# Путь аргоси

Себастьян де Кастелл

Фериус было всего двенадцать лет, когда джен-теп убили родителей и сожгли её деревню. Маги джен-теп расправились бы и с ней, но девочке удалось спастись. Жизнь походила на кошмар – лохмотья вместо одежды, постоянная нехватка воды и еды. Но всё меркнет перед ужасным заклятием, которое наложили на Фериус маги джен-теп. Теперь все люди через некоторое время после знакомства начинают испытывать к ней такую жгучую ненависть, что готовы её убить. Девочка уже привыкла к одиночеству, к тому, что одна против целого мира. Но однажды у трактира, измотанная жарой и жаждой, она встретила таинственного господина в приграничной шляпе. И это навсегда изменило её жизнь и судьбу. Того господина звали Дюралл Аргос…

Приквел серии «История утраченной магии».

> Хизеру Адамсу, следующему Путём Слов и Причуд – истинному аргоси, чья извилистая дорога всегда приводит в неожиданные и удивительные места.

Sebastien de Castell, Sally Taylor (ill.)

WAY OF THE ARGOSI


Copyright © Sebastien de Castell, 2021

Inside illustrations copyright © Sally Taylor, 2021

Map by Farhad Ejaz

Originally published in the English language in 2019 as «WAY OF THE ARGOSI» by Hot Key Books, an imprint of Bonnier Books UK

Published in Russia by arrangement with

The Van Lear Agency and Bonnier Books UK

The moral rights of the author have been asserted All rights reserved.


© Куклей А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022


## Пролог. Хорошая девочка

А теперь будь хорошей девочкой.

Люди всегда мне так говорят. Каждый раз, когда жалкие остатки нашего племени приходят в очередную деревню или город, прося приюта, какой-нибудь незнакомец гладит меня по голове и говорит: «Будь хорошей девочкой». Разные голоса. Разные языки. Но всегда одна и та же фраза, как призрак, который следует за мной, куда бы я ни пошла. Госпожа изобретательница в одном из блистательных городов Гитабрии с улыбкой произнесла это на своем мелодичном наречии:

– Suvй onta bella jaпda.

Будь хорошей девочкой. Что на самом деле означало: «Улыбайся, выгляди милашкой и помалкивай».

В землях Забана, далеко на севере, воин-поэт (в Забане всех называют воинами-поэтами), подошёл к делу гораздо серьёзнее. Он насупил брови и нахмурился.

– Nanging isang bubutay bamba.

Будь хорошей девочкой.

Он имел в виду, что мне следует быть мудрой, бдительной и – главное – помалкивать.

Молчание – здесь сходятся абсолютно все.

То же самое твердит мне сейчас эта добрая старуха с тонкими прядями седых, тёмных от копоти волос, прилипших к коже лба. Несколько минут назад её задело огненным заклинанием. Оно вдавило старую женщину в бездыханные тела соседей. У неё раздроблено плечо, а рука безжизненно висит вдоль тела. И всё-таки она шепчет мне сквозь сломанные зубы:

– Тсс… А теперь будь хорошей девочкой.

Трудно быть кем-то другим в этой тёмной сырой пещере, куда она меня затолкала… Пещера расположена возле пыльных развалин городка на окраине Семи Песков. Снаружи септет (это семеро, если вы не знаете) боевых магов джен-теп заняты истреблением остатков моего клана. Я слышу крики и мольбы о пощаде, но маги убивают людей одного за другим.

Вероятно, они могли бы сжечь нас всех одним большим заклинанием, но, судя по тому, что я видела, маги – в основном подростки. Полагаю, они просто выпендриваются друг перед другом.

Скоро они поймут, что я спряталась здесь, и придумают для меня особенно неприятное заклинание. Впрочем, может быть, мне не о чем волноваться, поскольку у доброй старухи, заталкивающей меня всё дальше и дальше в пещеру, есть план.

«Тс-с… А теперь будь хорошей девочкой».

Отличный план, сударыня. Мне хочется сказать ей, что ни один медек никогда не приказал бы одиннадцатилетнему ребёнку помалкивать. А ещё ни один медек не назвал бы меня «девочкой». Лишь когда нам исполняется тринадцать, мы встаём перед племенем и рассказываем всем, кто мы такие и каковы внутри. Я должна найти духовное животное – зверя или птицу, – которое станет моим спутником в этом мире, будет нашёптывать советы, помогая двигаться по жизненному пути. Но как духовное животное услышит ваш зов, если вы всё время молчите?

Медеки всячески одобряют, когда дети шумят и разговаривают разумом и сердцем (даже если взрослые их не слушают). Слова и песни привлекают проходящие мимо стада духов, и они чувствуют родственную душу, с которой хотят воссоединиться.

Но у меня никогда не будет духовного животного. Я никогда не выберусь из этой пещеры. Не важно, сколько раз милая старушка пробормочет: «Будь хорошей девочкой», это ничего не изменит. Доброта ни разу не спасала изгоя-медека от магов джен-теп. Несмотря ни на что…

Сейчас я вспоминаю об этом. Я лежу, свернувшись клубком и пытаясь стать как можно меньше. Меня окружают тлеющие трупы горожан – людей, которые заползли в пещеру, когда заклинания железа и огня начали разрывать их тела на части. А умирающая старуха… да нет, я почти уверена, что она уже мертва.

Указательный палец её здоровой руки по-прежнему прижимается к губам, словно даже в смерти она напоминает мне: надо молчать. Мой народ – единственный на континенте, кто не ожидает, что их молодёжь будет вести себя тихо. Интересно, есть ли связь между этим фактом и тем, что нас осталось так мало? Может, наша проблема в том, что мы просто не научились вовремя затыкаться?

Снаружи доносится боевой клич одной из наших воительниц. Она нападает на магов, кричит на них на нашем старом языке. Мы больше не говорим на нём даже между собой, потому что те люди, которые дают нам пристанище, чувствуют себя неуютно. Маги джен-теп, охотящиеся за нами, считают, что наш язык – наречие демонов. Они уверяют, будто мы используем его, чтобы пробуждать адских тварей и убивать своих врагов…

Какая жалость, что это неправда!

Я понимаю, что воительница умерла, когда слышу грохот огненного заклинания и вижу отсвет вспышки. Я представляю дождь из золотых и синих искр. После него всё вокруг выглядит так, словно промчался ураган. Мне даже хочется выбежать на улицу, чтобы увидеть чудеса магии джен-теп. Я знаю, что должна ненавидеть её, но цвета, свет и их замысловатые движения – это красиво. И если уж тебе всё равно конец, не лучше ли умирать, глядя на что-то прекрасное?

Слишком поздно. Крики прекратились, и всё затихло. Интересно, была ли погибшая воительница последней из моего клана? И был ли мой клан последним из всех, что остались от некогда великого племени медеков? Я одна?

– Сожгите тела, закопайте пепел, – слышу я голос одного из магов.

Он старший, главный. Но более всех я ненавижу не его. Тот, кого я ненавижу, моложе. Ему лет шестнадцать. Он такой же высокий, как все они, широкоплечий и, в отличие от других, у него под мантией, кажется, есть мускулы. Он не улыбается, когда поднимает руки, делает все эти странные жесты и призывает на наши головы огонь и молнии. Он не смеётся и не шутит, когда мы умираем.

Остальных я ненавижу так, как можно ненавидеть холодную зиму или острый камень, порезавший тебе ногу. Маги жестоки, у них уродливая душа. Они чудовища. Но этот, он понимает – где-то внутри себя, – что поступает плохо. Он человек. Как я. И всё равно убивает.

Я не знаю его имени, потому что когда маги джен-теп выполняют боевое задание, то они называют друг друга по прозвищам. Например, Железный Змей или Янтарный Лис. Этого парня зовут Тёмный Сокол.

Однажды я убью Тёмного Сокола.

Хотя вряд ли. Я ведь скоро умру.

Новые вспышки заклинаний освещают воздух снаружи пещеры. На этот раз они другие. Не короткие раскаты грома, а беспрестанный треск пламени, которое срывается с ладоней магов, словно их руки – вулканы, наполненные лавой. Почему для них так важно, чтобы от нас не осталось и следа?.. Я слышу, как некоторые маги жалуются на запах горящей плоти и костей. Двоих парней тошнит; их заклятия рушатся, когда они теряют концентрацию. Потом главный – командир – орёт на них, и они начинают процесс заново. Скоро он пошлёт кого-нибудь в пещеры, на поиски выживших. И они найдут меня.

– Пожалуйста, пощадите! – кричит кто-то.

Не из моего народа, разумеется. Я почти уверена, что все наши мертвы. Тем более мы знаем, что джен-теп бесполезно молить о милосердии. Должно быть, один из городских жителей, которые нас приняли, упрашивает сохранить ему жизнь.

– Мы не знали, кто они такие!

Неправда. Мы никому не лгали о том, кто мы такие. Хотя, может, стоило бы…

– Они вызвали демонов, чтобы заставить нас укрыть их!

Полная ерунда. Сколько бы джен-теп ни твердили, что мы используем демоническую магию (именно поэтому они начали убивать нас триста лет назад), мы не умеем вызывать демонов. Я это знаю, потому что тысячу раз пробовала.

– Мы только притворились, что готовы их приютить – и сразу же кинулись за ва…

Забавно, но маги убивают его ровно в тот момент, когда он наконец-то говорит правду. Мой клан слишком долго оставался в этом маленьком городке в Семи Песках. Видимо, один из горожан отправился к ищейкам джен-теп, которые потом привели боевой отряд прямо к нам.

Никогда не задерживайтесь на одном месте слишком долго – вот что говорят медеки своим детям. Это же сказали мне отец и мать перед тем, как погибли во время рейда джен-теп. Тогда маги уничтожили половину нашего клана.

Я до сих пор помню выражение лиц родителей, помню, как они были напуганы. Почему же я не боюсь? Я умру здесь, в этой тёмной пещере, не увидев больше ничего, кроме мёртвой женщины, прижимающей палец к застывшим губам. Не почувствовав ничего, кроме зловония от трупов. Мне должно быть страшно. Я должна злиться. Вместо этого я чувствую, что словно пьяная и ничуть не… упала духом. Так можно сказать? Вообще-то мы, медеки, не пьём спиртные напитки, а духи не падают (это глупо – они ведь бестелесные и никуда не могут упасть).

Думаю, если вы видели, как ваших родителей вскинули в воздух, опутав их запястья и лодыжки плетьми жёлтого и серебристого цвета, а потом разорвали на части, то вы знаете – без малейшего сомнения, – что однажды какой-нибудь джен-теп сделает то же самое с вами. И, похоже, это произойдёт именно сегодня.

– Вот она! – слышу я тихий голос. – Забирай её!

Я не вырываюсь и не кричу. Даже протягиваю руки, чтобы им проще было вытащить меня из груды тел. Может, я и правда хорошая девочка?

– Быстрее! Пока они там уничтожают улики!

Две больших руки хватают меня за запястья и тянут прочь от входа. Мой зад скользит по трупам, а потом – по камням и грязи. Похоже, мы движемся в глубь пещеры. Я и не подозревала, что она так далеко тянется. Когда старуха втолкнула меня сюда, пещера казалась просто небольшим гротом.

Я не знаю, кто это, но человек отпускает мои запястья и берёт меня на руки. Я вглядываюсь в темноту, смутно различая две фигуры, склонившиеся надо мной; в сумраке они выглядят жутко – словно демоны. Может, мой народ и вправду поклоняется демонам?

Что-то тяжёлое царапает пол пещеры и сдвигается, когда более крупный демон толкает его плечом. Две фигуры пригибаются ещё сильнее, затаскивая меня в узкий туннель. Видимо, жители городка замаскировали его, чтобы прятать тут своё добро, когда приходят враги. Вряд ли в этом много смысла, если идущие по пятам джен-теп владеют заклинаниями песка и могут выследить тебя где угодно. Тёмный Сокол может. Я слышала, как один из магов говорил, что он лучший в этом деле. Вероятно, он уже кинулся в погоню.

– Не бойся, – шепчет один из моих спасителей.

Он говорит на языке Дарома – страны, лежащей почти в двухстах милях отсюда. В Семи Песках нет собственного наречия, поэтому большинство людей в этих краях используют упрощённую версию дароменского. Но мой спаситель изъясняется коряво, как будто выучил язык совсем недавно. У него низкий грубоватый голос и повелительные интонации. Он словно бы предупреждает, что с ним не стоит спорить.

Но я всё равно спрашиваю:

– А что с остальными?

В ответ слышу лишь шарканье сапог по каменному полу. Видимо, он не хочет говорить, что никаких «остальных» больше нет.

Тогда я задаю следующий вопрос:

– Куда вы меня несёте?

На сей раз отвечает женский голос. Он очень необычный. Мягкий и певучий. Аристократичный. Он мне нравится, но его странно слышать – словно я прокралась в дом богачей, где меня вот-вот поймают.

– Куда-нибудь подальше отсюда, – говорит женщина. – Туда, где ты будешь в безопасности.

Мужчина кряхтит от напряжения. Ему приходится нести меня, одновременно низко наклоняясь.

– Тебе больше не придётся скитаться, моя девочка. Теперь не нужно блуждать по пустыням под палящим солнцем и по замёрзшим лесам морозной зимой. Ты поселишься в большом доме. У тебя будет вкусная еда и все игрушки, какие только захочешь…

Голос женщины дрожит на последних словах. Она будто бы пытается сдержать слёзы.

– Джен-теп… – пытаюсь сказать я, но женщина меня перебивает.

– Они больше никогда не причинят тебе вреда.

Теперь она говорит громче. Видимо, потому, что мы далеко ушли от входа в пещеру.

– У нас богатая семья, дитя. И мы…

Она запинается, как будто не может подобрать слова. И это подсказывает мне, что дароменский язык для неё тоже не родной.

Мужчина что-то бормочет ей, и она кивает.

– Воины чести. Да, мы воины чести. Понимаешь? Даже лорд-маги джен-теп не посмеют отобрать тебя у нас.

Мне хочется сказать ей, что я понятия не имею, кто такие воины чести. И что она ошибается. Если маги узнают о выжившем медеке, они никогда не прекратят его преследовать… Но я так устала.

Не знаю, сколько они меня тащили, прежде чем вокруг нас возникли сполохи красивого золотого света. Определённо – заклинание джен-теп. Мне было жаль мужчину и женщину, которые явились сюда, полагая, будто могут меня спасти… Никто не радуется, обнаружив, что его мир не так безопасен, как он думал…

– Скорее! – слышу я голос мужчины. – Сажайте её в карету!

Солнце… Золотой свет, который я углядела, – это оказалась не магия, а просто солнечные лучи.

Меня запихивают в карету и прячут под одеялом.

«И карета, и одеяло, – думаю я, бросив на них беглый взгляд, – пожалуй, самые великолепные вещи, которые мне доводилось видеть».

Карета, которую тянет четвёрка прекрасных лошадей, едет сперва по ухабистой тропе, а потом по дороге.

А я засыпаю… Моя голова лежит на коленях женщины. Это самая тёплая и удобная подушка, какая у меня была.

– Теперь отдохни, – говорит она, поглаживая мои ярко-рыжие волосы. – Худшее позади, поверь мне. Будь хорошей девочкой и помалкивай. Веди себя тише мыши, пока мы не уберёмся с их земель…

Будь хорошей девочкой.

О, эта дама была прекрасна. И её муж тоже. Они привезли меня в чудесный дом – большой и красивый. Именно такой, какой они и обещали.

Через полгода я похоронила их в саду.


## Рыцарь / Захватчик

> Рыцарь борется с несправедливостью посредством силы. Вооружённый состраданием, он защищает невинных от потенциальных захватчиков. Путь рыцаря временами может быть прекрасен, но рыцарь слишком легко поддаётся гневу, или проявляет слепую верность, или же его охватывает жажда мести. Путь рыцаря – это не путь аргоси.

### Глава 1. Могилы

– Юная госпожа, вы испачкаете платье, – предупредил сквайр Веспан.

Его грудь и ключица были обожжены и перевязаны кое-как, но в голосе слышались сварливые нотки, которые всегда предшествовали нотации. Я продолжала копать, радуясь дождю, промочившему одежду насквозь, до самой кожи.

Сквайр Веспан попытался забрать у меня лопату, но я покачала головой, и он отступил.

Раньше сквайры – или, иначе, оруженосцы – были спутниками рыцарей. Так называли особую разновидность воинов из-за моря. Именно слово «рыцарь» лорд Джервас неуклюже перевел на дароменский как «воин чести».

Прежде он был именно таким рыцарем. По крайней мере, именно это сказала Розарита (которая, очевидно, тоже была рыцарем), когда я спросила, почему они так отличаются от прочих дворян в городе.

– Мы не дароменцы, – проворчал Джервас. – Их нельзя даже причислить к знати. Подкинь несколько монет тут и там, и эти пройдохи-магистраты назовут тебя хоть королём, если цена будет подходящей.

– Не сбивай девочку с толку, – предупредила Розарита (ни в коем случае не леди Розарита, потому что: «Если не хочешь называть меня мамой, то хотя бы зови по имени).

С этими словами она игриво шлёпнула мужа по животу.

– В школе наш учитель хороших манер говорит, что достойные дамы должны быть скромными и тихими и не ввязываться в варварские драки, – сообщила я ей.

Я проучилась в школе совсем недолго, и мне казалось важным доказать своим опекунам (поскольку если я не готова называть их родителями, то должна называть опекунами), что их деньги тратятся не зря. Особенно учитывая, сколько раз мастеру Финусу пришлось повторять мне этот конкретный урок. Ибо я была, как он не уставал мне твердить, очень плохой девочкой и негодной ученицей.

Впрочем, моя демонстрация знания хороших манер не произвела на Розариту особенного впечатления.

– А как зовут твоего учителя? – небрежно спросила она. К тому времени даже я узнавала этот тон в её голосе.

– Розарита… – проговорил Джервас. – Это ведь была твоя идея…

Его жена подняла руку, взяла мою и поцеловала, словно я была хозяйкой в доме, а она – простой служанкой.

– Конечно, малышка, твой учитель совершенно прав. Хотя думаю, он имел в виду, что настоящие лорды и леди должны быть добрыми и терпимыми и вступать в бой только в крайнем случае.

Мастер Финус имел в виду совершенно другое. Но я не дурочка. Я понимала, что Розарита велит мне вести себя в школе вот так, а в остальное время – по-другому. Дети медеков рано усваивают этот урок, потому что нам нигде не удаётся остаться надолго. Мы уходим, едва найдя новое место, где можно спрятаться.

– В тебе есть мудрость, – сказала тогда Розарита. Её улыбка была тёплой, как свежеиспечённый хлеб. – Ты слушаешь. Наблюдаешь. Узнаёшь, как устроен окружающий мир. Это редкий и ценный навык, милая.

Её глаза сверкнули, когда она искоса взглянула на Джерваса.

– Некоторым людям только предстоит им овладеть, – хмыкнул тот.

Он часто ворчал, хотя отнюдь не был стариком. Думаю, лорд Джервас был просто стар сердцем.

– Думаю, Розарита взбеленилась, потому что…

Честно говоря, не знаю, что такое «взбелениться», но, видимо, это означает нечто вроде «энергично участвовать в варварских драках, которых порядочные дамы избегают».

– …Взбеленилась, потому что наставник, обучающий хорошим манерам, учит тебя тем же вещам, которые пришлось затвердить и ей в твоём возрасте. Что же касается мудрости…

Лорд Джервас делал так постоянно. Он начинал с одной темы, а потом перескакивал на другую, ничем это не обозначив, кроме «что же касается…». Перескок всегда сопровождался широким взмахом руки и повышением голоса.

– …Что касается мудрости. Если мы искали именно её, значит, приплыли не туда! Это континент варваров. Невзирая на все чудеса и хитрости гитабрийцев, на все заклинания джен-теп, эти люди подобны детям, которым вручили слишком острые лезвия и слишком мало инструкций. Сильные государства ведут войны со слабыми, а те нападают на ещё более слабых. Маги… маги, у которых никогда не было собственного дома, обращают свои распрекрасные заклинания против беженцев и невинных людей!

Розарита тяжело вздохнула. Казалось, она вот-вот раскричится. Но вообще-то она так и сделала, потому что – пусть даже это было трудно заметить – подобные вздохи заставляли Джерваса отступиться, застенчиво улыбнуться и замолчать. У них было много таких маленьких сигналов: улыбка, чтобы сказать, что любят друг друга; едва заметный кивок, означавший, что они договорились о чём-то важном. Чем меньше кивок – тем серьёзнее решение. Подмигивания. Жесты. Иногда Джервас издавал звук, похожий на кудахтанье. У них словно был свой тайный язык, понятный только им двоим.

Однажды я спросила об этом сквайра Веспана. Он-то и рассказал мне про секретный язык. Объяснил, что такой есть у всех влюблённых и, даже если они сперва его не понимали, нет большей радости, чем потратить жизнь на его совместное изучение.

Сквайр Веспан – как однажды сообщил мне лорд Джервас под большим секретом – был немного романтичен.

На самом деле следует вернуться к Веспану. Хотя бы упомянуть, что большую часть времени, которое я провела в этом доме, я считала, что его имя – Сквайр. Но, как уже было сказано, оказывается, сквайр – это название человека, которому рыцарь доверяет более всех на свете. Городские аристократы, иногда приходившие к дому, чтобы посмотреть на лорда Джерваса (чаще всего сверху вниз), называли Веспана «дворецким». Не думаю, что Веспан это оценил. Формально он являлся оруженосцем Розариты – из их страны за морем, где она была известна как «сэр Розарита». Очень забавно, поскольку в дароменском языке слово, эквивалентное «сэру», используется только при обращении к мужчине.

– Рыцарь есть рыцарь. Иными словами: рыцарь, – объяснил Джервас.

Ему нравилось повторять что-нибудь по три раза. Правда, иногда он ограничивался двумя и наблюдал, как я разочарованно смотрю на него, ожидая третьего. А затем, ухмыльнувшись, предлагал произнести слово вместе.

– А я могу стать рыцарем? – спросила я.

Лорд Джервас готовил обед. Иногда он это делал – просто чтобы доказать, что может. Он достал из ящика длинный деревянный половник и взмахнул им, будто двуручным мечом. Я решила, что Джервас хочет поиграть в поединок, но он строго посмотрел на меня, и я застыла.

– Вытяни руки вперёд, – скомандовал он.

Я повиновалась.

Чашкой половника он поочерёдно прикоснулся к моим ладоням, а потом ко лбу. Если б это был настоящий меч, он бы меня поранил.

– Вот так, – сказал наконец лорд Джервас.

– Что? – спросила я.

– Теперь ты рыцарь, – ответил он и снова принялся помешивать суп.

– Но не настоящий же.

– О, самый настоящий.

Он слегка повернул голову – едва ли на дюйм, но этого хватило, чтобы я поняла. Такой сигнал означал, что я должна внимательно выслушать его слова, но никому и никогда не повторять их.

– Никто не может сделать тебя рыцарем. Ты даже не можешь им стать. Рыцарь появляется лишь на краткий миг, когда ты делаешь что-нибудь смелое и доброе, невозможное и изысканное одновременно. Тогда рыцарь и приходит в мир. А потом так же, как появился, исчезает, и остаёмся только мы – глупые, неповоротливые и неуклюжие.

Затем лорд Джервас сделал нечто очень характерное для него. Шевельнул челюстью, словно жевал собственный язык, посмотрел на меня умильным взглядом и сказал:

– Конечно, ты будешь настоящим рыцарем, моя девочка.

Никогда раньше и никогда впредь я не встречала человека столь же добросердечного, каким был лорд Джервас. К тому же он оказался прав: вскоре после этих его слов я действительно стала рыцарем. Правда, всего на миг – и совсем не так, как ему хотелось бы.

### Глава 2. Рыцарь

– Юная госпожа, ваше платье… – повторил сквайр Веспан.

Я вернулась мыслями в сад, снова ощутив, как бушует непогода. Плечи и руки отзывались болью, когда я втыкала лопату в грязь, вынимая и отбрасывая мокрые комья земли. Не думаю, что Веспана так уж сильно волновало платье – оно всё равно было испорчено тем же огненным заклинанием, которое обожгло ему грудь и сломало ребра.

– Дождь смоет грязь, – сказала я и снова принялась копать могилы для лорда Джерваса и леди Розариты.

Нет, неверно. Для сэра Джерваса и сэра Розариты. Они погибли как рыцари. Подлинные рыцари.

И дождь ничего не смоет – в этом я тоже ошиблась. Грязь саму по себе не трудно счистить, но, когда она смешана с кровью, потом и копотью от сгоревшей плоти, пятна уже не вывести. Может, это и не нужно…

Я отложила лопату и затащила завёрнутые в ткань останки сэра Розариты в могилу. Очень устали руки. Устали задолго до того, как я начала копать, и задолго до того, как мне пришлось выволакивать тела Джерваса и Розариты из развалин дома и везти их на старой садовой тачке.

Веспан хотел помочь, несмотря на свои раны, но я была намерена сделать всё сама. Я настаивала на этом из-за слов мага-ищейки, которые он произнёс, удирая и держась за живот. Сэр Розарита ловко разломила свой клинок, так что половина его осталась в кишках ищейки, и тот не мог залечить рану. За это маг убил её.

Хотя вообще-то, думаю, он убил её по другой причине.

– Они умерли из-за тебя, – прохрипел ищейка, кашляя кровью, которая брызнула мне в лицо.

Его длинные изящные пальцы стискивали моё горло; он душил меня, потому что боль от раны не давала ему сконцентрироваться и сотворить заклинание.

– Всё, к чему ты прикасаешься, всё, что ты любишь, превратится в прах, медекская стерва.

Стерва – плохое слово. За него лорд Джервас врезал бы по зубам.

«Недостоин клинка», – сказал бы он.

Ну а я? Меня это слово не очень-то задело, потому как в тот момент мой язык вывалился изо рта и я не могла дышать. Потом мы услышали щелчок. Глаза ищейки расширились, он выпустил меня и вскрикнул. Из его левого плеча торчал арбалетный болт.

Я втянула побольше воздуха. В горле хрипело и булькало, и я вспомнила добрую старуху, затолкавшую меня в пещеру возле приграничного городка в Семи Песках.

«А теперь будь хорошей девочкой».

Я видела характерное мерцание магии, окутывающее предплечья ищейки. У джен-теп есть шесть разных форм магии. Я не помню все названия, но знаю, что две худшие – железо и огонь. Это объясняло серое и алое свечение, исходившее от его татуировок. Я пнула его изо всех сил – в то место, куда, по словам мастера Финуса, ни одна порядочная леди не должна никого пинать.

Я услышала, как позади нас сквайр Веспан, ещё наполовину похороненный под развалинами дома, взводит арбалет для следующего выстрела. Болт засел в левом плече ищейки, и его рука безвольно повисла; в животе торчал обломок шпаги сэра Розариты. Маг быстро оценил ситуацию и решил не рисковать. Ему явно не хотелось снова стать мишенью для сквайра Веспана.

– Пусть их трупы лежат в развалинах, – сказал он мне перед тем, как пуститься в бега. – Пусть гниют непогребённые. Пусть валяются, пока соседи не сожгут эти руины дотла. Пусть ваш дом станет надгробием для всех, кто захочет укрыть отродье демонов-медеков.

С каждым словом, с каждым новым проклятием ищейка, казалось, ждал, что я заору на него, прокляну в ответ или, может, взмолюсь о милости. Но я ничего подобного не сделала: кашель не давал мне говорить. А вдобавок, если б проклятия или мольбы приносили хоть какую-то пользу, он никогда не нашёл бы нас.

Даже ринувшись бежать, маг остановился на мгновение и глянул мне в глаза, словно мы участвовали в каком-то состязании, проверяя, чья ненависть сильнее. Настолько сильнее, что способна остановить сердце противника.

Мы оба проиграли.

От дождя мои ладони стали слишком скользкими; лопата с комом земли вылетела из рук и ударилась о кованую ограду сада. Сквайр Веспан пошёл за ней, но я остановила его.

– Не трогай её, – велела я. – Не трогай могилы.

Он обернулся. Горе и отчаяние пересилили даже боль от ран.

– И меня не трогай, – сказала я.

«Всё, к чему ты прикасаешься, всё, что ты любишь, превратится в прах».

Я не дурочка. Я знала, что проклятие ищейки – не настоящее заклинание. Просто трепотня. Но почему-то меня всё равно тошнило. Может, тут была ещё какая-то магия?..

– Нам надо поскорее уйти отсюда, – настаивал сквайр Веспан. – Призраки лорда и леди будут преследовать меня всю жизнь, если я позволю вам простудиться.

– Я не пойду внутрь, – ответила я. Взяла лопату и вернулась к делу.

– Вы не можете оставаться в саду всю ночь, юная госпожа.

– Я и не собираюсь.

Сквайр Веспан был хорошим человеком, но порой немного твердолобым. Или, может, он прекрасно меня понял, и мы спорили совершенно о другом. Здешние люди иногда так поступали – говорили одно, имея в виду нечто совершенно иное.

– Вам одиннадцать лет, – сказал Веспан.

– Двенадцать, – поправила я, хотя и не знала наверняка.

– Одиннадцать, двенадцать – мне всё равно! – крикнул он.

Веспан никогда не кричал. Ни на кого. Его голос тут же смягчился. Он умоляюще сказал:

– Что я буду за человек, если позволю вам бродить по миру одной, когда на вас охотятся маги?

– Думаю, ты будешь тем, кто держит слово своего лорда.

Когда я впервые попыталась сбежать, Джервас и Розарита выследили меня в нескольких милях от города. Снова оказавшись дома, я спросила, пленница ли я.

Они сказали: нет. Я их подопечная.

– В чём разница? – спросила я.

Следующие несколько часов они пытались объяснить мне разницу, а я задавала новые вопросы. В конце концов, думаю, они запутались не меньше моего. Но у Розариты были очень ясные представления о чести (ещё одно слово, которое я не до конца понимала), поэтому в конце концов она взяла меня за плечи и сказала следующее:

– Иногда маленькие мальчики и девочки убегают из дома. Они делают это, потому что злы, расстроены или напуганы, но не знают, как объяснить свои чувства людям, которые их любят. И задача таких людей – вернуть детей домой. Потому что эти мальчики и девочки на самом деле не хотят убегать. Они хотят, чтобы кто-то проявил заботу, пришёл и отыскал их.

Да, с этим оказалось трудно смириться – ведь леди Розарита была абсолютно права. Я сбежала, потому что Джервас рассердился на меня из-за драки с соседским мальчиком. Тот играл с друзьями, изображая великого боевого мага джен-теп. Пацаны нарядились в дурацкие костюмы, сделанные из шёлковых платьев, стянутых из материнских гардеробов. Каждый придумывал сложные нелепые заклинания, а потом смеялся. Мальчишка по имени Фантус спросил, не хочу ли я поиграть с ними.

– Но ты будешь медеком, – предупредил он. – Новички всегда изображают медеков.

Никто в городе не знал, кто я такая на самом деле. Джервас и Розарита очень строго за этим следили, хотя и уверяли, что джен-теп не осмелятся сюда явиться.

– Ладно, – сказала я Фантусу. – Что надо делать?

Он протянул лакированную маску, которая была мне велика, и куклу, похожую на младенца.

– Надень маску и сделай вид, что вызываешь демона, мучая ребёнка.

– Зачем?

Фантус и другие мальчишки уставились на меня.

– Затем, что так делают медеки, дурында.

Вы, я думаю, догадываетесь, что произошло вслед за этим.

Джервас разозлился на меня, потому что «честь» нельзя отнять обычными словами и потому что я продолжала пинать Фантуса, даже когда он упал. Я пыталась объяснить: надо было убедиться, что он больше не встанет. Но, похоже, это был не рыцарский подход к делу.

Той же ночью я сбежала, и леди Розарита отправилась на поиски. Для богатой дамы вроде неё она была очень хорошим следопытом.

– Ты не пленница, – сказала Розарита, когда меня привезли домой. – И мы не твои родители, как бы нам этого ни хотелось. Но нам нужно знать, убегаешь ли ты потому, что злишься на нас, или потому, что приняла твёрдое решение. Такое решение меняет всю жизнь, и редко к лучшему. Но его, клянусь честью, мы должны уважать.

Честь казалась сложной и неудобной штукой. Мне было странно слышать, как двое взрослых говорят о необходимости уважать мнение одиннадцатилетнего ребёнка. Но, видать, там, откуда они приехали, были иные традиции касательно подобных вещей.

Джервас чуть не плакал – иногда с ним такое случалось. Он схватил меня на руки, словно я была совсем малышкой, и прижал к груди.

– Мы всегда будем искать тебя, моё милое дитя, моё невероятное дитя. Каждый раз. Не важно, насколько далеко и как быстро ты уйдёшь. Мы будем тебя искать… если только сначала ты не произнесёшь слова, которые я надеюсь никогда не услышать, покуда жив.

Думаю, его желание исполнилось.

Я воткнула лопату в землю, чтобы она стояла и не падала, и обернулась к сквайру Веспану.

– Без гнева, без страха, без сомнения, без слёз, теперь я желаю покинуть это место навсегда и на всю свою жизнь.

Веспан долго смотрел на меня, а дождь лил всё сильнее и сильнее. Я слышала, как шипит пламя, ещё не до конца погасшее с восточной стороны здания. Казалось, Веспан пытается решить, что ему делать дальше. Хотя вряд ли. Думаю, он просто хотел дать мне понять, что с радостью бы отдал за меня жизнь, если б только я ему позволила.

– Я пойду и соберу вашу сумку, – наконец сказал он.

Я покачала головой.

– Только одежду. Ту, что была на мне, когда я сюда приехала.

– Но это лохмотья! Как же вы…

– Ничего подобного! – крикнула я.

Я тоже редко кричала. И никогда – на Веспана.

– Мне не нужно ничего такого, что сможет отследить наёмный маг, ищейка и им подобные.

В конце концов Веспан сделал как я просила. Когда я выходила через расплавленные развалины парадных ворот, он сказал:

– Какое-то время этот мерзавец не сможет использовать магию. Ему нужно найти место, чтобы затаиться и вылечить раны. Держитесь подальше от городов. Джен-теп не любят тяготы дальних дорог. Прячьтесь, ведите себя тихо – и будете в безопасности.

Я серьёзно кивнула, делая вид, что внимательно прислушиваюсь к его словам, потому что Веспан мне нравился. Хотя его совет был столь же ценен, как если б он сказал: «Будьте хорошей девочкой».

Я перестала быть хорошей девочкой. Вообще-то, несмотря на то что я сказала Веспану, я кое-что взяла из дома. Обломок шпаги, вторая половина которой осталась в животе ищейки. Этот обломок был примерно два фута в длину, достаточно лёгким для меня и острым как бритва.

Видите ли, есть лишь один способ защититься от мага. Убить его, прежде чем он убьёт вас.

### Глава 3. Охотница

Всю ночь я шла по пустым улицам – на полусогнутых ногах, опустив голову и почти не поднимая взгляда. Должно быть, я выглядела как дикое животное, покрытое лохмотьями ткани вместо меха. Может, шакал или гиена. Падальщик, выслеживающий хищника в десять раз крупнее его самого. Двенадцатилетняя девчонка, охотящаяся на боевого мага.

Впрочем, мало кто меня заметил. Это был приличный город, где цивилизованные люди проводили ночи в запертых помещениях, а не шлялись по улицам, как бродяги. Те немногие, чьи пути пересеклись с моим, отходили в сторону и пялились на меня издали. А я шла, глядя в землю в поисках следующей капли крови, и останавливалась лишь затем, чтобы принюхаться, точно крыса.

Заклинания оставляют в воздухе всевозможные запахи. Тонкие, как и любая магия, но заметные, если вы знаете, что искать.

Большинство людей редко сталкиваются с магией джен-теп. Наблюдая такое чудесное зрелище и слыша такие невероятные звуки (не говоря уж о том, что в процессе, вероятно, кто-нибудь умрёт), они едва ли обратят внимание на лёгкий запах подгоревшей корицы или горячего песка пустыни, тревожимого жарким ветром. Сами джен-теп настолько привыкли к магии, что даже не замечают ароматов, которые она оставляет на себе. Но я их замечаю.

Временами я проходила целые кварталы, не видя следов крови на мостовой, но останавливалась и поднимала подбородок, глубоко вдыхая, пока не улавливала запах клубники и мяты – и тогда понимала, что моя жертва была здесь. Магия крови – один из шести источников силы джен-теп – оставляет в воздухе именно такой аромат.

Каждый раз, когда маг-ищейка, кажется, его звали Фериус… Хотя нет, стоп. Этого не может быть.

Думаю, надо упомянуть, что к этому моменту жизни у меня было не в порядке с головой. Уже какое-то время мы с ней не дружили. Похоже, с того дня, когда я наблюдала, как переливчатые золотые щупальца, тянущиеся из пальцев огненного мага джен-теп, разрывают моих родителей на куски.

Розарита говорила, что если мы переживаем нечто глобальное – настолько большое, что просто не готовы держать всё это в голове, – наш разум иногда разбивает его на мелкие кусочки, показывая только одну часть зараз. И так до того дня, когда мы будем готовы воспринять весь опыт, не переживая его заново.

– Но я всё помню, – возражала я ей. – Я могу пересказать тебе каждую минуту с того момента, как отец взмыл в воздух. Я подумала, что он летит, но потом он закричал, одна рука оторвалась, и…

– Воспоминание – не то же самое, что понимание, – сказала Розарита, обнимая меня, хотя я совершенно не расстроилась.

Она уткнулась носом в мои рыжие кудри.

– Однажды, когда ты настолько переполнишься любовью, что внутри останется место лишь для небольшой боли, ты увидишь картину целиком, моя храбрая девочка. И будешь много плакать, но поймёшь, что каждая слезинка делает тебя сильнее.

Розарита продолжала обнимать меня, и я похлопала её по спине. Иногда от этого ей становилось легче.

Простите. Мне не стоит рассказывать все эти мелкие подробности. Ни одна из них уже не имеет значения. Но я думаю, важно помнить, что в моей жизни был момент, когда я почти – почти! – сумела увидеть будущее, и оно было ярким и наполненным любовью. Оно так сильно отличалось о того, что поджидало меня в темноте…

В любом случае, Розарита, видимо, была права, потому что, когда её и Джерваса не стало, я начала путаться в событиях и терять счёт времени. Я не помнила, что и когда случилось и в каком порядке. Иногда я забывала имена людей.

Мет-астис! Вот как его звали. И он был не просто какой-то ищейкой, а самым настоящим лорд-магом.

– Мет-астис из Дома Мет, – сказал он мне.

Джен-теп обожают произносить названия своих Домов, даже несмотря на то, что они и так ясны из их имён.

Ладно, о чем бишь я? Да, так вот. Магия крови. Время от времени Мет-астис останавливался в каком-нибудь тёмном углу, чтобы наложить заклятие крови и не дать своим внутренностям развалиться – чему способствовал шестидюймовый обломок шпаги Розариты, застрявший у него в кишках. И всякий раз он оставлял после себя запах мяты и клубники.

Ну вот. Суть в том, что он был не так уж хорош в исцеляющих заклинаниях, поскольку оставлял капли крови почти в каждом квартале. Потому-то двенадцатилетняя девочка без специальных навыков сумела его выследить. Из одной части города в другую, а потом через западные ворота – к докам на реке. Сюда огромные баржи из Гитабрии привозили экзотические фрукты и редкие виды древесины, а иногда и увлекательные механические приспособления, которые Джервас вертел в руках на рынке, хмыкая при виде цен, а потом говорил Розарите:

– Эти гитабрийцы совсем уже…

Нет. Никаких больше рассказов о Джервасе и Розарите. Я должна сосредоточиться. Проблемой стали фрукты на баржах. К ним надо приплюсовать вонь гнилой речной воды, запах чернохвоста, крабов и прочего улова, который привозили на маленьких рыбачьих лодках. В общем, я больше не могла отслеживать магию Мет-астиса.

