему пути извиваться и поворачивать, чтобы спасать мою жизнь больше раз, чем каждый из нас мог сосчитать, и научила меня выживать самостоятельно. Теперь то время прошло.

Однако она обернулась и одарила меня обычной ухмылкой.

– Думаю, нет возможности избежать того, чтобы наши пути опять пересеклись, малыш. И знаешь почему?

Надежда пробралась сквозь боль, бинты и сломанные рёбра.

– Почему?

Она приподняла передо мной шляпу.

– Потому что я чертовски хороший следопыт, малыш.

### Глава 69. Обманщик

Позже той же ночью меня арестовали.

– Ты же не всерьёз, – сказал я, швыряя бумагу обратно Ториан Либри.

– Не смотри на меня так. Я маршал, а не судья. Я просто иду туда, куда приказывают.

Она присела на край моей кровати, разведя полы длинного тёмно-красного кожаного плаща.

– Во-первых, мы находимся на территории джен-теп. Здесь совершенно не твоя юрисдикция.

Она улыбнулась.

– Разве ты не читал тот чудесный новый договор, который подписала твоя сестра? Отличная, длинная штука. Много пунктов. Один из них касается выдачи беглецов.

Ториан демонстративно провела ногтями по кожаному плащу.

– Мне нужно поддерживать свою репутацию, знаешь ли.

Я снова схватил ордер.

– «Нападение на маршала»? «Воспрепятствование ходу правосудия»?

Она пожала плечами.

– Ты довольно сильно ударил меня пару раз в том храме в Берабеске.

Она забрала у меня ордер.

– Но не забивай этим свою хорошенькую головку, картёжник. Королева сейчас очень занята новым договором между Даромом, Берабеском и территориями джен-теп. Я уверена, она скажет несколько крайне лестных слов на твоём суде.

– Моём суде?

– Тебе понравится магистрат. Милый парень. Ну, полагаю, он скорее один из тех «судей-вешателей», о которых ты слышал, но он должен мне пару услуг. Возможно, мне удастся убедить его приговорить тебя к одному-двум годам домашнего ареста.

– Тебе действительно нравится твоя работа, не так ли?

Ториан похлопала меня по груди.

– Арестовывать никчёмных шулеров и выслеживать беглецов? А кому такое не понравится?

– Ты же знаешь, что этот бред про «домашний арест» не прокатит, верно?

– Да? Почему же нет?

– В-первых, потому что даже если ты добьёшься, чтобы какой-нибудь нечестный магистрат вынес приговор, я всё равно останусь королевским наставником, пока королева не передаст моё заявление об отставке своему двору, поэтому любой приговор будет автоматически смягчён. А если он и не будет смягчён, королева издаст указ о помиловании. Кроме того, – добавил я, поднимая двухдюймовый нож, который стащил у Ториан из кармана, – я изгой. Мы довольно хорошо умеем выкручиваться.

Она вздохнула.

– Полагаю, так и есть. С другой стороны, на этот случай у меня есть план.

– Не хочешь им поделиться?

Она опёрлась локтем на мою грудь, не обращая внимания на то, что я застонал от боли. Странно, но мне очень понравилось то, как она на меня навалилась. Она наклонилась ближе, и вскоре я уже смотрел в сапфиры её глаз, ощущал на вкус её дыхание. Я почувствовал, как её пальцы переплелись с моими.

– Видишь ли, когда я сказала, что ты будешь под домашним арестом, я не уточнила, в чьём именно доме.

– Маршал? Ты пытаешься меня загипнотизировать?

– Не могу сказать наверняка. А получается?

– Немного.

Подняв ту руку, которой меня не держала, Ториан прикрыла мне глаза.

– Ну вот, так лучше. Я ведь не могу загипнотизировать тебя сейчас, правда?

– Ториан…

Её губы нашли мои, и тысячи болей и мук проиграли в борьбе за моё внимание. Было что-то дикое в этом поцелуе, отчего мои руки захотели притянуть Ториан ближе. Ощущение её пальцев, скользящих в моих волосах, пробудило во мне то, что (как я всерьёз ожидал) могло быть утеряно из-за ран, травм и сердечной боли.

– Прекрати.

Это слово настолько застало нас обоих врасплох, что мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что именно я его произнёс. Ториан отстранилась.

– Мне очень жаль, Келлен. Я не осознавала… – она выгнула бровь. – Вообще-то я не уверена, что именно мне полагалось осознавать.

– Извини. Это совсем не связано с…

– Картёжник, клянусь, если ты закончишь эту фразу, тебе понадобится гораздо больше бинтов.