Я чувствовала себя ужасно глупо, стоя в тени. Лишь теперь я осознала, что на улице холодно и я замёрзла. Я слишком привыкла спать в красивом тёплом доме, вкусно есть и носить красивую одежду. И вот, я стояла и смотрела на реку, а мимо проходили портовые рабочие и рыбаки, одаривая меня сальными взглядами и бормоча мерзкие слова. Мне казалось, что я наконец-то очнулась ото сна. Неужели я в самом деле провела несколько месяцев с сэром Джервасом и сэром Розаритой? Неужто эти милые люди из заморской страны действительно спасли меня в пещере и привели в свой дом?

Я глянула на лохмотья, в которые была одета. Зачем бы их хранили столько времени? Может, я просто лежала в той пещере среди мертвецов, час за часом и день за днём, ожидая, когда боевой отряд джен-теп уберётся восвояси? Может быть, я наконец-то выползла наружу, совсем одна, и начала ходить во сне – из города в город, из деревни в деревню, пока не очухалась на этом причале, возле речных барж. Вскоре я подкрадусь к одной из них и буду прятаться в уголке трюма, питаясь ворованной едой, пока баржа не пришвартуется где-нибудь в новом месте. А там я начну всё сначала… Что если Джервас и Розарита были просто лихорадочным сном, который сотворил мой мозг, дабы не рассыпаться на части? А ищейка Мет-астис – кошмаром, наконец-то разбудившим меня?

Я прижала кулаки к бокам, но правая рука ощущалась как-то иначе, чем левая. Опустив взгляд, я увидела, что держу сломанную тристианскую шпагу.

Кто-нибудь может счесть шпагу несерьёзным оружием, и очень зря, потому что на самом деле в дуэлях она опаснее всего. Шпаги тонкие и лёгкие, и двигаться с ними можно намного быстрее, чем с любым мечом. Двуручный меч вроде того, что был у Джерваса, хорош в бою с солдатами, поскольку может разрубить стальные доспехи и раздробить звенья кольчуги. Обычный длинный меч немного меньше и более универсален, но всё же тяжелее, чем, скажем, рапира. Рапира – колющее оружие и намного эффективнее в официальных дуэлях, где противникам не разрешается надевать доспехи. Но шпага ещё легче, быстрее и острее. Она мгновенно разлетится на куски, ударившись о стальные латы, но с лёгкостью пробьёт дуэльный нагрудник. Или мантию мага.

Оплетённая проволокой рукоять казалась твёрдой и настоящей в моей ладони – более реальной, чем холодный воздух или запах фруктов и рыбы. Реальнее, чем портовые рабочие и рыбаки. Откуда у меня оружие? И как я узнала, что шпага лучше всего подходит для дуэлей? Кто-то должен был мне это рассказать…

Сэр Розарита и сэр Джервас существовали на самом деле. Шесть месяцев назад они спасли мне жизнь, а прошлой ночью умерли, защищая меня от лорд-мага джен-теп по имени Мет-астис из Дома Мет. Я выследила его до этих доков, а теперь намеревалась разыскать. И разыщу, потому что корабли не уплывают до рассвета и потому что джен-теп сторонятся и презирают всех, кто не похож на них. Мет-астис не рискнёт просить здесь помощи. Он где-то прячется, вновь и вновь пытаясь наложить своё жалкое заклятие крови, а утром купит себе место на речном судне.

К северу от доков вздымались холмы, и там были пещеры. Розарита любила исследовать их в поисках кусочков глиняной посуды и металла из древних дароменских поселений, некогда основанных в этих местах. Однажды она взяла меня с собой, но я начала плакать, и ей пришлось признать, что ползание по тёмным туннелям, вероятно, не лучшее развлечение для меня. Но раненый маг? Ему нужны только время и тишина, чтобы восстановить силы и концентрацию, вытащить из живота кусок шпаги и не сдохнуть в процессе. Джен-теп считает всех, кто отличается от него, варварами, не достойными доверия… Он пошёл бы именно в те пещеры. Заполз туда и прятался, надеясь, что его никто не найдёт.

Очень забавно, если вдуматься.

### Глава 4. Пещера

В двухстах футах от входа в пещеру я нашла Мет-астиса.

Поначалу идти было тяжело. Туннели оказались узкими и тёмными, хоть глаз коли. Но любой медек знает, каково это – прятаться, скрываться в тени, вообще ничего не видя и воображая тысячи поджидающих его опасностей.

Теперь прятался Мет-астис, а я была монстром, который его преследовал. Чем дальше я углублялась в извилистые коридоры, тем сильнее становился запах мяты и клубники. Это немного беспокоило, поскольку означало более сильную магию крови. Может, он исцелился и теперь ждёт меня, надеясь закончить то, что не удалось сделать в доме?.. Но потом я уловила кое-что ещё, смешанное с клубникой и мятой: запах, для которого я не знала названия, но который был мне очень хорошо знаком. Зловоние тела человека, боящегося за свою жизнь.

Я поняла, что нашла мага, когда увидела слабый свет, мерцающий за поворотом коридора. Шар из светящегося стекла. Умный человек будет сидеть в темноте, если за ним охотятся.

Подходя, я услышала скрежещущий звук. Мет-астис пытается удрать от меня?

Я удивилась тому, насколько хорошо была обустроена его маленькая пещера. Два больших дорожных сундука с латунными кольцами, столик, стул и даже узкая койка в углу. Скрежет, который я услышала, производили её деревянные ножки. Они царапали по каменному полу, когда маг пытался двигаться вместе с койкой всё дальше и дальше в темноту.

В другом конце пещерки я увидела глиняные кувшины, несколько больших головок сыра и множество других деликатесов, от которых у меня текли слюнки, несмотря даже на запахи мяты, клубники и страха Мет-астиса. Сколько времени он ошивался возле города? Неужто он проделал весь этот путь от земель джен-теп и устроил себе логово, чтобы день за днём разыскивать меня?..

– Ты, – сказал он. Словно наложил заклятие шёлка, чтобы прочитать мои мысли и ответить на невысказанный вопрос.

– Я, – ответила я.

Глупо. Нужно было сочинить речь. Или, например, выучить стихотворение. Или ещё что-нибудь в таком роде. Слова, которые вы произносите в подобные моменты, должны быть значимыми. Важными. Вроде тех, какие изрекал сэр Джервас, когда был благодушен и доволен собой. Но мне ничего не приходило в голову. Мет-астис не вызывал у меня никаких чувств. Он просто съёжился на своей койке – невзрачный человечек без рубашки, с бинтами на животе, там, где остался кусок клинка сэра Розариты. По лбу струился пот, и это успокоило меня. Он слишком возбуждён из-за своих ран, чтобы использовать заклинания. Мет-астис часто моргал, и у него дрожали губы. Когда он поднял руку – что ввергло бы меня в панику несколько часов назад, – я едва вздрогнула. Он был беспомощен и напуган. И испугался ещё больше, увидев у меня обломок шпаги.

– Я Мет-астис из Дома Мет, – прохрипел он.

– Ты это уже говорил, – напомнила я ему.

Но он продолжал. Может, не слышал меня из-за лихорадки?..

– Невозможно! Меня не убьёт жалкий и грязный медекский ребёнок!

Кажется, он тоже не заготовил подходящую речь на подобный случай. Я ухмыльнулась, и Мет-астис это заметил.

– Ты насмехаешься над лорд-магом?

Я оглядела его пещеру в поисках зеркала. Мне хотелось, чтобы он увидел, как глупо выглядит со своими напыщенными речами и ничтожным видом. В тот миг я была уверена: нет зрелища более жалкого, чем могущественный человек, у которого отняли силу. Но ещё я чувствовала, что лорд Джервас стоит рядом, прямо позади меня, положив свою большую ладонь мне на плечо.

«Нет чести в том, чтобы убить поверженного врага».

Я стряхнула его воображаемую руку – и призрачную руку сэра Розариты тоже.

В каком-то смысле я стояла на пороге. Пока что я была ребёнком – перепуганным, но невинным. Перешагнув порог, я сделаюсь убийцей – и останусь им на всю жизнь.

Мне очень хотелось перешагнуть этот порог.

Я сделала три больших шага, чуть согнув колени, – как мне показывала Розарита. Так движется фехтовальщик, чтобы преодолеть дистанцию, не потеряв равновесия. Подойдя, я встала рядом с Мет-астисом. Он съёжился.

Он съёжился передо мной.

– Не бойся, – сказала я, поднимая шпагу над головой.

Сломанное лезвие было нацелено на бинты. Под ними другой кусок того же клинка уже проделал большую часть работы, пока я оставалась просто девчонкой-медеком.

– Я рыцарь.

Тут мне в голову пришла странная мысль. Если Мет-астиса настолько сильно лихорадит от ран, как он умудрился сделать такую хорошую перевязку? Для этого нужен был кто-то другой…

Внезапно в пещере стало темнее. Я увидела улыбку на губах Мет-астиса и облегчение в его глазах. Послышался шелест заклинания, и я уловила запахи хвои и корицы. Магия дыхания и огня.

Завитки золотого и серебряного света скользнули по моим запястьям, потом коснулись лодыжек. И вдруг меня швырнуло на пол… вот только это был не пол, потому что мир перевернулся. Меня прижало к потолку – так сильно, что стиснуло рёбра и я едва могла вздохнуть. Шпага вывалилась из руки, со стуком упав на пол пещеры.

Потолок был не очень высоким, поэтому, когда второй маг встал подо мной и поднял голову, чтобы посмотреть мне в глаза, наши лица оказались совсем близко. Словно он пришёл поцеловать меня.

Глупо, но первое, что пришло мне в голову: он похож на настоящего рыцаря. Чёрные, недавно остриженные волосы. Небольшая щетина на гладком лице с правильными чертами. Он выглядел старше, чем был. Глаза пронзительно-синего цвета, с зелёными крапинками… Однажды увидев их, никогда не забудешь. Я уж точно не забыла.

Тёмный Сокол.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут заговорил Мет-астис. Маг неловко поднялся с койки.

– Спасибо, дитя моё. Ты избавил меня от необходимости провести ещё одну ночь в этом миленьком городке с его вежливыми людишками. Не пришлось ждать исцеления, чтобы вернуться за тобой.

Мальчик… мужчина, точнее. Не стоит называть мальчиком того, кто собирается тебя убить. Так или иначе, он спросил:

– Что прикажете сделать с ней, лорд-маг?

Мет-астис нетвёрдой походкой подошёл к одному из своих сундуков. То ли сундук, то ли сам маг… в общем, что-то заскрипело, когда он поднял крышку. Покопавшись внутри, Мет-астис вышел на середину пещеры и встал подо мной. В руке он держал кожаную коробку с латунными петлями, похожую на миниатюрную копию его дорожного сундука. Маг открыл крышку, и я увидела крошечные глиняные сосуды, все разного цвета, с причудливыми символами, вырезанными на пробках. Там же лежал набор металлических инструментов, блестевших даже в тусклом свете пещеры.

– Привяжи её к столу, – сказал Мет-астис.

Он протянул руку и сжал пальцами мою челюсть.

– Давай-ка покажем миру, что происходит с грязными щенками медеков, которые воображают, будто из них вырастут рыцари.

### Глава 5. Честь

Мет-астису потребовалось три дня, чтобы доказать свою правоту: грязные маленькие медекские дети не могут стать рыцарями. Рыцарь должен быть благородным, храбрым и милосердным. Я же пыталась ударить поверженного противника в живот. Не в грудь – это было бы сравнительно безболезненно, – а в живот, чтобы посмотреть, как он медленно умирает в муках. Очевидно, весьма бесчестный поступок.

– Она снова очнулась, учитель, – сказал Сокол.

Я привыкла мысленно называть его просто «Сокол» – потому что так обращался к нему Мет-астис и потому что так он более походил на животное-талисман мага, а не на человека.

– Угу, – вот и всё, что ответил Мет-астис.

Я слышала, как он что-то царапает в своей переплетённой в кожу тетради. Он часто делал заметки, пока Сокол выполнял всю грязную работу.

Мне не хотелось открывать глаза, не хотелось снова глядеть на этого парня. Невзирая на то что он делал со мной – с помощью металлических игл, горячих чернил и жутких заклятий, от которых меня тошнило, – всякий раз, когда я смотрела на него, я видела только задумчивость и неистребимое чувство долга. И честь, разумеется. Честь буквально отпечаталась у него на лице. Как такое возможно?

Если ты от рождения имеешь благородный характер, значит ли это, твоя челюсть твердеет, а глаза становятся решительными? Или же люди с волевой челюстью и решительным взглядом вырастают достойными, потому что этого от них ждут?

– Я снова погружу её в сон, – сказал Сокол.

Мет-астис захлопнул тетрадь.

– Ты тратишь силы на эти заклинания шёлка, когда вся твоя магия нужна нам для работы.

– Может быть, вы сами примените заклятия, учитель? Я боюсь, что мои навыки не…

– У тебя всё в порядке с навыками, – сказал Мет-астис так сердечно, что я не удержалась и открыла глаза.

Маг подошёл, встал рядом с Соколом и положил руку ему на плечо – точно так же, как делал Джервас, когда ему предстояло преподать мне трудный урок.

– Я ещё слишком слаб из-за ран, чтобы творить заклинания. Но ты всё делаешь правильно, мой мальчик. У тебя талант к такой работе.

В глазах Мет-астиса было столько гордости! А в глазах Сокола – такая надежда! Они вовсе не казались злыми. Я почувствовала, что снова начинаю плакать.

– Думаю, пора перейти к татуировке магии песка, – сказал Мет-астис. – Начни с третьего символа.

Я мельком увидела в руках Сокола длинный тонкий металлический инструмент. Он походил бы на вязальную спицу, если б вдоль него не протянулся узкий желобок, в который Сокол осторожно наливал вязкую блестящую жидкость. Я наблюдала, как она течёт вниз, пока Сокол не убрал «спицу» из моего поля зрения.

Он вдавил остриё мне в шею, и горячие металлические чернила коснулись кожи. В тот момент я навсегда отказалась от мысли быть благородной. Честь никогда не спасала от боли.

### Глава 6. Отвага

Я пыталась быть храброй, правда пыталась. Но они больше не позволяли мне спать, втыкая в шею длинные тонкие иглы. Временами я теряла сознание, но вскоре забвение отступало, и я приходила в себя – по-прежнему привязанная к столу. Все попытки освободиться были тщетны. Я слышала шипение металлических чернил, выжигающих пятна на моей коже, но не видела их и ничего не понимала.

Я поклялась себе, что больше не буду кричать и никогда не стану просить…

– Пожалуйста! – захныкала я, извиваясь в путах. Моё горло не могло выдавить более громких звуков, а в сердце не осталось решимости. – Пожалуйста, хватит!

– Учитель… – как всегда почтительно начал Сокол. – Нам было бы проще работать, если бы она спала.

Надо мной снова нависло лицо Мет-астиса. Его взлохмаченные седые волосы свисали, касаясь кончика моего носа. Теперь он выглядел более здоровым. Старым – в моих глазах, – но сильным. Сколько же времени я провела в этой пещере, привязанная к столу?..

Лорд-маг нахмурился, хотя, я думаю, это адресовалось скорее Соколу, чем мне.

– Ты понимаешь, что она сделала бы с тобой, если б могла? Ты хоть представляешь, что медеки творили с нашими людьми, когда брали их в плен?

– Я знаю, учитель, но…

– Что они делали с детьми, даже с младенцами! И не потому, что этого требовала война или жизненно важные исследования наподобие наших. Просто ради удовольствия. Им нравится причинять нам боль.

«Ты лжёшь!» – мысленно кричала я. Но всё, что вышло наружу, было:

– Пожалуйста…

– Ну вот, – сказал Мет-астис, взяв меня за руку и будто бы утешая. Его гладкие длинные пальцы обвились вокруг моего запястья.

Так делала леди Розарита, и теперь прикосновение его пальцев уничтожало воспоминания, забирая у меня даже это.

– Знаю, тебе тяжело, – пропел он таким нежным голосом, что сумел бы потягаться с лордом Джервасом. – Но мы здесь столь многому учимся! Если б ты только видела, какие прекрасные чернила мы на тебя тратим! Они… великолепны!

– Но, учитель, – сказал Сокол, нахмурив брови, – разве это не означает, что медеки обладают такими же способностями к магии, как и наш народ?

– Тьфу! – сплюнул Мет-астис. – Что такое способности? Лошадь имеет способность к бегу, но без всадника она не поймёт, куда направиться. Вот почему уздечка важнее седла.

Он провёл пальцем по моему горлу. Когда маг коснулся того места, где чернила въелись в кожу, я раскрыла рот, пытаясь закричать, но вышел только хрип. Я больше не могла даже озвучить свою боль.

– Нет… – задумчиво протянул Мет-астис. – Вот что мы тут наблюдаем. Формулы для нанесения татуировок, которые мы унаследовали от наших предков, не настолько совершенны, как мы привыкли думать.

Губы Сокола чуть приоткрылись; он словно услышал такое великое откровение, что слов оказалось недостаточно, и пришлось вдохнуть его.

– Это доказывает то, что вы всегда говорили, учитель. Кланы джен-теп слишком уж полагаются на свои знания, доставшиеся от предков. Мы должны искать новые пути и новые заклинания, если хотим обезопасить наш народ.

– Совершенно верно.

Мет-астис встретился со мной взглядом.

– Видишь ли, малышка-медек, дело не в ненависти к твоему племени, какой бы заслуженной эта ненависть ни была. Дело в любви. Любви к знаниям. Любви к нашему народу.

Он закатал рукав, чтобы показать татуировки, как будто я раньше никогда их не видела.

– Послушай, мой отважный рыцарёнок…

Мне стало противно. Теперь, когда я была в его власти, он использовал меня для какого-то мерзкого эксперимента. И смотрел не как на врага, а как на подопытное животное. И разговаривал так, словно почти любил меня.

– Источники сырой магии повсюду вокруг нас. Железо, огонь, дыхание, кровь, шёлк и песок. Но они похожи на туман над водой – везде и нигде. Несущественны. Чернила, сделанные из особой руды, настроенной на каждую из основных сил, позволяют тем, кто обладает талантом и волей, собрать этот туман, сконцентрировать его и выпустить в виде наших заклинаний.

Даже для меня это звучало упрощённо. Может, он думал, что я слишком глупа, чтобы понять настоящее объяснение? Но тут на ум пришёл любопытный вопрос. Я наверняка задалась бы им раньше, если б не была так напугана.

– Вы… Вы что, набиваете мне татуировки джен-теп?

Мет-астис задумчиво посмотрел на меня, словно я высказала очень интересное предположение, которое он и не рассматривал до сего момента. Потом захохотал – да так, что едва не сшиб со стола жаровню, нагревающую одну из крохотных плошек с металлическими чернилами. Сокол едва успел подхватить её – и охнул, когда капля (совсем крошечная капелька) попала ему на кожу руки.

– Ах, какая же ты глупышка, – сказал Мет-астис.

Он наконец выпустил моё запястье и похлопал меня по лбу.

– Нет, детка, это вовсе не татуировка мага. Скорее это… уздечка.

Когда Сокол снова коснулся иглой моей шеи, все попытки быть отважной кончились, и я заплакала.

– Пожалуйста, не надо! Я больше не буду, обещаю. Я буду хорошей девочкой.

Тёплая и мягкая рука Мет-астиса прижала мою голову к столу.

– Тише-тише, не надо плакать. Вообще-то рыцарь должен вести себя храбро.

### Глава 7. Свеча

Смерть означает прекращение боли. Она означает также конец ещё очень многих разных вещей, но если вы провели три дня привязанным к столу и вам в шею постоянно втыкались раскалённые иглы, то, как правило, вас занимает в основном боль.

В пещере мага и его ученика я то и дело молилась о смерти. И умоляла о ней. Временами, когда Мет-астис спал (а спал он часто – из-за своих ран), я пыталась спровоцировать Тёмного Сокола убить меня. Каждый раз, когда он кормил или поил меня, или вытирал стол там, куда я… ну, вы понимаете. Так или иначе, я рассказывала о жутких вещах, которые сделаю с ним, когда освобожусь. Это не сработало. Тогда я начала придумывать истории о страшных преступлениях, которые совершал мой народ в отношении его соплеменников.

– Тебе неинтересно, как мы убивали ваших младенцев? – спрашивала я. – Ты не хочешь отомстить за мёртвых?

Но он игнорировал вопросы и никогда со мной не разговаривал. Разве что иногда произносил нечто вроде:

– Это не твоя вина. Всё так, как и должно быть.

Впрочем, я почти уверена, что он разговаривал сам с собой.

Вновь и вновь я просила о пощаде, которая, как я понимала, могла означать только смерть. И вот однажды – на третий… а может, тринадцатый день – моё желание исполнилось.

Началось с того, что чьи-то пальцы раздвинули мне губы. Я резко очнулась, распахнув глаза, но увидела лишь размытые пятна на месте лиц двух людей, склонившихся надо мной.

Сокол заставил меня отрыть рот.

– Теперь держи её крепче, – велел Мет-астис.

Зрение немного прояснилось, и я увидела, что лорд-маг держит красную свечу толщиной с его руку. Пламя растопило алый воск, и, когда он достаточно нагрелся, маг поднёс свечу к моему рту.

– Нет! – пыталась крикнуть я, но Сокол стиснул зубы и разжал мои. Первая капля воска ударилась о язык. Внезапный ожог ужалил болью, но воск почти сразу остыл, и это было ещё хуже, потому что я ощутила, как он прилип к языку.

Мет-астис сильнее наклонил свечу, и капли превратились в струйку, заливающую мне горло. Рефлекс заставил меня проглотить плотный комок, но Сокол продолжал разводить мои челюсти, а Мет-астис – вливать в рот всё больше и больше расплавленного красного воска. Теряя сознание, я поняла, что все мои размышления о смерти были ошибочными. Смерть – не окончание боли. Это всего лишь начало новых страданий.

### Глава 8. Сострадание

Я очнулась от ощущения, что лежу спиной на мокрых листьях. Потом оно пропало. Прохладный воздух щекотал мне нос и голые ноги. Открыв глаза, я увидела над собой ветви с зелёными листьями, переплетённые так густо, что нельзя было понять, где заканчивается одно дерево и начинается другое.

Потом я услышала звук – лопата, втыкающаяся в землю. Я была так слаба, и у меня так болело горло, что я едва могла вдохнуть. Язык распух от горячего воска, но руки больше не были связаны. Повернув голову, чтобы выплюнуть воск, я увидела, как небольшая лопата методично выкапывает кучки земли и отбрасывает её. Темный Сокол, голый до пояса, остановился на мгновение и вытер пот со лба. Увидев, что я смотрю на него, он сказал:

– Учитель, она проснулась.

– Сотвори ещё одно заклятие шёлка, – откликнулся лорд-маг. И прибавил, словно бы себе под нос: – Мальчишка упрашивает меня усыпить её, когда в этом нет смысла, а потом не хочет делать это же, когда оно нужно.

Меня похоронят заживо!

– Пожалуйста! – сказала я Соколу. Мой голос немного окреп. – Пожалуйста, не убивай меня.

Пальцы Сокола дернулись, и с его губ сорвалось заклинание. Я заорала во весь голос.

– Да чёрт возьми! – выругался он, потому что заклинание рассеялось. – Учитель, я не могу толком сконцентрироваться.

Мет-астис вышел из пещеры, посмеиваясь.

– Вот теперь мы видим изъян в твоей тренировке, юный Сокол. Посвящённые джен-теп тратят так много времени на магию, что редко страдают от физической боли в теле. И когда эта незамысловатая боль наконец настигает их, они не могут направить волю, чтобы наложить даже простейшее заклинание.

– Моя татуировка шёлка самая слабая из всех, – сказал Сокол, словно оправдываясь. – И я колдовал уже целых три дня.

– Прости старику его причуды, мальчик, – сказал Мет-астис с хитрой ухмылкой, – но те из нас, для кого слабость становится ежедневным мучителем, поневоле получают удовольствие, время от времени находя её в молодых.

Сокол глянул на меня, едва ли не закатив глаза, словно я должна была посочувствовать ему. Во мне вспыхнул гнев. Я давно не ощущала ничего, кроме страха, и почти забыла, каково это – злиться. И как это приятно.

– Вы оба гады!

С силой, порождённой яростью, я перекатилась, встала на четвереньки и вскочила на ноги.

– Ты болтаешь об исследованиях, магии и защите будущего своего народа, но это всё ложь!

– Девочка… – начал Мет-астис, словно только что заметил мою истерику, – что тебя тревожит?

В глазах стояли слёзы, и всё вокруг казалось размытым, когда я оглядывала поляну в поисках палки, камня или хоть какого-нибудь оружия.

– Вы столько дней пытали меня ради так называемых экспериментов – и для чего? Чтобы похоронить заживо, когда всё закончится? – Я обернулась к Соколу. – У тебя не хватает смелости ударить меня ножом или задушить собственными руками? Трус!

Мет-астис рассмеялся. Глаза мага расширились, как будто мои слова несказанно удивили его.

– Учитель, – проговорил Сокол, постукивая по земле лопатой, – она думает, что мы копаем ей могилу.

Лорд-маг захохотал ещё громче. Ему пришлось ухватиться за живот, где прежде были повязки.

– Ох. Представляю, кем ты нас считаешь!

– Я считаю вас убийцами – вот кем! Ваши маги уничтожили мой клан! – я ткнула пальцем в сторону Сокола и увидела, как парень вздрогнул: – Он там был!

Мет-астис наконец-то перестал смеяться и серьёзно кивнул.

– Это была война, детка.

– Это была резня! Мы ничего вам не сделали!

Уголки губ мага опустились, а глаза сузились.

– Твои предки сделали нам очень много чего – как сделали бы и оставшиеся, будь у них такая возможность. – Он вздохнул. – М-да. Я выгляжу старым дурнем, препираясь с ребёнком.

Мет-астис кивнул Соколу. Тот нырнул в пещеру и вскоре вернулся, таща один из больших сундуков. Приподняв его, Сокол кинул сундук в могилу.

– Видишь? – сказал мне Мет-астис. – Мы просто избавляемся от вещей, которые нам уже не нужны. А потом отправимся домой. С тобой мы закончили, и нам больше нечего здесь делать. – Он снисходительно махнул мне рукой. – Давай, уходи. Вернись в город или иди куда хочешь. Мне всё равно.

– Но ты… ты убил сэра Джерваса и сэра Розариту! Ты пришёл убить меня. Хотел закончить то, что начали боевые маги!

Мет-астис покачал головой, по-видимому, досадуя на мою непонятливость.

– Я пришёл за тобой, да. Мне нужен был объект для опытов. Что касается тех двух тристианских варваров, я объяснил им, кто ты такая и какое преступление они совершают, укрывая тебя. Но они насмехались надо мной. – Он коснулся щеки. – Женщина меня ударила.

Рука мага вновь повисла вдоль тела.

– Что за мир, в котором люди верят, будто могут безнаказанно бить лорд-магов джен-теп?

Кажется, он позабыл, как произошла наша первая встреча.

– Ты пытался меня задушить!

Теперь Мет-астису вроде бы стало стыдно.

– Я был ранен. Не… очень хорошо соображал. Я потерял самообладание.

Он повернулся к Соколу, который закидывал в «могилу» второй сундук.

– Тут я прошу не брать с меня дурной пример, мальчик. Лорд-маг всегда владеет своими эмоциями, а не наоборот.

Сокол что-то пробурчал в знак согласия и принялся закапывать неглубокую яму.

Кожа на горле странно ощущалась в том месте, где на ней остались отметины. Я почесала шею.

– На твоём месте я не стал бы этого делать, – сказал Сокол. – Чернила глубоко проникают в плоть, до самых костей. Когда метки исчезнут, а царапины заживут, останется привязка.

– Как это? – спросила я.

– Ну, представь… своего рода ошейник, – отозвался Мет-астис, и в его голосе снова прозвучала снисходительность. Вероятно, он полагал, что любое более заумное объяснение покажется мне слишком сложным. – Если ты видишь собаку в ошейнике, то знаешь, что она чья-то, и не принимаешь её в расчёт. Понимаешь?

Миг он смотрел на меня, потом махнул руками.

– Объясни ей ты, – велел он Соколу.

– Когда тебе встретятся порядочные люди, они почувствуют, какая ты. Испытают отвращение к тебе, сами не понимая почему. Они будут сторониться тебя, медек. Избегать.

Мет-астис с энтузиазмом кивнул.

– Избегать. Да, это подходящее слово. Теперь можешь жить своей жизнью, маленький рыцарёнок. Иди куда хочешь, делай что хочешь. Но ты никогда не узнаешь чувства близости. Любой, кто примет тебя, сделает это лишь потому, что втайне желает тебе зла. Так же как твой народ всегда желал зла нашему.

– Настанет день, когда все медеки будут носить ошейники, – прибавил Сокол. – И вот тогда война между нами наконец-то закончится.

Я снова ощупала отметки – текстуру металлических линий и изгибы сигил. Что ж, Мет-астис не лгал, говоря, что возмущён поступком сэра Джерваса и сэра Розариты. Ещё бы! Ведь они дали мне дом и любовь. Теперь, с помощью своего ученика, лорд-маг позаботился, чтобы я больше никогда не увидела такой любви.

– А теперь беги. – Мет-астис небрежно махнул мне рукой и принялся кидать в грязную яму принесённые из пещеры вещи. – Темнеет, а маленьким девочкам не стоит ходить по ночам в одиночку.

Как бы там ни было, я осознала, что отступаю – назад, прочь от пещеры. Но даже тогда я продолжала плакать.

– Почему? Почему вы просто не убили меня?

Мет-астис оторвал взгляд от мусора, остатков еды и пустых винных бутылок.

– Убить? Зачем тебя убивать? Ты ребёнок.

Некоторое время я стояла, глядя на своих мучителей, которые снова принялись закапывать яму, уже забыв о моём существовании.

В последних словах Мет-астиса не было ни тени сарказма. Ни ненависти, ни горечи. Только сострадание.


## Вор / Скупердяй

> Вор исправляет несправедливость, перераспределяя богатства. Когда мир полон жадности, путь вора становится праведным. Но весы никогда не приходят к равновесию, и рано или поздно воры тоже начинают копить – для себя. Путь вора – это не Путь аргоси.

### Глава 9. Отверженная

В городе под названием Домиза-Паго я лежала в тупичке, скорчившись под грудой мусора. Я слушала, как в квартирах наверху люди, уставшие от дневных трудов, спорят или смеются. Или занимаются любовью.

В этом переулке воняло и в лучшие времена, но теперь, когда трёхэтажные здания окутала темнота, здесь смешались запахи дюжины разных блюд, которые готовили и ели. Слишком много специй, мяса и – главное – густого маслянистого жира. От такого зловония у любого нормального человека заболел бы живот. Ну, а что до меня? Запах только усилил чувство голода.

Миновал мой тринадцатый день рождения, хотя я не знала точно, когда именно это произошло. Трудно уследить за датами, если вся жизнь сводится к примитивным действиям. Найти еду. Найти убежище. Не сдохнуть. Повторить это столько раз, сколько сможешь.

Лишь одно я знала наверняка: я бродяжничаю уже давно. С тех пор как я убежала из пещеры у пристани, прошла целая вечность. Сперва я забралась на речную баржу, едва хозяин повернулся спиной. Но он заметил меня среди мешков с зерном и выкинул в воду. Я едва не утонула, прежде чем нащупала ногами илистое дно по другую сторону реки.

Не смогу вспомнить название первого городка, в который приплелась насквозь промокшая, дрожащая от холода. Вскоре я уже убегала от лавочников, заметивших, как я краду их товары. Кстати, удобнее всего красть фрукты: в тележках вечно кто-то роется в поисках плодов получше, а торговцы хмуро смотрят на покупателей; они не заметят, если вы подберёте то, что упало. Конечно, это работает только до того момента, пока констебли не запомнят вас в лицо.

Бежать от них – значит бежать из города, а потом тащиться в следующий, куда придёшь ещё более худым и слабым, поскольку на дорогах между поселениями особо негде красть еду. Фермеры на удивление умело ловят воришек.

Я услышала скрип деревянной решётки – наверху открылось окно. Старик в фартуке что-то недовольно пробурчал и выбросил в переулок еду, оставшуюся от приготовления ужина.

Я выскочила из-под груды мусора и принялась шарить по земле, нащупывая огрызки подгнивших овощей и ошмётки хрящеватого пожёванного мяса. Я нашла даже кусок дынной корки на десерт. Почти праздник.

Вновь спрятавшись под грудой мусора в углу переулка, я принялась за еду.

Пока я не научилась находить достаточно еды, чтобы выжить, мне то и дело приходилось убегать от разбойников-мальчишек – хулиганов, которые прилипают к уличным детям, даже если у них нечего взять. Избиение доставляет им удовольствие.

Иногда приходилось убегать и от собак, которые нюхали меня и понимали, что я из тех, кого можно безнаказанно укусить. Собаки и мальчишки не слишком отличаются друг от друга.

А как насчёт добрых людей? Тех, кто сжалится над грязной девчонкой в лохмотьях и предложит ей еду и ночлег?

От них я убегала быстрее всего.

Я не знала наверняка, бахвалился ли Тёмный Сокол, уверяя, что металлические чернила на шее заставят порядочных людей сторониться меня. Говорил ли он правду – или нет. По прошествии месяца, проведённого в одиночестве, это уже не имело значения. Если выглядишь как я, не нужно никакой магии, чтобы приличные люди обходили тебя стороной, боясь подхватить какую-нибудь заразу.

Татуировки на шее иногда зудели, но, если я расчёсывала их, делалось ещё хуже. Поэтому я прикрыла сигилы куском ветоши, который оторвала от мешка с увядшим салатом, найденным на овощном рынке. Раздобыть этот салат было всё равно что найти сокровище. В тот вечер я сожрала его столько, что меня стошнило. А потом я доела салат – ещё быстрее.

Если я когда-то и обладала чувством собственного достоинства, то теперь отказалась от него. Так же как от храбрости, чести и сострадания.

Я жевала найденные хрящи, укрывшись в тёплой куче мусора в переулке. Это было хорошее место, и я надеялась, что сегодня никто меня отсюда не выгонит. Иногда удавалось отпугнуть людей, изображая трясучку, рыча и пуская слюни, которые выглядели как пена в уголках рта. Однако в большинстве случаев те, кто претендовал на моё место, выглядели не лучше меня.

Я научилась избегать зеркал. В тех редких случаях, когда я видела своё отражение в луже, то быстро отворачивалась. Целый год я ногтями соскребала всё необходимое для жизни с твёрдой поверхности мира, и за это время стала поистине жалкой. Я была тощей, грязной и гадкой. Даже нищенка из меня вышла не особо хорошая. Я вызывала отвращение у всех, кто меня видел, – и более всего у себя самой. Волосы, кожа, одежда – всё было в грязи. Я выглядела как скелет, как мертвец, пролежавший в земле несколько месяцев и вырытый лишь тогда, когда не осталось сомнений, что это действительно труп.

Иногда я жалела, что Мет-астис и Тёмный Сокол не убили меня. Иногда, не в силах больше терпеть, я оттягивала свой шарф из мешковины и чесала татуировки на шее. Ногтями я расцарапывала кожу до крови. Интересно, что произошло бы, если б я процарапала глубже? Если б мне удалось… Нет, не лезь туда. Не сейчас.

Один из сигилов зачесался – на этот раз сильнее обычного. Я нагнулась, зачерпнула немного грязи и приложила к шее, надеясь уменьшить зуд, но это не помогло. Когда палец коснулся второго сигила, я ощутила покалывание. Секундой позже заныло в животе – словно моё одиночество превратилось в болезнь, пожирающую меня изнутри.

Подобное ощущение возникало не в первый раз, но раньше оно никогда не было таким сильным. Я будто бы… заблудилась в пустыне. Ты не знаешь, куда идти, но чувствуешь, что кто-то наблюдает за тобой.

– Да, – сказал жужжащий язвительный голос в моей голове.

Меня замутило ещё сильнее и стошнило всем, что я съела.

«Пожалуйста, – подумала я, уповая, что боги, которым молятся здешние люди, слышат меня, – пожалуйста, остановите это».

– Я хотел на тебя посмотреть. Думал, ты уже будешь мертва.

Звук был такой, словно сотни пчёл забрались ко мне в уши, дрались друг с другом и всаживали в меня свои жала. Но я всё равно узнала голос.

– Тёмный Сокол…

– Знаешь ли, это не моё имя. Учитель даёт нам прозвища, отправляя на задания. Так мы можем делать то, что должны. Когда мы вернёмся домой, к своим семьям, будет считаться, что все эти деяния мы совершили, будучи не собой, а солдатами, действующими от имени своего народа.

Я медленно и глубоко дышала, пытаясь хоть немного унять тошноту.

– Как же тебя зовут на самом деле?

Пчёлы в ушах задрожали от смеха.

– И что ты будешь делать с моим именем, медек? Отдашь его демону, чтобы он явился ко мне во сне?

– Я видела много жутких вещей, – безмолвно ответила я ему, – но лишь один раз действительно встретила настоящего демона. Хочешь увидеть его лицо?

Я представила Сокола – его худощавую фигуру и широкие плечи. Лицо, настолько идеально вылепленное, словно скульптор сделал из лучшего мрамора воплощение героизма.

– Ты насмехаешься надо мной? – теперь в жужжании слышалось недовольство.

Тогда я вообразила его лицо ещё чётче. Волевую челюсть, строгий лоб. Взгляд говорил о долге и чести, но в глубине глаз плескалась тревога из-за того, что он сотворил…

– Довольно. Ты оскорбляешь меня, медекская девчонка.

– Я показываю, как выглядит настоящий демон, Сокол. Это не Мет-астис. Не просто мерзкий старик, не способный даже разглядеть зло в своих поступках. Это красивый парень, полный надежд и возвышенных идеалов, который убивает целые семьи. Убивает детей. И говорит себе, что этого требует война… хотя она кончилась триста лет назад. Ты чудовище, Сокол. Не я. Не мой народ. Ты.

– Посмотри на себя, медек.

Внезапно он ошарашил меня видением, вытащенным из моих собственных воспоминаний, – о том, как неделю назад я смотрела на своё отражение в луже. Но тогда я бросила на себя лишь мимолётный взгляд, а сейчас он заставил меня увидеть всё с потрясающей чёткостью.

– Почему ты так живёшь? Только посмотри на грязь, которую ты ешь. Я бы лучше умер, чем стал таким как ты!

– Я тоже, – ответила я.

Теперь в голосе Сокола почти что слышалось сочувствие. Он сказал:

– Тогда утопись. Или подойди к краю пропасти и прыгни вниз. Дальше будет только хуже. Сигилы, которые я начертил, оказались даже сильнее, чем думал Мет-астис, и впереди ещё больше страданий. Избавь себя от них. Я… не планировал причинить тебе вред таким образом.

Я бы рассмеялась, если б мне не было так худо. И я не знала, сколько ещё продлится эта связь между нами, прежде чем она меня убьёт. Сокол, видимо, тоже это понимал, поскольку через секунду связь прервалась.

Меня стошнило в последний раз. Я лежала среди мусора, дрожа и раздумывая: может, Сокол прав? Зачем так жить? А если станет ещё хуже…

Нет. Они не должны победить.

В тот день, когда Мет-астис отпустил меня, позволив уйти от пещеры… Я не могла избавиться от воспоминаний. Они были словно пиявка, присосавшаяся к коже.

«Зачем тебя убивать? Ты ребёнок».

Теперь я окончательно уверилась, что это не было милосердием. Всё, что происходило со мной… то, чем я становилась… Так и было задумано. Я сделалась жалкой тварью, боящейся доверять хоть кому-нибудь. И недостойной доверия – даже если б нашёлся глупец, который мне его предложил бы. Воришка. Нищенка. Гадкое существо. Такими Мет-астис видел медеков, и в это ничтожество он меня превратил.

«Настанет день, когда все медеки будут носить ошейники, – сказал Сокол. – И вот тогда война между нами наконец-то закончится».

Нет. Не закончится. Не будет лёгкого выхода ни для меня, ни для тебя, Сокол. Если мир хочет, чтобы я умерла, пусть придёт и убьёт.

Дрожащей рукой я потянулась к дынной корке, припасённой на десерт, и попыталась насладиться вкусом.

Доев, я провела пальцами по своим ветхим лохмотьям, засаленным волосам и грязной коже. Сокол прав: не стоит так существовать. Жизнь украла у меня всё достоинство. Завтра я начну забирать его обратно.

### Глава 10. Пальто

Чистота – это роскошь, которую не трудно приобрести богатым, но недоступная для бедных. Если вы живёте в красивом доме с мраморной ванной, которая наполняется по акведукам, соединённым с вашими личными цистернами во дворе, пресная вода предоставляется бесплатно. А вот на улицах чистой воды нет нигде.

Бедняки пьют гадкую бурду под названием «лёгкое пиво». Оно дешёвое, редко вызывает рвоту и позволяет немного захмелеть на весь день. Ремесленники и торговцы тратят несколько медных денег на еженедельные походы в общественные бани. Остальным из нас надлежит привыкнуть к вони.

Но я родилась не для такой жизни. Медеки, даже бродя по континенту, находят ручьи в лесах или оазисы в пустынях, чтобы помыться и выстирать одежду. В Домизе-Паго лучшее, на что я могла надеяться, – тёплая дождливая ночь. Пока остальные прятались под крышами, я искала укромное место в каком-нибудь общественном парке, где можно было раздеться и позволить дождевым струям освежить тело. Опасное занятие, если ты мал и беззащитен. И даже когда мне удавалось урвать несколько минут уединения, потом всё равно приходилось надевать свои грязные лохмотья. Вскоре я смердела так же отвратительно, как прежде. Просто была ещё и мокрой.

Но магическое вторжение Сокола в мои мысли зажгло во мне огонь. Я устала жить как неприкаянный призрак. Устала смотреть на жуткое, тощее, бесполое существо, чьё отражение видела в мутных городских лужах. Я хотела снова стать чистой. Хотела прилично выглядеть. Посему моё первое ограбление в быстрой карьере профессионального вора требовало отправиться в те места, где шили одежду.

Одни только эти планы – не говоря уж о том, чтобы претворить их в жизнь, – требовали много усилий. Большую часть времени я проводила на ногах, чтобы добыть еду и выжить, а остальное – в поисках подходящего места для ночлега. Прятаться в закоулках района портных целыми днями было рискованно. И улыбнётся ли мне удача, нет ли – вечером всё равно захочется есть… Однако дело того стоило.

Сперва я решила красть из магазинов попроще, рассудив, что дешёвые грубые штаны, рубашки и нижнее бельё будут охраняться не так тщательно, как роскошные наряды. Но не прошло и часа с начала миссии, как я узнала, что всё наоборот: продавцы недорогой одежды очень бдительны. Они знали, что их могут ограбить. Зачастую те, кто работал в задней части магазина, следили за потенциальными ворами, пытающимися проникнуть в переулок.

А как насчёт модных магазинов? Тех, где продаются шарфы из берабесского шёлка, гитабрийские вышитые хлопковые туники и бриджи из забанской кожи?

Тут внимание было полностью сосредоточено на богатых клиентах. В конце концов, что будет делать мелкий воришка с элегантным платьем сапфирового цвета или богато расшитым бордовым пальто? Час сумерек в торговом квартале самого фешенебельного района Домизы-Паго был известен как invatio. В это время магазины закрывались для всех, кроме особых гостей – в основном знати. В самых престижных заведениях они могли рассиживаться, потягивая дорогие вина и наслаждаясь заморскими деликатесами, пока владелец лично демонстрировал свои лучшие товары.

К несчастью для многих торговцев, в этот час дворяне Домизы-Паго устремлялись в те магазины, где можно было найти последние новинки моды, оставляя все прочие пустовать. Положительным моментом – по крайней мере для моего плана – было то, что эти дорогие, но менее популярные заведения тоже закрывались, дабы сохранить иллюзию элитарности.

Когда солнце начинало клониться к закату, многие владельцы магазинов запирали парадную дверь лишь затем, чтобы выскользнуть через чёрный ход и отправиться в ближайший кабак топить своё горе в вине.

Итак, я выбрала очень хорошо оборудованную мастерскую по изготовлению пальто под названием «Тунико Сплендира».

Перспектива получить пальто – пальто из настоящей овечьей шерсти – заставляла меня дрожать от волнения. Более того: в задней части здания «Тунико Сплендира» находилось маленькое подвальное окошко высотой не более двух ладоней. Оно оставалось открытым, чтобы рабочая комната под магазином проветривалась в вечерний зной. Окно было слишком узким для воров… при условии, что вор – не тонкокостный тринадцатилетний подросток, который больше года питался кое-как.

Зацепив рёбрами оконную раму, я скользнула внутрь, затем съехала по стене и неловко приземлилась на лодыжку. Пришлось зажать рот ладонью, чтобы удержаться от крика. А потом, когда глаза привыкли к темноте в подвале «Тунико Сплендира», я начисто позабыла о боли. Ателье было намного больше, чем казалось снаружи, и уставлено верстаками и полками с рулонами всевозможных тканей. План мой состоял в том, чтобы пробраться наверх, схватить первое, что попадётся под руку, и выскользнуть обратно. Но помимо воли я задержалась и поводила пальцами по рулонам шёлка, льна и шерсти. Текстуры тканей напоминали вкус разных, но равно восхитительных сыров. Прикасаться к чему-то столь роскошному – это было… ну… даже не знаю, как объяснить.

Думаю, сейчас я была похожа на тех людей, которые выходили из задымлённых притонов, потратив недельную зарплату на трубку с особой смесью трав, приносивших, как говорили, невиданную радость и удовольствие. Но я сомневалась, что это могло сравниться с моим. Я чувствовала себя сильной. Особенной. Раньше я крала только всякие мелочи вроде червивых яблок или заплесневелого хлеба. Брала вещи первой необходимости, в которых ни один медек не отказал бы даже врагу. Прогулка по этой подвальной мастерской заставила меня почувствовать себя завоевателем, осматривающим свои новые владения.

«Сперва пальто», – напомнила я себе. Надо было смыться до того, как закончится час инватио и вернётся продавец.

Я крадучись поднялась по лестнице в торговый зал наверху. Даже при тусклом свете, который пробивался сквозь полузакрытые окошки под потолком, мне приходилось щуриться и моргать, потому что полированные дубовые полы и блестящие медные светильники сияли как звёзды. Я двигалась осторожными шагами охотника, ища добычу среди вешалок с пальто всевозможных фасонов. Мало-помалу я начала отчаиваться: тут было слишком много вариантов. Как из всего этого выбрать?!

Вот оно! В задней части зала стоял манекен, изображающий мальчика. Он целился из арбалета в резную деревянную утку, подвешенную к потолку на четырёх верёвках, что создавало иллюзию полёта. Манекен был одет в длинное кожаное охотничье пальто, предназначенное для сына какого-нибудь лорда, который, вероятно, не сумел бы даже прицелиться из этого арбалета, не говоря уж о том, чтобы убить дичь одним выстрелом. Но мне было плевать, поскольку его пальто оказалось идеалом совершенства. Оно было гладким, коричневого цвета – настолько тёмного, что казалось почти чёрным. Иными словами, его трудно будет разглядеть в ночном мраке. Кожа была стильно состарена, создавая иллюзию, что пальто уже поношено. Добавить немного грязи и сажи – и оно даже не привлечёт внимания констеблей.

Я плавно скользнула по полу к манекену, как будто мы с деревянным мальчиком собирались танцевать.

Семь пуговиц были вырезаны вручную из тёмно-красного дерева с бордовым отливом, что придавало им оттенок вина. Они расстегнулись от единственного моего прикосновения. Я взяла один из рукавов и поцеловала манжету, вдыхая пьянящий аромат кожи и дорогих масел. Когда я накинула пальто на плечи, меня обняла шёлковая подкладка, которая – я знала – согреет меня зимой и подарит прохладу летом. Я влюбилась.

Говорят, любовь способна сделать глупцом любого мудреца. Чего же тогда ожидать от маленькой простофили, которая лишь воображает себя настоящей воровкой?..

И тут я услышала скрип. А следом за ним грохот. Скрип издавали замки входной двери, грохот – хозяин магазина, который вернулся слишком рано. Бежать некуда. Лестница, ведущая в подвал, слишком близко к двери, а я в задней части торгового зала.

Я метнулась за одну из вешалок с пушистыми мехами. Дверь распахнулась. Вошёл хозяин, неловко двигаясь и чуть ли не приседая перед своими гостями.

– Достойные господа, какая честь! Огромная честь! Рад вам услужить…

Один из двоих мужчин прервал его, издав такой звук, будто сплюнул, а потом сказал на языке, который вряд ли понимал дароменец:

– Как же они блеют, эти варварские овцы!

Я напряглась всем телом. Сердце застыло, и с губ сорвался тихий стон. Я не знала этих двух людей, явившихся вместе с хозяином, зато отлично понимала язык, на котором они говорили. Любой медек перехватывал пару слов здесь и пару там, когда они являлись убивать нас.

Второй джен-теп повернулся в мою сторону, и хотя я пряталась за мехами, сердце кричало, что он видит меня.

Маг улыбнулся.

### Глава 11. Встреча

– Какая у вас там забавная витрина, – сказал один из джен-теп – тот, что был повыше. – Располагает ли вашу дароменскую клиентуру к покупке одежды вид голого мальчика, стреляющего в уток?

Он смотрит на манекен, а не на меня!

Хозяин магазина повернул голову и прищурился.

– Э-э… мой помощник должен был переодеть манекен на этой неделе, милорды. В нашем городе мода очень быстро меняется, понимаете ли. Видимо, он ушёл, не доделав работу. Я исколочу мерзавца до полусмерти, не сомневайтесь.

Перейдя на язык джен-теп, маг сказал своему спутнику:

– Один баран отдаёт другому барану приказ и удивляется, почему он не выполнен должным образом.

Хозяин, опасаясь, что неуместная нагота манекена может оскорбить гостей, зашагал через торговый зал, устремившись к деревянному мальчику. Как только он подойдёт – увидит меня за вешалкой с мехами! Я запаниковала. Если сперва мои конечности застыли от ужаса, то теперь они превращались в желе. Он меня найдёт! И конечно же…

– Мы спешим, – сказал второй маг, пониже ростом, заставив дароменца вернуться назад. – Либо покажите нам товары, либо мы поищем их в другом месте. И тогда вы окажетесь беднее, чем были, во многих отношениях. Это я вам обещаю.

Владелец магазина поспешил подчиниться, и на меня снизошло облегчение. Однако, сделав только шаг, хозяин остановился и принюхался. Я снова прокляла себя за то, что была такой грязной. Дыхание участилось. Я слышала, как воздух со свистом проносится между губами – так хрипит умирающее животное в конце своего последнего отчаянного бега.

Я зажала рот.

«Тихо! – приказала я дрожащему телу. Не двигайся. Не шевелись. Не дыши».

Разумные слова, но страх, как и любовь, делает глупцом даже мудреца. Я почувствовала резкую вонь. Не обычный запах беспризорников, который они носят с собой повсюду, но тем не менее знакомый. Одной ноге стало горячо, а потом я, заодно с хозяином магазина и его гостями, обнаружила, что на пол полилась струйка, образуя подо мной жёлтую лужу. Запах достиг ноздрей двух джен-теп, ожидавших в передней части магазина.

– Что это за мерзость? – спросил высокий маг. У него было узкое ястребиное лицо.

С рёвом владелец магазина отшвырнул вешалку с мехами, за которой я пряталась. Он схватил меня за лацканы моего любимого украденного пальто и свалил с ног, швырнув на пол. Я приземлилась на вывихнутую лодыжку и вскрикнула.

Два мага поначалу наблюдали с удовольствием. Я стояла перед ними на коленях, словно моля о милосердии. Однако, когда я подняла взгляд, их глаза расширились, как будто они увидели кровь медеков, текущую по моим венам. Как будто металлические символы, вытатуированные на моей шее и ненадёжно скрытые воротником пальто, взывали к ним, предупреждая, что здесь самый гнусный их враг.

Хозяин магазина подошёл сзади. На этот раз он схватил меня за волосы и вздёрнул на ноги. Второй рукой мужчина стиснул мой подбородок, сжав его с такой силой, что показалось: он вот-вот сломает мне шею.

Но я смотрела на двоих джен-теп, гадая, каким заклинанием они прикончат меня. Будет ли это магия огня или железа, дыхания или крови, шёлка или песка. А затем, в этот краткий миг между унижением и смертью, произошло чудо. Джен-теп посмотрели прямо на меня – сквозь меня – и засмеялись.

Медеки ничем не отличаются от других людей, живущих на этом континенте. Некоторые из нас тёмные, некоторые – светлокожие. Думаю, в основном мы слегка смугловатые. Однако волосы у нас чаще светлых оттенков, и я ещё не встречала никого с такими же рыжими кудрями, как у меня и других членов моего клана. Но теперь мои волосы были сальными, спутанными и более всего походили на пропитанную жиром и грязью швабру. Тем не менее эти двое мужчин в прекрасных шёлковых одеждах были магами джен-теп, а я – их давним врагом. Как же вышло, что они меня не узнали?

– До чего мерзкое существо! – сказал низкорослый маг с круглым лицом. Он отвёл от меня взгляд и посмотрел на торговца. – Это твоя дочь, да?

Его спутник снова рассмеялся.

Хозяин швырнул меня на пол. Приподняв голову, я увидела, что он схватил металлическую вешалку для одежды. Когда он занёс её над головой, моё вероломное тело наконец-то пришло мне на помощь. Не обращая внимания на боль в лодыжке, я вскочила и промчалась мимо двух джен-теп, на мгновение ощутив прикосновение мантии высокого мага к моему лицу. Он отшатнулся, и через несколько секунд я уже неслась вниз по лестнице. Грохот тяжёлых шагов торговца преследовал меня через весь подвал, пока я не бросилась на стену и не ухватилась за выступ под окном. С силой, порождённой отчаянием, я вытащила себя в переулок, ни разу не попав под удар металлической вешалки.

Задыхаясь, словно собака, я сделала несколько шагов заплетающимися ногами, а потом они отказали. Побег съел мои последние силы.

Сидя в сгущающихся тенях, я прислушивалась. Я ждала, когда откроется задняя дверь ателье, но в переулке стояла тишина. Мой преследователь решил, что возможность всучить покупку двум богатым магам джен-теп выглядит более привлекательной, чем погоня за худосочной девахой в украденном пальто. Я замёрзла, вымоталась и воняла хуже, чем когда-либо. И всё же почувствовала, как губы растягиваются и прохладный ночной ветерок холодит зубы. Я ухмылялась – как идиотка.

Эти двое джен-теп смотрели на меня в упор, но не увидели демонопоклонника-медека. Они даже врага не увидели. Только маленькую замурзанную девчонку – вонючую дочку торговца. Несмотря на нашу многовековую вражду, несмотря на эти проклятые символы на моей шее, я была для них пустым местом.

Внезапно меня переполнил восторг. Я стояла лицом к лицу с существами из своих кошмаров – и ушла невредимой!

«И даже лучше того», – подумала я, погладив кожаный лацкан нового пальто.

Не обращая внимания на боль в лодыжке, я гордо вышагивала по переулку. Насвистывала про себя и глядела на свои счастливые звёзды, подмигивающие с небес. Первое ограбление – и сразу такой успех! Почти двадцать секунд я считала себя лучшим вором во всей Домизе-Паго.

А потом мне на голову накинули мешок, и звёзды исчезли во тьме. Петля, которая, по всей видимости, была прикреплена к мешку, затянулась на моей шее, и я начала задыхаться.

### Глава 12. Суд милосердия

Есть одна вещь, о которой вы узнаёте почти сразу же, прибыв в Дароменскую империю: здешние люди действительно гордятся своей судебной системой. У них есть целые книги (не то чтобы я их читала – как и большинство дароменцев), в которых разъясняется, почему механизмы осуществления правосудия так же важны, как и сами законы. В конце концов какой смысл разрешать эту малопонятную «защиту в суде», если у многих обвиняемых нет денег на адвокатов и образование, чтобы хотя бы прочитать юридические книги самостоятельно? Как может правовая система называть себя справедливой, если надлежащая защита доступна только богатым?

Вероятно, вы скажете, что проблему можно решить, если империя предложит всем своим гражданам бесплатное юридическое представительство. Однако это не соответствует дароменскому духу Nimen optimi altudas – «Пусть возвысится лучшее», что является другим способом сказать: «Богатые богаты, потому что они лучше вас».

Таким образом, уникальность Дарома состоит в том, что у них есть не один, не два, а целых три совершенно разных набора судов. Один для дворян, которых представляют высокооплачиваемые адвокаты. Второй – для среднего класса, чьи обычно неискусные аргументы интерпретируются судебным переводчиком. Для бедных же, у которых нет ни денег на адвокатов, ни образования, чтобы разобраться в хитросплетениях правовой системы, существуют curitas clementia – суды милосердия. «Кающийся будет умолять, пока оглашается обвинение».

Через чёрную дерюжную ткань мешка голос магистрата казался очень молодым. Или, может, он был просто слишком увлечён.

Обвиняемый, представший перед судом милосердия, не является подзащитным. В конце концов неужели нищий заявит, будто констебль лжёт, если тот уверяет, что поймал его на краже чужого имущества? Скажем, новенького охотничьего пальто? Кроме того, если б всякому вору в городе размером с Домизу-Паго было разрешено доказывать свою невиновность, система судов милосердия рухнула бы в один день. Поэтому, когда преступника приводят к магистрату, он считается «кающимся». Разумеется, не для того, чтобы его простили. Он униженно стоит на коленях и протягивает руки к судьям, умоляя о милосердии. В большинстве случаев это позволяет магистрату пропустить всё разбирательство и сразу перейти к вынесению приговора.

Я раньше не сталкивалась с судами милосердия; до сих пор мне удавалось держаться от них подальше. Но, живя на улицах, вы кое-что узнаёте тут и там, и я никогда не слышала, чтобы кого-нибудь приводили к магистрату с мешком на голове.

– Кающаяся будет умолять о…

– Я требую права отстаивать свою позицию, – сказала я, прерывая его.

И тут же рефлекторно съёжилась, ожидая, что кто-нибудь ударит меня по голове. Оказалось: мои инстинкты, в общем-то, не врали.

– Прокурор, запрещено избивать кающуюся, пока магистрат не примет решение относительно данного возражения!

– Прошу прощения, – отозвался грубоватый ворчливый голос.

Послышались смешки и улюлюканье, а также – несколько крепких словечек сомнительной юридической ценности.

– Итак, – продолжал магистрат высоким голосом, – в чём состоит мольба, которую кающаяся так смело высказала перед этим благочервивым судом?

– Думаю, вы имели в виду «благочестивым», – заметила я.

– Прокурор, приструните кающуюся!

Моя воинственность вызвала новые смешки в рядах публики. И я опять получила по голове. К счастью, на этот раз не так сильно.

Зал суда, видимо, не слишком хорошо освещался. Хотя мешковина была неплотной, я видела вокруг себя лишь нечёткие тени.

– Суд ожидает мольбы кающейся, – сказал магистрат, но в его голосе было больше азарта, чем нетерпения.

– Во-первых, снимите с меня этот проклятый мешок. Он…

На сей раз от удара я пошатнулась. Кто-то поймал меня, прежде чем я упала, а потом швырнул на колени.

Теперь перед глазами плыли только желтоватые пятна.

– Чрезмерная жестокость! – заявил магистрат.

– Она это заслужила, – возразил прокурор.

– Возражение поддержано.

Из зрительного зала раздался смех, и что-то мокрое забрызгало мне пальто со спины.

«Ну ясно, – подумала я. – В этом суде нет ничего милосердного. И ничего особенно судебного».

Когда я жила у двух рыцарей, они настояли, чтобы я изучила основы дароменской юридической системы.

– Каждый гражданин должен иметь понятие о законах страны, в которой он живёт, – проповедовал лорд Джервас.

Я как раз вернулась из школы, только что изучив, какие цвета приличная дама должна носить в различных официальных случаях.

– Даже если эти законы никчёмны и глупы? – поинтересовалась леди Розарита.

– Особенно тогда, – ответил Джервас.

Итак, пусть я и не была экспертом, но всё же кое-что знала о дароменском правосудии. И это, как я понимала, делало меня гением правоведения в зале, наполненном идиотами. Вытянув руки и подняв ладони кверху, я громко заявила:

– Я умоляю о tuta a lebat!

Последовала короткая пауза, а потом охи и ахи разнеслись по залу суда – вернее, по какому-то сырому подвалу, в котором мы находились.

– Кающаяся подала прошение об утке и лебеде! – провозгласил магистрат, издав звук, как будто бил жестяной чашкой по… ну, по другой жестяной чашке.

– Утка и лебедь! – воскликнула публика.

– Что такое «тута а лебат»? – спросил грубоватый прокурор, на удивление правильно произнеся слова. Затем он снова ударил меня по голове. – Ты это только что выдумала, верно?

Однако магистрат – возможно, его убедил нарастающий хор голосов: «Утка и лебедь! Дайте нам утку и лебедя!» – вынес решение в мою пользу.

– Кающаяся предложила свою линию защиты! Имейте в виду, – сказал он, снова лязгнув жестяными чашками, – что этот суд хорошо знаком… фактически мы все тут эксперты по любым уткам и лебедям. И мгновенно поймём, если кающаяся что-нибудь выдумает.

– В высшей степени разумно, ваша судейшество, – сказала я и неловко поднялась на ноги. – Я не сомневаюсь что суд хорошо осведомлён о защите тута… утки и лебедя. Она требует, чтобы подсудимый был избавлен от мешков на голове, повязок на глазах и разнообразных телесных повреждений.

Шум нарастал, превратившись в своего рода какофонию. Тем временем магистрат пытался выяснить, лгу я или нет. Дело в том, что действительно существует судебный принцип под названием tuta a lebat. Просто его нет в дароменских законах. Он возник в стране, откуда были родом два рыцаря. Когда лорд Джервас впервые разъяснил мне его, я сказала, что это звучит как довольно упрощённый – если не сказать тупой – способ урегулирования юридических споров. Джервас настаивал, что на самом деле всё гораздо сложнее, чем кажется. И что маленьким девочкам, которые даже не могут как следует заправить постель, не следует презирать тысячелетние правовые традиции великой страны.

– Поторопитесь! – крикнул кто-то в галерее. К оратору тут же присоединились другие голоса.

Наконец магистрат вынес решение относительно моей просьбы – без сомнения понимая, что толпа жаждет продолжения веселья.

– Возражение поддержано, – объявил он. – Прокурор, снимите с кающейся мешок.

– Ладно, – проворчал прокурор.

Чтобы снять мешковину с чьей-либо головы, как правило, не требуется удушения, а также ударов локтем и кулаком. Однако прокурор сделал и то, и другое, и третье.

– Ты пожалеешь об этом, – предупредил он, наконец-то стянув с меня мешок.

Откинув волосы с лица, я в полной мире оценила величие зала суда. Как я и предполагала, это был какой-то подвал. На грязном каменном полу кое-где валялись обломки серых плиток. Стены были сложены из таких же блоков, скреплённых крошащимся раствором. Потолок вздымался футах в сорока над головой и оказался неровным и шершавым, как свод пещеры.

– Где мы? – спросила я.

– В том месте, откуда крысы вроде тебя никогда не выходят, – сообщил мне прокурор.

– Итак?.. – спросил магистрат, снова издав лязг. Он и в самом деле держал в руках две помятые жестяные чашки.

Он был, вероятно, моего возраста, но тонкие руки и гладкие мальчишеские щёки заставляли его казаться ещё младше. Магистрат восседал на каменной полке, высеченной в скале. С края полки торчали обрубки его ампутированных ног. Десятка три зрителей сидели на разномастных деревянных стульях или разломанных каменных плитах. Я видела вокруг худые лица с дикими ухмылками на губах. В основном тут были подростки на пару лет старше меня. Я заметила несколько человек чуть за двадцать, но вместе с тем – двух или трёх детей не старше семи. Разный рост и телосложение, разный цвет кожи и волос… но всех в этом подвале объединяло одно: они, несомненно, были ворами. Как я и подозревала, меня схватили вовсе не констебли, а банда, на чьей территории я украла пальто.

– Кающаяся, озвучь свою линию защиты, – приказал мальчик-магистрат, – или суд вынесет приговор!

Я перевела взгляд с него на крепко сбитого прокурора с квадратной челюстью. Ему было лет шестнадцать. Потом я оглядела остальные лица. В считаные секунды у меня созрел план.

Формально моё обучение закончилось в ту ночь, когда Мет-астис убил сэра Джерваса и сэра Розариту, но за год, проведённый на улице, я наловчилась читать по лицам, позам и одежде так же, как читала книги.

Одна ухмылка может означать радость, другая – опьянение, третья – безумие. Прекрасную новую шляпу иногда носит не преуспевающий человек, а тот торговец, чей бизнес терпит неудачу и кому нельзя отставать от конкурентов. Богатая женщина может одеться в простое платье, чтобы не приставали нищие вроде меня, когда она прохаживается по рынку. Я выучила целый язык улыбок и хмурых взглядов; некоторые из них были настоящими, а некоторые – масками, надетыми, чтобы скрыть под ними извращённые желания.

Бедность – настоящая бедность – подразумевает, что помимо всех страданий и печалей вы чаще всего живёте скучно. Именно это я видела сейчас за всеми усмешками и ухмылками, угрозами и мрачными взглядами, адресованными мне.

Даже страдание становится утомительным, если вы живёте с ним день за днём. Сейчас задача состояла в том, чтобы развлечь эту стаю диких собак, не дав им разорвать меня на части.

– Понадобятся две палки, – сказала я «магистрату». – Примерно по два с половиной фута в длину.

– Зачем тебе эти палки? – спросил он. И тут же смутился, поняв, что показал себя невеждой в плане знания юридических тонкостей, касающихся уток и лебедей.

Я кивнула на крупного парня, явно разочарованного тем, что роль прокурора не даёт ему права просто-напросто избить меня.

– Одна для меня, одна для него.

Tuta a lebat на языке родной страны сэра Джерваса и сэра Розариты означает «истина через битву». Это правовая основа для судебного разбирательства поединком.

### Глава 13. Суд поединком

После того как маг джен-теп убил моих родителей, я долгие дни и недели ютилась в переполненных людьми самодельных палатках вместе с остатками моего клана. И много думала о правосудии. Но не о том правосудии, какое искали мои сородичи-медеки, молясь разным богам (я уже тогда была уверена, что никаких богов нет).

Наши старейшины сидели на улице, в холоде, раскинув руки, и плакали:

– О, владыки земли и повелители неба, лорды грома и леди молний, почему вы не защищаете нас от врагов?..

Думаю, вы понимаете, какие ответы они получали. Обычно – потоки дождя, льющиеся на голову, что и было ключом к разгадке. Хотя на самом деле несправедливо обвинять в своих бедах тех, кого, вероятно, вообще не существует.

Меня волновали не боги. Мой вопрос был намного проще: как может слабый праведник победить сильного нечестивца?

Ответ предельно краток. Никак.

В любом честном бою у кого-то есть преимущество, и это почти никогда не связано с его яркой индивидуальностью. Прекрасные личные качества – такие как отвага, решительность или чистоплотность – не защищают от противника, который крупнее, быстрее или лучше умеет драться. И уж точно не спасают от заклинаний, способных выжечь вам внутренности.

Прокурора, чьё имя я узнала из приветственных выкриков его товарищей, сидящих в сыром подвале, звали Лепесток. И если это кажется странным именем для крупного звероподобного парня, что ж, возможно, на самом деле его звали как-то иначе. Например, Гризо, или Терберон, или Фериус… Хотя погодите. Фериус – моё имя. Вроде бы. Или это кличка какой-то собаки?.. Я предупреждала, что иногда путаюсь.

Так или иначе, у Лепестка имелись все указанные преимущества. Он был на фут выше меня, вдвое крупнее, широк в плечах, с более длинными руками. А единственный жёсткий взгляд глубоко посаженных глаз сказал мне, что он опытный боец и к драке отнесётся серьёзно, даже если противник – тощая девчонка в краденом пальто и с палкой в руках.

– Считаю до трёх, – нетерпеливо произнес наш безногий магистрат. – Раз… два…

– Стой! – крикнула я.

Он закатил глаза.

– Ну что ещё?

– Слишком поздно сдавать назад, – буркнул мне Лепесток.

Он сделал несколько пробных взмахов палкой длиной два с половиной фута. Я не стала просить, чтобы палки были скруглены на концах. Более того: дети, которые отправились на поиски нашего импровизированного оружия, притащили ему такую толстую дубину, что он наверняка мог переломать мне все кости.

Несправедливо? Само собой. Но так это работает.

Раньше я часто думала о справедливости и в конце концов пришла к выводу, что несправедливость в мире определена самими законами природы. Большой полезнее нежного; быстрое лучше, чем смешное; коварство побеждает в битвах гораздо чаще, нежели честность. Давайте посмотрим правде в глаза: жизнь устроена так, чтобы не быть справедливой. Это значит, что справедливость – целиком и полностью человеческое изобретение, нарушающее основные законы природы.

Итак, отвечает ли это на мой вопрос, как слабый праведник побеждает сильного злодея?

– Правила! – громко заявила я магистрату – с такой страстью, что очевидную правдивость моих слов невозможно было отрицать. – Как известно всем учёным юристам, строгие правила tuta a lebat всегда должны оглашаться перед битвой – для наставления столь благородной аудитории, как эта.

Я, вероятно, немного переборщила. Едва ли многие здесь знали слово «оглашаться», не говоря уж о «наставлении». Тем не менее им понравилось, что их назвали благородными, и они зафыркали от смеха. Беднякам никогда не надоедают шутки, в которых вы представляете их как богатых лордов и леди.

– Единственное правило, которое тут имеет значение – я забью тебя до смерти! – прорычал Лепесток.

– Разумеется, придурок. – Я отвернулась от него и обвела аудиторию широким жестом. – Но только если будешь соблюдать священные правила tuta a lebat.

Прежде чем Лепесток успел сказать что-нибудь ещё, я обратилась к магистрату:

– Ваше судейшество желали бы сами огласить их публике или это сделать мне?

На его лице промелькнула лукавая ухмылка. Думаю, тот, кому приходится жить такой дрянной жизнью, вдобавок не имея ног, знает о несправедливости гораздо больше меня. И думаю, ему было любопытно посмотреть, чем всё закончится.

– Кающейся дозволяется изложить правила tuta a lebat… как и положено в таких случаях.

Он что, подмигнул мне?..

– Правила очень просты, – тут же начала я, не дав Лепестку вновь заорать, что я тяну время. – Во-первых, удары могут быть сколь угодно сильными, жёстокими и беспощадными.

Это вызвало аплодисменты и овации, особенно у Лепестка.

– Но лишь до тех пор, – продолжала я, – пока мы бьём друг друга этим оружием, дарованным нам самими богами.

Тут у публики возникло недоумение. Уличные дети привыкли драться в рукопашную и как попало – без всяких там правил, которые вы используете, обучаясь фехтованию. Лепесток выглядел недовольным. Собственно говоря, я лишила его половины всех преимуществ и ограничила возможность использовать физическую силу. Он по-прежнему мог дотянуться до меня, но я, потребовав палки по два с половиной фута, обеспечила подходящий размер для своего роста и длины рук, а Лепестку палка была коротковата. Обычно для парня вроде него это не становилось проблемой, поскольку он смог бы выдержать несколько ударов и, подойдя вплотную, пустить в ход руки и ноги. А кроме того…

– Тот, кто коснётся противника чем-нибудь, кроме палки, нарушит правила tuta a lebat и должен понести наказание.

Лепесток, казалось, собирался возразить против таких правил, но тут из зрительного зала крикнули:

– Это какое же? Что за наказание?

Я резко обернулась, поскольку впервые кто-то из публики сказал нечто более сложное, чем «Прикончи её» или «Утка и лебедь».

Чуть в стороне, прислонившись к остаткам разбитой каменной колонны, стояла высокая девушка, на пару лет старше меня. Она была тощей, как я, но жилистой, а не костлявой. Как и у большинства в этой банде малолетних воров, её одежда являла собой разномастные ворованные лохмотья. Единственное отличие заключалось в том, что она носила только тёмно-алое, с головы до пят. Казалось: девушка вся покрыта засохшей кровью.

Широкие алые штаны выглядели так, словно их украли у актёра из шоу про пиратов. Алый кожаный жилет оставлял руки обнажёнными, и я заметила на её плечах шрамы, протянувшиеся до самой шеи, словно девушка пережила повешение. Ещё один виднелся на щеке чуть ниже правого глаза. Девушка носила серьги и браслеты, что необычно для вора, но её украшения тоже были тёмно-алыми и потому не отражали свет. На голове, прикрывая белокурые локоны – единственное, что у девушки не было алым, – красовалась шляпа жителей пограничья, какие носили дароменские пастухи. И вот она-то алой была.

Эта шляпа оказалась едва ли не самой крутой вещью, какую мне доводилось видеть. Я смотрела на девушку словно на мираж в пустыне. Меня переполнял восторг. Конечно, это была не любовь, поскольку во всём большом мире я любила только своё новое пальто. Мне просто… просто хотелось, чтобы уверенная дерзкая ухмылка, игравшая на губах воровки, была моей. Нет, я не влюбилась в алую девушку – я хотела быть ею.

– Ну? – спросил Лепесток у меня за спиной. – Что за наказание мне грозит, если я двину тебя кулаком вместо палки?

– Хм? О, верно. Это легко. – Я медленно повернулась на каблуках, обратившись разом ко всей толпе грязных, разнузданных, жаждущих развлечения молодых воров. – Наказание – разумеется, смерть!

Прежде чем Лепесток успел возразить – и ещё до того, как стихли крики, вой и свист, – я прибавила:

– И, как известно буквально всем в этом великолепном суде, второй закон tuta a lebat требует, чтобы каждый удар сопровождался либо вопросом, либо обвинением, либо опровержением.

– Опровер… жжением? – переспросил Лепесток. – Ты это только что выдумала!

Толпа, похоже, считала так же.

– Опровержение – значит несогласие, дубовая твоя башка, – сказала девушка в красной шляпе.

– Закрой рот, Арисса, – прорычал в ответ Лепесток, ткнув в её сторону палкой, словно это был какой-то волшебный жезл. – Я здесь прокурор. И я раздавлю эту мелкую воровку.

Затем он попытался повторить моё маленькое выступление. Обратившись к толпе и медленно двинувшись по кругу, Лепесток провозгласил:

– Эта крыска воровала на нашей территории. А значит, она крала у нас. Стало быть, сделаем так, чтобы она больше ни у кого не смогла украсть!

– Возражаю! – рявкнула я, прежде чем публика успела приветственными криками поддержать сей изощрённый юридический аргумент. – Обвинение в воровстве должно быть предъявлено в процессе tuta a lebat. Иначе это будет мерзкая клевета, как всем известно.

– Да, это всем известно, – хихикая согласился магистрат.

– Прекрасно, – сказал Лепесток, бросив на главаря банды взгляд, суливший расплату за это предательство. – Не важно. Кулаком, ногами или этой дурацкой палкой. В любом случае я разорву тебя на мелкие кусочки, крыска.

В ответ я улыбнулась.

– Если мир справедлив, то не сомневаюсь, что так и будет.

Магистрат вмешался, желая убедиться, что он по-прежнему руководит представлением.

– Начинаю отсчёт. Да будет лебат, и пусть боги решат вашу судьбу! Три…

Как я уже говорила: справедливость – это набор правил. Их сочиняют люди, чтобы приспособить природу к своим собственным представлениям о том, как должен выглядеть мир.

– Два…

Живя по ту сторону законов достаточно долго, вы осознаёте, что общество, которое они создают, так же жестоко и несправедливо, как и сама природа.

– Один.

Но время от времени… Если понять, как хоть чуть-чуть повернуть эти законы в нужном направлении… Вы сами устанавливаете правила.

– Бой! – скомандовал магистрат.

### Глава 14. Tuta a lebat

– Она грязная крыса-воришка! – Лепесток ринулся ко мне. Палка, которую он держал на уровне плеч, должна была вот-вот раздробить мне череп.

Очень легко опознать человека, который никогда не обучался фехтованию: он пытается ударить вас мечом так, как будто это дубинка. Я, конечно, тоже не была экспертом, и в любом реальном бою – даже с использованием настоящих рапир или шпаг – противник убил бы меня в считаные секунды. Но я установила правила поединка, и это значило, что все инстинкты Лепестка будут работать против него. В то время как мои пусть и невеликие навыки послужат мне на благо.

Если бы сэр Розарита наблюдала за мной в этом подвале, она бы разочарованно закатила глаза при виде неуклюжей tei passo. В сущности, это был не столько диагональный выпад с уклонением, сколько панический нырок вниз. В итоге я оказалась на карачках под ногами Лепестка, едва удержав палку. Толпа смеялась надо мной, а Лепесток закричал:

– Гляньте на трусиху! Давай, дерись, крыска!

Я в первую очередь думала не о драке. Было ясно, что Лепесток не остановится, пока не искалечит меня. Вот чего не знают богатые утончённые люди о тех из нас, кто живёт на улице: мы, может, прочли не так много книг, зато настоящие профи в причинении друг другу боли, которую не исцелить.

Лепесток обернулся к магистрату.

– Может, кончим этот фарс, Рудгер? Твой глупый суд ставит в дурацкое положение всю банду.

Я не стала ждать решения. Вместо этого вскочила и закричала:

– Я отвергаю это обвинение и вот чем докажу!

С этими словами я сделала выпад, целясь прямо в живот Лепестка. Тот конечно же ждал атаки и был готов парировать удар. К чему он готов не был – так это к тому, что я не собиралась бить его в живот, поскольку именно его человек защищает в первую очередь. В последний момент я опустила кончик палки и ткнула Лепестка в незащищённую босую ногу.

Лорд Джервас всегда называл такие приёмы «глупостью самозванца»; хотя они могут выглядеть впечатляюще и принести вам очко на фехтовальной дорожке, ни один настоящий дуэлянт не рискнёт подставить голову, чтобы дотянуться до пальцев ног. Я была склонна согласиться, но Розарита придерживалась иной философии: «Бей куда угодно, моя дорогая. Просто убедись, что сумеешь пустить кровь».

Я не занималась фехтованием с того дня, как оставила обломок её шпаги в пещере Мет-астиса и Сокола. Выпад оказался слишком резким, и я потеряла равновесие. Обычно это фатальная ошибка, но сейчас мне повезло: я хорошо прицелилась и вложила в удар всю свою силу. Даже если бы кончики наших палок не были заострены, моя атака оказала бы весьма болезненной. Так или иначе, когда я вытащила палку из ноги Лепестка, её кончик был в крови.

– Ах ты мелкая сучка! – взревел он и рванулся ко мне. Лепесток не представлял, сколько боли причинит ему травмированная нога, и споткнулся, сделав первый же шаг. Он протянул руку, пытаясь схватить меня, но теперь я была готова. Быстрый лёгкий удар – и кончик моей палки вспорол ему предплечье, оставив ярко-алую царапину. Сама не знаю почему, но я вдруг произнесла – с пафосом, так присущим мастеру Финусу:

– Сучка – не лучший способ обращаться к молодой девице!