Я внял её предупреждению. Некоторое время Ториан сидела на краю кровати, пристально глядя на меня, прежде чем сказала:

– А, будь всё проклято.

– Что?

– Дело ведь в той амулетчице, верно? Нифении? Разве она не оставила твою задницу здесь, а сама ушла неизвестно куда?

– Тут всё сложно, – сказал я.

– Жизнь сложная штука. Мы сложные. Почему бы не принять сложность, которая даёт тебе шанс на счастье, вместо того чтобы ждать сложность, которая может никогда не вернуться?

Она наклонилась ближе.

– Послушай, Келлен, может, мы с тобой никогда не влюбимся друг в друга. Может, у нас будет просто несколько месяцев дикой, животной страсти и – время от времени – поединков.

– Я всеми силами стараюсь избегать поединков.

Она ухмыльнулась.

– У тебя плоховато получается. Ну и что с того, что это не самый большой роман в твоей жизни? Даром – прекрасное место, и королева обожает тебя. Почему бы тебе не помочь мне за ней присматривать? Она могла бы стать величайшим правителем со времён основания империи, если бы мы просто…

– Потому что мне там не место!

Я не хотел говорить об этом так резко, не хотел кричать. Последние две недели я изо всех сил старался придумывать цветистые, поэтичные способы разочаровывать людей, но теперь меланхолия уступала место горечи.

– Мне не место в Дароме, Ториан. Мне не место и в Семи Песках, и здесь, и где-либо ещё.

Она нахмурилась.

– Чушь какая-то. Все, кому не лень, пытались тебя нанять. Практически весь континент предлагает тебе сейчас работу.

Я покачал головой.

– Я…

Как хотя бы начать объяснять ту ужасную оценку, которую бабушка дала моему месту в мире? Ториан не поймёт. Она просто рассмеётся, утопит меня в сапфировых глазах, и очень скоро я забуду обо всех своих бедах. Маршальская магия; неплохое место, чтобы затеряться на несколько месяцев или лет. Но я заплатил высокую цену, чтобы стать самим собой – человеком, который не дрогнет, когда Нифения проведёт кончиком пальца по меткам Чёрной Тени вокруг моего левого глаза. Тем, кто смог бы ответить на невысказанный, но всегда присутствующий в ухмылке Фериус Перфекс вопрос усмешкой, говорящей: «Да, ты была права, поставив на меня». Я не готов был отказаться от всего этого.

– Люди вроде меня… мы предназначены для того, чтобы ломать, – сказал я наконец. – Отдёрнуть занавеску, когда общество слишком погрязло в своих обманах.

Я протянул руку и коснулся тёмных отметин вокруг левого глаза.

– Но когда наступает рассвет, когда строится что-то новое и хорошее, мне там просто не место, Ториан.

Я ожидал, что мне ответят ехидным замечанием, но она просто кивнула, как будто моё бессвязное объяснение имело какой-то смысл.

– Так куда же ты пойдёшь?

– Не знаю, – ответил я. – Почти каждую минуту бодрствования я задаю себе такой вопрос.

Она наклонилась и снова поцеловала меня, теперь в щёку.

– Надеюсь, ты это выяснишь, Келлен.

Ториан встала и улыбнулась.

– Потому что знаешь что? Несмотря на то, что ты никудышный шулер, меткий маг-аргоси с Чёрной Тенью, у тебя есть тот, по кому я действительно буду скучать.

Она направилась к двери, и я уж думал, что она собирается уйти, не сказав больше ни слова.

– Может, объяснишь, что же это такое?

Она обернулась и одарила меня, возможно, самой непристойной из всех виденных мною улыбок.

– Просто закрой глаза. Ты сам всё поймёшь.

Она оставила меня лежать, совершенно сбитого с толку. От нечего делать я последовал её предложению и закрыл глаза. Я уже почти заснул, когда услышал странный звук, как будто кто-то скрежещет зубами. Я снова открыл глаза, но светящаяся стеклянная лампа еле мерцала под слабым воздействием моей скудной магии. Я сдался и решил выяснить смысл загадочного замечания Ториан утром, но снова услышал шум.

– Кто здесь? – спросил я, хватаясь за футляры с порошками. – Если ты друг моего отца, или враг моей сестры, или просто ещё невесть кто, тебе следует знать, что я уже несколько недель не взрывал мага и у меня начинают чесаться пальцы.

Ничего.