«Не стой у него на пути», – напомнила я себе. Чем сильнее Лепесток бесился, тем настойчивее пытался сократить расстояние между нами. Я отпрыгнула на несколько футов, но Лепесток оказался не таким идиотом, как я надеялась. Он не кинулся на меня, а встал, согнув колени и копируя мою позу. В общем, принял стойку, которую сэр Розарита сочла бы вполне сносной garda basa.

– Я повторяю снова, – раскатился по подвалу его грубый баритон. – Она крыса, которая воровала на нашей территории. Штраф – один сломанный палец за каждую украденную медную монету.

Весьма прискорбно. Мое пальто стоило значительно больше десяти медяков.

Поняв, что я не в своей тарелке, Лепесток ухмыльнулся и прибавил:

– И сломанная рука за каждую серебряную монету.

Подобное пальто – я была так влюблена в него, что казалось правильным дать ему имя, прежде чем Лепесток изобьёт меня до полусмерти и заберёт его, – стоило, вероятно, около двадцати серебряных. Лепесток просто не найдёт столько конечностей, чтобы их переломать.

– Как по мне, это чуточку многовато для первого раза, – сказала я, помахивая палкой, чтобы раззадорить его и заставить кинуться в атаку. – Интересно, а какой штраф полагается за ложное обвинение в столь тяжком проступке?

Смех толпы сделался приглушённым и беспокойным. Им стало скучно. Мудрый Лепесток почувствовал это и рассудил, что, если заставит меня подойти ближе, его длинные руки снова будут работать ему на пользу. А если я промедлю, публика занервничает и все мои витиеватые фразы будут позабыты ради старого доброго избиения.

«Повесели их», – напомнила я себе.

Всего-то. Вечернее развлечение, которое поможет забыть о повседневных невзгодах.

– Прокурор называет меня воровкой, – начала я и двинулась по кругу, вынуждая Лепестка либо развернуться на пятках, либо оставить незащищенный фланг. – Но чем он докажет своё обвинение?

– Ты украла пальто в ателье «Тунико Сплендира» в Игольном переулке, – ответил он. – Это наша территория.

Я изобразила недоумение.

– О каком-таком пальто талдычит прокурор? – спросила я, делая вид, что в ужасе оглядываюсь по сторонам. – Пусть предоставит его в качестве улики.

Лепесток, воспользовавшись тем, что я отвернулась, ухватился за эту возможность и бросился на меня, пытаясь ударить в лицо. Жестоко. И в данном случае – неэффективно.

Я отпрянула назад, заставив его тяжело опереться на раненую ступню. Может, сэр Розарита всё-таки была права насчёт ударов по ногам?.. Лепесток скривился от боли, но устоял и на сей раз удержался от вскрика. Я немедленно ответила сдвоенной атакой, которая, вероятно, выглядела как довольно неуклюжий кроличий прыжок. За ней последовал выпад – очень длинный и нацеленный в правое бедро противника. Но я не преуспела. Я была слишком осторожна, а на дуэли это почти так же плохо, как и безрассудство. Лепесток парировал удар, едва не выбив палку у меня из рук.

– Возражение отклонено, – заявил магистрат, возвращаясь к игре. – Суд ожидает подтверждений воровства на нашей территории.

Повернувшись к Лепестку, он прибавил:

– Может ли обвинение предоставить улики и доказать, что кающаяся в самом деле украла какое-то пальто?

Публика сочла это гораздо более смешным, чем моя предыдущая шутка. Лепесток – нет.

– Ты идиот, Рудгер! Пальто прямо здесь! Оно на ней надето!

Затем он совершил ужасную ошибку: ткнул палкой в мою сторону, чтобы указать на пресловутое пальто. Едва только Лепесток начал вытягивать руку, я уже знала, в какой точке окажется в итоге кончик его палки: ведь он, по сути дела, был направлен прямо на меня. Лепесток открылся, позабыв о защите. Я тут же шагнула вбок и воткнула палку в его правую кисть. Снова полилась кровь. Лепесток зарычал от боли и ярости и перекинул палку в другую руку, спрятав раненую конечность под мышку.

– Похоже, кающаяся привела убедительный аргумент, – заявил Рудгер. – Желает ли прокурор снять обвинение?

Теперь он подстрекал Лепестка. Магистрат не верил, что тот проиграет, но ему стало интересно, сумею ли я победить. Лепесток снова показал себя не таким тупым, как казался, и встал в защитную стойку, прикрывая корпус. Его натиск ни к чему не привёл, и Лепесток понял, что теперь должен проявить рассудочность. Однако я видела багровый румянец на его щеках и едва сдерживаемую ярость, которая скоро обрушится на меня, если я не закончу всё быстро.

– Вот дерьмо! – выругался прокурор. – На ней пальто из «Туника Сплендира», и все здесь это знают!

В рядах публики снова послышались смешки.

«Время для третьего акта», – подумала я.

Я готовилась и к этому моменту, потому что у нас была не настоящая дуэль и определённо не честный поединок. Это была история, которую я рассказывала, надеясь развлечь молодых головорезов и воров ровно настолько, чтобы мне удалось купить себе свободу. Мастер Финус объяснял, как себя вести, когда вас развлекают остроумными анекдотами на званых обедах: все истории – даже самые пустяковые – имеют мораль, если вы внимательно слушаете.

– Что, вот это старьё? – с наивным видом спросила я, потеребив лацкан своего драгоценного кожаного пальто. Лорика… Вот как я его назову, если выживу. – Прокурор ошибается. Я не крала эту одежду. Я просто… вернула её себе.

Даже Рудгер усмехнулся.

– Вернула? – переспросил он. – И как ты это докажешь?

– Легко, ваша милость.

Я снова пошла по кругу, огибая Лепестка, меняя скорость, заставляя его терять точку опоры. Расстояние между его ногами сокращалось всё больше и больше, выводя Лепестка из равновесия. Я улыбнулась. Это была последняя часть моей истории. Начав её рассказывать, я вдруг ощутила, как во мне поднимается волна дикой ярости.

– Я устраняю несправедливость, – сказала я, делая еще один шаг по кругу.

Лепесток поймал взгляд моих глаз. Думаю, даже он был удивлён, увидев в них огонь.

– Я несу возмездие, – продолжала я, топнув ногой и притворившись, будто делаю выпад.

Лепесток отшатнулся. Потом снова сердито уставился на меня.

– Это пальто – штраф, который я взяла со всего мира за преступления, совершённые против меня, – сказала я.

Магистрат Рудгер что-то ответил, но я не слышала. Я больше не слышала ничего – только стук крови в ушах.

– Я обвиняю весь мир, и это пальто – лишь первая часть моей мести.

Последний шаг но кругу, но теперь я отставила ногу и была готова к настоящему выпаду.

– За убийство моих родителей!

С ловкостью, какую я едва ли когда-нибудь демонстрировала даже на фехтовальной дорожке, которую сэр Розарита и сэр Джервас сделали в коридоре верхнего этажа, я нанесла удар по врагу. Лепесток пытался парировать, но опоздал. Кончик моей палки обвёл его руку и ударил в плечо. Он закричал – и впервые это был крик обычного мальчишки, который, я думаю, на самом деле скрывался под бронёй безжалостности. Но мне было всё равно.

– За уничтожение моего клана!

Даже не потрудившись выпрямиться после выпада, я ударила сверху вниз, вонзив остриё ему в ногу чуть выше колена. Лепесток снова заорал и выронил палку, пытаясь схватить мою, но я уже отдёрнула её.

– За расправу над двумя рыцарями, которые осмелились меня полюбить.

Ещё один резкий молниеносный удар. Я чувствовала злобный восторг. Трепет охватил меня, когда заострённый кончик палки воткнулся в щёку Лепестка. Он рухнул на пол, закрыв голову руками. Не медля ни секунды, я прыгнула вперёд, нависла над ним и нацелила палку прямо ему в горло.

Было жарко. Меня трясло как в лихорадке. Свободной рукой я сдёрнула с горла грязный кусок тряпки, который невыносимо вонял и вызывал у меня сыпь. Обнажились татуированные металлические символы, кольцом обводящие шею. Я презирала этот ошейник всем сердцем, и всё же он был самой красивой вещью на моём теле.

– За то, что меня превратили в мерзкую крысу, которая ночует в переулках и выуживает гнилые овощи из помоек. Которая не может спать по ночам, потому что это опасно. У которой нет близких, потому что маги джен-теп забрали всех, кого я любила. Которая может получить что-то хорошее, только если украдёт это. И которая ненавидит себя. Ненавидит себя! За эти преступления я проклинаю мир и всех вас!

Слова кончились. Я готовилась нанести удар. Лепесток клубком свернулся на полу; его габариты и сила, его боевой опыт и твёрдая уверенность в себе – всё исчезло. Я подчинила законы природы своей воле. Правосудие должно было принадлежать мне, впервые в жизни, и всё, что нужно сделать, – это…

Я глубоко вдохнула, собираясь вонзить острие палки в горло Лепестка. Не знаю, что остановило мою руку. Уж, конечно, не честь. Не отвага и не милосердие. Возможно, воспоминание? Ладонь сэра Джерваса на моём плече? Пальцы сэра Розариты, сжимающие мои? Я надеялась, что так оно и было. Врождённое отвращение к убийству не сулило мне в будущем ничего хорошего.

Я подняла взгляд, осознав, что в подвале стало тихо. Все смотрели на меня. А я не знала, что делать дальше. Так далеко я не загадывала. Я развлекла их, и теперь суду милосердия осталось лишь вынести вердикт.

Рудгер кашлянул. Потом сказал – или скорее прошептал:

– Суд постановляет, что обвиняемая… оправдана.

Если он угадывал результат, который понравится его последователям, значит, угадал верно. Все вскочили, заревели, разразились аплодисментами и начали скандировать:

– Tuta a lebat! Tuta a lebat! – Как будто это моё имя.

По крайней мере, они больше не кричали: «Утка и лебедь».

Я сделала шаг назад, выпустив из рук палку. Я не ожидала таких оваций. Полагаю, в некотором смысле я просто озвучила их собственные истории, даже если детали были другими. Я показала их собственную боль, нарисованную на моём лице, и написала историю, в которой такие, как мы, должны были хоть раз победить.

Проблема в том, что, сочиняя саги о великих героях, надо придумывать и злодеев. Но никто не любит, когда в конце зло побеждает.

Я даже не успела толком осознать, что происходит: воздух выбило из лёгких, когда Лепесток врезался в меня и вцепился огромными сильными руками. Я рухнула, ударившись головой о каменный пол. Когда зрение вернулось, Лепесток уже сидел на мне сверху. И, глянув ему в глаза, я наконец поняла, как выглядит настоящая праведная месть.

«Можно не бояться, что он меня ранит, – подумала я. – Потому что он меня просто-напросто убьёт».

Думаю, Лепесток тоже это знал. Каким-то образом, даже не желая того, мы оба зашли слишком далеко, и кто-то должен был сломаться…

Внезапно над его широкими плечами возникли ноги в тёмно-красных штанах и сдавили шею Лепестка. Он упал назад, надеясь повалить нападавшего на пол, как сделал это со мной, но Арисса – девушка в алом – обвилась вокруг его тела будто змея. Она увернулась от хватки Лепестка и схватила его за руку. Приняв сидячее положение, я увидела, что локоть парня вывернут под странным углом, а длинные ноги Ариссы стискивают ему шею, вынуждая наклонять голову назад и вниз.

В подвале стало тихо. Лепесток злобно зарычал, но в его голосе слышался страх. Он знал, что должно произойти.

Треск был похож на раскат грома. Меня замутило. Без колебаний и жалости девушка в алом прокатилась прямо по вопящему Лепестку, и миг спустя вторая его рука тоже оказалась вывернута.

– Сдавайся, – коротко сказала Арисса.

Я уже стояла на ногах и видела выражение лица Лепестка. В тот момент мне стало его жаль. Либо отказаться от гордости – либо вторая рука тоже окажется сломана. И в любом случае цена была слишком высока.

– Я… я сдаюсь, – наконец сказал он.

Девушка выпустила Лепестка, кувыркнулась назад и вскочила на ноги.

– Кто-нибудь, найдите пару кусков дерева и сделайте шину для его руки, – сказала Арисса. Наклонившись, она подобрала одну из наших палок. – Эти подходящей длины.

Пара старших ребят кинулись помогать Лепестку. Думаю, когда живешь жизнью вора, привыкаешь обихаживать сломанные руки и ноги.

– Ну, так… – начала алая девушка.

Она встала передо мной, окинув взглядом смелых глаз, которые, вероятно, не опускала никогда и ни перед кем. Мне казалось, что теперь я должна встать перед ней на колени.

– Спасибо за помощь, – сказала я.

– Я сделала это не для тебя, девочка-крыска. – Арисса небрежно кивнула в сторону Лепестка. – Я искала предлог напомнить всем, что не стоит со мной связываться. Ты просто кстати подвернулась и дала мне такую возможность.

– Всё равно я у тебя в долгу, – ответила я. Так сказал бы сэр Джервас.

– У тебя есть приют на сегодняшнюю ночь?

Я покачала головой.

– Тогда разрешаю спать в моей комнате. И могу поделиться едой. Сегодня бесплатно, а с завтрашнего дня начнёшь сама зарабатывать на жизнь.

– Как? – спросила я.

Она ухмыльнулась, указав на три десятка подростков, слонявшихся по подвалу. Некоторые хлопотали вокруг Лепестка, но большинство исподволь поглядывали на нас, прежде чем подойти и дёрнуть меня за ворот пальто.

– Как и ты, мы занимаемся перераспределением собственности. – Её палец скользнул по татуировкам на моей шее. – Что это?

На такой случай у меня было приготовлено много разного вранья. Это символы королевской власти – я принцесса из далёкой страны. Это боевые татуировки – я получаю их, когда убиваю врага. Это грим – я известная актриса, играю в спектакле «Призраки и драгоценности», неужто не слышали?..

Не знаю точно почему… может, те внезапные истины, которые я изрекла в конце боя с Лепестком лишили меня способности лгать – но я не могла заставить себя сказать ничего подобного.

– Я медек, – выдавила я наконец.

Кажется, Ариссу это не особенно впечатлило.

– Вроде тех беженцев с территорий джен-теп?

– Сперва это были наши территории!

Она вскинула бровь.

– Ты сейчас и меня вызовешь на эту tuta a lebat?

– Извини.

Я подняла рваный воротник своего платья.

– Один джен-теп сделал мне эти татуировки. Они – что-то вроде магического ошейника. Заставляют порядочных людей сторониться меня.

Арисса на мгновение задумалась, выпятив нижнюю челюсть, а потом громко рассмеялась и обняла меня за плечо. Когда мы выходили из подвала и спускались по каменным ступеням в кромешный мрак внизу, она сказала:

– Тогда мы с тобой поладим, Крыска. В моём случае порядочность даже рядом не валялась.

### Глава 15. Чёрный галеон

Воровство, как я обнаружила через год после вступления в команду Чёрного галеона (так банда называла развалины старой фабрики парусины, служившей им логовом), было не столько бизнесом, сколько промыслом.

– Узелок и Лист, у вас сегодня карманы, – объявил Рудгер.

Мать Рудгера, по-видимому, была настоящей пираткой; отчасти благодаря этому Чёрный галеон и получил свое название.

– Нынче днём на Дворянской куче будут пышные похороны её светлости графини Плавии. Наденьте траур, если у вас есть что-нибудь приличное чёрное, и обязательно раздобудьте лопаты, когда туда доберётесь.

Низкорослый кругловатый Узелок ухмыльнулся и толкнул локтем Листа – столь же невысокого, но такого худого, что казалось: сильный ветер может отправить его в полёт.

– Сегодня будет хороший улов!

В процессе осваивания профессии самым сложным оказалось изучение языка и географии. Возьмём, к примеру, Дворянскую кучу. Вы не найдёте такого места ни на одной карте Домизы-Паго, потому что настоящее его название Tranqua Regalis – Королевское кладбище. В каждом городе есть кладбище, предназначенное для покойников, чья родословная восходит к какой-нибудь ветви правящего рода. Это почти любой граф, барон или маркиз, чей предок когда-либо чихал в присутствии членов королевской семьи Дарома.

Ходят слухи, что все шесть мавзолеев на Tranqua Regalis доверху забиты благородными трупами, и смотрители кладбища советуют пожилым и немощным людям похудеть перед смертью, если они надеются присоединиться к своим родичам-аристократам в загробном мире. Отсюда и название «Дворянская куча».

Несмотря на восторг Узелка по поводу грядущего погребения графини Плавии, я сомневалась, что у него или Листа найдётся приличное количество «чёрного». Так банда называла любую одежду подходящего покроя и достаточно хорошего качества, чтобы можно было явиться на подобное мероприятие, не привлекая внимания.

«Лопата», с другой стороны, означала лопату. Однако так же называли все прочие инструменты и снаряжение, которое можно было использовать для отвода глаз. Например, если вор притворялся чернорабочим, нанятым учреждением, в котором он собирался поживиться чужим имуществом.

«Карманы», конечно, обозначали карманные кражи. Такие кражи были и самым безопасным, и самым рискованным занятием. С одной стороны, вы сами решаете, чей карман или кошелёк обчистить, и сами выбираете для этого подходящий момент. Если кругом слишком много констеблей или ситуация кажется опасной, вы просто перебираетесь в другое место. Но, если слишком долго ждать идеального шанса, можно рехнуться от нетерпения. Хуже того: если у вас всё получалось как надо, то хотелось новых и новых достижений. Отсюда и фраза: «Чем больше карманов – тем больше карманов». Не совсем поэзия, но и они были не совсем поэты.

– Нюхач, Вуалька и Твил, – крикнул Рудгер, уткнувшись носом в свою огромную бухгалтерскую книгу, – на следующей неделе в районе богемы откроется новая картинная галерея. Так что тихо! Это будет очень большой сюрприз для городских коллекционеров. – Он поднял взгляд от книги и хитро ухмыльнулся.

– Именно такого сюрприза сейчас и не хватает, верно? – спросила Вуалька, накручивая на пальцы свои длинные каштановые локоны.

Она была достаточно хорошенькой, чтобы стать фрейлиной, если б не её плебейское происхождение и… ну, ещё кое-что. Впрочем, недавно Рудгер убедил Вуальку, что она может более выгодно использовать свою внешность и независимость.

Нюхач и Твил поздравили друг друга серией шлепков по рукам, совершённых в сложной последовательности, которую я так и не выучила.

– Эй! – крикнул Громила.

Его истошный голос был тонким и ломким из-за жуткого удара в горло, который он получил несколько лет назад. Теперь, когда он разговаривал, его было едва слышно.

– Почему картинная галерея не мне, Рудгер? Ты же знаешь, как я люблю искусство.

Рудгер издал стон.

– Да, Громила. Мы все это знаем.

Он сунул руку за каменный выступ, на котором сидел, раздавая дневные задания, и вынул картину в золочёной дубовой раме. На картине, написанной маслом, был изображён довольно-таки грустный щенок.

– Помнишь этот шедевр, который ты приволок из поместья лорда Грибни, использовав наш единственный шанс? Скупщик сказал, что он стоит целых три медяка – если мы сперва потрудимся избавить раму от картины.

Раздался общий хохот и насмешки над бедным Громилой. Тот едва слышно защищался:

– Я люблю собак.

– Не горюй, – сказала Вуалька с добродушной усмешкой. – Можешь приходить и навещать своего щенка. Сегодня я повешу его на Адмиральской пристани.

В соответствии с морской тематикой (хотя, насколько я поняла, никто, включая Рудгера, никогда не бывал в море) они называли разные помещения заброшенной фабрики «пристанями». Одну из комнат Рудгер роскошно обставил и набил дорогой едой и даже вином. У всех текли слюнки при мысли о ней, и каждый мечтал отличиться, чтобы Рудгер предоставил ему Адмиральскую пристань на ночь – или тем более на целую неделю.

Да, долговязый безногий мальчик возглавлял эту команду. Он как никто другой мог укротить тридцать хулиганов, беспризорников и малолетних преступников и заставить их действовать по плану. Придуманные им операции месяц за месяцем приносили плоды, а члены банды редко попадали в руки констеблей.

Конечно, имел значение и второй навык Рудгера: он всегда точно знал, сколько платить за аренду. Заброшенная фабрика парусины принадлежала – через ряд посредников – богатому дароменскому дворянину, имя которого знал только Рудгер и который терпел деятельность воров, получая значительную часть доходов. Правда, это был лишь один из видов арендной платы. Существовали соперничающие банды, и Рудгер платил одной из них, чтобы не подпускали к нам остальные, а если банда становилась слабой – менял покровителя. Платил он и констеблям из трёх разных участков. Общая сумма, которую Рудгер отдавал за свободу и безопасность своей команды, съедала почти все украденные деньги. Однако благодаря этому юных воров не слишком активно ловили, и им не приходилось заниматься проституцией, попрошайничеством и продажей частей тела.

Никто из членов экипажа Чёрного галеона не сомневался, что они заключили сделку на всю жизнь.

– Ни одна воровская банда не выживает в таком большом городе, не платя за квартиру, – объяснила Арисса в мою первую ночь на галеоне. – Богатые люди не ценят изящное искусство воровства, кроме тех случаев, когда оно идёт им на пользу.

Это происходило гораздо чаще, чем я могла себе представить. Бесценные украшения, существующие в одном экземпляре, обычно непросто заполучить. Равно как семейные реликвии или компрометирующие документы, которые могут разрушить политические амбиции. Многие знатные люди были совершенно уверены, что подобные безделушки смотрятся лучше на их одежде, чем на соперниках. Некоторые дворяне через различных посредников (менее знатных людей) предлагали Рудгеру такую работу. Он называл их «клиентурой».

– Арисса и Тейгриз, вы берёте клиента.

Рудгер был единственным, кто звал меня «Тейгриз». Сначала я думала, что нравлюсь ему и он не хочет называть меня Крыской, как прочие. Потом Арисса объяснила, что у Рудгера была ручная крыса, ныне покойная, и звали её, как вы догадываетесь, Тейгриз.

Все на палубе (так они называли большой подвал) обернулись и уставились на нас. Даже Рудгер с удивлённым видом высунул нос из-за бухгалтерской книги.

– Не припомню, чтобы записывал сюда такое.

– Я записала, – сказала Арисса.

На палубе воцарилась тишина. Никто не смел прикасаться к книге Рудгера.

– Что за шутки? – спросил он.

Все знали, что однажды кто-нибудь попытается отбить у Рудгера место главаря банды. Драться он не мог, поэтому вопрос сводился к тому, сумеет ли он сохранить достаточно сторонников, которые сделают это за него.

– Никаких шуток, – отозвалась Арисса. – Просто избавляю тебя от лишних трудов.

Теперь все зашептались, спрашивая друг у друга, известно ли что-нибудь об этом «клиенте». Избавление Рудгера от «лишних трудов» означало, что он от всего отопрётся, если дело не заладится. Арисса принимала все последствия на себя, и что бы ни случилось, Рудгер и прочие члены банды не придут ей на помощь.

Или мне.

– Ты взяла для нас клиента, даже не посоветовавшись со мной?

Высокая девушка пожала плечами.

– Никто не сказал, что ты обязана туда идти.

Неправда. Куда бы Арисса ни пошла, я следовала за ней. Как выяснилось, я была негодным вором. В большинстве случаев я просто наблюдала, как работает Арисса. Мне так и не удалось толком освоить ремесло карманника, домушника, грабителя и прочие узкие специальности нашей профессии. О, и врать я тоже умела паршиво. Однако я не была совсем уж никчёмной. Я знала математику почти так же хорошо, как Рудгер (поэтому члены банды часто обращались ко мне, желая убедиться, что их не обсчитали). Вдобавок я умела читать и писать лучше его. А самым полезным из моих талантов было то, что я могла научить других членов банды правильно себя вести с представителями разных слоёв общества – как кланяться, как делать реверансы, как целовать руку в том или ином случае.

Если подумать, уроки хороших манер от мастера Финуса оказались чрезвычайно полезны для вора.

– Ладно, – сказал Рудгер, жестом приказав остальной команде замолчать. – Вы с Тейгриз сами справитесь, верно?

Арисса кивнула.

– Тогда у меня есть только один вопрос. Это мокруха?

Вот одно из слов, которые редко можно услышать даже на Чёрном галеоне. Потому что воры обычно не занимаются мокрыми делами.

– Ты что, подписалась на убийство? – прошептала я Ариссе.

Высокая девушка сдвинула шляпу на затылок, посмотрела на меня и усмехнулась.

– Ну так как, Крыска? Ты в игре или нет?

### Глава 16. Мокрое дело

– С каких пор мы берёмся за убийства? – прошипела я Ариссе.

Беда в том, что у неё были длинные ноги, и, спускаясь по лестнице в спальню, Арисса мгновенно оказалась на десять футов впереди. Она перешагивала по две ступеньки зараз, оставив меня в пыльной темноте.

– Стой! – сказала я.

Она и не подумала послушаться. Арисса не останавливалась ни для кого. Но она немного притормозила, чтобы я могла наверстать упущенное. Я сознавала, что Арисса постоянно делает это для меня – замедляется, чтобы я не отставала.

Не факт, что Арисса была лучшим вором или бойцом в банде (хотя, честно говоря, я не знаю, кто мог бы её превзойти). Отличало её то, что она ни в ком не нуждалась. Ей хватало навыков и мозгов, чтобы выжить практически в любой ситуации. Если Арисса чего-то не знала, то умело скрывала это, и можно было подумать, что она дока в любом деле. Однажды я видела, как Арисса улыбается и кивает в такт словам берабесского священнослужителя, дожидаясь, когда я наберусь духу, чтобы взрезать его кошелёк. И лишь позже она призналась, что не знает ни слова по-берабесски.

Прочие члены команды Чёрного галеона были иными. Некоторые – большие и жестокие, как Лепесток, который постоянно нарывался на ссоры с более крупными и безжалостными головорезами. Некоторые – умные, вроде Рудгера, который не подпускал Лепестка к неприятностям, если уж не мог защитить его от самого себя. Но ни один из них не протянул бы и дня без банды.

Я? Мне просто нужна была Арисса. Этот год жизни вне закона стал одним из самых безопасных и комфортных за всю мою жизнь. Я ела каждый день, по два раза. Ночевала в одной и той же комнате, и, поскольку Арисса лежала на соседней койке, я могла спать спокойно. Кажется, к тому времени мне уже исполнилось четырнадцать; я по-прежнему была худой, но теперь не выглядела как ходячий скелет.

По приказу Рудгера на верхний этаж фабрики затащили ванну. Он даже сумел убедить настоящего владельца здания организовать частичную переброску воды от одного из местных акведуков. Это значило, что каждый из нас мог помыться минимум раз в неделю. У меня больше не было сыпи на груди. Иногда, проходя мимо зеркала, я даже останавливалась и рассматривала себя.

Я рассказываю всё это, чтобы вы поняли, почему, догнав наконец Ариссу, я ответила:

– Если ты в деле, то и я.

Едва ли сэр Джервас и сэр Розарита гордились бы мной. Но вот мои настоящие родители… те, которые болтались в воздухе, попав в ловушку заклинания джен-теп, и которых разорвали на части… Они бы поняли.

– Так кто же клиент? – спросила я.

Арисса продолжала свой марш по коридору.

– Скажем так: кое-кто… важный.

Загадочно, но в этом не было ничего необычного.

– А как насчёт жертвы?

– Какой-то учёный. Наверное, один из этих гитабрийских книжных червей. Убедил нашего клиента заплатить ему, чтобы он предсказал результаты некоторых весьма рискованных инвестиций.

– И предсказания не сбылись?

Арисса усмехнулась.

– Смотря для кого. Наш учёный сделал ставку против клиента и нажил состояние.

Мы вышли из коридора на так называемую «командную палубу». На самом деле это была башня, все этажи которой рухнули, образовав единую каменную яму в центре. По периметру башни тянулись галереи с узкими выступами; каждая из них была разделена на комнаты разной степени сохранности. Комната, которую делили мы с Ариссой, находилась на самом верхнем этаже. Так ей нравилось, поскольку там её никто не трогал. Много лет назад кто-то привязал к потолку верёвку длиной пятьдесят футов. Арисса затягивала конец верёвки на наш этаж и, выходя из комнаты утром, могла спуститься по ней прямо в проход у подножия башни. За год жизни на Чёрном галеоне я ни разу не осмелилась воспользоваться этой верёвкой.

– Ты уверена, что справишься с работой? – спросила она, когда мы поднялись по лестнице на уровень четвёртого этажа. Арисса зацепила нижний конец верёвки за сломанное железное кольцо, врезанное в стену за дверью нашей комнаты.

– Я видела много смертей, – ответила я. – Наверное, больше, чем ты.

Арисса вытащила из-под койки рюкзак. Видя это, я опустилась на колени и достала свой. Я им очень гордилась. Тёмно-коричневая кожа – почти такого же цвета, как моё пальто – и две лямки. Необычно, но очень удобно, когда для лазания нужно освободить обе руки. Пряжки были спрятаны под кожаными клапанами и потому не отражали свет.

Я купила рюкзак на следующий же день, когда получила долю от своего первого дела. Да, возможно, это выглядит странно – платить деньги, если можно украсть, но, оказывается, воры очень суеверны. Даже Арисса не позволила бы мне работать с ней, если б рюкзак был ворованный.

– Одно дело наблюдать, как человек умирает, и совсем другое – убить его, – сказала она, запихивая в рюкзак восемнадцатидюймовый железный ломик.

– Когда Мет-астис убил сэра Джерваса и сэра Розариту, я взяла шпагу и выследила его. Я бы его убила, если б…

Она покачала головой и ухмыльнулась, продолжая паковать рюкзак.

– Что?

– Ничего.

– Это не «ничего». Ты хихикаешь надо мной.

Арисса засунула в рюкзак набор заточенных стальных звёздочек. Она сделала их на заказ.

– Рукоятки для метательных ножей – это пустая трата веса, – сказала она мне, когда я порезала палец, просто взяв одну звёздочку за треугольное остриё. – Если не можешь метнуть заточенную железяку, не порезавшись, привыкай носить с собой дубинку, как прочие неуклюжие головорезы в городе.

Она закрыла рюкзак, положила его на колени и снова уселась на койку.

– Я слышала твою великую сагу о маленькой девочке-медеке, которая под дождём преследовала мага джен-теп и почти-почти проткнула ему живот сломанной шпагой. Это хорошая история – за исключением того, что всё-таки не проткнула. Как не ударила и Лепестка в горло, когда у тебя был шанс. Теперь ты вынуждена болтаться рядом со мной, чтобы он не придушил тебя при первой же возможности.

Я хотела сказать, что остаюсь рядом с ней вовсе не поэтому, но выдавила только:

– Ты не понимаешь…

– Понимаю, Крыска. Если б ты действительно хотела убить Лепестка, как хотела убить того мага джен-теп, он уже был бы мертвее мёртвого.

– Не называй меня так.

– Как?

– Не называй меня Крыской.

Не понимаю, почему меня это вдруг так взволновало. Раньше я не обращала внимания на подобные вещи. Но теперь, когда это произнесла Арисса, я почувствовала… холод внутри.

– Тогда выбери другое имя, – сказала она.

– Медеки не…

Она махнула рукой.

– Да, знаю-знаю: медеки не выбирают себе имена. Имя приходит к ним само. Тогда они встают перед кланом и объявляют его. А потом все устраивают большую вечеринку и пляшут, как идиоты.

– Это несправедливо.

Арисса встала с койки и закинула рюкзак на плечо.

– Знаешь, что я думаю, Крыска? Думаю, ты не выбрала себе имя, потому что так спокойнее. Тебе нравится быть никем – ведь тогда не нужно брать на себя ответственность за то, чтобы стать кем-то. Вот почему ты не убила Лепестка, хотя знала, что он придёт за тобой. Вот почему не убила мага джен-теп, когда у тебя был шанс.

– Ты ошибаешься, – сказала я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать на неё. – Тебя там не было. Ты не знаешь, как…

Она вышла через большую дыру в стене, которая служила дверью в нашу комнату.

– Может, и не знаю. Но думаю, мы выясним сегодня вечером.

– Что? В смысле?..

Арисса отцепила веревку от кольца и намотала на левую руку.

– Не бойся, Крыска. Я у тебя за спиной.

– И что это должно означать?

В ответ она лишь подмигнула. Потом отступила к самому краю каменного козырька, нависшего над пятидесятифутовой ямой.

– Подожди. Получается, клиент хочет, чтобы именно я убила того гитабрийца, который его облапошил?

– Думаю, ему всё равно, кто убьёт. Главное, чтобы работа была выполнена.

– То есть ты перекладываешь это на меня, просто чтобы доказать, что у меня кишка тонка убить?

– Я этого не говорила. Только то, что ты слишком долго тянешь, решая, кто ты такая. Так или иначе, после сегодняшней ночи ты будешь готова выбрать себе имя.

Она сжала верёвку одной рукой, махнула мне другой и полетела вниз.

– Зачем ты делаешь это со мной? – крикнула я ей.

Ещё не успев коснуться земли, Арисса крикнула в ответ:

– Из-за того учёного. Он не гитабриец. Он джен-теп.

### Глава 17. Дурные предчувствия

Старейшины моего народа гордились своим умением выйти на перекрёсток, посмотреть в одну сторону, потом в другую – и объявить, какой путь приведёт нас к миру и изобилию, а какой – к насилию и душевной боли.

Из всех старейшин нашего клана Старая Мамта была наиболее уверена в своих прогнозах.

– Слышите, что шепчет нам западный ветер? – спрашивала она, закрыв глаза. Её вытянутые руки тряслись, она словно бы погружалась в какой-то мистический транс. – Он говорит: «Приди ко мне и познай покой».

Затем она поворачивалась на сто восемьдесят градусов по часовой стрелке и дико жестикулировала, словно припадочная. Она валилась на колени, размахивала руками и стонала:

– Восточный ветер! Восточный ветер предупреждает, что на этой дороге нас ждут кровь и огонь!

Ладно, во-первых, западный и восточный ветры никак не могут дуть одновременно. Во-вторых, я никогда не понимала, почему Старую Мамту так уважают в клане; ни один ветер, с которым она беседовала, так и не сообщил, что на нас идут боевые отряды джен-теп. Можно было подумать, что ветры сочли столь мелкие детали несущественными.

Короче говоря, я никогда не испытывала особенного почтения к Старой Мамте. Да и вообще ни к кому, заявлявшему, будто он понимает, какие пути ведут к убежищу, а какие – к катастрофе. Почему же я была так уверена, что путь, которым я шла той ночью с Ариссой, всё разрушит?..

– Не отставай, – сказала она, исчезая в узком проходе между двумя старыми зданиями. Они были известны как «бесхозные», потому что констебли никогда не патрулировали эти бедные захудалые кварталы.

Мои предки-медеки считали, что великая архитектура должна вплетаться в природный ландшафт и воздвигаться вокруг него. Это не значит, что мы спали под кустами и проводили дни в поисках орехов и ягод. Мы жили в городах. Великолепных, роскошных городах. Но наши города текли среди лесов и между гор. Вместо того чтобы строить плотины, мы перебрасывали мосты через реки. Вместо того чтобы рубить вековые деревья, мы возводили свои дома между ними, и ветви прикрывали наши дворы как навесы. Когда один из наших городов разрастался настолько, что переставал вписываться в ландшафт, молодые кланы уходили в поисках новых мест для поселений.

Иногда я задавалась вопросом, смотрят ли люди Дарома на свои города с таким же чувством изумления и гордости. Возможно, полное уничтожение лесов, корчевание каждого древесного корня на территории во много миль, уничтожение любой скалы, которая совершила непростительный грех, позволив себе подняться над идеально ровными улицами и переулками, – всё это было их способом наведения порядка в хаотичной вселенной. Возможно, они считали, что природа осознала свои недостатки и создала людей, дабы они придали ей форму, способную явить миру всё её ранее скрытое великолепие. Если так, кому-нибудь придётся объяснить мне, в чём смысл трущоб.

– Ни один джен-теп никогда допустит, чтобы его застали врасплох в таком убогом районе, – сообщила я Ариссе, когда мы крались по немощёному переулку, известному как улица Плакальщиков.

Мы шли мимо многоквартирных домов, которые десятилетиями строились один на другом, пока весь квартал не начал неустойчиво раскачиваться. Казалось, достаточно вынуть один кирпич, чтобы все развалюхи рухнули.

Арисса резко повернула направо, под «бабушкин мост». Это несуразное сооружение было сделано из досок и верёвок и прикреплено болтами к окнам для создания дополнительных комнат, которые как пустулы цеплялись за стены здания. Обычно такие комнаты предназначались для старых бабушек и дедушек – отсюда и название. Вскоре те, кто живёт в квартирах на противоположной стороне переулка, подумают о том же самом. И тогда две неустойчивые постройки сольются воедино, поддерживая друг друга. Возможно, это позволит им простоять, не рассыпавшись, ещё несколько лет.

– Учёный прячется от нашего клиента, дура, – резко сказала Арисса. – Вероятно, он думает, что сможет отсиживаться здесь, пока его джен-тепские друзья не помогут ему ускользнуть из города.

Это звучало вполне разумно… при условии, что вы никогда не встречали джен-теп и понятие не имели, насколько они презирают все другие народы – особенно низшие классы этих варварских обществ. К тому же, как и у доброй Старой Мамты с её трясущимися руками, у меня было дурное предчувствие.

Наконец мы остановились у расхлябанной двери с ржавыми петлями. Она находилась в задней части четырёхэтажного дома с заметно проваленной крышей. Я задержала дыхание, пытаясь успокоиться. Арисса глянула на меня, прищурив глаза.

– Что-то случилось?

Я покачала головой. Для беспокойства не было поводов – я просто боялась, что у меня не хватит мужества сделать работу, ради которой мы сюда пришли.

– Может, тебе не стоит ввязываться? Возвращайся на Чёрный галеон. Встретимся там, когда всё будет кончено.

Никогда прежде я не слышала, чтобы Арисса предложила кому-то уйти, когда сделка уже заключена.

– Ты меня жалеешь? – спросила я. – Или просто думаешь, что я не справлюсь?

Я ожидала какой-нибудь заумной шуточки или пренебрежительного фырканья, но Арисса просто смотрела мне в глаза. Она выглядела серьёзной. Почти грустной.

– Там, в нашей комнате… я не должна была говорить такие вещи. То, что мы здесь делаем… я не хочу, чтобы тебе было больно, внутри или снаружи. Вот и всё.

В двух предложениях таилось больше сомнений и беспокойства, чем демонстрировала Арисса за весь прошедший год. Она не несла ответственности ни за кого, кроме себя. Если вы пошли за ней и пострадали – это был ваш выбор и ваша проблема.

– С каких пор ты заботишься о других людях? – спросила я с внезапным подозрением. – Почти каждое утро ты напоминаешь мне, что мы «соратники по преступлениям», а не друзья. Тебе не нужны друзья, помнишь?

Она пожала плечами, пытаясь отмахнуться от моих обвинений, но, когда наши взгляды снова встретились, в её глазах была нежность.

– Может, я просто никогда… Знаешь что? Забудь об этом.

Арисса скинула с плеча рюкзак, открыла его и достала небольшую жестяную фляжку. Она капнула маслом из фляжки на дверные петли, чтобы те не заскрипели.

– Ну, ты идёшь? Или как?

### Глава 18. Клиент

Оказавшись внутри обветшалого здания, мы прошли по тёмным коридорам и лестничным клеткам, тонущим в человеческом зловонии и смраде гниения. Тут слишком много людей жили слишком близко друг от друга. Их горести и невзгоды просачивались во все щели, словно раствором прикрепляя здешних обитателей к этому месту.

Полы были коварными – из досок торчали гвозди, которые никто не удосужился забить; или, возможно, их оставили так намеренно, создав ловушки для незваных гостей. Весь коридор провисал посередине; двери в некоторые квартиры не закрывались, потому что дверные рамы покоробились от влаги и гнили.

Было увлекательно наблюдать, как Арисса пробирается по этой опасной полосе препятствий. Ей скользящие шаги казались частью таинственного экзотического танца, в котором все приседания, прыжки и подскоки вместе рассказывали единую историю. И дело было не только в том, что она умела двигаться тихо. Кое-где в углах коридоров и лестничных клеток лежали люди, которые могли счесть двух юных девушек лёгкой добычей. Тогда Арисса посылала им взгляд – иногда сопровождающийся блеском метательных звёздочек, – который отбрасывал всех потенциальных охотников обратно в тени.

Мы быстро поднялись на четвёртый этаж. Бо́льшая его часть была погребена под обвалившейся крышей. Пришлось перелезать через груды щебня, чтобы добраться до северо-западного угла и единственной двери, которая осталась нетронутой.

Арисса отошла в сторону, освобождая мне место. Я вытащила льняную тряпку с завёрнутыми в неё отмычками.

Вообще говоря, я хорошо разбиралась в замка́х. Тонкие пальцы, конечно, являются преимуществом, когда орудуешь отмычками, но одного этого мало. Ещё пальцы должны быть очень чувствительными, а я ощущала малейшие движения внутри механизма. Однако проблема с такими замками заключалась не в том, чтобы их открывать, а в том, чтобы делать это тихо.

Арисса трижды хлопнула меня по плечу, давая понять, что я вожусь слишком долго. Она была, пожалуй, самым нетерпеливым человеком, которого я встречала.

Вскоре я открыла замок и жестом попросила её смазать дверные петли. Внутри квартира оказалась больше, чем можно было ожидать в подобном здании. Вероятно, в те времена, когда дом ещё не начал разрушаться, верхний этаж предназначался для более состоятельных жителей района.

Длинный внутренний коридор соединял кухню, столовую, два туалета, выложенную плиткой комнату с настоящей ванной и три спальни. Всё это было окутано тьмой, которую прорезал лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щели в полуразвалившемся потолке. Только одна дверь оказалась закрыта – дверь в комнату в дальнем конце квартиры.

Арисса шла впереди. Мы двигались медленно, тихо и осторожно. Не дойдя до двери, Арисса остановилась и посмотрела на мои пальцы, сжимавшие её руку. А потом подняла взгляд, ожидая объяснений.

Я даже не заметила, что ухватилась за неё. И не знала, как заставить её понять, что я сейчас оказалась одним из старейшин моего клана, стоящим на перекрёстке. Я смотрела на два пути, внезапно осознавая, что один ведёт к бедствиям и печалям…

Когда мне было семь лет, я однажды спросила у мамы, как старейшинам удаётся делать подобные предсказания. Это волшебство?.. Она улыбнулась и сказала: да, своего рода волшебство, но не такое, какое используют шаманы медеков или маги джен-теп.

– Видишь, куда смотрит Старая Мамта? Видишь следы подкованных копыт – там, на дороге, ведущей к востоку? Их оставили кони королевских маршалов Дарома.

Как ни мала я была в те времена, я уже слышала о знаменитых странствующих маршалах, которые преследовали беглецов даже на самых дальних окраинах. И куда б ни направились эти мрачные всадники в серых мундирах, там всегда совершались смертоубийства и лилась кровь.

– Таких следов очень много, – сказала я.

Мать кивнула.

– Вот откуда Старая Мамта знает, что на этом пути ждёт множество неприятностей.

Видимо, смысл гадания не в том, чтобы заглядывать в будущее – как старейшины пытались уверить нашу молодёжь. Это приходило с опытом. Если вы достаточно насмотрелись на мир и его дороги, вы распознаёте знаки и узоры, которые подсказывают, что ждёт в конце пути.

Однако сейчас не в следах на пыльном полу я обнаружила знаки, предрекающие мою гибель. Они висели в раздражающе-влажном воздухе, парили в коридоре перед закрытой комнатой – вместе с лёгким запахом клубники и мяты.

– Входи, маленький рыцарёнок, – сказал Мет-астис из-за двери, словно он тоже ощутил запах моего присутствия. – Пора нам с тобой наконец-то закончить эту историю.

### Глава 19. Мишень

Из всех форм магии джен-теп шёлк считался самой редкой. И он же более всего пугал меня. Заклятия шёлка используются, чтобы насиловать разум и посылать в мозг сводящие с ума видения, которые могут заставить жертву выцарапать себе глаза. Магия шёлка вынуждает человека делать то, что он не хочет.

– Сваливаем! – напористо прошептала Арисса.

Она тоже слышала слова Мет-астиса за дверью. Даже самый дерзкий преступник, видя, что работа запорота, просто поворачивается и уходит.

Вот только я не могла этого сделать.

Из комнаты послышался кашель. Он напоминал мне песни сирен, о которых рассказывают гитабрийские моряки, – эхом отдавался в голове, притягивая меня. Правая нога оторвалась от пола и сделала шаг, продвинувшись на несколько дюймов вперёд. Левая нога последовала за ней…

Как понять, делаете ли вы что-то по собственной воле – или нет? Представьте себе мысль, не дававшую вам покоя два года, и лицо, которое вы не в состоянии забыть. Как отличить своё собственное желание оказаться на расстоянии удара – такое сильное, что оно сродни любви, – от мысли, внушённой магией шёлка? И будет ли вообще разница?

Я не знала ответа на этот вопрос. Ни тогда, ни после – когда всё закончилось. Я знала только, что мне нужно войти в эту комнату и снова увидеть своего мучителя.

Когда я приблизилась, дверь открылась сама собой. Не исключено, что это было какое-то простенькое заклятие дыхания или железа, сотворённое Мет-астисом. А может, просто следствие того, что дверная рама покоробилась из-за провисших половиц.

Яркий свет исходил от сферы размером с апельсин, установленной на маленьком прикроватном столике. Сама кровать когда-то была великолепна – под стать лорду, но теперь её покрывала паутина и гипсовая пыль. Да и лежащий на ней человек лордом не выглядел.

– Мой рыцарёнок, – мягко сказал он.

По его тону невозможно было понять, говорит ли он искренне или насмешничает. С другой стороны, Мет-астис всегда демонстрировал мне только пренебрежение и презрение.

– Крыска… – предостерегающе начала Арисса.

Я взглянула на её правую руку с зажатыми в ней стальными звёздочками. Арисса была быстра; я не сомневалась, что она способна всадить Мет-астису звезду между глаз, прежде чем он успеет сотворить заклинание. Но как и я, Арисса опасалась ловушек. Маги джен-теп редко пренебрегали защитой.

– Она только что назвала тебя Крыской? – спросил Мет-астис, надув щёки, будто пытался проглотить лягушку. А потом вдруг рассмеялся. Смех перешёл в кашель, и я увидела крошечные капельки крови, стекающие по его мантии.

Мет-астис словно бы не заметил этого, а если и заметил – то ему было всё равно.

– Они называют тебя Крыской? – снова спросил он. – Серьёзно?

Мне показалось слишком мелочным подтрунивать надо мной по такому ничтожному поводу, но, видимо, Мет-астиса очень занимала эта мысль.

– Стало быть, тут всё сработало правильно… – задумчиво проговорил он. – Как интересно. Надо записать…

Он протянул руку, неуклюже пошарив по столику, – будто искал тетрадь в кожаном переплёте, в которой делал записи во время экспериментов. Но тетради не было, и Мет-астис просто уронил шар из светящегося стекла. Шар покатился по полу. Я остановила его ногой и подняла.

– Качество и сила света – это отражение воли мага, – сказала я Ариссе. – Посмотри-ка: шарик мерцает и тускнеет. У старика осталось мало времени.

Мой голос звучал холодно. Отстранённо. Я была зрителем, стоящим на высоком утёсе и наблюдающим, как корабль разбивается о скалы внизу. Я так долго хранила в себе гнев, так долго ждала момента, когда смогу наконец отомстить этому всемогущему лорд-магу джен-теп, а теперь внутри была… пустота.

Мет-астис постучал костлявыми кулаками по кровати.

– Не говори так, будто я не слышу! – прорычал он, но от этого только сильнее закашлялся.

– Ты умираешь, – заметила я.

Он вытер кровавую слюну рукавом мантии. Никогда ещё не видела мага джен-теп таким жалким.

– Я умираю с тех пор, как встретил тебя, – сказал Мет-астис, слегка склонив голову, будто бы в знак признания. Возможно, он был готов пожаловать мне рыцарство.

– Клинок сэра Розариты, – сказала я.

Мет-астис опустил руку и похлопал себя по впалому животу.

– Рана так и не зажила. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы вернуться к своему ученику. – Он мягко усмехнулся. – Вдобавок, как все юные мальчишки, он гораздо усерднее практиковал боевую магию, чем исцеляющие заклинания.

Пальцы невольно потянулись к воротнику рубашки.

– Где он?

Пусть Мет-астис и преследовал меня в кошмарах, теперь я понимала, что из них двоих Сокол гораздо опаснее. Сейчас ему, наверное, уже исполнилось девятнадцать. Он был полноценным магом и владел заклинаниями ещё лучше, чем прежде. Вероятно, скоро он сам станет лорд-магом.

Мет-астис беспомощно развёл руками.

– Мой верный сокол давно расправил крылья и улетел. Увы, он относился к нашему исследованию слишком легкомысленно.

– Легкомысленно?..

Три дня Тёмный Сокол держал меня привязанной к столу в той жуткой пещере. Он читал одно заклинание за другим, прокалывал иглами кожу на моей шее и заливал сигилы расплавленными металлическими чернилами. Он ни разу не нарушил приказ Мет-астиса. Ни разу не попытался помочь мне – только спрашивал учителя, можно ли применить магию шёлка и усыпить меня, чтобы мои крики и дёрганья не мешали ему работать.

– Впрочем, я не виню мальчика, – продолжал Мет-астис, словно мы с Ариссой были его личными секретарями и он диктовал нам свои мемуары. – Молодые мечтают о могуществе, а старые размышляют, как это могущество может помочь их народу.

Вот же надутый сукин сы…

– Крыска, пошли, – прошипела Арисса, хватая меня за руку. – Думаю, маг заплатил клиенту, чтобы тот меня нанял. То есть он знал, что ты мой партнёр, и всё это было специально задумано, чтобы заманить тебя сюда.

Наверняка она права. Нам нужно выбираться из дома. Я пыталась прислушаться к её предупреждению – повернуться и выйти за дверь. Действительно, пыталась. В какой-то момент мне это почти удалось. Я почти сбежала от Мет-астиса, лорд-мага джен-теп… но он заставил меня остаться, и для этого даже не понадобилась магия шёлка. Всего лишь простая просьба:

– Скажи мне своё имя.

Я замерла.

– Что?

Маг опёрся руками о заплесневелую кровать и, с трудом приподнявшись, сел.

– Имя. Воровка называет тебя Крыской.

– Это всего лишь кличка. Не настоящее моё и…

– Тогда для тебя не составит труда назвать настоящее.

– Зачем ты…

– Говори, – перебил он. В уголках его губ обозначилась улыбка. – Тебе ведь… уже четырнадцать, верно? Разве не все медеки к тринадцати годам выбирают настоящее имя?

– Нет. У меня нет клана, которому я могла бы объявить…

– Ты думаешь, мы, джен-теп, ничего не знаем о традициях наших врагов? Медек сам выбирает имя. Не имеет никакого значения, представится ли он клану или нет.

Глаза его были мутными и слезились, и всё же он смотрел на меня в упор.

– Назови своё имя.

– Я его не выбрала.

Мет-астис отпустил взгляд, кивнул самому себе и улыбнулся.

– Это обнадёживает. Честно говоря, я не ожидал такого многообещающего результата.

Мне вспомнились слова Ариссы, сказанные в нашей комнате на Чёрном галеоне. «Думаю, ты не выбрала себе имя, потому что так спокойнее. Тебе нравится быть никем».

Но мне не нравилось быть никем.

– Ты пытаешься сбить меня с толку, – сказала я, но Мет-астис только разочарованно покачал головой, словно я была нерадивой ученицей, не выучившей урок.

– Невероятно! Ты прожила у этих тристианских варваров полгода. Полгода! Ты хочешь, чтобы я поверил, будто они всё это время называли тебя Крыской?

– Конечно нет! Они меня любили!

Он фыркнул.

– Любили? И всё же эти два так называемых рыцаря не дали тебе имя? И никогда не предлагали его выбрать? Что они говорили, когда звали обедать или просили прибраться комнате? Свистели тебе, как комнатной собачке?

– Они… Они называли меня…

Милая. Дорогая. Малышка. Храбрая девочка… Но это ведь не имена?

Арисса снова потянула меня за руку.

– Я назову тебе все имена, какие хочешь, Крыска. Только пошли отсюда.

Но я не могла пошевелиться. Мет-астис – слабый, прикованный к постели, лишённый своей магии, – держал меня в плену одними лишь словами.

– Если ребёнку-медеку меньше тринадцати, но он взял на себя обязанности взрослого или пережил тяжёлые испытания, он выберет имя раньше. А ты выследила меня, пройдя через весь город. В твоих руках была жизнь джен-теп! – Мет-астис хлопнул себя ладонью по животу. – Вот сюда нацелился клинок твоей мёртвой приёмной матери. Разве это не подвиг? Неужели этого недостаточно для такой мелочи, как выбор имени?

– Нет… Не было времени, чтобы…

– Ты называла себя рыцарем, помнишь? А у рыцарей есть имена. Как к тебе обращаться? Сэр Крыска?

– Не зови меня так! – рявкнула я.

Мет-астис засмеялся, откинувшись на грязное изголовье кровати.

– Ответ на вопрос, который ты так усердно пытаешься не задавать себе, на самом деле очень прост. Ты давно уже выбрала имя. Просто не можешь этого вспомнить.

Внезапно мне стало худо. Свело живот, да так сильно, что я согнулась и не могла выпрямиться.

– Прекрати, – предостерегла Арисса, показывая магу стальные звёзды. – Или я всажу тебе по одной в каждый глаз.

– Прекратить? – невинно переспросил Мет-астис. – Я просто больной старик и забрался в эту постель, чтобы тут умереть. Я ничего с ней не делаю… уже.

Меня мутило, кружилась голова, но я заставила себя поднять взгляд – и увидела, как маг постучал тонким пальцем по правой стороне своего горла. Моя собственная рука неожиданно поднялась и коснулась сигила на том же месте шеи. Он был холодным на ощупь.

– Мы назвали это ошейником, – сказал Мет-астис, словно он начинал урок, а мы с Ариссой были его послушными ученицами. – Но на самом деле это нечто большее. Каждый символ представляет собой отдельный экспериментальный процесс, и у каждого своё назначение.

Он снова коснулся горла.

– Мы пытались понять, возможно ли повлиять на различные аспекты самоощущения индивида, на его самосознание. В то время я полагал, что эти части разума слишком сложны, чтобы воздействовать на них магией. Теперь же я вижу, что мы отчасти достигли успеха, хотя и не так, как намеревались.

Маг опять огляделся, как будто ища свою тетрадь.

– Для чего? – требовательно спросила Арисса. – Зачем делать с человеком такое? Какой цели это служит?

Мет-астис рассеянно ответил:

– Если речь идёт об одной девочке-медеке, то незачем. Хотя любопытные выводы, которые мы сделали в результате экспериментов, уже сами по себе более чем достаточное оправдание для наших усилий. Однако, если бы мы сумели аналогичным образом связать достаточно медеков, со временем – возможно, всего за одно поколение – мы могли бы ликвидировать из истории человечества сам факт их существования. Нам не нужно будет постоянно рисковать жизнями молодых магов, чтобы выследить их, не придётся бояться смешения их крови с кровью других народов. Они просто… канут в небытие.

Арисса повернулась ко мне.

– Либо ты его убьёшь, либо я это сделаю. Прямо сейчас.

– Именного этого он и хочет, – сказала я, глядя на старика, который улыбался с кровати. – Вот для чего он меня сюда заманил.

Мет-астис тепло улыбнулся и поднял дрожащий палец.

– Молодец. Я всегда знал, что ты умна. И отважна. Знаешь, я и впрямь верю, что, обернись всё иначе, ты вполне могла бы стать рыцарем – как та парочка варваров.

– А ты украл у меня это будущее!

– Нет, моя дорогая, я украл у тебя любое будущее. Теперь понимаешь? Что бы ты ни делала, какую бы жизнь ни пыталась построить… – он провёл пальцем по шее, – всё развалится в твоих руках. Как гобелен, который ты ткёшь, а он распадается на нитки.

– Ты ошибаешься, старик, – сказала Арисса. – Она теперь воровка. У неё есть банда, есть дом и… есть я.

Понимала ли я сама до сего момента, как сильно мне хотелось услышать эти слова? Как хотелось иметь семью? Своё место в мире?..

Впрочем, Мет-астис пропустил реплику Ариссы мимо ушей.

– Я приготовил кое-что для тебя, сэр рыцарь.

Он указал на узкий чёрный деревянный ящик, примерно четыре фута в длину и по шесть дюймов в высоту и ширину, стоявший на полу в ногах кровати.

– Не трогай, – предупредила Арисса. – Это ловушка.

– Никакой ловушки, – сказал Мет-астис. – Это подарок. То, что ты некогда нам оставила.

Я медленно подошла к чёрной коробке и опустилась перед ней на колени.

Я не забыла уроки, которые преподали мне Рудгер, Арисса и другие на Чёрном галеоне. Сперва я глубоко вдохнула, пытаясь уловить запах одного из контактных ядов, какой можно оставить на ящике или сейфе. Всё, что я чувствовала, – влажная гниль комнаты вокруг меня и вонь от Мет-астиса, который, вероятно, не вставал с постели несколько дней. Тогда я провела пальцами по контуру латунной застёжки, затем по тонкой линии между крышкой и основанием – ища неприметные нитки или необычные бороздки. Я открывала коробку медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку – готовая действовать, едва лишь сработает механизм скрытой ловушки.

Ничего.

Это был обычный, но хорошо сделанный деревянный ящик. А внутри лежала столь же обычная и столь же хорошо сделанная шпага.

Понимал ли Мет-астис, что, глумясь надо мной таким образом, он вообще-то делает мне подарок, на который я не могла и надеяться? Шпага сэра Розариты. Осязаемая, настоящая вещь, которая принадлежала ей. Которую тысячу раз сжимали её пальцы.

Я прикоснулась к рукояти – и показалось: Розарита вновь взяла меня за руку. Меж тем шпага была не такой, какую я оставила в пещере.

– Починка этой дурацкой вещицы стоила удивительно больших денег, – сказал Мет-астис и снова похлопал себя по животу. – Но по крайней мере ты знаешь, что обе половинки клинка воссоединились.

Я уставилась на шпагу, пробежав взглядом от гарды до острия. Даже не трогая лезвие, я понимала, что оно идеально заточено. Как мог столь простой предмет, полученный от злейшего врага, наполнить меня такой… тоской?

– Пора, – сказал Мет-астис. – Я сделал тебе подарок, теперь ты окажи мне услугу.

Я подошла к кровати и приставила кончик шпаги к животу мага. Он покачал головой, схватился за острое как бритва лезвие, порезав ладони, и поднес его к горлу.

– Так быстрее.

– Зачем? – спросила я.

Я охотно исполнила бы его последнюю просьбу. Хотя бы затем, чтобы увериться, что работа закончена – раз и навсегда. Но у мага джен-теп есть множество более простых способов распрощаться с жизнью.

– Эксперимент должен продолжаться, – ответил он.

– В каком смы…

Глаза Мет-астиса вспыхнули, когда он призвал магию. Он разжал правую руку, выпустив клинок, и сотворил жест для заклинания. А потом крикнул:

– Сокол! Спаси меня! Девушка пришла в…

Он не успел закончить. Шпага в моей руке вздрогнула. Остриё проткнуло магу горло и вышло с другой стороны, застряв в деревянном изголовье кровати. Я даже не сдвинулась с места. Мет-астис сам наделся на шпагу.

– Зачем?.. – спросила я.

Я думала, что он уже мёртв, но смерть не торопится, даже когда она неизбежна. Мет-астис открыл рот. Кровь текла по его подбородку. Он пытался что-то сказать, но не сумел издать ни звука. И всё же я увидела ответ в движениях его дрожащих губ.

Эксперимент должен продолжаться.

### Глава 20. Эксперимент

Арисса попыталась оттащить меня от кровати, но я не двинулась с места. Рука будто приклеилась к рукояти шпаги, пригвоздившей труп Мет-астиса к его смертному ложу. Арисса кричала на меня, но я ничего не слышала. В ушах возникло жужжание и щекочущее чувство – словно там копошились пчёлы.

– Что ты наделала?!

Я узнала его голос. И почти ощутила его запах – как если бы он стоял рядом со мной. Глаза зудели: он смотрел сквозь меня на тело Мет-астиса.

– Ты убила его!

– Нет. Он сам…

Я почувствовала боль в щеке, словно он ударил меня.

– Ты держишь в руке клинок, чёрт тебя побери! Он был стариком! Не представлял угрозы!

Несмотря ни на что, я чуть не рассмеялась.

– Его магия почти угасла, – вновь раздался в голове голос Сокола. – Я ушёл от него. Сказал, что больше не буду участвовать в экспериментах. Тебе просто надо было оставить его в покое.

– Крыска, валим отсюда! – сказала Арисса. Она дернула меня за руку с такой силой, что лезвие с влажным хлюпаньем вырвалось из шеи Мет-астиса, и кровь брызнула ему на грудь.

– Я не трогал тебя, медекская стерва! – прорычал Сокол. – Позволил жить твоей жалкой жизнью, играть в воровку, путаться с этой шайкой малолетних жуликов. Ты никогда больше не увидела бы и не услышала меня! Зачем тебе понадобилось его преследовать?

Я снова услышала голос Мет-астиса, словно маг уже стал призраком и вернулся за мной.

– Эксперимент должен продолжаться.

– Ты заплатишь за это, – сказал Сокол.

Теперь его слова были не просто гудением в голове. Они стали обещанием. Не праздным хвастовством мальчишки, а клятвой мужчины.

Один из сигилов стал горячим. Раскалённым. Он жёг шею. Я заорала, выронив шпагу.

Арисса подхватила меня и помогла опуститься на колени.

– Скажи мне, что делать! Скажи, как тебе помочь!

Видимо, я выглядела ужасно. Но в её отчаянном, испуганном взгляде я увидела и кое-что ещё: едва приметное мерцание; будто искра, которая вспыхивает, когда кремень ударяется о сталь под дождём, – и мгновенно гаснет.

«Она любит меня», – вяло подумала я.

Голос Тёмного Сокола раздался в последний раз:

– Тогда пусть эксперименты моего учителя продолжаются, пока от тебя не останется ничего, что стоило бы ненавидеть.

Сигил перестал обжигать, но я ещё чувствовала его и отчаянно царапала шею пальцами, раздирая кожу. Арисса схватила меня за запястье, умоляя прекратить, но было уже поздно. Проклятие, запечатлённое на моём теле и заставляющее порядочных людей сторониться меня, переросло в нечто гораздо худшее.

Арисса опустила руку. Нежность, которая была в её глазах ещё мгновение назад, исчезла без следа.

– Крыска. – Вот и всё, что она сказала.

Раньше это прозвище всегда было чем-то вроде ласковой насмешки – нашей с ней шуткой. Теперь оно источало отвращение и ненависть.

– Арисса, нет!

Мне хотелось верить, что это она изменилась – попала под действие какого-то заклинания. Но она по-прежнему оставалась Ариссой. Уверенной в себе. Озорной. Дерзкой. Единственная разница заключалась в том, что она никогда в жизни не была так близко к столь отвратительному для неё существу.

– Отойди от меня, – сказала Арисса. Она не закричала, а лишь издала низкое рычание, как делает собака, готовясь прыгнуть на крысу.

– Пожалуйста! – умоляла я. – Это же я! Я такая же, как…

Арисса схватила меня за горло. Она встала, вздёрнув на ноги и меня. Я видела, как её взгляд скользит по моему лицу. Она будто пыталась соотнести свою ярость с воспоминаниями прошедшего года.

В конце концов она притянула меня к себе, как будто мой запах одновременно отталкивал и очаровывал её.

– Это была забавная игра. Я притворялась, что взяла тебя под крыло. Но теперь мне это надоело. Ты утомила меня.

Она разжала пальцы. Я не устояла на ногах и рухнула на пол, плача и умоляя. Трясущимися руками я тянулась к лодыжке Ариссы, чтобы не дать ей уйти. Она даже не потрудилась меня пнуть.

– Если останешься в городе – ты труп, – сказала она. – Только попробуй вернуться на Чёрный галеон, и я сама тебя придушу, если Лепесток и другие не успеют раньше.

Я зарыдала, как сумасшедшая, зная, что должна дать хоть какой-то отпор. Но у меня не было для этого оружия.

Несколько минут я стояла на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону и слушая мягкие шаги Ариссы. Она оставила меня одну в этой комнате, наполненной гнилью, смертью и осознанием, что жизнь закончена. А единственной моей компанией был мёртвый маг джен-теп.


## Игрок / Шулер

> Игрок идёт по тонкой грани между оправданным риском и безрассудством. Он осваивает правила каждой игры, чтобы увеличить свои шансы на успех. Стезя игрока помогает избежать соблазнов воровского пути. Но, когда желание выиграть делается важнее, чем радость честной победы, игрок прибегает к жульничеству и обманывает доверие. Путь игрока – это не путь аргоси.

### Глава 21. Правила

Через несколько часов вонь от трупа Мет-астиса поборола мою способность горевать. Тем временем восходящее солнце заглянуло в разбитые окна с деревянными переплётами и начало пробуждать жителей этого ветхого многоквартирного дома. Отовсюду неслись стоны, кряхтение, шарканье ног. И тогда какое-то подспудное чувство самосохранения заставило меня подняться.

Я бежала по коридорам и лестничным клеткам – быстрее и быстрее. Из всех углов пристальные глаза смотрели на молодую девицу, которая вторглась на чужую территорию и которую больше не сопровождала высокая и гораздо более опасная подруга.

У меня оставалось немного денег, и часть из них я потратила на длинную кожаную сумку-тубус, какие архитекторы и картографы используют для хранения своих драгоценных рисунков. Она была снабжена наплечным ремнём и служила вполне сносным – и неприметным – футляром для шпаги. Эта шпага, как утверждал Мет-астис, была подарком, но фактически – платой за то, что он навсегда забрал у меня Ариссу.

«Если останешься в городе – ты труп», – предупредила она меня.

Я поверила Ариссе сразу же. В каком-то смысле это предостережение было последним проявлением дружеских чувств. Теперь они исчезли без следа – и не по нашей вине.

Я навсегда сбежала из Домизы-Паго. Несколько часов спустя я миновала городские ворота. Два года, которые я провела здесь – сперва рыская по помойкам в поисках объедков, а потом расхаживая по улицам как профессиональный вор и член банды Чёрного галеона, – были самым длинным периодом из всех, который я провела на одном месте.

Не поэтому ли Мет-астис разыскивал меня перед смертью? Моё главное преступление было вовсе не в том, что я когда-то пытался его убить. Я отказалась стать той, кем он желал меня видеть – грязным медеком, обречённым блуждать по миру как неприкаянный дух и не способным найти места, которое можно назвать домом. Если именно такова была его цель, то теперь Мет-астис из Дома Мет – лорд-маг и пытливый учёный – улыбался, глядя на меня из своего джен-тепского загробного мира. Ибо я и вправду стала неприкаянным духом.

Тёмный Сокол клялся, что я заплачу за смерть его бывшего учителя. И молодой маг сдержал слово. Он превратил мою жизнь в свод правил игры, пусть даже я не хотела в неё играть и не могла выиграть.

Правило первое: ты всегда будешь одна.

До той ночи в многоквартирном доме в Домиза-Паго магические символы, которые он так старательно начертил на моей шее, вызвали своего рода пассивное отвращение у тех, кого он называл «порядочными людьми». Чем более достойным и сострадательным был человек, тем меньше он хотел находиться рядом со мной. В целом понятно.

Если бы такой ошейник оказался на мне, когда я повстречалась в пещере с сэром Джервасом и сэром Розаритой, заклятия в сигилах наверняка заставили бы их бросить меня там, чтобы я сдохла вместе с прочими.

После смерти Мет-астиса Сокол издалека вливал в символы всё больше и больше своей магии. И теперь чем добрее был человек, тем сильнее ему хотелось мне навредить. О, сначала он мог пожалеть грустную измождённую девушку, встретив её на дороге. Но через день или два – а чаще всего через несколько часов – в нём вспыхивала ярость. Эта ярость заставляла добрых людей гнать меня прочь, кидать камни мне в голову и сулить разнообразные зверства. Порой я чувствовала себя виноватой при мысли, как стыдно им будет, когда горячка пройдёт и останутся только воспоминания об ужасных словах, которые они наговорили.

И я оставалась одна. Иногда плакала, иногда выкрикивала грязные ругательства, кляня весь мир. А чаще всего – просто скучала по Ариссе. По её долговязой фигуре, небрежной позе и озорному взгляду. А больше всего мне не хватало грубоватой непоколебимой уверенности, таящейся в её улыбке.

Порой тоска становилась так невыносима, что я пыталась подражать Ариссе. Я делала вид, что сигилы на моей шее – это знаки почёта, и шагала по людной улице с таким видом, словно купила весь город. Понятно, я никогда не делала этого долго, поскольку тогда люди ненавидели меня ещё больше. Всем было проще, если я опускала глаза долу. Именно так я и поступала.

Через несколько недель я научилась играть по правилам, которые установил для меня Сокол. Я никогда не оставалась рядом с человеком дольше нескольких часов. К тому времени, когда он понимал, что хочет меня убить, я была уже далеко и становилась просто гадким воспоминанием, которое вскоре забудется. Так я могла без труда познакомиться с кем-нибудь новым – доброй старушкой, суровым бродячим священником или даже красивым парнем, обедающим в парке. Познакомиться, воспользоваться их великодушием и исчезнуть прежде, чем в глазах нового знакомца появлялась первая искра отвращения.

Жизнь превратилась в бесконечную череду афер и странных эфемерных отношений. Многообещающая дружба, которая началась и закончилась за один день. Любовные связи, состоящие из нескольких застенчивых взглядов и моего отчаянного желания ощутить прикосновения другого человека, который в итоге не вцепится мне в горло… Так можно сойти с ума. Я почти уверена, что и сошла.

А затем появилось правило номер два: иногда и захочется остаться одной, но не выйдет.

– Он тебе понравился? – иногда спрашивал Сокол, появляясь в виде пчелиного гудения в ушах, когда я исчезала за углом или в тени переулка – пряталась от очередного нового знакомого, окликавшего меня по имени, которым я назвалась в тот день. Марса, Лувения, Джубис, Андея. Фериу… Нет, стоп, это же не одно из тех имён, да?

Смех Сокола порхал в моём черепе, словно бабочка, а потом снова исчезал. Но я выяснила, что умение выживать – это талант, и он способствовал появлению других навыков. Я научилась использовать насмешки Сокола, чтобы понять пределы его власти надо мной. Например, иногда я слышала его дважды за ночь, а иногда недели или даже месяцы проходили в тишине. Это значило, что связь была непростым делом и требовала либо предельной концентрации и уединения, либо какого-то особого места – например, святилища мага, где можно сотворить нужное заклинание.

Я также заметила, что не было никакой связи между значимостью происходящих событий (например, однажды я чуть не умерла в руках целителя, к которому рискнула обратиться, будучи ранена) и реакцией на них Сокола. Он мог жестоко посмеяться надо мной или же вообще не упомянуть об инциденте. Из этого я сделала вывод, что он лишь изредка видел моими глазами. Таким образом, несмотря на разные намёки, проскакивающие в его насмешках, Сокол на самом деле был свидетелем лишь мимолётных обрывков моей жизни.

– Тебе понравилось, когда он спросил, можно ли тебя поцеловать? Неужели от этого твоё несчастное медекское сердечко забилось быстрее?

Я чуть не рассмеялась, услышав в голове вопрос Сокола, но скрыла от него свой восторг. Если он не понимал, что меня не привлекают эти мальчишки, значит, не улавливал велений моего сердца. Он считывал только мысли, которые возникали у меня в голове, пока он был там, – но не породившие их эмоции.

Он мог заставить меня вести жизнь призрака, терять чувство связи с другими людьми. Я не могла даже удержать в памяти имя, которое пыталась себе дать. Я бежала из одного места в другое, от одной жизни к следующей. И всё же для каждого замка, на который Сокол меня запирал, я делала новый ключ – и открывала его.

Игры. И правила. Я ничего этого не просила. Но будь я проклята, если позволю ему выиграть.

Правило первое: ты всегда будешь одна.

Да неужели, Сокол? Это поводок, прикреплённый к моему ошейнику? Или ненависть связывает тебя со мной так же сильно, как твоя магия связывает меня с тобой? И что случится, когда я найду способ пройти по этой цепочке и доберусь до твой двери?

Правило номер два: иногда и захочется остаться одной, но не выйдет.

Узнаешь ли ты моё лицо, когда я войду в твой дом? Или я буду для тебя незнакомкой? Что, если ты поймёшь, кто я такая, только увидев блеск клинка? Да, того самого, который твой учитель вернул мне. Мог ли он помыслить, что этим клинком я оборву твою жизнь, как он оборвал свою собственную?

Правило номер три: любое правило можно нарушить.

### Глава 22. Пёс, конь и белкокошка

Я начала понимать, как обмануть жизнь, в тот день, когда научилась играть в покер.

Нет, я не имею в виду, что внезапно открыла в себе сверхъестественные способности к игре; на самом деле я была довольно паршивым игроком.

Все эти картинки! Такие прекрасные, что я терялась, просто глядя на веер в своей руке, и не понимала, какой картой играть. Я цеплялась за карту лишь потому, что она казалась мне красивее других – в то время как следовало её скинуть, пока был шанс…

Ладно, я забегаю вперёд.

Отсутствие привязанностей к другим людям приводит к тому, что течение времени и порядок событий теряют всякий реальный смысл. Если я долго не слышала Сокола, не было никого, с кем я могла бы поговорить по душам. Я пыталась заполнить пустоту, болтая сама с собой, но оказалась не таким уж хорошим собеседником. Мне было так скучно слушать своё бормотание, что я переставала понимать, о чём вообще идёт ре…

Погодите-ка. Я сделала это снова, да? Ладно, давайте поступим правильно: самый важный день в моей жизни начался с коня, пса и белкокошки.

Так. Звучит лучше. Вы когда-нибудь видели белкокошку? Смешные твари. Дароменцы называют их felinis arborica. По-моему, это слишком пафосное наименование для зверька, который выглядит как слегка толстоватая дикая кошка с большим пушистым хвостом и покрытыми мехом перепонками между передними и задними лапами. Белкокошки могут планировать по воздуху, если спрыгнут с высоты – например, с крыши. А поскольку они неплохо лазят, то и летают часто.

Итак, я шла мимо придорожной таверны в маленьком городке, граничащем с лазурным регионом Семи Песков. Там песок голубой, а ночью, под звёздами, кажется, будто идёшь по воде.

Тогда я переживала тяжёлые времена, поскольку все эти отношения, длящиеся не более пары часов, как никогда сильно сказывались на моём мозге. Притворяться нормальной становилось всё труднее и труднее, и последние несколько человек, на чьей щедрости я пыталась сыграть, чаще всего прогоняли меня в считаные минуты. Не шли на пользу и дни, проведённые без полноценной еды, а к тому времени у меня не осталось денег.

Как бы там ни было, я заметила этого парня на другой стороне улицы. Он вёл своего коня в поводу, направляясь к таверне. Рядом бежал пёс. Не очень большой, но и не мелкий терьер. Что-то среднее. У него была короткая шерсть шоколадного цвета с серебристым отливом. Гладкая. Почти прилизанная. Пёс всё время вертел головой вправо-влево, будто бы наблюдая за происходящим.

Сам мужчина был тощим и длинноногим. Когда он остановился, чтобы привязать коня к деревянному столбу возле таверны, я увидела, что всё на нем было коричневым – начиная с порыжевший шляпы с бурой каймой по краю. Каштановые волосы спадали на воротник песочно-бежевой льняной рубашки, частично прикрытой замшевой курткой орехового цвета.

Перчатки? Коричневые. Штаны? Тоже коричневые. Ну, по правде сказать, они были цвета грязи, пыли и песка, которые собираешь, путешествуя по длинным дорогам. И коричневые сапоги – без шпор, а это значило, что он берёг своего коня.

Пёс свернулся калачиком под конём, используя его как навес, прикрывавший от жаркого солнца. Хозяин вынул из правой седельной сумки серебристую флягу, напился, дал немного воды собаке, а потом запихнул флягу обратно и неспешно вошёл в таверну.

Я к тому времени подыхала от жажды. Но не могла же я обокрасть этого парня прямо сейчас, в присутствии сторожа, готового облаять всех, кто приблизится к хозяйским вещам. Я не знала, что ещё делать, поэтому просто села под козырьком у двери закрытого магазина на другой стороне улицы. В этом городе было много подобных лавок. А сам городок выглядел довольно бедным, и это значило, что у меня мало шансов выпросить еду.

В общем, я сидела и ждала, сидела и ждала – даже не зная, чего именно. И не могла отвести глаз от пса и коня. Разве плохо иметь собственную лошадь, которая отнесёт тебя куда захочешь? И верную собаку, которая предупредит, если кто-нибудь захочет подкрасться, пока вы спите?..

Потом я стала думать о Правиле номер один. Я была почти уверена, что ни один сигил из тех, что Мет-астис и Сокол выжгли на моей шее, не вызывает ненависти у животных. Если у вас нет ни семьи, ни друзей, пёс и конь начинают казаться прекрасными товарищами.

Однако более насущной проблемой было то, что я слишком долго не ела и не пила. Иногда, когда это происходило, у меня начинались галлюцинации. Пока я сидела в грязи на другой стороне пыльной улицы, мне померещилось, что мы с псом разговариваем. Речь шла об условиях контракта, согласно которому они с конём переходят ко мне в обмен на различные благодеяния с моей стороны. Не менее шести мясных косточек в неделю и три прогулки в день. Ещё я должна была обеспечить удобное одеяло, чтобы он мог спать, когда мы будем в пустыне. И мне отводилось не более пяти лет, чтобы разбогатеть, поскольку к тому времени он захочет уйти на пенсию и не будет присматривать за мной постоянно.

– Согласна, – сонно сказала я ему.

– Замётано, – ответил пёс.

На самом деле он это прогавкал…

Меня разбудил лай. Я смахнула с глаз сон и песок и глянула на другую сторону улицы. Пёс был уже на ногах; он задрал голову к небу и брехал, уставившись на крышу таверны. Я никогда прежде не встречала белкокошек, но в тот краткий период жизни, который я провела с сэром Джервасом и сэром Розаритой, они пытались дать мне надлежащее образование. Посему я видела картинки в старом учебнике зоологии, который они позволили мне хранить в спальне.

Как же я скучала по этой спальне! Она была невелика, но от того я ценила её ещё больше. Внутри я чувствовала себя в тепле и как будто в коконе. Словно я была…

Так, я снова это делаю. Вернёмся к белкокошке и псу.

Белкокошка (мне казалось, что это самка, хотя трудно было сказать наверняка) стрекотала и рычала на собаку. Её шерсть стала ярко-оранжевой с угрожающими чёрно-малиновыми полосами. Пёс, в свою очередь, вздыбил шерсть на загривке и рычал в ответ. Конь не обращал на них ни малейшего внимания. Я испугалась, что эти двое могут подраться. Мне не хотелось, чтобы кто-то из них пострадал, но я ничего не могла поделать.

Угрозы то и дело повторялись. Стрекотание, лай, рычание. Через некоторое время мне начало казаться, что я слышу не животных, пытающихся прогнать друг друга, а двух спорящих людей. Лай стал менее взволнованным, стрекотание – менее… грубым. Единственное слово, которое тут подходит. Наконец пёс отступил на два шага от таверны и сел на задницу. Белкокошка немного понаблюдала за ним, словно проверяя, нет ли тут какой ловушки, а потом спрыгнула с крыши.