Я направил свою волю в лампу, и в комнате стало немного светлее. И всё равно у меня ушло некоторое время, чтобы понять, откуда доносятся медленные, размеренные звуки жевания – с подоконника. Там, в тени, сидел на задних лапах пухлый двухфутовый белкокот и смотрел на меня, жуя что-то похожее на сдобное печенье.

– Рейчис?

– Что?

– Какого дьявола ты прячешься там, в тени?

Он откусил ещё кусочек сдобного печенья.

– Смахивало на то, что вы с этим маршалом собирались спариться, и… Ну, знаешь, я решил, что лучше тебя не отвлекать на тот случай, если моё присутствие заставит тебя слететь с…

– Поэтому ты решил просто сидеть и наблюдать, одновременно жуя сдобное печенье?

– Я проголодался.

– Это не объясняет, что ты здесь делаешь. Фериус сказала, ты заключил сделку с племенем белкокотов, чтобы…

– Да… Можно, мы никогда не будем об этом говорить? По крайней мере, пока не окажемся за добрую тысячу миль отсюда?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, вытряхивайся из своей вонючей постели – твоему народу, кстати, надо придумать какие-нибудь заклинания, чтобы приводить себя в порядок – и давай убираться к чёртовой матери из этой паршивой страны.

Несмотря на бинты, мне потребовалось меньше времени, чем я ожидал, чтобы встать и одеться. Упаковаться удалось ещё быстрее. Всё-таки есть свои преимущества в том, чтобы быть сильно искалеченным изгоем – метким магом всего-навсего с двумя приличными рубашками в багаже. Как раз перед тем, как выйти за дверь, я повернулся и оставил тринадцать сделанных мамой карт на кровати, где, как я знал, их найдёт Шелла.

Вскоре мы вдвоём оседлали моего старого коня – Рейчис заявил, что нашёл его блуждающим по холмам за городом и убедил вернуться вместе с ним, – и мы снова оказались на дороге, которая вела прямо на восток от территорий джен-теп.

– Куда едем? – спросил я.

Лёжа на спине на своём обычном месте перед седлом, Рейчис лениво пожал плечами.

– Не знаю. Мне всё равно.

Я обдумал варианты, но мне всё время мешал другой вопрос.

– Рейчис?

– Да?

– А как ты выпутался из сделки с племенем белкокотов? Ваш вид, похоже, довольно… строго относится к контрактам.

Долгая, очень долгая пауза.

– Тут всё сложно.

Некоторое время я довольствовался уклончивым ответом, пока наша лошадь медленно брела по дороге, но в конце концов не смог удержаться от вопроса:

– Может ли такое быть… Просто возможно ли, что самки белкокотов не полностью были тобой очарованы?

Он издал низкое рычание. Я поднял руки.

– Я всего лишь спросил.

– Ну так не спрашивай!

– Просто… Я тут гадал – как они смогли устоять перед тобой, величайшим мастером техники спаривания и всего остального?

– Мои соплеменники – варвары, вот как! Я не смог убедить ни одну из них отправиться со мной на поиски хорошей тёплой ванны. Они просто посмеялись надо мной, Келлен! Решили, что я какой-то тупой домашний питомец. Можешь в такое поверить?

– Непостижимо.

– Я даже пошёл и украл немного сдобного печенья в лавочке в соседнем городке, и знаешь, что сделали эти паршивые самки? Откусили кусок и выплюнули остальное. Они выплюнули сдобное печенье, Келлен!

– Поразительно нецивилизованно, если хочешь знать моё мнение.

– Как будто они вообще не одного со мной вида.

– Итак, спаривание…

– Я выполнил свой долг, – ворчливо заявил он. – Не то чтобы кто-то меня поблагодарил. Когда я проснулся на следующее утро, ни тебе подарков, ни тебе цветов. Даже ни одного приличного комплимента.

– А может, ты сделал это неправильно? – дружески спросил я.

Верхняя губа Рейчиса искривилась, откуда-то из глубины его глотки донеслось рычание.

– Что-о?

– Я имею в виду, не пробовал ли ты упасть на четвереньки и повилять задницей у них перед носом?

– Заткнись, Келлен.

– А вот такой звук издать не забыл? Самки белкокотов любят его, ты же знаешь.

Я выдумывал самые ужасные, самые неприятные звуки, которые только мог изобразить, ревя, как страдающая запором овца, а Рейчис обрушивал на меня тысячу и одну угрозу.

Я продолжал издавать звуки всю дорогу до речного причала, где мы купили билет до побережья. Почти уверен, что капитан заставил меня переплатить, потому что решил, будто я сошёл с ума, но дело того стоило.