Покрытые мехом перепонки между её лапами поймали ветер, и на мгновение она превратилась в изящное летающее существо. Почти что в благородное животное. Так же быстро она прижала переднюю и заднюю лапы к телу и опустилась на седло коня. Ловкими коготками белкокошка принялась расстёгивать седельную сумку справа. Пёс глухо тявкнул. Белкокошка посмотрела на него, взялась за другую сумку и открыла её.

В моём учебнике по зоологии был рисунок лап белкокошки. По ним становилось понятно, что эти зверьки могут красть мелкие вещи. Да и вообще, всем известно, что они прирождённые воры.

Было забавно наблюдать, как маленькая бандитка роется в седельной сумке. Покопавшись внутри, она издала взволнованный щебет и вытащила небольшой свёрток из марли. Она положила его на спину коня – неспешно и аккуратно, будто бы готовясь к пикнику. Внутри была еда. Возможно, сыр, но больше это походило на бисквиты или ещё какое-то печенье. Белкокошка взяла одно и с восторгом принюхалась.

Пёс залаял. Белкокошка подалась в его сторону, злобно рыкнув. Потом она остановилась и с явной неохотой бросила первое печенье псу. Тот подпрыгнул, поймав его в воздухе, проглотил в единый миг и завилял хвостом.

Белкокошка попыталась откусить от второго печенья, но едва не слетела с седла. Конь успокоился только тогда, когда маленькая зверюшка забралась ему на голову и сунула угощение прямо в рот.

Лишь после этого раздражённая белкокошка получила своё собственное печенье. Она пыталась не торопиться – обкусывала края и облизывала губы, но потом начала есть всё быстрее, быстрее, словно уже не могла остановиться. Вскоре печенье исчезло. Она потянулась за следующим.

Пёс издал низкий рык – на сей раз не такой громкий, но более грозный, словно хотел убедить белкокошку в серьёзности своих намерений. Та защебетала почти жалобно, но пёс только рявкнул в ответ.

Яростно фыркнув, она снова завернула печенье в марлю и сунула свёрток обратно в седельную сумку, даже потрудившись застегнуть ремень, что далось ей с бо́льшим трудом, нежели расстегнуть. Затем белкокошка перепрыгнула со спины коня на один из опорных столбов и взобралась по нему. Она скакнула на крышу таверны, а с неё перебралась на соседнюю, вероятно, собираясь учинить где-нибудь ещё одно ограбление.

Странный звук застал меня врасплох. Потребовалось не меньше секунды, чтобы понять, что, во-первых, кто-то смеётся, а во-вторых, этот «кто-то» – я сама. Я не могла припомнить, когда в последний раз смеялась. Очень забавно, учитывая, что берабески (это народ, который живёт в самой южной части континента) иногда называют медеков «смеющимися людьми».

Но тогда мне было так хорошо! Я стал свидетелем сцены, которую никак не ожидала увидеть. Да и вряд ли хоть кто-то когда-нибудь видел подобное: белкокошку и пса, обсуждающих печенье.

Суть дела, видимо, заключалась в том, что белкокошке позволили украсть одно – и только одно! – печенье при условии, что ещё по одному она отдаст псу и коню.

Я снова подумала, каким прекрасным мог бы стать мир, если б моими товарищами были пёс, конь и белкокошка. В следующий раз, когда голос Тёмного Сокола зазвучит у меня в ушах и маг издевательски скажет, что мне суждено страдать в одиночестве до того дня, когда я лягу в грязь и помру, я бы ответила: «А разве я одна? У меня есть друзья, и других не требуется».

Слишком по-детски? Конечно. Но именно о таких глупостях вы и думаете, когда сидите под палящим солнцем, страдая от жажды и голода.

Теперь мне было интересно, смогу ли я заключить сделку с псом, подобную той, которую он заключил с белкокошкой. Немного воды для меня, немного для него?.. Может, он захочет договориться и насчёт печенья?

Я медленно и осторожно поднялась на ноги и заковыляла через дорогу, к таверне. Я заговорила с псом самым приятным и спокойным голосом, на какой только была способна. Звучал он так себе – к тому времени я довольно сильно охрипла.

– Привет, приятель, – сказала я. – Сегодня хороший день для сделки, тебе не кажется?

Пёс ничего не ответил. Он не лаял и не рычал.

– Довольно жаркое солнце, – небрежно заметила я, прикрыв глаза и глянув на небо.

К тому моменту я была примерно в десяти футах от коня, а пёс по-прежнему ничего не делал. Я восприняла это как хороший знак.

– Итак, вот что мы сделаем: я открою эту седельную сумку, как твоя подруга-белкокошка, и очень медленно достану флягу. Затем я выпью немного воды, а немного налью в ладонь и дам напиться тебе. Звучит неплохо, а?

Пёс просто сидел и спокойно смотрел на меня – без особого интереса.

– Или, если ты не хочешь пить, как насчет ещё одного печенья? – предложила я.

Он приподнял голову. Совсем чуть-чуть. Возможно, внимание пса привлёк крик птицы, но я предпочитала верить, что пробудила его интерес.

– Или как насчёт двух печенек для тебя и одной для меня? Это более чем справедливо, согласен?

Снова никакой реакции. Но к этому времени я была уже так близко, что могла, вытянув руку, погладить коня по крупу. Посему я решила, что мы договорились.

Я просунула палец под кожаный ремешок и расстегнула пряжку, не сводя глаз с собаки. Казалось, наше соглашение в силе. Как знать?..

«Может, это начало прекрасного партнёрства?» – подумала я.

Открыв седельную сумку, я принялась рыться среди одежды и жестяных коробочек. Тут была даже пара книг в кожаных переплётах, что изрядно меня удивило, но я отодвинула их. Фляжка – вот что сейчас нужно. Вода. Просто немного воды – и мне станет гораздо лучше. Только не надо пить слишком много; следует придерживаться обещаний.

Когда я обнаружила фляжку и серебристый металл коснулся иссушенной кожи моих пальцев, я чуть не заплакала от счастья.

Заплакала бы, если б в моём теле осталось достаточно воды для слёз. Трясущейся левой рукой я стиснула пробку, крутя и дёргая её, боясь, что у меня не хватит сил открыть флягу. Затем – словно первый вздох после пробуждения от кошмара – пробка начала поддаваться… и я уронила флягу. Меня резко дёрнули вбок, и внезапная боль пронзила запястье.

Пёс стоял на задних лапах, положив передние мне на бедро и ухватив запястье зубами. Он укусил не сильно – даже не повредил кожу – но казалось: рука попала в стальные тиски, которые сжимались всё крепче.

– Мы же договорились! – возмутилась я.

Пёс ответил низким рычанием.

Конь, который до сего момента не обращал ни малейшего внимания на наши переговоры, громко заржал. Видимо, он, а вовсе не пёс, был часовым.

– Ш-ш-ш! – прошипела я.

Конь заржал снова, ещё громче прежнего.

– Так-так, – произнёс мужской голос. Одновременно послышался скрип ржавых петель открывшейся двери таверны.

Каблуки сапог простучали по неровным доскам крыльца.

– Фериус, сколько раз я тебе говорил, что нельзя брать в рот всякую гадость?

– Кто такой Фериус? – спросила я.

Мужчина указал на пса, вцепившегося в моё запястье. Я посмотрела на него.

– Тебя зовут Фериус?

Он проворчал что-то сквозь зубы – видимо, в знак согласия.

– Но это меня зовут Фериус, – возразила я.

Мужчина поднял голову и вскинул бровь.

– Ты хочешь украсть не только флягу, но и кличку моей собаки?

То невеликое здравомыслие, которое у меня оставалось, наконец-то проснулось.

– Я ничего не крала! Просто увидела, что кто-то роется в ваших седельных сумках, и решила вмешаться. Вот и всё.

– Мужчина или женщина? – спросил он. Без улыбки. Абсолютно серьёзно. – Хм. Женщина, я полагаю.

Он покусывал внутреннюю часть щеки, медленно качая головой.

– Ты прогнала её? – наконец спросил он.

– Конечно. Она была здоровенной, между прочим. И злобной.

– Здоровенной и злобной, – повторил он. Его плечи слегка вздрогнули. – Ты, наверное, очень испугалась. Меня даже от этого рассказа в дрожь бросает.

Я посмотрела на пса, Фериуса. Он по-прежнему сжимал зубами запястье, но одарил меня сочувственным взглядом, дав понять, что со мной играют.

– Пожалуйста, сударь, – сказала я, – просто отпусти меня.

– Отпустить? – он приподнял край своей шляпы, какие носят жители пограничья. – После того как ты прогнала большую злобную женщину и спасла меня от участи похуже, чем… чем иметь дело с тощим ребёнком, решившим украсть мою любимую флягу? – Он покачал головой. – Дюррал Бурый может быть никудышним человеком и грязным мошенником, но он никогда не допустит, чтобы над его судьбой тяготел такой долг. Нет, мадам.

– Вас зовут Бурый?

– Да. А что?

Я посмотрела на его порыжевшую шляпу, каштановые волосы и прочее коричневое всё.

– Нет, ничего. Но, если вы хотите вернуть долг, я бы попросила немного воды.

– Просто воды? – переспросил он, нахмурившись. – И только-то?

– Ну, – сказала я, не успев вовремя спохватиться, – одно из ваших бисквитных печений было бы…

Я увидела насмешку в его глазах. И бросила игру. Правда, возможно, игра не бросила меня. Этот парень не был идиотом. Он знал, что я пыталась его обокрасть. А теперь я это подтвердила.

– Пожалуйста, господин, – сказала я, возвращаясь к своей предыдущей стратегии, – вы не захотите иметь со мной никакого дела. Я приношу неудачи. Настоящие неудачи.

– Неудачи? – он нагнулся и понюхал мою макушку. – Да, похоже, от тебя пахнет невезением. Тем не менее у нас возникла неприятная проблема, девочка. Которую учёные люди именуют дилеммой. – Парень наклонился ещё ближе и прошептал: – А иногда даже парадоксом.

– Чем?

– Ну, понимаешь, по моим прикидкам, я в долгу перед тобой за то, что ты прогнала большую злую женщину, кравшую мои вещи.

– Но я…

– Погоди-погоди. Я как раз к этому подхожу. – Он скрестил руки на груди. – Но поскольку мы оба знаем, что ты её выдумала, это значит, что ты в долгу передо мной. Путь Воды гласит, что одно без другого невозможно.

– Путь чего?

– Воды. У тебя проблемы со слухом, девочка?

Я уставилась на флягу. Дюррал Бурый протянул руку в перчатке и взял меня за подбородок, заставив поднять голову.

– Не эта вода, девочка.

Пёс зарычал – по крайней мере так мне сперва почудилось. Оказалось: это рычу я.

– Ладно-ладно, – сказал Дюррал. От выпустил мой подбородок и вскинул руки, словно сдаваясь. – Давай-ка просто попробуем сообразить, что я сейчас должен сделать, согласно путям аргоси.

– Каким путям? Что такое аргоси?

– Аргоси – это я. Что же касается четырёх путей… – Он поднял руку в перчатке и прижал большой палец к ладони, начиная отсчёт. – Согласно пути Воды, я должен заключить с тобой честную сделку. Согласно пути Грома, мне следует надавать тебе по шее за то, что ты рылась в моих вещах. Однако согласно пути Ветра… – Он снова понюхал меня. – Путь Ветра подсказывает, что я должен следовать за знаками, а ты, девочка, выглядишь как знак.

Ладно, хорошие новости и плохие. Оказывается, я была не единственной сумасшедшей, бродившей по пустынным дорогам.

Дюррал Бурый начал бормотать себе под нос, как будто совсем забыл обо мне. Меня это устраивало. Проблема была лишь в том, что его пёс по-прежнему сжимал зубами моё запястье.

– А четвёртый? – спросила я.

– М?

– Вы сказали, что путей аргоси четыре… не то чтобы я поняла, что такое аргоси.

Он взмахнул рукой.

– Сказал же: аргоси – это я. И я терпеть не могу путь Камня. От него одни неприятности. Нет, мадам, на сей раз придётся следовать путём Воды.

Он коротко и резко свистнул. Пёс неожиданно разжал челюсти и отпустил меня. Я развернулась на пятках, пытаясь удрать, но была так слаба, что просто рухнула бы лицом вниз, если б Дюррал не схватился за воротник моего пальто и не удержал меня.

– Пустите, – сказала я.

– Не раньше, чем мы с тобой выплатим наши долги, девочка.

Второй свист был не таким громким, как первый, и походил на птичью трель. Пёс подошёл и посмотрел на меня. Выражение его морды, казалось, говорило: «Я тебя сильно укушу, если ты ещё раз попытаешься сбежать».

Я снова повернулась к мужчине в коричневом, гадая, что он намерен со мной сделать. Он знал меня ещё слишком недолго, чтобы воспылать жаждой убийства, и не производил впечатления «порядочного человека» – а значит, сигилам потребуется больше времени, чтобы его обработать.

– Послушай, девочка, даже я вижу, что ты на пределе. Тебе нужна еда, как остальному миру нужны благие дела. Далее. В этой жизни есть только три способа что-то получить. – Он снова принялся загибать пальцы. – Заработать – чего, кажется, ты не собираешься делать. Украсть – но в этом ты не так уж хороша, без обид. А третий…

Дюррал Бурый посмотрел на меня странным взглядом, и я внезапно испугалась. Может, и не нужны никакие сигилы, чтобы он попытался причинить мне вред. Он чего-то хотел от меня – с того момента, когда впервые увидел. То, что вы всегда можете отдать, даже если у вас больше ничего нет – и не важно, сколько раз вы отдавали это раньше. Я видела, как другие девушки и юноши дарят это таким мужчинам, как он.

– Я не буду… – выпалила я. – Я не пойду с вами в постель!

Глаза Дюррала Бурого расширились, как будто я только что показала ему картинку его обнажённой бабушки.

– Ты решила, что я… Мы снова говорим о пути Грома! – Он тяжело вздохнул. – Малышка, ты ударила меня ножом в самое сердце, а ведь у тебя даже нет ножа.

– Простите. Я не хотела…

Зачем я извиняюсь? Какая сейчас разница? Мне следовало воспользоваться неловкостью момента и ещё раз попытаться сбежать, понадеявшись, что Дюррал не натравит на меня собаку. Но под палящим солнцем меня снова охватила жажда, да такая, что свело живот.

– Пожалуйста, сударь. Мне просто нужно немного воды. И, может быть, еды.

– Тогда почему ты не попросила их? – спросил он. Потом оглядел пустынную улицу. – Если подумать, почему ты просто не подошла к любому дому в этом городе и не попросила помощи? Если люди здесь бедные, это не значит, что они жестокие.

Я чувствовала себя до крайности глупо. Как объяснить незнакомцу, что любой, кто проявит ко мне доброту, вскорости попытается меня убить? Даже мне самой это казалось смешным. Но мужчина кивнул, словно я только что изрекла мудрость, достойную древних философов.

– Ты права, девочка. Абсолютно права.

– Но я даже ничего не сказа…

– Принципы. Вот что у тебя есть. Не просить – потому что это делает человека рабом чужих прихотей. Вот почему боги создали третий способ для людей вроде тебя и меня. Мы можем получить то, что нам требуется, не заработав и не украв это.

– И что за способ? – спросила я. Меня странным образом завораживала та непоколебимая и абсолютная уверенность, с которой Дюррал Бурый молол чушь. Нёс околесицу даже более причудливую, чем мои собственные психопатические бредни.

Он ухмыльнулся, и это была одна из тех усмешек, которые напомнили мне об Ариссе. Они притягивают вас, как мираж в пустыне, убеждая, что мир – это огромное чудесное место, а вы случайно оказались самым удачливым человеком из ныне живущих.

– Выиграть, – сказал Дюррал.

### Глава 23. Игра

Я никогда раньше не бывала в тавернах. И не потому, что слишком молода. В Семи Песках пятнадцатилетняя девушка считается взрослой. Достаточно взрослой, чтобы выйти замуж. И чтобы владеть собственностью. И чтобы её разрешалось повесить.

Но я была такой тощей и грязной, что вы не угадали бы мой возраст даже с десятка попыток. Иногда я выглядела десятилетней. В другие дни – похожей на хрупкую старушку, бродящую по улицам в поисках тёплого местечка для смерти.

– Сядем за тот столик сзади, – сказал Дюррал Бурый.

Я не могла его разгадать. То есть, кроме прозвища, я не видела в нём ничего необычного. Он не был чрезмерно высоким или особенно красивым. Он был просто… другим.

Например, идя следом за ним к столу, я заметила, что шаркаю ногами. До сих пор я никогда не обращала на это внимания, но теперь сравнила себя с Дюрралом. Он гордо шествовал, постукивая каблуками по половицам. Не рисуясь, но каждым шагом словно бы объявляя миру о своём присутствии. Я чувствовала себя мышкой, бегущей за царственным львом. Когда Дюррал проходил мимо, люди оборачивались на него, и казалось: в глубине души мечтали, чтобы он их заметил.

Потом эти же люди смотрели, как я поспешаю следом, будто собачка. Будто моя задача – следить за всеми, кто может доставить неприятности хозяину. И люди хихикали или хмурились. Забавно, как легко ты можешь потеряться в чужой тени. И очень иронично, учитывая, что сделал со мной Дюррал вскоре после того, как я вошла следом за ним в таверну.

Хотя погодите… Я ведь ещё не описала эту таверну, да?

Очень сложно хранить все эти события в голове. Неспособность отслеживать подобные вещи – один из способов понять, что ты не в своём уме.

Ладно. Дыши глубже. Ты можешь это сделать.

Я никогда раньше не бывала в тавернах, поскольку здесь – как и в гостиницах, ресторанах и публичных домах – люди платили за вещи больше, чем они того стоили.

Шаткие стулья скрипели, когда мужчины и женщины с грубыми шеями опирались локтями о грязные деревянные столешницы и тянулись за глиняными или медными кружками. Они всматривались в своё пойло, словно один-единственный напиток мог решить все их проблемы… Но не мои. Может быть, пребывание в этих продуваемых сквозняками стенах, в тесноте, бок о бок с другими грустными одинокими пьяницами, помогало им чувствовать себя в безопасности. Но я никогда не чувствовала себя в безопасности – особенно в окружении больших групп людей. Я не знала, у кого из них доброе сердце, которое в конце концов заставит человека воткнуть в меня нож.

– Садись, – велел Дюррал, кивнув на стул.

Потом он указал куда-то мне за спину. Я едва не выпрыгнула из собственной кожи, уверенная, что кто-то собирается меня схватить, но обернувшись, увидела всего лишь неуклюжего официанта. Он был, вероятно, немногим старше меня и с трудом удерживал поднос с кувшином из красной глины и несколькими кружками.

– В этом месте берут плату даже за воду, – сказал Дюррал, вновь кивнув на стул. Потом он подмигнул. – Я займу тебе десятик, в счёт твоих будущих выигрышей.

Я рухнула на сиденье, всё ещё желая убежать, но уже не имея на это сил. Я походила на одну из тех птиц на севере Забана, которые, захваченные неожиданным морозом, замерзают, не успев взмахнуть крыльями.

Нет, никто на меня не нападает. Дюррал просто позвал официанта. Я получу воду. Но за неё придётся платить. Или, может быть, нет. Может, Дюррал подмигнул мне, потому что это была шутка? О, и он собирался занять мне (что значило «одолжить») десятик.

Я начала с лёгкой части: десятик – это крошечная медная монета, размером меньше ногтя ребёнка, которая составляет десятую часть дароменского нобля. Нобль – в здешних местах он назывался «ноб» – был большим и толстым медным диском с серебряной серединой.

Пятьдесят ноблей составляли имперский соверен – или сов – серебряную монету с красивой гравировкой и вставкой из настоящего золота в центре. Последний раз я видела целый соверен, когда жила в банде Чёрного галеона. Арисса положила по монете на каждый глаз и спросила, стала ли она красивее…

– Ты все ещё со мной, малышка?

Я посмотрел на парня в коричневой шляпе, сидящего за столом напротив меня. Его собственные глаза были широко раскрыты, словно прикидываясь имперскими соверенами. Или, может, он беспокоился, что я рухну в обморок. Наверное, да.

– Вас зовут Дюррал, – сказал я. – Дюррал Бурый.

– Так пишут на ордерах, – отозвался он, тасуя колоду карт.

У меня никогда не было собственной колоды, поэтому трудно говорить определённо, но то, как он их тасовал, казалось волшебством. И как он умудрялся удержать карты, не давая им вылететь из рук?

– И откуда я узнала ваше имя? – спросила я.

Дюррал продолжал тасовку.

– Я сказал тебе его. Снаружи, когда мы встретились. Видишь ли, когда цивилизованные люди знакомятся, они называют друг другу свои имена.

Вообще-то, медеки так не делают, потому что чужое имя не говорит вам ничего полезного о его обладателе. Мы называем своё племя – если поблизости нет других его представителей, – а потом свой клан. Если же рядом находится кто-то из того же клана, мы используем фамилию. И лишь в присутствии других членов семьи называем личные имена.

Однако я находилась очень далеко от любых земель, когда-либо бывших территорией медеков, а этот парень обещал мне целый десятик и стакан воды. Посему я решила, что будет благоразумнее угодить ему.

– Меня зовут Фериус, – сказала я.

– Фериус – это собачье имя. Фериус Перфекс. Что означает…

– Неправда! – рявкнула я. Или, может, следовало сказать: гавкнула. – Меня зовут Фериус!

Дюррал приподнял бровь, продолжая безо всяких усилий тасовать карты.

– Тебе нравится об этом врать, да?

И не поспоришь. К тому же теперь я вспомнила, что на улице он называл мне имя своего пса, и вроде бы оно в самом деле звучало как «Фериус». Так почему я вдруг решила, что это моё имя?

Я поскребла ногтем один из сигилов на шее. Он обжёг меня.

– Думаю, в том, что ты тоже Фериус, нет ничего плохого, – сказал Дюррал.

В его тоне слышалась мягкость. Вероятно, следовало ощутить благодарность, поскольку он был ко мне добр. Или, может быть, страх – поскольку это значило, что наше знакомство продлится не более нескольких часов, а потом придётся бежать.

Но вместо всего этого я просто разозлилась.

– Вы не можете дать мне имя, – сказала я. – Я должна выбрать его сама, когда мне исполнится тринадцать, и огласить перед своим кланом. Я расскажу им о себе. Важные вещи. То, что прежде держала в секрете от всех.

– И сколько тебе сейчас? – спросил Дюррал. По его тону сразу было ясно: он отлично понимает, что мне больше тринадцати.

– Тринадцать лет – день провозглашения, – сказала я, так резко выделив последнее слово, что все остальные почти утратили смысл.

Я говорила очень быстро. Слова выскакивали из меня, как скарабеи, бегущие от пожара. Или, может, это было больше похоже на игральные карты, вылетающие из колоды, когда теряешь контроль над тасовкой.

– Да?

– Да. Вы говорите членам клана, какое имя выбрали и какое духовное животное ходит рядом с вами. Это день, когда вы рассказываете всем, как собираетесь жить и какую пользу намерены принести своему клану. Или же сообщаете, что вы хотите уйти и основать новый клан. Хотя последнее бывает довольно редко, особенно сейчас, потому что…

– Пока хватит болтовни, девочка, – перебил он.

Однако я не собиралась затыкаться. Было ещё много вещей, которые следовало сказать, даже если я не понимала, почему это важно. Может, потому что это был мой первый настоящий разговор за последний год с лишком?.. Но казалось, мне не хватает воздуха, чтобы говорить. Это не было магией. Магии я навидалась. Но взгляд Дюррала был таким пристальным, что воздух застревал в лёгких и не мог вырваться наружу.

В тот миг, когда я решила, что он сейчас задушит меня до смерти, его взгляд переместился вверх и вправо, за моё плечо. Он смотрел на что-то позади меня, и я тоже повернула голову, чтобы подобно преданной собаке проследить за его взглядом.

Оказалось: все пялятся на меня. Все в таверне. Я слишком громко орала. Орала то, что позволяло любому, знавшему хоть сколько-то о медеках, понять, кто я такая.

Многие не любят медеков. Я ведь уже упоминала об этом раньше? Не любят, потому что мы приносим с собой проблемы. А иногда – просто не любят.

За столиком неподалёку от нашего сидели четверо мужчин. Один из них встал на ноги. Он походил на массивный дуб, решивший подняться из земли. Мужчина двинулся к нашему столику; каждый шаг предупреждал остальных, чтобы они не мешали ему. Приблизившись, он смерил меня взглядом – от сальных волос на макушке до мысков грязных ботинок. Я была пиявкой, прилипшей к его ноге, которую следовало смахнуть ногтем и раздавить каблуком.

Мужчина плюнул на меня.

– Вздёрнуть бы её на заднем дворе. – Вот и всё, что он сказал.

«Вздернуть бы её на заднем дворе». Шесть слов, а я по-прежнему сидела, прилипнув к стулу. Пытаясь понять, что он хотел до меня донести. Он может убить меня, если захочет, – и раздумывает над этим?.. И если так, то что мне сделать, чтобы он передумал? Я не знала.

«На заднем дворе», – сказал мужчина.

Может, если я уйду через парадную дверь, он оставит меня в живых?

– Вздёрнуть бы её на хорошей крепкой верёвке прямо на заднем дворе, – повторил он, лишь немного изменив слова. Более чем достаточно, чтобы отбросить все мои тщательно продуманные выводы относительно его намерений.

– Насколько крепкой? – спросил парень в коричневой шляпе.

Его звали Дюррал, хотя тогда я ещё этого не зна… Нет, постойте. В тот момент я уже знала его имя.

Думать последовательно становилось всё труднее.

Человек, который вроде бы хотел меня повесить, глянул поверх моей головы на Дюррала.

– Что ты сказал?

Дюррал положил передо мной карту. И одну перед собой – рубашкой вверх.

– Насколько крепкая нужна верёвка?

Здоровяк посмотрел на карты на столе – словно там было нечто такое, что следовало увидеть.

– Думаю, весьма крепкая.

– Очень и очень крепкая, – сказал Дюррал и раздал нам ещё по одной карте. – Должна выдерживать двести, а может, и двести двадцать фунтов. Не забывай: она будет дёргаться в петле. Надо, чтобы верёвка продержалась, пока не сломается шея или пока девушка не задохнётся.

Здоровяк фыркнул.

– Эта пигалица?

Думаю, он имел в виду меня, поскольку ухватился за ворот моего возлюбленного пальто и тащил вверх, пока я не начала балансировать на кончиках пальцев.

– Едва ли она весит больше мешка пшеницы.

– Не больше шестидесяти фунтов, по моим прикидкам. – Дюррал взял оставшуюся колоду карт и разложил их на столе вверх рубашками.

Он выбрал одну, вроде бы наугад. Взял её, зажав между большим и указательным пальцами, и показал мужчине. На карте были изображены три стрелы, пронзающие сердце, а на заднем плане – дом, в который била молния.

– Неудачненько, если спросить меня, – сказал Дюррал. – Три стрелы предсказывают боль и печаль.

– Это просто карта, – парировал здоровяк.

– Не просто.

Дюррал щёлкнул пальцами – по крайней мере мне так показалось, – и карта вылетела из его руки. Она просвистела в воздухе, пролетев по диагонали мимо моего правого уха. Я услышала визг здоровяка. Он выпустил меня, и я шлёпнулась обратно на стул.

– Сукин сын! – проревел он.

– Сказал же я, что с картой тебе не повезло, – отозвался Дюррал.

Здоровяк сунул руку за спину и достал нож. Он был длиной почти десять дюймов. Лезвие выглядело тусклым, но я видела на стали красные пятна.

– Похоже, ты первый угодишь в петлю, – сказал он Дюрралу. – Только, может, я сперва срежу кожу с твоих костей, а уж потом позволю тебе болтаться на верёвке.

Дюррала это не впечатлило. Во всяком случае – не настолько, насколько следовало бы в его затруднительном положении. В таверне стало тихо, как в склепе. Это и был склеп, потому что кто-то здесь наверняка умрёт.

Забавно, но мне больше не казалось, что это буду я.

Новый стук ботинок по половицам возвестил о приближении других мужчин из-за стола здоровяка. Вблизи стало видно, что хотя их волосы, носы и подбородки несколько различаются, все они – определённо – родственники.

– Четверо против одного, – сказал самый крупный из новоприбывших.

Дюррал вздохнул.

– Какая досада.

– А то! – ухмыльнулся один из них.

– Шансы не так уж плохи, – сказал Дюррал. Казалось, он на полном серьёзе пытался убедить четверых парней, стоявших у меня за спиной, капитулировать. – На самом деле скорее четверо против двоих.

Здоровяк хмыкнул. И отвесил мне такой подзатыльник, что потемнело в глазах.

– Эта мелкая шавка? Она тебе не поможет.

Дюррал улыбнулся.

– Не эта шавка.

Он издал короткий резкий свист. В первый миг ничего не произошло. А потом мы все услышали скрежет когтей по деревянному полу. И скрежет этот быстро приближался.

Нас обдуло ветром, когда пёс Дюррала прыгнул и накинулся на парня, мечтавшего меня повесить. В псе вряд ли было больше сорока фунтов, но когда он врезался в Вешателя, того снесло с ног и приложило лицом о стол. Пёс тут же развернулся и уселся парню на голову.

– Уберите его! – заорал здоровяк, теперь ставший собачьим креслом. Он попытался ударить пса ножом, но не мог изогнуть локоть под нужным углом.

Молниеносным движением Дюррал выхватил у него оружие, повернул и прижал остриём к кисти парня.

– Одно резкое движение – и ты больше никогда воспользуешься этой рукой.

Остальные трое зашевелились, обходя наш стол и вытаскивая собственные ножи, чтобы напасть на собаку. Я попыталась пнуть одного из них – в конце концов пёс мне понравился.

Мой удар не попал в цель, но задержал мужчин, так что я успела дотянуться до висящей за спиной сумки-тубуса. Шпага – не лучшее оружие в свалке, но, может, я дам Дюрралу время и он успеет достать своё собственное оружие?..

Однако ж, когда я оглянулась, он сидел, откинувшись на спинку стула, словно ничего не происходило. Разве только нож по-прежнему прижимался к тыльной стороне ладони здоровяка.

– Цивилизованные люди, – начал Дюррал, обводя взглядом всех парней поочерёдно, – при первой встрече обычно представляются друг другу. Может, начнём? Меня зовут Дюррал Бурый или – иначе – Путь Бродячего Чертополоха.

Я ощутила дрожь, когда он произнёс эти слова, хотя не понимала толком, что они значат. А вот спутники Вешателя, видимо, понимали – ибо выглядели так, будто им очень захотелось оказаться как можно дальше от этой таверны.

– Далее. Сегодня вздорник, – продолжал Дюррал, словно вознамерился рассказать историю. – А это мой любимый день недели для смерти.

Его пёс зарычал.

– Хороший день и для убийства, – перевёл Дюррал.

Всё ещё держа здоровяка за запястье, он сунул остриё ножа парню прямо в ухо, как будто собирался его почистить. Наклонившись поближе, Дюррал прошептал:

– Если тебе интересно: независимо от того, кто начнёт драку, ты умрёшь первым.

Он через стол посмотрел на меня.

– Тебе страшно, девочка?

Я покачала головой.

– В самом деле? А я тут чуть не обмочился.

Что я должна была на это ответить, интересно?

Дюррал улыбнулся остальной троице, хотя остриё ножа держал прямо в ухе Вешателя.

– Разве жизнь не прекрасна? Спорим, никто из нас, проснувшись сегодня утром, не думал, что день закончится так. Верно же?

Братья зарычали громче собаки. И произнесли много разных слов. В основном это были ругательства. Некоторые из них я знала, другие звучали настолько глупо, что мне стало смешно. Впрочем, я не засмеялась, поскольку в тот момент вообще не особенно прислушивалась к их угрозам. Я смотрела на губы Дюррала. Он признал, что испугался. Сказал это так, будто хотел, чтобы его услышали. И вместе с тем продолжал безмятежно улыбаться.

Он как будто подстрекал напасть на него… Нет. Не подстрекал. Не то слово. Он выпендривался.

«Может, он хочет умереть? – подумала я. – Может, как и я, он уже мёртв внутри и только ждёт, когда и тело наконец закопают?»

Только вот… он не выглядел человеком, мечтающим о смерти.

– Время идёт, господа, – сказал Дюррал. – Насколько я могу судить, есть только две возможные причины, почему вы до сих пор не напали на нас.

Средний брат попытался ухмыльнуться пошире.

– Да ну? – спросил он.

– Конечно, – любезно ответил Дюррал. – Вариант первый: вы компания тру́сов. Вы так привыкли видеть вокруг себя других трусов, что теперь, очутившись рядом с мужчиной… Точнее, рядом с мужчиной, девушкой и собакой, которые смотрят вам в глаза, вы слышите в головах тихий голосок. И он говорит: «Может, вы не так быстры и не так сильны, как вам хотелось бы верить?»

Теперь я точно знала, что он желает себе смерти. В таком маленьком городке, когда кто-то проявляет слабость, все это замечают. Братья, услышав подобные насмешки над собой, наверняка нападут.

– Конечно, есть ещё одно возможное объяснение, – почти мечтательно продолжал Дюррал, словно разговаривая сам с собой. – Может быть, вы ещё не убили нас, потому что в ваших головах звучит другой голос. Более благородный. Этот голос говорит вам, что здесь не будет битвы, достойной хорошего человека. Есть просто крикун со своей паршивой собакой и ребёнком, который никогда никому не причинил вреда, но все равно расплачивается за тысячу грехов. Может быть, этот другой голос напоминает вам, что люди чести – настоящие люди чести, заметьте – не вступают в драки, которые они заведомо могут выиграть. Такие люди обладают… э… как же это называется?

Дюррал посмотрел на меня. Я понятия не имела, о чём он. Если бы он изрёк только десятую часть всей этой чепухи, и то час спустя мне было уже трудно сообразить, что случилось. А сейчас я вообще не могла ни о чём думать и просто ждала, когда мне перережут горло.

– Да чёрт возьми, неужто никто не может вспомнить это слово? – спросил он, повышая голос, словно обращался ко всей таверне.

Сначала никто не ответил. Зачем бы? Из этого могли выйти только неприятности. Но Дюррал Бурый заставил вопрос повиснуть в воздухе, словно он был гремучей змеёй – никто не решался отвернуться от неё, боясь, что она укусит.

– Достоинство? – предположил наконец один из наших противников – самый щуплый.

Братья посмотрели на парня так, словно у него размякли мозги.

– Достоинство! Вот оно – это слово! В битве, которую ты заведомо выиграешь, нет достоинства.

Затем Дюррал сделал нечто очень глупое: медленно вынул остриё клинка из уха Вешателя и положил нож на стол. Он отпустил запястье парня и сказал:

– В некоторые моменты – а их очень мало в жизни – человек может сделать выбор, который останется с ним навсегда. Он спрашивает себя: «Что за душа во мне?» – а затем, принимая одно-единственное решение, даёт ответ. И этот ответ будет с ним всю оставшуюся жизнь.

Я задавалась вопросом, как этот бедный идиот так долго прожил жизнь без петли на шее. Человек не избавляется от своей жестокости лишь потому, что какой-то сумасшедший в таверне изрыгает чушь о самопознании. Люди не становятся мерзавцами из-за нескольких ругательств, но если уж стали – добрые слова их не излечивают.

Итак, Дюррал Бурый собирался умереть – заодно со своей собакой и, вероятно, со мной. Мне почти захотелось, чтобы Тёмный Сокол возник у меня в голове. Чтобы хоть кто-то был рядом, когда я подохну.

Раздалось кряхтение.

Хотя, может, и не кряхтение. С тем же успехом это мог быть кашель, стон или пердёж.

Но так или инач: в этом яростном выдохе звучала история, которой я не слышала прежде. История о храбром человеке. О жёстком человеке, выкованном бедами, которые сопровождают трудную жизнь. Он пришёл на распутье, где любой другой – богач ли, бедняк ли – встал бы на неверный путь. Лёгкий путь. А что же сделал этот человек? Он избрал другую дорогу.

Парень, который подойдя сюда плюнул на меня и рассуждал о повешении, теперь упёрся руками в стол и выпрямился, вынудив пса Дюррала спрыгнуть на пол. Пёс уселся на задние лапы, завиляв хвостом, а здоровяк сказал спутникам:

– Пошли отсюда. – Парень ухватил одного из братьев за плечо и толкнул к двери, будто именно он затеял ссору. – На ферме много работы, а день кончается.

Я взглянула на Дюррала, уверенная, что из его рта вылетит что-то умное, но он не произнёс ни слова. Не благодарил мужчин за милосердие и не насмехался над их малодушием, а просто смотрел, как они уходят, без тени злобы в глазах.

Они оставили нас здесь, в маленькой грязной таверне у дороги, и ушли.

Дюррал не сумел бы противостоять этим четверым мужчинам – не больше, чем я смогла бы отбиться от боевого отряда, истребившего мой клан. И всё же, каким-то образом, с помощью всего лишь загадочной смеси слов, улыбок и взглядов, он сделал невозможное. И, как я уже сказала, без всякой магии. В Дюррале Буром было нечто, противоречащее правилам, согласно которым устроен мир.

Тогда я этого не знала, но то, что он продемонстрировал, именовалось «арта валар». И пусть я понятия не имела, как оно называется, но мне уже хотелось получить себе хоть кусочек.

### Глава 24. Кредо игрока

Из всего, что вы можете забыть, самое опасное – забыть, кто вы есть. Когда я состояла в банде Чёрного галеона, Арисса хвасталась, что хороший вор может прожить всю жизнь, ни разу не попавшись констеблям.

Я оглянулась на стаю подростков-бандитов, хваставшихся друг перед другом своими последними ограблениями, и спросила, почему в банде нет воров старше двадцати лет.

– Они все либо в тюрьме, либо в земле, – ответила Арисса. Она протирала и затачивала свои стальные звёзды, а потом собиралась к чистке воровского снаряжения.

– Но ты только что сказала мне…

– Тех, у кого нет ни таланта, ни дисциплины, ловят быстро. А хорошие воры рано или поздно нацеливаются на дела более крупные, чем позволяют их навыки. Или хотят скопить немного денег и вернуться на прямую дорожку – что, кстати, никогда не работает, поскольку в конце концов кто-нибудь да прознает, как ты сколотил свой капитал. Так или иначе, все они совершают одну и ту же ошибку.

– Какую?

Вместо ответа Арисса подняла взгляд от звездообразных клинков.

– Твой ошейник. Перестань его ковырять.

– Чёрт возьми! – сказала я.

Я даже не заметила, что почёсываю один из сигилов.

– Ты должна быть благодарна тем магам джен-теп. Это подарок.

– Подарок?!

Я вскочила с койки, так разозлившись, что чуть не замахнулась на неё. Однако Арисса спрятала одну из заострённых стальных звёзд в манжете рубашки. Теперь острый край оказался у моего горла.

– Те другие воры? Эти попадаются, когда забывают, кто они такие по сути своей. Не искусные преступники, не благородные разбойники. Просто ворьё.

Край звезды опустился вниз, к одному из сигилов над моей ключицей.

– Ты про́клятая крыса-медек, убегающая от кошек, чьи когти всегда будут в сто раз острее твоих. Избавление от этих отметин ничего не изменит. Ни капельки.

Стальная звезда вновь исчезла внутри её манжеты.

– Если забудешь, кто ты есть, Крыска, умрёшь в тот же день.

Возможно, вам кажется, что подобный урок непременно должен запомниться. Что нельзя забыть нечто столь простое и столь глобальное. Вы ошибаетесь.