Как только мы отвалили от берега, мерцающий свет привлёк мой взгляд к женщине, стоящей на краю дороги. Шесть татуировок вокруг её предплечий светились так ярко, что могли озарить знакомый каскад идеально уложенных жёлтых волос, увенчанный теперь изящной семиконечной короной. Она была слишком далеко от меня, чтобы разглядеть её обычный неодобрительный взгляд и опущенные уголки губ, напоминавшие, что я (снова) бегу не в том направлении, забыв о своих семейных обязанностях. Может, именно поэтому она держалась вдалеке; возможно, она решила, что нам уже давно пора бросить попытки убедить друг друга, кем мы должны быть.

Поэтому я помахал ей рукой, и она помахала в ответ. Такие неуклюжие, пустяковые соматические жесты иногда порождают обнадёживающие чары. Возможно, однажды это высокомерное, несносное, обожаемое мною лицо появится в пустыне или в чаше с водой. Я расскажу сестре о своих путешествиях, а она покачает головой, рассыпая песчинки или капельки воды, и спросит, с чего я решил, что у меня есть хоть малейший шанс догнать Нифению или Фериус, чьи корабли наверняка покинули берег задолго до того, как я до него добрался.

Мне придётся придумать какую-нибудь мудрую, остроумную историю, потому что Шелла никогда не поймёт правды. Я мог только продолжать двигаться вперёд, потому что для меня больше не существовало пути назад; у меня не было дома. И, наверное, никогда больше не будет.

«Мир не нуждается в обманщике после того, как разыгран последний трюк», – сказала мне бабушка. Думаю, сумасшедшая старушенция знала, о чём говорит.

Поэтому мне оставалось только лежать, свернувшись калачиком, под звёздами в тесном маленьком отделении верхней палубы старого ветхого речного судна – изгою, меткому магу, с переломами и забинтованными ранами, которым предстояло полностью затянуться лишь несколько месяцев спустя. У меня не было будущего, и немалая часть мира всё ещё искала повода убить меня. Всё это время мой вороватый, кровожадный и, как выяснилось, теперь ещё и романтически несостоятельный деловой партнёр – белкокот бубнил о бесчисленных способах, которыми он удалит, сварит и сожрёт мои глазные яблоки, если я когда-нибудь снова посмею усомниться в его мужественности.

Я не мог перестать улыбаться.

Видите ли, я не был рождён для того, чтобы стать изгоем. Вероятно, не из того я слеплен теста. Но какая бы жизнь ни ждала меня впереди, она принадлежала мне, я полностью её оплатил, и каждая светящаяся точка в небе могла стать для меня ещё одним путём.

А там, наверху, воистину много звёзд.

## Благодарности. Тысяча и один магический трюк

Слово «магия» имеет в английском языке два общепринятых значения: использование сверхъестественных средств для управления миром природы и искусство выполнения, казалось бы, невозможных трюков. Фэнтези всегда занимала чёткую позицию относительного того, которое из этих двух значений могущественней и важней, но я обнаружил, что в серии «История утраченной магии» утверждаю: когда игра сфальсифицирована и шансы против нас кажутся непреодолимыми, мы должны прибегать именно ко второму типу магии – явно более слабому, однако порой более благородному и всегда более человечному.

И это заставило меня задуматься о книгах…

Мы часто говорим об авторах так, будто они великие и могущественные маги, с помощью своих странных магических способностей вызывающие в воображении удивительные истории, которые в противном случае остались бы неизвестны простым смертным. Может, это и верно для некоторых писателей, но я всегда считал написание книги отнюдь не сверхъестественным; в действительности – это длинная серия магических трюков, выполняемых не одним автором, а многими магами, работающими совместно. Поэтому я решил рассказать вам здесь о некоторых из них.

Книга, которую вы держите в руке или слушаете, кажется вам настоящей, не так ли? Когда вы закрываете глаза, вы представляете себе не просто набор слов, а имеющее форму творение. Это потому, что Ник Стерн представлял себе нечто прекрасное и осязаемое, Сэм Хэдли нарисовал Келлена, стоящего лицом к лицу с отцом на самой смертоносной из дуэлей, а Салли Тейлор представляла ряд чудесных мест, где могла бы состояться эта битва. Затем Джейми Тейлор и Алекс Мэй взяли все картинки вместе с моими словами и отлили из них, как из расплавленного металла, готовую книгу.

Конечно, книга подобна карте в бесконечно большой колоде, и шансы на то, что именно эта карта вместо бесчисленного множества других окажется в вашей руке, зависят от длинного и сложного ряда трюков. Мои агенты Хизер Адамс и Майк Брайан должны были загипнотизировать людей, чтобы те поверили, что фантастическая серия о парне, не являющемся избранным, описывающая множество магических чар, которые он не в силах создать, – хорошая идея. Марк Смит, тогдашний генеральный директор «Бонниер Заффре», и Джейн Харрис, директор «Хот Ки Букс», вытащили из шляпы не просто кролика, а целую команду удивительных людей – большую команду, включающую в себя издателей, дизайнеров, торговых представителей и многих других. Я должен всем вам нечто куда большее, чем столь краткое упоминание в конце книги. Я обещаю придумать в следующий раз что-нибудь получше.

Есть несколько магических трюков, поражающих меня больше всего, и я хочу рассказать вам о некоторых из них, а также об одном трюке, который я никогда не мог понять. Во-первых, если вы читаете эту книгу не на английском языке, а на другом, мы с вами должны поблагодарить Рут Логан и Иларию Тараскони – вместе со всеми другими замечательными издателями по всему миру. Хотите увидеть настоящий магический трюк? Смотрите, как переводчик берёт книгу, полную не только английских идиом (в равной степени британских и североамериканских), но и причудливых слов, составленных самим безжалостным автором, и каким-то образом заставляет историю красиво звучать на совершенно другом языке. Просто спросите всех талантливых переводчиков, как они ухитрились заставить слово «белкокот» казаться настоящим на вашем родном языке.

Ещё один из моих любимых подвигов – иллюзии – та часть процесса, когда копия правки возвращается от Таллы Бейкер, и внезапно путаница в сто тысяч слов, фрагментов предложений и пропущенных знаков препинания, которую я со смехом называю окончательным черновиком, волшебным образом заменяется гладкой, плавной рукописью. Мало того, все мои бесчисленные ошибки правописания и грамматики заставила раствориться в воздухе Мелисса Хайдер. Пуф! Видите?

Однако перед этим моему редактору Фелисити Александер приходится прочитать несколько черновиков и найти волшебные слова, которые помогут мне написать лучшую версию истории для поклонников серии, а не ту, что даётся мне легче всего. Она приняла эту серию у Матильды Джонсон, заставившей меня по-настоящему понять, как работает система магии джен-теп, и не позволявшей превратить Келлена в нытика. Ну в большинстве случаев.

Своим мистическим третьим глазом Эрик Торин улавливает все линии, которые могли бы быть увлекательными, – без него я оставил бы их неисследованными; Ким Таф определяет, что именно получилось на раннем этапе, и не даёт мне потерять эти части во время поиска новых. На разных стадиях процесса Брэд Денхерт, Уил Арндт, Джим Халл и Назия Хатун дают мне знать, правильно ли я понял историю или ухитрился оттяпать себе ноги.

Как безумный алхимик, Джо Джеймсон берёт мои слова и воплощает их в жизнь более чем сотней различных голосов, которые он нашёл для аудиоизданий серии «История утраченной магии». Джо, без сомнения, самый великий чтец аудиокниг в мире… (Подождите, я этого не писал! Как ты смеешь брать на себя мои благодарности?! Заткнись, Себастьян, сейчас я здесь главный).

В любом случае, двигаемся дальше…

Без всех этих удивительных людей и их ошеломляющих трюков «История утраченной магии» просто не стала бы той серией, какой является сейчас, на которой для меня большая честь поставить своё имя. Ваши чудесные добрые и вдохновляющие бумажные и электронные письма, когда вы наслаждаетесь книгами, волшебным образом делают мой день лучше.

О, и вы же знаете, как Келлен любит говорить о том, что всегда остаётся ещё один трюк? Ну вот один из них, который продолжает озадачивать меня по сей день. До двадцати семи лет я никогда не писал ничего длиннее страницы, если не считать университетских эссе или странной затянувшейся шутки совместно с друзьями. Я слышал, как многие авторы говорили о своём «неудержимом стремлении писать» – знаете, о том, что характеризовало их с детства и доказывало, что они должны стать писателями. А я ничего не писал. Ничегошеньки. Нуль. Потом я начал встречаться с Кристиной, и вдруг тот, кто никогда не проявлял ни малейшего таланта писателя – вообще-то почти никогда не заканчивал начатого дела, – тупо уставился на готовый черновик книги.

Это десятый роман в моей совершенно невероятной и поистине волшебной карьере, но я всё ещё не понял, как Кристина заставила этот трюк сработать.