Вы же только что наблюдали, как Дюррал Бурый расправился с четырьмя парнями, готовыми меня убить. Вы воочию увидели способности, которыми обладали эти странники-аргоси, увидели таланты, не требующие магии, а только острого ума…

Вы чертовски правы: я забыла.

– Ну, будешь играть? – спросил он, переставляя карты в руке. – Или у меня такое красивое лицо, что ты не можешь отвести от него взгляд?

Несколько часов мы сидели друг напротив друга за неровным столом в этой захудалой таверне… Ну, я говорю «захудалая», но это вполне могла быть самая прекрасная таверна во всех Семи Песках. Не исключено. Я просто совершенно не разбираюсь в достоинствах и недостатках таверн.

Так или иначе, к этому времени я была одержима желанием понять, что же это за аргоси такие, а Дюррал был полон решимости не говорить мне ничего – и изъяснялся расплывчатыми намёками. Одновременно он учил меня играть в карты, и в конце концов я увлеклась ими.

– Три закона определяют исход игры, – сообщил он мне чуть раньше этим вечером.

– Удача? – предположила я.

– Нет, не она, – отозвался Дюррал. – Первый урок, который заучивает аргоси: какие бы карты ни были у тебя в руке, они выигрышные, если знать, как их разыгрывать.

В картах, как и в жизни, это было полной ерундой. В любой игре одни карты ценны, а другие бесполезны. После тасования колоды они выпадают случайным образом. Удача – это когда тебе досталась хорошая карта. Невезение – когда не досталась. Счастливые рождаются магами джен-теп. Неудачники – медеками.

Однако, по словам Дюррала, победа или поражение в игре в первую очередь зависели от некоей штуки, которую он называл «арта пресис». Насколько я поняла, это был своеобразный способ замечать неприметные вещи.

– Если ты знаешь, что в твоей руке, то знаешь, чего нет в моей. Каждый раз, когда противник сбрасывает карты, он показывает тебе то, что было у него раньше и что ему больше не нужно. Если его пальцы задерживаются на той или иной карте, если он щурится, если облизывает губы, не задумываясь об этом, он показывает тебе форму своих мыслей, цвета своих намерений, текстуру своих планов.

Да, я вообще ничего не поняла.

Второй закон было немного попроще: «арта локвит» или «разговор на языке игры». На самом деле это просто заумный способ сказать: «Не делай глупых ошибок». Видите ли, в каждой игре есть свой собственный набор правил, и из них можно вывести ключевые принципы. Несоблюдение этих принципов – например, выбросить даму требушетов, которая обеспечила бы благосклонный двор в игре «Королевские дороги», – это просчёт, который может стоить вам выигрыша. Я делала такие ошибки много раз.

Третий закон Дюррала объяснить намного сложнее. Он назвал его «арта туко», и когда я спросила, что это значит, он ответил: это талант аргоси к стратегии. В общем, нечто, связанное с общим подходом к игре, когда дело не в конкретных картах и сбросах, а в пути, который вы выбираете для достижения победы. В большинстве случаев это сводилось к тому, чтобы понять стратегию оппонента и сделать наоборот.

Взять, например, «Семь грехов» – игру, в которой одна масть считается нечестивой, а цель игры состоит в том, чтобы закончить её, имея на руках как можно меньше «грехов». Популярная стратегия тут – заставить противника забрать ваши «грехи», скидывая их всякий раз, когда у него слишком мало карт, поскольку каждый игрок должен вытянуть что-то из стопки сброса, прежде чем брать новые карты из колоды. Однако вы также можете выиграть «Семь грехов», собрав «полную нечестивую руку» (то есть все семь ваших карт «греховной» масти). Поэтому, если вы знаете, что оппонент пытается навязать вам свои «грехи», хорошая стратегия – создать впечатление, будто вы делаете ошибки, которые вынуждают вас их брать. При этом скрывая тот факт, что это и было вашей целью с самого начала.

Всё просто, правда? Вот только чем больше «греховных» карт у вас останется к концу игры, тем больше денег придётся выложить, если вы не собрали полную руку. Таким образом, если вы решили собрать «нечестивую руку», но не преуспели, это может обойтись вам гораздо дороже обычного проигрыша. Вот о чём эта арта туко.

В общем, любой профессиональный картёжник скажет вам (или, по крайней мере, так утверждал Дюррал), что в игре имеют значение только три вещи: арта пресис, арта локвит и арта туко.

Ну, правда, есть ещё четвёртый элемент – и ему не требуется причудливое название. Он оказался единственным, в чём я была хороша.

Обман.

Жульничество, конечно, противоречит правилам, но это важно только в том случае, если вас поймают.

Дюррал, хотя он умел ловко тасовать колоду и заставлял карты появляться и исчезать по своему желанию, плохо замечал шулерство. Я впервые обнаружила это во время игры «Копья и змеи», в которой… Знаете что? Вам на самом деле не нужно знать, как играть в «Копья и змей». Достаточно сказать, что тузы (это самые сильные карты, пусть и с дурацким названием) в этой игре очень важны.

– На полу лежит карта, – сказала я, заметив туза, который, видимо, выпал из колоды, пока Дюррал её тасовал.

– Хм?

К тому моменту Дюррал уже не особенно интересовался игрой. Он был слишком занят, строя глазки даме, подававшей нам еду и напитки. Он то и дело вынуждал её подходить к нашему столику, заказывая крошечные порции мяса, сыра, хлеба и овощей в маленьких глиняных мисках, покрытых голубой глазурью.

Дюррал позволял мне отъесть чуть-чуть от каждой порции, а потом ждал, не стошнит ли меня снова.

– Ты такая тощая, что невозможно понять, с чем управится твой желудок. Поэтому съешь немного и посмотрим, останется ли оно внутри.

Всякий раз, покупая мне очередное блюдо, он клал на стол новую монетку. Обычно – медный сотик, который тут называли «плевок». Сперва я думала, что это чаевые для подавальщицы, но она их не брала. Тогда я спросила, почему, и Дюррал объяснил, что медные плевки показывают, сколько я должна ему за гостеприимство и, следовательно, сколько обязана выиграть в карты. Это казалось несправедливым, поскольку не я решала, что покупать. Тем более если сложить все порции вместе, еды было много больше, чем я вообще могла съесть. Кроме того, Дюррал наверняка переплачивал, поскольку хозяйка таверны улыбалась ему всё шире.

Когда куча медных плевков начала соскальзывать со стола, я запротестовала:

– У меня нет денег на ставку. Как тогда вообще играть?

Дюррал усмехнулся, бросив на стол учёного клинков и закончив партию в свою пользу.

– Бесплатный совет, девочка: никогда не клади деньги на стол, пока не поймёшь, в какую игру играешь.

С этими словами он кинул ещё один медный плевок рядом с остальными.

– А этот за что? – возмутилась я.

– За совет.

– Но ты сказал, что он бесплатный! Ты начал с… – Тут я передразнила его ленивый тягучий баритон: – Бесплааатный совет, дееевочка. Никогдааа не кладиии деееньги на стооол.

Дюррал ухмыльнулся, созерцая моё выступление, а потом прибавил к куче ещё одну монету.

– Второй бесплатный совет, девочка: ничто стоящее не бывает бесплатно.

Он снова раздал карты. Я злилась, глядя на то, что мне выпало. Сплошное невезение.

– Значит, сейчас мы ни на что не играем? – спросила я.

– Ты всегда играешь на что-то, – ответил он, швыряя рыцаря колесниц в стопку сброса. – Пусть на столе нет ставок, риск остаётся. Даже если ты рискуешь всего лишь своей гордостью.

Он был прав. Я проиграла все партии с тех пор, как мы начали, и это приводило меня в ярость. Хотя, если подумать, какая разница? Впервые за долгое время у меня в животе была хорошая еда, я напилась свежей чистой воды и даже попробовала вино – кстати, отвратное. Так кого волновало, что я проиграю в дурацкой карточной игре?.. Оказалось, меня.

Это возвращает нас к той карте, которая упала на пол.

– Хм? – пробормотал Дюррал, когда я упомянула об этом.

– Нет, ничего, – ответила я.

Я притворилась, что просто переставляю карты в руке, и уронила под стол никчёмную двойку требушетов. Это худшая карта в «Копьях и змеях».

– Ой, – сказала я. Наклонилась и подобрала карту, оставив двойку на полу и взяв вместо неё туза.

Через две минуты я одержала первую победу в игре.

– Хорошая работа, девочка, – сказал Дюррал, постучав пальцем по своей пограничной шляпе и криво ухмыльнувшись мне.

Я знаю, о чём вы думаете: он наверняка видел туза. Вероятно, он даже выронил его нарочно. Может, это был урок о том, как устроен мир, – за что я должна была заплатить ещё один медный плевок… но мне так не казалось. Дюррал относился к игре не так серьёзно, как я, поэтому и не заметил, что я поменяла карты местами. Он проморгал момент, когда я кинула себе лишнюю карту при очередной сдаче в игре «Королевский двор». И не заметил, что я сунула даму стрел за манжету своей рваной и грязной рубашки, когда собирала карты для следующей тасовки.

Некоторое время спустя я уже выигрывала больше, чем теряла. Третий закон Дюррала: всегда нужна стратегия. Моя стратегия заключалась в том, чтобы изучить правила, а затем придумать способ жульничества.

Солнце зашло, и таверна мало-помалу опустела. Мы с Дюрралом продолжали играть. Он улыбался подавальщице и пил всё, что она перед ним ставила. К тому времени, когда нас осталось трое, он уже сильно набрался. Я боялась, что он может обидеться на мои слишком частые выигрыши, и предлагала остановиться, но всякий раз Дюррал лишь качал головой и сдавал карты заново.

Я услышала шорох: служанка сняла передник. Обернувшись к ней, я увидела, что платье на женщине лучше, чем можно было ожидать: синий хлопок – того же цвета, что и лазурные пески снаружи. Вырез был низким; похоже, она затем и стянула передник, чтобы показать своё декольте. Возможно, она собиралась соблазнить Дюррала, и меня это вполне устраивало. Если они уйдут и займутся сексом, я просто сбегу, прихватив те монеты, которые Дюррал забудет на столе.

Когда женщина подошла, его улыбка стала шире. Он снова вытащил кошелёк и протянул ей пригоршню медяков и два серебристых ноба. Полагаю, Дюррал переплатил, поскольку служанка тоже расплылась в улыбке. Затем произошло нечто странное: она искоса взглянула на меня, и выражение её лица полностью изменилось. Женщина по-прежнему улыбалась, но под этой улыбкой скрывалось нечто уродливое – как будто служанка разжевала что-то кислое.

– Наверху есть комната, которую ты можешь снять на ночь, – сообщила женщина Дюрралу. – Она приватная. Там тебе никто не помешает.

Почему от этих слов у меня по спине пробежал холодок? Был поздний вечер, Дюррал изрядно выпил и дал служанке много денег. Очевидный вывод: она либо честно предлагала ему спокойное место для отдыха, либо намекала, что он может провести с ней ночь. Совершенно разумно. Вот только… она смотрела на меня странным взглядом, и я понимала, что не нравлюсь ей.

Нельзя её винить: я была грязной, от меня плохо пахло, и я украла бы в этой таверне всё, до чего смогла дотянуться. Но взгляд женщины скользил по мне как гремучая змея, ищущая самую нежную вену, чтобы вонзить клыки… Дюррал теперь тоже странно на меня смотрел – словно не понимал, зачем потратил целый вечер, играя в карты с таким отвратительным существом.

Однако тогда казалось, что у него была причина интересоваться мной. Порой вы ненавидите кого-то очень сильно. Настолько, что ненависть лезет наружу из всех щелей. И тогда вы уже не стремитесь просто перерезать этому человеку горло или забить его до смерти. Вы хотите причинить ему столько боли, сколько сумеете – всеми доступными способами. Для этого нужно тихое место, где никто не услышит его крик.

«Она приватная. Там тебе никто не помешает».

Вот в чём состоял урок, который пыталась преподать мне Арисса. Никогда не забывай, кто ты, потому что рано или поздно мир обязательно это вспомнит.

### Глава 25. Империал

Последний раз я плакала в ту ночь, когда Арисса попала под влияние магических сигилов на моей шее, пригрозила убить меня и ушла. С тех пор со мной случилось много плохого, но я не сидела и не ревела из-за этого. Горе и печаль хороши только для тех моментов, когда опасность уже миновала.

Так почему же теперь по моим щекам текли тёплые слёзы?

– Отдельная комната, да? – спросил Дюррал у служанки.

Она кивнула, положив руку мне на плечо. Я чувствовала, как её ногти вдавливаются в грязную ткань моей льняной рубашки.

– Совершенно приватная.

– Звучит неплохо, – сказал Дюррал. – Он окинул меня мутным взглядом и пожевал внутреннюю часть щеки. – Может, проводишь меня туда?

Ничего не изменилось – ни выражение его лица, ни голос. Ровным счётом ничего. Дюррал Бурый по-прежнему был тем человеком, который спас меня от виселицы, накормил и научил карточным играм. И всё же я боялась его до такой степени, что готова была обоссаться – как в том ателье Домизы-Паго, где я украла пальто.

А ещё я чувствовала себя несчастной. Я знала Дюррала всего несколько жалких часов – едва начала понимать его заумные рассуждения о правилах карточных игр и путях аргоси. И всё же я понимала – я чувствовала! – что у меня отнимают нечто драгоценное.

– Хватит реветь, девочка, – сказал Дюррал, и его верхняя губа дернулась в усмешке, хотя он, по-моему, даже не заметил этого. – Мы с тобой во всём разберёмся.

Служанка по-прежнему нависала над нашим столом, ожидая, как мне показалось, доплаты за комнату. Дюррал принялся рыться в кошельке, но опрокинул полупустую кружку с вином. Он выругался и рухнул на четвереньки, с пьяной неуклюжестью ловя посыпавшиеся на пол монеты. Подмигнув служанке, Дюррал собрал их и ссыпал в кошелёк. Все, кроме одной – той, что тихонько покатилась к ножке моего стула. Монета была золотой, со сверкающим синим камнем в центре, и стоила больше, чем весь этот город. Она грозила объявить миру о своём присутствии, пока я не наступила на неё ногой.

Если медная монета с серебряным центром была ноблем («аристократом»), а серебряная монета с золотым центром – совереном («правителем»), то как бы вы назвали золотую монету с сапфиром? Что больше правителя? Империя!

Дюррал Бурый в пьяном угаре неуклюже заигрывал со служанкой, а та предложила ему тихое место, где он мог сделать со мной всё, что считал нужным. В процессе Дюррал уронил на пол золотисто-сапфировый империал. Сколько он может стоить?

Я никогда раньше не видела империал. Его стоимость была за гранью моих самых смелых фантазий. Любой вор, вступивший в команду Чёрного галеона с такой монетой, стал бы главарём банды. Наверное, вскоре его убили бы, но какое-то время он бы жил на полную катушку.

Заполучив империал, я больше никогда не буду страдать от голода и жажды, всегда найду тёплое место для ночлега. Я смогу жить в особняке, наняв для охраны дюжину самых искусных и жестоких головорезов на континенте. Людей настолько мерзких, что на них бы не подействовал мой ошейник, а жадность заставляла бы их хранить мне верность. Богатство означало свободу. Я даже не подозревала, как сильно мечтаю о ней, пока не увидела, сколько денег вмещается в один маленький золотой диск.

Дюррал снова забрался на стул, тут же откинулся назад – так что спинка упёрлась в стену – и тихонечко захрапел. Я глянула на его умиротворённое лицо. Оно было таким добрым! На ум поневоле пришёл вопрос: не запаниковала ли я, услышав слова служанки? Может, все её недомолвки действительно были только намёком на секс?.. Впрочем, горные львы тоже выглядят невинно, когда спят.

Пальцами левой ноги я придвинула золотую монету поближе к себе, краем глаза следя за движениями служанки. Мы остались в таверне одни, поэтому когда я увидела, что она повернулась спиной и принялась протирать стойку, я наклонилась и почесала щиколотку. Тот же приём я несколько раз использовала во время игры «Рукава вора» – и это отлично работало.

Пёс Дюррала сидел в углу, у ног своего хозяина, и смотрел на меня. Интересно, знал ли он, что я делаю? И понимают ли собаки разницу между золотым империалом и медным плевком?.. Но тут пёс зевнул и положил морду на лапы.

Держа монету в правой руке, я повернулась и нахально спросила служанку:

– Где уборная?

– Снаружи, в кустах и грязи, – ответила она, не взглянув на меня. – Именно там, откуда ты явилась. И где тебе самое место.

– Спасибо, госпожа, – сказала я, словно обращаясь к прекрасной богатой даме вроде сэра Розариты.

Надо было сделать для женщины хотя бы это – ведь мы больше никогда не увидимся, а Дюррал, проснувшись, разозлится на неё за то, что позволила мне сбежать. Она – так же, как и он, – разумеется, не могла вообразить, что гадкое существо вроде меня откажется от еды и крова, даже если ради этого придётся стать чьей-то игрушкой.

Я насчитала тринадцать шагов, прежде чем добралась до дверей таверны. Ещё тринадцать – прежде чем оказалась на противоположной стороне улицы. Одна тысяча сорок два шага до границы городка. И больше, чем я могла сосчитать, – до следующего города, где я намеревалась обменять монету на всё, что мне было нужно в этой жизни. Еда. Очень много. Новая одежда и починка пальто. Кровать в лучшей гостинице, какая у них есть. И, конечно, хорошая выносливая лошадь. Может, даже собака.

Духи мёртвых, добрые и жестокие, какой же я была глупой девчонкой!

### Глава 26. Нелепые мечты

Бесценна.

Монета, которую я прятала при себе (не спрашивайте, где – это неприятная история), была бесценной во всех смыслах этого слова.

Возможно, вы скажете, что у любой монеты должна быть определённая стоимость. В конце концов известно, что десять медных плевков составляют десятик, десять десятиков – нобль, пятьдесят ноблей – соверен, а сто соверенов – империал. Таким образом, с математической точки зрения империал стоит полмиллиона медных плевков.

Обычно есть куча времени на сложение и умножение, если вы три дня тащитесь с золотисто-сапфировой монетой, спрятанной у вас в… но давайте вернемся к моей математической задаче.

В большинстве деревень за один медный плевок можно купить полбуханки хлеба. В городе, конечно, дороже, но не в этом суть. Важно то, что теоретически моя монета – мой империал – стоила примерно четверть миллиона буханок хлеба.

Ни один пекарь на континенте не сможет продать вам такое количество. Равно, они не смогут продать несколько буханок и дать сдачу с вашего некогда блестящего империала. Фактически единственное место, где можно разменять империал, – это королевский банк Дарома. Там человек вроде меня вполне мог обменять её на пятидесятилетний тюремный срок за кражу в особо крупных размерах (да, они действительно так выражаются).

Как вариант, я могла бы передать монету крупной преступной организации – и получить взамен перерезанное горло.

На самом деле поступить следует вот как: найти мелкого провинциального дворянина, достаточно богатого, чтобы купить у вас империал, скажем, за стодесятик. В моём случае это была милая пожилая чрезвычайно испорченная дама по имени Дальдира, графиня Плавия.

Да, имя знакомое. Потому что в те времена, когда я была в банде Чёрного галеона, Рудгер отправил Узелка и Листа обчищать карманы на похоронах графини. Вот только Узелок обратил внимание, что у женщины в гробу все пальцы левой руки на месте. Меж тем, по слухам, настоящая графиня Плавия когда-то была дуэлянткой, которая…

Вы всё это знали?

Ладно, это не самая важная часть истории. Достаточно сказать, что как любой опытный переговорщик, понимающий экономику своего преступления, я променяла свой империал на «стодесятик», то есть эквивалент десяти соверенов.

Добрая старая графиня обобрала меня? Разумеется. Но сделка должна была выглядеть достаточно привлекательной, чтобы старушка не захотела сдать меня констеблям или просто заплатить десять совов – а именно столько стоило бы моё убийство.

Имея десять соверенов, я могла ещё долго жить, не зная забот. Больше не нужно было полагаться на доброту незнакомцев, которые пару часов спустя попытаются меня придушить. Когда у тебя есть деньги, друзья не требуются. К сожалению, возясь с монетами, я забыла о Правиле номер два. «Иногда и захочется остаться одной, но не выйдет».

– Что это у тебя в руке, медек?

Я засунула соверен обратно в карман новых бриджей для верховой езды, валявшихся на полу рядом с кроватью. Я ещё не успела обзавестись лошадью, но штаны мне понравились. И в конце концов я до сих пор собиралась её купить.

– Ничего.

Однако было уже слишком поздно. Сокол заметил серебряную монету с блестящей золотой серединой.

Зря я завела привычку смотреть на один из соверенов каждый вечер перед сном. Но я ничего не могла с собой поделать. Я очень этого хотела.

Мне было всего лишь пятнадцать, и ни друзей, ни семьи – только боль, которую я несла в себе. Боль из-за людей, которых я даже не знала, и событий, в которых не участвовала.

В иные моменты – теперь, когда я могла купить всё, что хочу, – я поглядывала на красивых парней и девушек, стоявших у кабаков и намётанным взглядом выискивающих тех, кто захотел бы купить их тело на час. И я подумывала… А потом вспоминала Ариссу и чувства, которые она во мне побудила, хотя мы никогда не прикасались друг к другу.

Вспоминала я и предостережение, которое она столько раз повторяла.

«Если забудешь, кто ты есть, Крыска, умрёшь в тот же день».

Итак, что ещё оставалось, когда я лежала в кровати и мечтала, чтобы сон наконец прогнал одиночество? Я смотрела на соверен и надеялась, что мне приснится иная жизнь…

– Где ты его взяла? – спросил Сокол.

Я чувствовала, как его любопытство щекочет мне затылок.

– Это подарок, – ответила я. – От легендарного странника-аргоси. Он сказал, что я самая умная и красивая девушка на свете и что путь Воды предписывает ему…

– Аргоси?!

Внезапная ярость, вспыхнувшая в мыслях Сокола, заставила меня подскочить на кровати.

– Где ты нашла аргоси? Они лжецы! Мошенники! Им нельзя доверять!

Я обнаружила, что под покровом темноты осторожно ползу по полу в сторону окна. Гостиница, где я остановилась, находилась в благопристойной части города, и ночь за окном выглядела мирной. Я воспользовалась тишиной, чтобы получше изучить раздутый зловещий шар гнева Сокола.

– Этот казался вполне безобидным, – солгала я, пряча собственные мысли.

– Аргоси играют с чужими жизнями! Это шпионы, которые прикидываются философами. Они стремятся управлять судьбами народов…

Слова Сокола звучали так, будто не были его собственными.

– Ты никогда не встречал аргоси, да?

Я ощутила внезапную боль, как будто Сокол ударил меня.

– Не смей насмехаться надо мной, медек! Думаешь, я не смогу причинить тебе боль ещё большую, чем уже причинил? Думаешь, что видела все эффекты ошейника на твоём горле?

Я пыталась сохранить хладнокровие, но эта способность Тёмного Сокола вторгаться в мою жизнь, когда ему было угодно, заставляла меня терять самообладание.

– Тогда почему бы и нет, Сокол? Почему не убьёшь меня, как угрожаешь?

– Потому что я пытаюсь быть милосердным. Мет-астис говорил… он говорил: ты не виновата, что родилась медеком.

Если врать столько же, сколько врала я в своей жизни, возникает своего рода чутьё на ложь. Сокол пытался что-то скрыть от меня, но он слишком разозлился, когда я упомянула аргоси, и позволил выскользнуть наружу некоторым из своих собственных мыслей. Я мимолётно увидела ещё несколько джен-теп – человек десять или двенадцать. Они находились в одном из богато украшенных однокомнатных мраморных зданий, которые маги называют «святилищами». Глазами Сокола я видела мужчин и женщин, одетых в мантии, и знала, что они называют себя Тайным Обществом. Прежде Мет-астис был одним из них, а теперь они предлагали его место Соколу.

…Я почувствовал, что раздуваюсь от гордости. Эти могущественные маги – новаторы среди нашего народа – относились ко мне как к равному. Стать членом их сообщества, получить свою собственную миссию, которая будет частью великой задачи…

– Прекрати!

Ещё одна оплеуха. Ещё сильнее прежней. Придя в себя, я обнаружила, что лежу на полу, глядя в потолок. Но я помнила об этой затрещине, вспоминала её, исследуя всё, что за ней скрывалось. Сокол отреагировал с такой злобой, потому что почувствовал… моё вторжение. Я чуть не рассмеялась при этой мысли. Впрочем, не следовало торопиться. За агрессий Сокола скрывалось что-то ещё. Секреты.

Это Тайное Общество… Они экспериментировали не только со мной. Были и другие люди – может, целая дюжина, – разбросанные по всему континенту, но они погибли.

Аргоси… Тайное Общество опасалось, что аргоси прознают об их экспериментах. Но почему? С чего бы могущественным лорд-магам джен-теп тревожиться из-за кучки бродячих картёжников?

Будь я хитрее, я бы спрятала те фрагменты, которые украла из мыслей Сокола, и подождала, пока он исчезнет – а уж потом разбиралась бы с информацией и думала, как её лучше использовать. Но я так устала чувствовать себя беспомощной! Устала от насмешек. От того, что этот маг постоянно влезал мне в голову. А теперь я узнала то, что он обязан был от меня скрывать, – и впервые в жизни почувствовала себя сильной. Теперь мне хотелось больше и больше этого ощущения. Охваченная отчаянным желанием, я поняла, что даже те крохи информации о Тайном Обществе, которые мне известны, – уже слишком много.

Не знаю, далеко ли был Сокол. Может, на другом конце континента, а может – за углом гостиницы, но внезапная вспышка его магии на миг воссоединила нас. Татуировки жгли сильнее игл, которыми Сокол выписал сигилы на моей шее. И впервые я увидела себя его глазами.

Хотелось бы мне хоть немного напоминать женщину, которую он себе представлял…

– Прощай, медек, – сказал Сокол, и если б его мысли слышал кто-то, кроме меня, он бы поклялся, что за ними скрывается искреннее сожаление. – Я… надеюсь, что твоя смерть будет лёгкой.

Последний миг его присутствия – словно поцелуй в лоб, а потом Сокол исчез. И тогда проснулись сигилы на шее, ставшие ещё более живыми, чем прежде. У каждого будто бы выросли щупальца, протянувшиеся за стены комнаты. Они искали человеческие умы и проникали в них, шепча об отвратительном существе, которое необходимо выследить и убить.

Я быстро встала. Надела свою новую красивую рубашку, штаны для верховой езды и кожаное пальто. Я закинула на плечо сумку-тубус, в которой пряталась моя шпага, но не стала закрывать крышку. Большинство жителей города в этот час лежали в постелях, и моё существование было для них не более чем тревожным сном, но всегда есть несколько пьяниц, бродящих по улицам после полуночи. Если я столкнусь с кем-то из них…

Я полезла в карман и стиснула в пальцах один из серебряных соверенов, которые более не имели для меня никакой ценности. Теперь не было места, где я могла бы их потратить – как не было никого, кто отнял бы их у меня, не попытавшись заодно забрать и мою жизнь.

Больше никаких афер. Никаких попыток воспользоваться добротой незнакомцев – даже на краткое время. Правило первое: ты всегда будешь одна.

Только… что, если меня больше не оставят одну?


## Странник / Скиталец

> Путешествие странника длинно, но он не движется к цели, а просто шагает туда, куда ведёт дорога. Постоянно путешествуя, можно увидеть мир по-новому, но в конце концов странник перестаёт куда-то стремиться. Его больше не привлекают новые возможности, и он просто скитается, бредя в никуда. Путь скитальца – это не путь аргоси.

### Глава 27. Подарок

Одинокая алая капля повисла на кончике моей шпаги. Она пыталась мне что-то сказать. Если начинает казаться, что ваша собственная кровь разговаривает с вами, это не очень-то хороший признак.

Я бежала, бежала и бежала. От голубых песков региона Азурита. Через многие мили, засыпанные бледным кварцем и похожие на бесконечное снежное поле под лучами палящего солнца. И дальше, дальше, на запад, в рубиновую пустыню.

В приграничье особо не на что посмотреть: это суровые земли. Поселения тут немногочисленны и отстоят далеко друг от друга, а местные жители не слишком ласково относятся к незнакомцам.

В моём случае, конечно, это не имело большого значения. «Ты всегда будешь одна».

Если подумать – не такое уж это страшное проклятие. Есть множество историй об отшельниках, которые провели всю жизнь, не сказав людям и двух слов. Я, например, всегда любила животных. Всё, что мне нужно было сделать, найти место, где можно спрятаться, научиться жить за счёт даров земли и держаться особняком. Вот так. Звучит отлично. Попробуйте.

Возможно, это национальный недостаток моего народа. Медеки живут кланами. Мы придумываем сказки, танцуем и поём, влюбляемся и охладеваем, и… Ну, я думаю, все так делают.

Так или иначе, чем дальше я держалась от других людей, тем более уязвимой становилась. Проблемы с головой усугубились. Я теряла счёт времени, по нескольку дней бродя по пустошам в одиночку. Я забывала о сне. Или не могла понять, проснулась ли я. Воспоминания преследовали меня как призраки, и вскоре я уже не знала, где нахожусь и как сюда попала.

Однажды я проснулась в пещере. Я скорчилась среди камней, думая, что это трупы, и гадая, когда же сэр Джервас и сэр Розарита придут и спасут меня. В другой раз я не сдвинулась с места, когда меня накрыла песчаная буря – в тот миг я была убеждена, что стою в святилище джен-теп и члены Тайного Общества тестируют мои способности. Маги решали, могу ли я стать одной из них. Они выгнали меня вон после того, как я битый час размахивала руками, шевелила пальцами и бормотала бессмысленные заклинания, которые почему-то не желали работать.

Сколько времени у меня ушло, чтобы всё испортить? Дни? Недели? Месяцы?

Была ли я по-прежнему юной девушкой – или уже превратилась в дряхлую старуху, бредущую по песку в поисках подходящего места, где можно лечь и умереть?

Как правило, я понятия не имела, кто я такая и куда направляюсь. А знаете, что было хуже всего?

Я скучала по Соколу.

Насколько же глупо я выглядела? И насколько жалко?

Как узнать, что вы окончательно потеряли рассудок? Я вам отвечу. Если вы хотите услышать голос своего мучителя, потому что вам надоел звук собственного бормотания, и вы не знаете, сколько ещё продержитесь, прежде чем вырвать себе язык, – вот тогда можете быть уверены, что свихнулись.

– Сокол? Ты там?

Идиотка.

В отчаянии я пыталась вспоминать сэра Розариту и сэра Джерваса – и всё то, чему они меня учили. Честь. Достоинство. Доброта. Надежда.

Надежда.

Надежда на что именно? Какое чудо могло вырвать меня из этого хаоса? Если со мной и случалось что-то хорошее, оно никогда не длилось долго. Всякий раз, когда моя жизнь становилась хоть чуточку лучше, когда я прилагала усилия, чтобы стать кем-то новым – способным побороть проклятие, наложенное джен-теп, – всё тут же разваливалось. Как бы я себя ни вела, что бы ни выбирала, у меня не было никаких шансов против сигилов, вытатуированных на шее. Так что мне оставалось, кроме смерти?..

Я вынула из тубуса шпагу сэра Розариты. Я давно её не точила, но когда уколола кончик пальца – потекла кровь. Я села на землю, скрестив ноги, и подумала: будет ли багровый песок выглядеть иначе, когда всё закончится?

Однажды я читала, что джен-теп считают самоубийство преступлением против всего народа. Любой гражданин посвящает жизнь своей стране и своей культуре. Поэтому уничтожение всего того добра, которое могло бы принести ваше существование, равносильно убийству.

Дароменцы иные. У них есть всевозможные трагические рассказы о том, что благороднее покончить с собой, нежели жить с позором. Сэр Джервас терпеть не мог эти истории. Честь требует служения. Смерть же…

«Смерть – это последний дар, который мы можем сделать другим. Умереть правильно – значит пожертвовать всеми чудесами жизни, дабы сделать мир лучше, чем он был».

Я смотрела на крошечную красную каплю, уцепившуюся за кончик шпаги. Какой дар я могу принести своей смертью? Безусловно, если я умру здесь, от того никому не будет пользы; моя кровь лишь сделает этот сияющий багровый песок чуть-чуть тусклее. Когда жара, ветер и птицы-падальщики изничтожат мою плоть, кости будут погружаться всё глубже и глубже, пока от меня не останется и следа в этом мире.

Нет, я уйду не так.

Я встала и собрала свои вещи, цепляясь за эту мысль, чтобы сосредоточиться. Заострить разум.

Был город, который я оставила в двух милях позади. Если я поспешу, то успею вернуться туда до рассвета. Я украду немного припасов и начну путешествие на запад – туда, где территория Семи Песков граничит с землями джен-теп.

Что я буду делать, когда окажусь там? Я понятия не имела. Может, разыщу Сокола и убью его. А может, он меня убьёт. Так или иначе, даже если я просто заставлю его смотреть, как я умираю – смотреть с близкого расстояния, – я верну ему некоторую часть боли, которую он мне причинил. Он узнает, что скромный медек может встретить смерть с бо́льшим мужеством и достоинством, чем любой маг джен-теп.

Пусть это станет моим подарком миру.

### Глава 28. То, что неправильно

Давайте-ка посмотрим, что мне пришлось сделать, чтобы добраться до территорий джен-теп. Я воровала в деревнях и фермерских домах. Я пересекла знойную пустыню и преодолела опасные горные перевалы. Я переходила вброд бушующие реки. Я сталкивалась с дикими животными, а иногда и с людьми – вдвойне более жестокими… В общем, это чудо, что я сумела подойти так близко.

Оатас Джен-Ю – «Оазис Мудрой Магии». Такое название джен-теп дали своему самому южному городу – когда отняли его у моего народа триста лет тому назад.

Как он звался тогда? Никто не знает. Спросите полдюжины медекских кланов, и вы получите семь разных ответов. Некоторые из молодых людей могут даже сказать вам (тихо, чтобы не рассердить старших), что эти города, возможно, никогда и не были нашими. Возможно, мы тоже отняли их у кого-то. Или просто придумали миф, поскольку жалели, что у нас нет своих городов… Порой я думала: действительно ли только я запоминаю вещи неправильно? Разве не все люди переиначивают прошлое, чтобы оно соответствовало настоящему?

Однако теперь я стояла на краю пустыни. Передо мной на четверть мили простирался скучный безжизненный песок, а за ним… Захватывающий дух разноцветный свет исходил от семи мраморных колонн Оазиса, так что весь город тонул в водоворотах изумительного сияния. И я поняла, почему джен-теп верят в своё исконное превосходство. Я сама-то почти поверила в него.

Даже отсюда я чувствовала ароматы, которые источали их заклинания. Запахи сливались в изысканный букет. Они накрыли меня с головой, как океанская волна, увлекая в пучину и соблазняя обещанием бесконечных чудес, ожидавших под водой.

Думаю, именно поэтому он без труда застал меня врасплох.

Пальцы, схватившие меня за шею сзади, сжались; они были твёрдыми, как железо. Он держал крепко, но не причинял боли. Просто хотел заставить меня понять, что здесь, посреди пустыни, где ярко светила луна, он незаметно сумел подобраться ко мне вплотную.

– Посмотри на звёзды, – сказал он.

Я мгновенно узнала голос Дюррала Бурого.

– Ты собираешься меня убить? – спросила я.

Его большой и указательный пальцы дёрнулись, и на миг показалось, что он одной рукой может сломать мне шею. Сколько времени он меня выслеживал? И почему до сих пор ждал, чтобы сделать свой ход?

Я смотрела прямо перед собой, на огни Оатаса Джен-Ю. Так близко. Я подошла так близко… Хотя, возможно, и нет. В этих землях было как минимум семь городов, и неизвестно, где именно живёт Тёмный Сокол. И всё-таки, если вы зашли так далеко, вам нравится притворяться, что сделали это не напрасно.

– Посмотри на звёзды, – прорычал Дюррал мне в ухо.

Вы можете счесть, что после всех бед, выпавших на мою долю, смерть стала бы избавлением. До сих пор моя жизнь выглядела довольно жутко. Я устала. Я была слаба. Куда бы я ни пошла, люди ненавидели меня. Неужели имело значение, кто наконец покончит со мной, – маг джен-теп или картёжник-аргоси?

И всё-таки в этот момент, когда смерть подошла вплотную, обдавая меня запахом виски, я обнаружила, что жизнь, хотя, возможно, и не драгоценная, явно желанна. Когда вы пытаетесь отбросить её, она так сильно хватает вас, что перехватывает дыхание.

– Не убивай меня, – прошептала я.

Патетично.

– Посмотри на звёзды.

Он сказал это уже в третий раз, и я повиновалась. Что он хотел мне там показать? Красоту ночного неба? Пустоту вечной тьмы? Он пытался немного утешить меня, прежде чем лишить жизни, или продемонстрировать чёрное ничто, в которое я отправлюсь?

– Там, где мы стоим… – сказал он, и его тёплое дыхание защекотало мне ухо, – прямо здесь единственное место в мире, где можно увидеть именно это сочетание звёзд.

Я слышала в его голосе едва сдерживаемую ярость, и всё-таки он говорил почти благоговейно. Чувствуют ли убийцы почтение? Может быть, убийство для них имеет духовный смысл? Это святое дело?.. Вероятно, потому-то я и не указала ему, что в любой точке мира можно увидеть какую-нибудь уникальную конфигурацию звёзд. Думаю, были тысячи мест, где небо выглядело столь же великолепно…

Вот тогда-то я и поняла, что оно в самом деле великолепно.

– Просто дух захватывает, – ответила я.

Пожалуй, не лучший выбор слов, учитывая, что Дюррал в любой момент мог меня задушить.

– Если смотреть на них достаточно долго, – сказал он, кладя одну руку мне на плечо, а другой стискивая челюсть, – то перестаёшь видеть красоту. Ты просто…

Я услышала, как он скрежещет зубами, словно пытаясь разжевать кожаный ремень.

– Ты видишь небо, которое не пытается быть красивым. Оно просто… правильное.

– Правильное? – переспросила я. Точнее, выдавила, поскольку он сжал мою челюсть ещё сильнее.

– Такое, каким должно быть, – ответил он, ничего не прояснив. – Никого нельзя заставлять. Или принуждать. Ничем нельзя манипулировать. Звёзды такие, какими им следует быть.

Растерянность и страх стали огромными и начали вытекать из меня в виде слёз и панических стонов.

– Я не понимаю! Всё это не имеет никакого смысла!

– Тут есть смысл! – прорычал Дюррал.

Его голос ничем не напоминал того ухмыляющегося проходимца в коричневой пограничной шляпе, который подружился со мной в таверне и наехал на четверых здоровенных парней, чтобы меня защитить.

– Посмотри на звёзды!

– Да смотрю я!

Сжав челюсть ещё крепче, Дюррал заставил меня опустить голову и повернуть её так, чтобы увидеть его лицо – и его безумие, которое пугало, но всё же было знакомо.

– Посмотри на меня! – потребовал он. – Посмотри на меня и скажи, что ты видишь!

Я повиновалась. Посмотрела в лицо сумасшедшего, искажённое жутким, мучительным, страстным желанием причинить мне боль. Услышать мой крик. Выдавливать из меня жизнь по капле, до самого последнего вздоха.

– Это неправильно, – плакала я.

Он кивнул почти с облегчением.

– Это неправильно.

Его хватка немного ослабла. Взгляд снова вернулся к небу над головой. Дюррал смотрел на звёзды, словно хотел протянуть руку и держаться за них, чтобы не унесло в открытое море.

Потом он снова посмотрел на меня и сказал:

– Со мной что-то не так, девочка. И было не так с тех пор, как я решил помочь тебе в той таверне. Теперь мне ужасно плохо… Я должен…

– Просто отпусти! – умоляла я. – Я оставлю тебя в покое, и ты больше никогда меня не увидишь!