Себастьян де Кастелл

Август 2019 г.

Ванкувер, Канада

## Послесловие

У каждой истории есть последняя страница, и мы не решаемся перевернуть её из страха, что тогда закроется дверь в те места, к тем людям и белкокотам, которых мы только начали по-настоящему узнавать. И всё же мы должны перевернуть эту страницу, потому что каждого из нас ждут тысячи историй, и неразумно слишком долго задерживаться в одной из них.

– Но как же насчёт?..

– А они когда-нибудь?..

– А он однажды?..

Вопросы. Всегда есть вопросы. Даже после того, как книга закрыта и ей отведено место на полке – или, ещё лучше, она отдана другу, – остаётся желание потянуть за каждую оставшуюся ниточку. Наш собственный мир всегда поневоле незавершен, но должны ли остаться незавершёнными и миры наших историй?

Да.

Должно наступить то время, когда властелином станет воображение читателя – когда путь Келлена и последнее провёрнутое Рейчисом ограбление будут происходить в вашем сознании, а не в моём. Момент, когда уже не имеет значения, что думает или имеет в виду автор. Иначе автор становится своего рода тираном, а книга – клеткой, в которую заперт читатель.

Всё это не означает, что в будущем не будет больше книг про некоего хитрого (а иногда и ноющего) изгоя и его вороватого, шантажирующего (а в последнее время и вымогающего) делового партнёра. Но по крайней мере, на некоторое время мы должны их освободить.

– Но как же насчёт?..

Я не знаю. Предоставьте это вашему воображению – и увидите сами.

– А она когда-нибудь?..

Спросите их. Эти двое так же глубоко засели в вашем сознании, как и в моём.

– А он когда-нибудь?..

Обещаю, ответ ждёт в вашем собственном воображении.

Это просто. Давайте, я вам покажу…

…Представьте себе корабль. Настоящий гитабрийский торговый корабль дальнего плавания с длинными крепкими дубовыми досками обшивки изогнутого корпуса, с блестящими бронзовыми колпаками на каждой мачте. Грот-парус так прекрасно справляется с ветром, что корабль буквально скользит по океану. Команда, выносливая и опытная, не может припомнить более спокойного плавания.

– Я сейчас умру, – стонет кто-то, перегнувшись через перила.

Обычно жалобное стенание можно приписать молодому изгою джен-теп, известному жалостью к самому себе, но сегодня, в исключительном акте почти неправдоподобного сверхъестественного правосудия, жертвой ужасной морской болезни оказывается слегка пухлый белкокот, чей мех стал точно таким же зелёным, как рвота, которую он извергает за борт, в воду внизу.

– Может, перестанешь есть сдобное печенье из трюма, – предлагает его деловой партнёр, в данный момент не подозревающий, что на следующее утро ему суждено проснуться со следами укусов на ногах и чёрной шляпой, заполненной до краёв рвотой белкокота.

– Дело не в сдобном печенье, – настаивает Рейчис, прежде чем ещё раз срыгнуть в спокойный океан внизу. – Всё дело в бушующем море. Буря века, вот в ней, должно быть, и дело. И вода наверняка кишит крокодилами.

Келлен не комментирует, опасаясь, что кто-нибудь из членов экипажа поблизости посмеётся над бедственным положением белкокота, и тогда… Ну моряки лучше выполняют свою работу, когда оба глаза при них.

– Это противоестественно, – стонет Рейчис. – Наземные существа не созданы для путешествий по воде.

– Противоестественно? Ты ведь помнишь, что постоянно прыгаешь с верхушек деревьев, чтобы парить в воздухе над каньонами?

– То совсем другое дело, идьёт. – Белкокот поворачивает голову, задрав морду кверху. – А тебя почему не тошнит?

Келлен пожимает плечами.

– Не знаю. У меня уже есть клаустрофобия и дюжина других проблем. Думаю, больше невезения в одного человека просто не влезет.

– Тогда почему ты выглядишь таким же несчастным, каким я себя чувствую?

Келлен не отвечает. Ответ будет столь же глупым, как и его чувства.

Чего ради он решил, что ему повезёт выбрать именно тот корабль, на котором плывёт Нифения? Она вряд ли смогла бы добраться до побережья вовремя, чтобы успеть на предыдущий рейс, но, возможно, выбрала более медленный маршрут и всё ещё оставалась на их континенте, сидела в каком-нибудь салуне путешественников, а рядом с ней – Айшек. Возможно, она даже надеялась, что Келлен войдёт в дверь.

«Глупо, глупо, глупо, – думает он. – Теперь я застрял на этом корабле на следующие три недели. Я направляюсь в место, где говорят на незнакомом мне языке, и понятия не имею, как себя там вести. Скорее всего, я окажусь на Острове Тех, Кто Презирает Метких Магов».

Не то чтобы моряки на этом корабле особенно любили метких магов. Последние события заставили большинство здравомыслящих людей с недоверием относиться к тем, в ком течёт кровь джен-теп. Чтобы Рейчис мог немного поспать в перерывах между приступами морской болезни, Келлену приходится бодрствовать по ночам, и он всё время держит в кармане монеты кастрадази и полдюжины стальных карт для метания в правой руке. Оказывается, трудно не намочить порошок, находясь в море.

– Как поживает твой друг? – спрашивает один из матросов.

Он примерно одного роста с Келленом, но более плотный и с густой рыжей бородой, которую не стриг ни разу за последние десять лет. Кроме того, он единственный ведёт себя с пассажирами хоть отчасти вежливо.

– Он в порядке, – отвечает Келлен. – Он просто очень любит блевать, вот и всё.

Моряк хихикает.

– Благородный с виду зверь. Без сомнения, грозный противник в бою.

– Ты всё правильно понял, большой уродливый медведь, – бормочет Рейчис и снова принимается стонать.

– А ты? – спрашивает моряк Келлена. – Уж извини, но у тебя такой… потерянный вид.

– Я тоже в порядке. Счастлив до невозможности.

Матрос хлопает его по спине.

– Я уже видел такой взгляд, дружище. Ты таращишься на море, как человек, который размышляет: быть может, упасть в воду будет лучше всего, ведь то, что он ищет, он найдёт только на дне океана.

– И снова – я в порядке, спасибо, что спросил. Не хотелось бы отрывать тебя от твоих обязанностей.

Келлен знает, что это вряд ли будет проблемой. Уже поздно, и над головой зажигаются звёзды. «Они довольно красивы», – думает он, но, к своему удивлению, понимает, что предпочитает звёзды над пустыней. Он уже собрался забрать белкокота и вернуться в свою каюту, когда матрос кладёт руку ему на плечо. Келлен вдруг осознаёт, что на этой части палубы их только двое.

– Тебе лучше убрать руку, дружище, – говорит он. – Полагаю, она нужна тебе для того, чтобы тянуть канаты и всякое такое.

Моряк игнорирует предупреждение, показывая на небольшие волны.

– У гитабрийских моряков есть старая традиция – если мы теряемся в море, мы кричим с носа корабля, орём во всё горло, чтобы морские Боги послали нам то, чего мы больше всего желаем.

– Ты имеешь в виду – побольше выпивки?

Моряк улыбается.

– Обычно речь идёт о женщинах.

Он ловит взгляд Келлена и говорит:

– А, так вот что тебя беспокоит, парень? Возлюбленная, которую ты оставил?

– Скорее, та, которая оставила меня.

Моряк бросает на него неодобрительный взгляд.

– Жалость к себе – скверное чувство, мой друг. Остаётся надеяться, что когда ты в следующий раз её найдёшь, ты избавишься от этого чувства.

Не успевает Келлен ответить, как моряк снова хлопает его по спине.

– А теперь назови нам имя этой женщины. Прокричи его в небо так громко, как шумит сам штормовой океан, и посмотри, что ответят морские Боги.

– Я не собираюсь…

– Просто сделай это, маленький плаксивый болван, не то я, чего доброго, спихну тебя за борт.

Когда Келлен заказывал билет на корабль, старик на причале предупредил его, что каждый сухопутный житель должен заплатить дважды: первый раз – за билет, второй раз – за то, что не знает корабельных правил. За билет ты платишь деньгами, за невежество – унижением.

«Лучше не сопротивляйся, – пояснил старик. – Моряки развлекаются достаточно добродушно, но если ты уклоняешься от их шуток, игры могут закончиться скверно».

– Отлично, – в конце концов говорит Келлен.

Без сомнения, полдюжины других матросов ждут, когда нужно выскочить и проделать с ним какую-нибудь неприятно остроумную шуточку, как только он выполнит странный маленький ритуал.

– Тогда давай, – настаивает моряк. – Попроси того, чего ты больше всего желаешь.

С глубоким вздохом, стараясь говорить так громко, чтобы не разбудить свободных от вахты матросов, Келлен кричит:

– Нифения!

– Вот! – говорит матрос. – Чувствуешь себя лучше, правда?

– Мне так неловко, – отвечает Келлен, но, по правде говоря, есть едва уловимое ощущение катарсиса в том, что он озвучивает свои мысли о ней.

– Ещё разок, – просит моряк.

На сей раз Келлен не колеблется.

– Нифения!

– Ещё раз, ибо морские Боги троицу любят.

Келлен хватается за перила, запрокидывает голову и кричит:

– НИФЕНИЯ!

Разумеется, ничего не происходит. Морских Богов не существует, а если бы они и существовали, то не занимались бы исполнением желаний сухопутных крыс во время их первого морского путешествия.

Келлен поворачивается и прислоняется спиной к перилам для устойчивости, суя руку в карман, где лежат стальные метательные карты.

– Давай-ка займёмся остальным, а? – говорит он матросу.

Дородный мужчина пожимает плечами, длинная борода подпрыгивает у него на груди.

– Как тебе угодно.

Келлен следит за руками этого человека, которые, как он полагал, вполне могут его схватить, а также за тёмной палубой за плечом моряка – на случай, если сюда побегут другие. Вот почему он оказывается совершенно не готов к настоящему нападению, когда оно происходит.

Матрос целует его.

– Тьфу. Снова это, – стонет Рейчис.

Большое волосатое лицо мужчины прижимается к лицу Келлена, руки обхватывают его за талию, чтобы удержать.

«Ладно, никто не предупреждал меня о данной морской традиции».

Но что-то здесь не так. Вместо щетины у рта и подбородка губы Келлена ощущают только гладкость мягкой ткани. Шёлка.

Внезапно моряк отстраняется с выражением лёгкого разочарования на лице.

– Получилось не очень хорошо. Неудивительно, что она тебя бросила.

Но Келлен, хотя временами бывает тугодумом, остаётся аргоси, учеником самой Фериус Перфекс. А даже если бы он им не был, он всё ещё помнит, как другой незнакомец поцеловал его в пустыне.

– Вот что меня удивляет, – говорит он наконец, – что кто-то оказался настолько жестоким, чтобы заставить свою гиену прятаться под палубой три дня и три ночи только для того, чтобы сыграть паршивую шутку с бедным, убитым горем метким магом.

– Подождите… что? – говорит Рейчис.

Звук лап, топающих по палубе, – и появляется неряшливая гиена, которая подпрыгивает, чтобы положить передние лапы на перила (морда оказывается в нескольких дюймах от морды Рейчиса), и говорит, в точности изображая слова, давным-давно сказанные белкокотом:

– Демон!

Моряк со смехом протягивает руку и тянет себя за левую сторону лица.

Сперва кажется, будто он срывает с себя кожу, но, едва отлепившись, кожа превращается в широкие полосы красного шёлка. Снова и снова матрос разматывает шёлк, пока ткань не ложится небольшой кучкой у его ног, и теперь он – она.

– Нифения? – спрашивает Келлен, всё ещё слишком взвинченный, чтобы действительно в такое поверить.

Она улыбается ему свирепой, дикой улыбкой амулетчицы.

– Я же говорила, что морские Боги отвечают на все молитвы.

Она снова его целует, и на этот раз его губы касаются её губ, и, когда они стоят рядом на мягко покачивающейся палубе, обнявшись, погружаясь вместе в поцелуй, который будет длиться очень долго, всё это время игнорируя беглые комментарии крайне бесполезного белкокота и тявканье очень весёлой гиены, Келлен неожиданно понимает, что верит в благосклонность моря…

…Может быть.

А может, всё происходит по-другому. Может, он плывёт через океан, ища её, а в результате она спасает его от пиратов, или (что более вероятно, если прошлое – это пролог) они должны спасти друг друга.

Но я не знаю наверняка, потому что сейчас эта история, этот поцелуй, принадлежит вам так же, как и мне. Поэтому давайте в тот момент, когда перевернётся последняя страница, позволим воображению каждого взять верх, а не искать единственного, окончательного ответа на все наши вопросы. Ведь единственное, что я знаю наверняка – когда Келлен в следующий раз увидит Нифению, он будет смотреть на неё с удивлением, как часто смотрел в последнее время, поражаясь тому, насколько она отличается от застенчивой, скромной девочки, какой она казалась в их детстве. А потом будет напоминать себе, что его собственная история не закончена, и, при всех его недостатках, при всех его неудачах, как реальных, так и воображаемых, он может гораздо больше, чем позволяет его воспитание.

Как и я, как и вы.


Себастьян де Кастелл

август 2019 г.

Ванкувер, Канада