– Не могу, – сказал он со стоном. – Я слишком хороший следопыт, а ты слишком плохой бегун. Я продержался, сколько сумел.

Он отшвырнул меня с такой силой, что я рухнула на песок. Потом встала на четвереньки. Слёзы катились по щекам, капая с подбородка на землю.

– Поднимайся, – сказал он.

Рыдая, я встала на ноги, потянулась за плечо и вытащила из тубуса шпагу.

– Думаешь, это тебе поможет? – спросил Дюррал. – Маленькая красивая шпажка? Против аргоси? Ты никогда не слышала об арта эрес, девочка?

Я не слышала. И сомневалась, что он будет меня учить, а потому просто встала в защитную стойку и попыталась напомнить себе, что клинок острый, а Дюррал безоружен.

– Тогда давай, – сказал он. – Чего ты ждёшь?

Где-то в пустыне завыла собака. Дюррал выглядел так, будто ему тоже хотелось выть.

– Я не позволю причинить мне боль, – сказала я.

Он не сжал кулаки, но его пальцы скрючились, как когти. Нижняя челюсть дрожала.

Кем бы ни был Дюррал, какими бы надеждами и мечтами он ни жил, сигилы на моей шее аннулировали их. Он вздрагивал всем телом, и я знала, что через несколько секунд Дюррал бросится на меня. Я надеялась, что мой клинок сумеет найти сердце аргоси раньше, чем его зубы вопьются мне в горло.

Он поднял взгляд. Мне померещилось, что у него закатываются глаза. Но нет, Дюррал просто смотрел на небо и звёзды, сверкающие над головой.

– Я не такой, – напористо сказал он.

– Знаю, – ответила я.

Рука тряслась, словно я держала в ней шпагу несколько часов кряду.

– Я Дюррал Бурый! – проревел он звёздам. – Я аргоси! Я иду тропой Бродячего Чертополоха!

Его крики становились всё более и более невнятными, словно он бился головой о камень и терял дар речи.

– Путь Воды течёт сквозь меня! Мои ноги следуют путём Ветра!

Пальцы его правой руки сжались в кулак, и он начал колотить себя в грудь.

– Когда я атакую, это не тупо и не жестоко, а идеально и верно, как путь Грома.

Дюррал перестал бить себя по груди и рывком шагнул в мою сторону, будто пытался сопротивляться десяти сильным мужчинам, толкающим его сзади.

– Когда я стою на своём, я недвижен, как путь Камня!

Однако он не был недвижен. Он приближался. Шаг за шагом. Ко мне.

– Пожалуйста… – умоляюще сказала я.

Теперь я плакала не только о своей жизни, но и о разрушении души, которое наблюдала прямо перед собой.

– Я Дюррал Бурый, – снова сказал он. – Я аргоси. Я не обижаю маленьких девочек.

И всё-таки он был уже близко. Его грудь оказалась всего в двух футах от кончика моей шпаги. Нужно ударить сейчас – иначе я потеряю свой единственный шанс.

– Это не во мне! – прорычал он.

Сколько дней и ночей Дюррал сражался с заклятием, тянущим его ко мне? Чего ему стоило сдерживаться так долго, а придя в это место по-прежнему бороться с ненавистью – такой же реальной, как песок под ногами, и такой же огромной, как бесконечное ночное небо?

– Я знаю, что это не в тебе, – мягко сказала я. Отставив ногу, я упёрлась в землю; мышцы голени и бедра толкнули тело вперёд, а рука вытянулась. Я направила остриё шпаги ему в сердце. – Оно во мне.

Одним из первых уроков, который преподала мне сэр Розарита, было: не закрывать глаза при выпаде. Это естественный инстинкт, поскольку большинство людей не желают смотреть, как клинок пронзает живую плоть. Но у меня никогда не возникало такой проблемы. До сего момента.

– Я знаю, что дело в тебе, – сказал Дюррал Бурый.

Я открыла глаза и увидела, что рука аргоси сжала шпагу, согнув её, так что я не могла сделать выпад. Кровь капала с его ладони.

Безумие ещё металось в глазах Дюррала, но за ним я видела сталь прочнее любого меча. Аргоси мог вырвать оружие из моей руки, но не сделал этого. И клянусь: даже если бы десять мужчин в самом деле толкали Дюррала в спину, они бы не сдвинули его ни на дюйм.

– Я есмь путь Камня, – сказал он, но не мне, а словно бы себе самому.

Выпустив лезвие шпаги, Дюррал развернулся на каблуках и зашагал обратно в пустыню, прочь от Оатаса Джен-Ю.

А я осталась стоять. Вся в поту, не зная, что делать. Я думала, эти слова будут последними, что я услышала от Дюррала Бурого, но тут он окликнул:

– Ну? Ты идёшь или нет?

Я провожала взглядом его силуэт, медленно исчезающий вдалеке.

– Зачем?.. Куда? – пробормотала я.

Тень остановилась на мгновение.

– Как ты и сказала, девочка: эта дрянь в тебе. Похоже, она была там слишком долго. Пора от неё избавиться.

### Глава 29. Проклятие

Есть нечто ужасное в том, чтобы отдать свою жизнь в чужие руки. Даже в детстве я возмущалась тем, что мой клан ходит из города в город, всегда с протянутой рукой, прося убежища, предлагая никому не нужную работу в обмен на еду и вещи, которые люди едва могли нам дать. Жить за счёт доброты – нет, жалости – других… Неудивительно, что люди смотрят на медеков свысока. Я сама на нас так смотрю.

А теперь моё будущее полностью зависело от доброты незнакомца – незнакомца, у которого я украла огромные деньги и который пока даже не упомянул об этом. Который должен был держаться поодаль и стискивать зубы, чтобы не протянуть свои нежные руки и не сломать мне шею.

– Не знаю, как это называется, – сказал Дюррал, жестом предлагая сесть напротив него у костра. Он бросил мне помятую жестяную флягу, ту самую, которую я пыталась украсть во время нашей первой встречи. – Никогда не видел такого вблизи, пока не встретил тебя. Будь я проклят, если это не самое мерзкое изобретение, какое только сделала живая душа.

Мои нетерпеливые пальцы вцепились в пробку фляги, и вскоре я глотнула воды – так жадно, что половина стекла по подбородку.

– А чего ты хотел? Джен-теп – зло.

– Нет, девочка. Не зло.

Я вытерла лицо рукавом.

– Все аргоси такие идиоты?

На миг черты лица Дюррала исказились от гнева, и я увидела, как напряглись его плечи. Потом он сделал выдох, глубокий и медленный, и закрыл глаза, осторожно втянув воздух обратно тоненькой струйкой. Наконец его взгляд снова нашёл меня.

– Лучше не делай так, девочка. Эта штука у тебя внутри и без того изрядно действует мне на нервы.

– Прости.

– Ты не виновата. Но я хочу, чтобы ты нашла в себе прохладный ветерок, который утихомирит твой гнев.

– Я постараюсь. Честное слово.

Он рассмеялся.

– Ты хоть раз в жизни сдержала слово, девочка?

Раньше я не думала об этом, но теперь, когда он спросил, я не смогла вспомнить ни одного случая.

– Так или иначе… – продолжал Дюррал.

Пёс выбежал из темноты и присоединился к нам. Дюррал почесал его пушистую голову. Конь стоял чуть поодаль, и его гораздо больше интересовали небольшие заросли засохших кустов, нежели наш разговор.

– Первое, что ты должна понять: джен-теп – просто люди. Некоторые добрые, некоторые жестокие. Они приходят в мир, как и все мы, ничего не зная, и только тупеют по мере взросления. Их культура зиждется на чудесах магии. Она может вдохновлять на созидание красоты, исследования, даже творчество, но она также может…

Теперь мне пришлось сдерживать ярость, вздымавшуюся в груди.

– Ты будешь сидеть и рассказывать о культуре джен-теп? Ты их оправдываешь? – Я ткнула пальцем в татуировки на шее. – Вот это что, по-твоему? Продукт их культуры?

Он не ответил – просто снова закрыл глаза. Я сидела, наблюдая, как он делает вдохи и выдохи, пока потрескивает огонь и пустыня катит вокруг нас красный песок. Я знала, что Дюррал сражается с собой, чтобы защитить меня. Что каждый раз, когда я подстрекаю его, ему становится всё труднее бороться с влиянием моего ошейника… но я не могла остановиться. У меня была сотня веских причин ненавидеть джен-теп, и я никогда, ни за что не собиралась отказываться ни от одной из них.

– Девочка… – сказал он.

– Ну?

– Ты должна перестать это делать, понимаешь? Не позволяй своей праведной ярости взять над тобой верх. Ярость не в духе аргоси.

Я сделала ещё глоток воды из фляги, пытаясь хоть чем-то заняться, пока искала в себе хоть малую долю той непоколебимости, которая не давала Дюрралу убить меня. Но не могла найти.

– Раз ты аргоси, значит, сможешь снять с меня эту штуку? – спросила я, постукивая по сигилам на шее. – Или ты намерен просто сидеть сиднем и советовать мне созерцать дикую маргаритку в надежде, что люди раздумают меня убивать?

Не знаю почему, но мои слова вызвали у него улыбку.

– Вот видишь, девочка? Теперь ты задаёшь правильные вопросы.

Итак, он действительно идиот. Это печально, поскольку сейчас он остался в буквальном смысле единственным человеком в мире, который был на моей стороне.

– То есть если я буду себя контролировать, как это делаешь ты, то, возможно, смогу противодействовать магии сигилов?

Дюррал рылся в сумке, но тут вскинул взгляд.

– Что? Нет. Конечно нет. Нельзя просто так взять и избавиться от проклятия.

– Но ты сказал…

– Я сказал, что ты задаёшь правильные вопросы.

Он бросил мне кусок вяленого мяса. Точнее, он именовал это «вяленым мясом». Дурацкое название, но я была голодна и мясо казалось просто восхитительным. Правда, чтобы его разжевать, пришлось заткнуться. Может, Дюррал этого и хотел?..

– На самом деле я не спец в магии, – начал он. – Но мы, аргоси, многое знаем о том, что таится в человеческом сердце. Если они наложили это заклинание, стало быть у тебя есть… предрасположенность к нему. Вряд ли люди ненавидят тебя только за то, что ты плохо пахнешь. Хотя сейчас ванна и правда не помешала бы.

Грызя палочку вяленого мяса, я кивнула на окружавшую нас пустыню.

– Верно подмечено, девочка. – Он скормил кусок мяса псу, а себе взял другой. – Я полагаю, что эти чувства… которые возникают, когда я на тебя смотрю… они не мои.

– В каком смысле? – пробормотала я, на миг перестав жевать.

Дюррал покачал головой, будто и сам был не уверен до конца.

– Ну, видишь ли… эти мерзкие чувства во мне на самом деле исходят от тебя. Сомнения, горечь из-за неудавшейся жизни, ненависть к себе…

– Я себя не ненавижу. Ненавижу джен-теп. Это не одно и то же.

– Ненависть есть ненависть. Всё очень просто. – Он вскинул руку, не дав мне возразить. – Важно другое. Я почти уверен, что эти замысловатые татуировки перехватывают каждую гадкую мысль, которая рождается внутри тебя, и разбрасывают их по миру, как горсти семян.

Я проглотила мясо.

– То есть я сама виновата?

Дюррал не уловил сарказма.

– Можно и так сказать. Во всяком случае, отчасти.

– Потому что я себя ненавижу?

– У всех нас внутри есть тьма, девочка. Без неё невозможно идти по этой жизни. Но проклятие – или заклинание, или что оно там такое, – думаю, оно прикрепляется к очень специфическим частям этой тьмы. Судя по всему, к тем, которые заставляют тебя хотеть причинить себе вред.

Как же я желала, чтобы он ошибался! Мне отчаянно хотелось заорать ему в лицо, обозвать дураком и сволочью. Как он посмел сказать, что всё это – всё это! – было моей ошибкой?! Вот только я сознавала, что и вправду, кажется, мечтала причинить себе вред. Много раз.

– Плохая новость, – продолжал Дюррал. – Маги джен-теп разработали заклинание, которое питается альтруистическими стремлениями людей. Чем больше человек хочет помочь, тем сильнее его желание причинить тебе боль.

Слова Дюррала ранили меня. Я молча смотрела на этого странного человека по другую сторону костра. Аргоси сидел, скрестив ноги и сложив руки на коленях, но он не был неподвижен. На самом деле нет. Каждые несколько секунд я замечала, как подёргиваются мышцы на шее и плечах. Дюррал изо всех сил сопротивлялся альтруистическим стремлениям… которые побуждали его встать, перепрыгнуть через огонь и причинить мне боль тысячью разных способов.

– Предположу, что сейчас ты очень сильно хочешь мне помочь?

Страшное напряжение заморозило лицо Дюррала, его черты казались высеченными из камня. И всё же взгляд аргоси стал мягким.

– Никто не заслуживает того, что они сделали с тобой, девочка. Никто. Я не могу этого допустить.

– Не можешь допустить?

– Нет. Я не могу допустить, чтобы подобная мерзость существовала в таком прекрасном мире, как наш. – Дюррал жестом обвёл пустынный пейзаж. – Среди этих песков, сверкающих как тысячи миллионов рубинов или похожих на синие волны спокойного моря в ясный день. – Другой рукой он указал на небо. – Под яркими звёздами, каждая из которых подобна обещанию. Нет, мадам. Проклятие, которое в тебе засело, оскорбляет эти звёзды над нами. И меня.

– Оскорбляет тебя? – обалдело переспросила я.

Он кивнул и улыбнулся.

– Конечно. А тебя нет?

Не знаю почему, но мне вдруг стало невероятно смешно. Оказывается, магия, разбившая все мои надежды, и сигилы на моей шее были не чем иным, как аляповатой вазой, не подходящей к окружающему декору. Описание Дюррала звучало настолько нелепо и абсурдно, что на миг проклятие уменьшилось – стало слишком ничтожным, чтобы охватить мою жизнь.

– Э… Да, – сказала я наконец. – Меня тоже оскорбляет.

– Хорошо. Тогда давай мы с тобой что-нибудь сделаем. – Дюррал сунул руку за пазуху и достал колоду карт. – Хотя Путь Бродячего Чертополоха редко проходит через такие скучные территории, как магия, колдовство и прочая детская чепуха, у нас, аргоси, есть несколько собственных фокусов.

– Ты хочешь опять сыграть в карты? – растерянно спросила я.

– Думаешь, это снимет с тебя проклятие?

– Нет, не думаю.

– Я тоже. – Он жестом предложил сесть поближе к нему по другую сторону костра. – Но это не простая колода.

Несмотря на опасность, исходившую от него как зловоние от трупа, я подползла ближе. Дюррал развернул передо мной карты веером. Они были меньше тех, которыми мы играли в таверне, и масти оказались другими. Не привычные всем дароменские колесницы, стрелы, клинки и требушеты. На этих картах масти назывались «проклятия», «чары», «отречения» и «оковы».

– Колода заклятий, – ответил Дюррал, прежде чем я успела задать вопрос.

– Она магическая?

– Не в том смысле, в каком ты думаешь. Видишь ли, мы, аргоси, любим путешествовать. Бродяжничество в нашей природе, и когда мы видим что-то неправильное в этом мире… да, некоторые люди назвали бы это вмешательством. В частности, джен-теп обижаются, когда мы вторгаемся в их культуру.

Обижаются! Мне снова стало смешно.

– Маги мучают и убивают своих врагов. Или делают ещё что похуже – иногда просто ради удовольствия.

Дюррал перебирал карты, не глядя на меня.

– Джен-теп не так уж и плохи – по крайней мере не все. Большинство из них просто люди, как ты и я. Они пытаются пройти по жизни, неся на себе груз истории.

Несмотря на всё произошедшее, несмотря на свои тревоги, несмотря на то, как сильно я теперь зависела от Дюррала Бурого и его путей аргоси, я выкрикивала следующие слова во всю мощь своих лёгких:

– Прекрати! Так! Говорить!

Пёс глянул на меня, вопросительно тявкнув. Дюррал по-прежнему пялился в свои карты. Я подошла и выбила колоду у него из рук.

– Джен-теп – зло! Они уничтожили мой народ! Один из них наложил на меня это проклятие, чтобы я умерла несчастной и одинокой!

Дюррал по-прежнему не смотрел на меня. Пальцы у него дрожали – он изо всех сил пытался не протянуть руки и не вцепиться мне в горло.

– Нет такой штуки, как злой человек, девочка, – сказал он, пытаясь собрать карты и выронив половину из них. – Только злые мысли и злые дела, а они бывают у всех. Ты веришь, что твоё сердце свободно от подобных вещей? Ты думаешь, я никогда прежде не встречал медеков? Не видел, как они совершают ужасные преступления во имя мести?

– Это не одно и то же!

Дюррал не отвечал, пока не поднял все упавшие карты.

– Да, – сказал он наконец. – Считай, что это не одно и то же.

Я отошла от него, обогнув огонь и вернувшись на свою сторону костра – на свою территорию.

– Если карты не магические, чем они помогут?

Дюррал вытащил одну из них, некоторое время смотрел на неё, а потом сунул обратно в колоду.

– Как я уже говорил, мы, аргоси, путешественники. Мы видим мир… или, во всяком случае, его кусочки, и, когда находим что-то любопытное, мы рисуем карту, чтобы это запомнить. Потом, при встрече, делимся картами друг с другом, чтобы знания, которые мы собираем, не терялись, когда они более всего нужны.

Он наугад вытащил карту и перекинул её мне.

– Скажи, что ты видишь.

Карта была озаглавлена «Тройка оков» и изображала птицу со связанными за спиной крыльями, опутанную железной проволокой.

– Магию железа, – ответила я. – Джен-теп иногда используют её, чтобы захватить врага в плен.

– Угу, – сказал Дюррал, но я понимала, что это ещё не всё.

Чем дольше я смотрела на карту, тем больше деталей оживало. Птица не выглядела так, как будто ей больно. Казалось… она собирается запеть. Песня будет не весёлой и не грустной, а…

– Форма клюва, – сказала я вслух. – Похоже, птица хочет просвистеть насмешливый мотивчик, словно её не связывает никакая проволока.

– И? – подбодрил Дюррал.

Я взмахнула картой.

– Это не просто описание магии, да? Карта – своего рода уловка. Способ обойти заклинание.

Дюррал бросил на меня взгляд, и впервые мне показалось, что я стала для него не просто какой-то бродяжкой, встреченной у придорожной таверны.

– Расскажи мне, в чём фокус, – сказал он.

Я посмотрела на карту в третий раз.

– Думаю, имеется в виду, что, если хочешь справиться с железными оковами, нужно сделать вид, будто они не действуют. Обмани мага и заставь его думать, что заклинание не сработало.

– И ты всё это поняла по изображению птицы?

Я кивнула.

– Ну что ж… – медленно произнёс Дюррал, словно пробовал каждое слово на вкус, прежде чем позволить ему сорваться с губ. – Ты неплохо владеешь арта пресис, девочка.

– Напомни-ка мне, что такое арта пресис?

– Умение замечать вещи, которые проморгали все остальные.

Он вынул из колоды новую карту, начал было засовывать её обратно, а потом замер.

– Ага! Вот что нам нужно.

Он бросил карту мне. Это была шестёрка чар. На картинке путешественник в мягкой шляпе вытаскивал изо рта собственную тень, а за ним шла толпа людей, вооружённых ножами и дубинками.

– Тень. Она символизирует моё проклятие, верно?

– Думаю, да.

– И если вытащить её, можно избавиться от проклятия? Но как ухватить тень?

– Значение карт не всегда буквально, девочка. Часто – и увы, тут, похоже, именно такой случай – аргоси, который первым нарисовал карту, даже не понимает, что это значит и как работает. Он просто изобразил события, которые наблюдал.

– Тогда это бесполезно, – сказала я, бросая ему карту обратно через костёр.

Дюррал поймал её, а потом встал и подошёл ко мне.

– Может, твоя арта пресис не так уж и хороша, девочка. Ты просмотрела одну важную деталь.

– Какую?

Он опустился на колени рядом со мной и продемонстрировал карту, указав пальцем в перчатке на толпу вокруг жертвы.

– Раз проклятие усиливается, когда люди хотят тебе помочь, стало быть, оно ослабевает, если…

– Нет… – пролепетала я.

– Боюсь, что да.

Я посмотрела на человека, вытаскивающего тень изо рта.

– Значит, я не смогу снять проклятие, пока оно не станет достаточно слабым, а единственный способ его ослабить…

Дюррал Бурый похлопал меня по плечу.

– Садись в седло, девочка, и поехали. Мы должны сделать так, чтобы целая куча людей очень сильно захотела тебя убить.

### Глава 30. Петля

Может, это прозвучит странно, но петля на моей шее скорее обнадёживала. Всю жизнь я думала, что умру от какого-нибудь огненного заклинания. Я сгорю заживо в магическом пламени. Или молния поразит меня в жаркий день. Одно из самых неприятных заклятий огня – то, которое пожирает вашу кожу слой за слоем, пока не доберётся до внутренностей.

Железо ничуть не лучше. Если маг наложил заклинание на ваше сердце, печень или почку, он может стискивать их сколь угодно медленно, не позволяя вам сдохнуть. И вы сорвёте голос, умоляя о смерти.

Это ещё не худшие варианты. Магия крови может обратить ваше тело против себя самого. Заклятия дыхания способны высасывать воздух из лёгких, пока вы пытаетесь разодрать себе горло.

Ещё страшнее магия шёлка. Посылая заклинания прямиком в голову, опытный маг может заставить вас содрать собственную плоть с костей. Может вынудить вас сожрать себя самого заживо, и при этом вы будете уверять, что едите прекрасные деликатесы – пусть даже ваше душа молит о милосердной смерти.

По сравнению с этим просто стоять с петлёй на шее не так уж и страшно. Меня всего-навсего предал болтливый картёжник.

– Я обещал вам, что найду ведьму, верно же? – спросил Дюррал, широко раскинув руки и расхаживая по эшафоту с виселицей, на котором я стояла.

Что это за город такой, если у них на главной площади размещена виселица?

Я помалкивала. Руки у меня были связаны за спиной, а шею охватывала петля. Никуда не денешься. Я стояла на деревянной крышке люка размером два квадратных фута, на платформе в пяти футах от земли. Крышку удерживала на месте медная защёлка с привязанной к ней верёвкой.

Дюррал предложил сам дёрнуть за эту верёвку, когда придёт время, – дабы сохранить души добрых горожан незапятнанными. Однако сейчас он был слишком занят, восхваляя себя.

– Сколько было неурожаев, пока вы ловили ведьму, обрёкшую ваш город на голодную смерть? Здесь рождались телята с двумя головами и дети без глаз! Сколько лет вы молились и плакали: «Помилуй меня, помилуй меня!» – пока в город не приехал единственный и неповторимый Дюррал Бурый?

Слово «аргоси», как я начала понимать, означало «мерзавец, который способен говорить только о себе».

Между тем окружающая нас толпа становилась все больше и больше. В городке такого размера не может жить больше двухсот душ, но и двести пар глаз – это много, когда все пялятся на вас и готовы сражаться с «единственным и неповторимым Дюрралом Бурым» за право рвануть верёвку.

– Очень много лет, – продолжал он, – вы подозревали всех и каждого, и это настраивало вас, прекрасных людей, друг против друга. – Он усмехнулся и дёрнул себя за ворот рубашки. – Вы не доверяли невинным странникам-аргоси, которые всего лишь искали тёплое место для сна и партнёра для карточной игры.

Значит, Дюррал бывал здесь раньше. Очевидно, обжуливал местных простаков в карты, и люди сочли это веской причиной для обвинения в колдовстве.

– Я тогда говорил вам, помните? – продолжал аргоси, погрозив толпе пальцем. – Когда вы надели мне верёвку на шею. Говорил же, что только я один могу найти настоящего виновника.

Он постучал затянутым в перчатку пальцем по виску.

– Среди странников-аргоси я лучше всех владею арта пресис.

Снова арта пресис. Похоже, ему было очень важно это подчеркнуть – пусть даже никто, кроме меня, здесь не знал толком, о чём вообще идёт речь.

Дюррала Бурого это ничуть не смущало.

– Владею я и ещё более изысканной арта туко. Но те из вас, кто не знаком с путями аргоси, не поймут, что это такое.

Он снова пошёл кругами, мало-помалу приближаясь к виселице. Плечи у него напряглись, словно Дюррал боялся, что я могу внезапно порвать свои путы, прыгнуть на него и вцепиться зубами в лицо. Строго говоря, он был не так уж далёк от истины.

– Она хитра, эта ведьма! – похвалялся Дюррал. – Пыталась использовать свои демонические заклинания, чтобы застать меня врасплох.

Он крутанулся на каблуках, скрючив пальцы, так что они стали похожи на когти. Толпа ахнула. Дюррал выпрямился, улыбнулся и коснулся своей шляпы.

– Пыталась она и зачаровать меня…

Снова послышалось бормотание. Юный паренёк – похоже, единственный здесь, у кого были мозги и яйца – крикнул:

– Лжец! Все знают, что с ведьмовскими чарами никто не справится!

Дюррал подмигнул парню.

– Простой человек не справится, это верно. Но у аргоси гибкий ум. Нас не одурачат ни колдуны, ни ведьмы! – Он махнул рукой в мою сторону. – Даже такие демоницы, как эта!

Кто-то вскрикнул. Кто-то заохал. Остальные начали молиться какому-то богу, соединив вместе большие и указательные пальцы – в форме домика, – чтобы отразить злые чары.

Идиоты. Если б это так работало, каждый родитель-медек склеил бы своему ребёнку пальцы ещё в младенчестве. Впрочем, другие горожане, склонные больше полагаться на дубинки, вилы и ножи, чем на глупые жесты, начали приближаться к эшафоту.

– Да! – сказал Дюррал, словно подгоняя их. – Это правильно. Настало время возмездия. Пора отправить демоницу обратно в ад, откуда она явилась.

Людей становилось больше и больше. Я чувствовала их запах, ощущала исходивший от них жар, слышала беспокойное шарканье их ног. Секунд через пять кто-нибудь воткнёт мне в сердце острый нож. Наверное, это даже лучше, чем повешение. После того как я связалась с аргоси, дела определённо пошли на лад.

– Не так быстро, – сказал Дюррал.

Его тон изменился. Самодовольство и вкрадчивость исчезли. Теперь он командовал, словно генерал, руководящий новобранцами.

Толпа замерла на месте, не сводя глаз с Дюррала.

– Сперва вы мне заплатите.

Вот ведь сукин сын!

Я редко ругалась, даже про себя. Но сейчас был особый случай.

Поначалу я думала, что вся эта затея с повешением «ведьмы» – просто спектакль. Дюрралу нужно было натравить на меня толпу, чтобы проклятие стало осязаемым и он сумел вытащить его из меня – как на карте, которую я видела. Дюррал не сказал мне, что бывал в этом городке раньше. Подозрительно, конечно, но я подумала, что это просто не так уж важно здесь, за границей территорий джен-теп. Однако Дюррал забыл упомянуть и о том, что задолго до нашей встречи он пообещал за вознаграждение выследить ведьму, которая третировала горожан… Неудивительно, что в той дурацкой таверне он так хотел со мной подружиться.

Его хвалёное самообладание? Сопротивление сигилам? Рассуждение о красоте звёзд и о том, как моё проклятие оскорбляет мир? Это был просто способ мошенника превратить неприятности в преимущество.

Дюрралу хватило наглости повернуть ко мне голову и подмигнуть.

– Он лжец! – крикнула я толпе. – Я не ведьма!

И тут же поняла, что именно таких слов они ожидали от ведьмы.

– Вообще-то на самом деле я ведьма. Страшная ведьма. Мои проклятия делают вашу морковь на вкус как цветная капуста! Я заставляю рождаться младенцев… с шестью локтями! И мало того! Взгляните на этого человека. Он много лет был моим сообщником. Помогал найти добрых и богобоязненных людей, чтобы я разрушала их города во славу моего повелителя – владыки демонов! Вы хоть знаете, что значит слово «аргоси»? Оно значит… – у меня мало-помалу заканчивались идеи и воздух в лёгких.

– «Человек, который находит для ведьм добрых и богобоязненных людей?» – предложил Дюррал.

– Именно, – сказала я.

Он смеялся так, что эти рослые широкоплечие люди начали хихикать вместе с ним.

– Ну вот, ребята. Как говорится в старых историях: когда ведьма раскрывает рот, каждая её правда идёт рука об руку с ложью.

Вероятно, правдой в данном случае было признание в ведовстве. Поэтому, заявив, будто бы Дюррал со мной заодно, я лишь подтвердила, что это не так.

– Давайте приступим к делу, – сказал он. – Да, мы все хотим, чтобы ведьму повесили… – Дюррал покосился на меня. – Но повесили не до смерти, как вы понимаете.

– В каком смысле?

Зря я это спросила.

– А в таком, что ты должна размякнуть, но остаться жива. Потом тебя проволокут лошадьми, четвертуют и наконец сожгут.

О, ясно…

– С какой стати мы будем платить? – спросил долговязый парень с деревянной палкой, которую он безуспешно пытался поджечь спичкой. – Ведьма уже у нас.

– Сделка есть сделка, – ответил Дюррал.

Он сунул руку за пазуху и вынул пузырёк с тёмной вязкой жидкостью, полил ею кончик палки парня, а потом чиркнул спичкой и поджёг её.

– Думаю, город, переживший столько страданий, не захочет навлечь на себя кару, которую боги пошлют вам за нарушение клятвы.

Это вызвало дебаты среди горожан. Слышались раздражённые голоса. Нас окидывали мрачными взглядами – в основном меня, но и Дюрралу тоже перепало. Однако в конце концов люди мрачно закивали. Суеверие победило жадность.

– У нас не так много денег, – сказала какая-то женщина, выходя вперёд с мешочком монет, – но ты прав, аргоси, сделка есть сделка.

Дюррал взглянул на мешочек и, даже не открыв его, покачал головой.

– Этого мало.

– Ты хочешь последнее у нас отобрать, аргоси? – спросил кто-то.

– А что? – сказал Дюррал. – Если мы намерены очистить город от ведьминых чар, то заплатить должны все. – Он возвысил голос, обратившись ко всей толпе. – Платите, сколько хотите. Платите, сколько можете. Медяк – если это всё, что у вас есть, или серебряный ноб – если желаете, чтобы ведьма никогда не вернулась. Но поскольку каждый из вас пострадал от её мерзостей, то каждый должен чем-то пожертвовать, чтобы положить конец её власти.

Меня удивил его неожиданно формальный тон и горделивая поза – нечто среднее между священником и королём… Не то чтобы я когда-нибудь видела короля.

Вскоре горожане выстроились в длинную очередь, которая начиналась от виселицы и тянулась вдаль, исчезая в пыльной дымке.

Один за другим люди выходили вперёд и по указанию Дюррала протягивали то, что хотели – или могли – отдать. У некоторых вообще ничего не было, поэтому более состоятельные горожане сперва вручали им одну из своих монет. Хорошие люди, наверное.

Получив монету, каждый плевал на неё, а потом бросал мне под ноги. Они смотрели мне в глаза и призывали то или иное проклятие на мою бедную голову.

«Вы все немного опоздали, если надеетесь проклясть меня», – подумала я.

И всё же… их взгляды… Люди смотрели так, словно это я вынуждала их отказаться от своих маленьких медных и серебряных сокровищ. Казалось, будто эта утрата подогревала их ненависть ко мне даже больше, чем мои предполагаемые злые чары.

Когда все закончили, люди столпились вокруг эшафота с виселицей, ожидая финала. Ненависть, которую они испытывали ко мне, была почти материальной…

«Не почти», – подумала я.

Их злобная ярость заливала мне горло как густое липкое масло. Я тонула в нём. Тело стало таким тяжёлым, что показалось: деревянный эшафот вот-вот провалится под моим весом.

– Готова, девочка? – прошептал Дюррал.

Готова к чему? К смерти? К котлу какого-нибудь ада, в который мой народ даже не верил? Но Дюррал Бурый смотрел на меня так, словно спрашивал всерьёз.

«Духи мёртвых, добрые и жестокие, – подумала я. – Неужели есть шанс, что он меня не предал? Что безумное представление, которое он тут устроил, на самом деле должно помочь?»

– О-о! – сказала я вслух.

Сказала помимо воли, потому что в животе у меня что-то двигалось. Как будто в моём теле были заперты двое, и теперь этот второй просыпался. Лицо зудело. Ладони стали такими скользкими и липкими, что я почти могла вывернуться из верёвок на запястьях. Петля на шее мешала двигать головой, но меня охватило отчаянное желание посмотреть вниз. Глянув на себя, я увидела, что истекаю кровью.

Нет. Не кровью. Это воск. Красный воск.

Красный воск, который Сокол и Мет-астис влили мне в горло в той пещере. Только теперь его было намного больше, чем я тогда проглотила. Словно он годами разрастался во мне, заменяя внутренности и плоть.

Из толпы раздался крик – наверное, это тот самый идиот, который орал при каждом удобном случае. Правда, я никого толком не видела, поскольку всё время приходилось смаргивать расплавленный красный воск с глаз. Я была вся покрыта им. Целиком – как будто кто-то набросил на меня скользкую корчащуюся шубу из набухших от крови пиявок.

Теперь мне хотелось кричать, но я не могла. Я задыхалась. Всё больше и больше воска выплёскивалось изо рта, заливая меня.

В страхе и растерянности я поискала взглядом Дюррала Бурого. Он смотрел на меня. Я не могла понять выражение его глаз, но увидела, как пошевелились губы. Он сказал:

– Время быть храброй, девочка.

Храброй? Как мне быть храброй, если я не могу даже дышать?

В тот миг, когда я решила, что задохнусь в этом алом коконе, он начал таять. Воск потёк по лицу, по груди, по рукам и ногам, капая на деревянный пол эшафота. Однако красная лужа так и не осела. Она начала пузыриться, будто кипела, но я не чувствовала жара. Расплавленный воск вздымался всё выше и выше, превращаясь в фонтан. Маслянистая красная струя поднялась на фут выше моей головы и начала застывать.

Вскоре фигура обрела форму. Она наклонилась, чтобы осмотреть свои алые конечности. Воск пошёл трещинами, но тут же снова разгладился. На макушке красного черепа вспыхнуло пламя, придавая существу сходство с живой свечой.

– Очаровательно, – сказало оно.

Голос был ломким и приглушённым, по нему не угадывался возраст, но я узнала его сразу. И какой бы ужас я ни чувствовала до сих пор, теперь он увеличился во сто крат.

– Мет-астис…

Смех вырвался из его рта крошечными каплями красного воска. Они упали на доски и тотчас же снова впитались в тело.

– Здравствуй, мой маленький рыцарёнок, – сказал маг.

### Глава 31. Человек из воска

Вокруг виселицы раздавались вопли. Горожане наконец-то стали свидетелями жуткой сцены, достойной их народных сказок. В тот момент я ненавидела их – за эти крики, стоны и молитвы богам, существование которых полностью опровергала стоящая передо мной фигура.

– Они весьма… легковерны, не правда ли? – светским тоном спросил Мет-астис, словно мы были двумя прозорливыми учёными, вместе приехавшими в этот жалкий провинциальный городок.

Он протянул руку, будто намереваясь положить её мне на плечо. Я вздрогнула и в панике попыталась отшатнуться, только сильнее затянув петлю на шее.

– Ты же умер! – прохрипела я. – Я видела, как ты…

– Да, – весело отозвался Мет-астис, повертев в воздухе красной восковой рукой. – Эксперимент прошёл неплохо, верно?

– Убить ведьму! – крикнул кто-то в толпе. – Она вызвала демона, чтобы тот выполнял её приказы!

Несколько смельчаков откликнулись на зов, направив свои ножи и вилы в мою сторону. Дюррал вспрыгнул на эшафот и подбежал ко мне. Я не видела клинка, которым он разрезал верёвки, но через две секунды руки оказались свободны, а петля исчезла с шеи.

– Не трать время на болтовню с ним, – тихо сказал Дюррал. – Это не твой джен-тепский маг. Он никто.

Воскового человека эта отповедь, кажется, не смутила. Хотя черты его лица были плохо различимы, на нём явственно читалось презрение.

– Аргоси! Неужто мы устранили ещё не всех бродячих философов, сующих нос не в свои дела?

Дюррал не заглотил наживку. Он просто притянул меня поближе.

– Сейчас тебе нужно быть сильной, девочка. И храброй – насколько сможешь.

– Кто он? – спросила я.

– Я Мет-астис из Дома Мет, – объявила восковая фигура, оборачиваясь к нам.

– А я лорд-маг джен-теп, – ухмыльнулся Дюррал. – Нет, ты всего лишь поганая куча воска, слюны, магии и жестокости усталого старика, которая вросла в окаменевшее сердце ребёнка.

Что-то отозвалось во мне при этих словах. Воск. Магия. Жестокость. И самое ужасное: они вросли в окаменевшее сердце ребёнка. Меня замутило.

Люди не воскресают из мёртвых. Даже джен-теп не могут творить такие жуткие заклинания. Все ужасы, которые я испытывала за эти годы, горечь, ненависть, – всё это было связано с Мет-астисом. Вот почему он так стремился ещё раз увидеть меня перед смертью. Он хотел, чтобы мои самые тёмные мысли всегда были обращены к нему – к его голосу, его лицу. Чтобы он рос во мне, день за днём, пока наконец жизнь не покинет моё тело и не возникнет это гадкое порождение его опытов надо мной.

– На самом это не Мет-астис, да? – спросила я.

Дюррал обернулся и коснулся пальцами моей щеки.

– Да, девочка, это не он.

– Нет… Это я.

Аргоси покачал головой.

– Он недостаточно велик, чтобы вместить всю тебя, девочка. Только самые крохотные, самые подлые части, которые ты ему отдаёшь.

Теперь я знала, что человек из воска – не Мет-астис, но не могла сдержаться и не заорать на него, пусть даже в этом не было никакого смысла:

– Зачем ты так поступил со мной? Я никто! Я никогда не смогла бы причинить тебе вред!

С тем же тошнотворным терпением… терпимостью, которую он всегда проявлял ко мне, Мет-астис ответил:

– Потому что так должно быть, дитя. Нужно научить овец убивать волков среди них, чтобы пастухи могли заняться более прибыльными делами.

Делами вроде опытов над испуганной беспомощной девчонкой-медеком, которая никогда ничего не хотела, кроме безопасного места для сна и шанса быть счастливой!

Я тронула пальцами сигилы на шее.

– Ты здесь, Сокол?

Молчание. Но я знала, что оно лживо.

– Тебе не спрятаться. Я чувствую, когда ты смотришь на меня.

Я медленно прошла мимо Дюррала и встала лицом к лицу с восковой фигурой.

– Ты гордишься тем, что сделал со мной, Сокол? Был ли эксперимент успешным?

Человек из воска ответил голосом Сокола:

– Это война, медек. Как и ты, я был рождён для неё. Как и ты, я буду сражаться любым оружием, какое только найду, ради блага моего народа.

Я оглянулась на растерянных горожан, которые пялились на нас, уже не понимая, кто здесь чудовище. Зато теперь они знали наверняка, что чудовища в мире действительно есть и что реальность более темна и зловеща, чем любая легенда.

Дюррал Бурый рассмеялся. Он размахивал этим смехом как великолепным мечом, сделав его таким длинным, что дотянулся до места, где Сокол прятался за своими заклятиями. Восковой человек вскинул руку, словно хотел схватить Дюррала за горло.

– Перестань шуметь, аргоси, или я тебя придушу ради всеобщего блага. Я маг джен-теп, а не какой-то батрак из захолустья, которого можно обжулить в карты.

Но Дюррал нырнул под руку и подошёл с другой стороны, оказавшись ещё ближе к красному восковому существу. Смех затих, и когда Дюррал заговорил, его голос был так холоден, что мог заморозить озеро. Никогда до сих пор я не слышала, чтобы он изъяснялся вот так – и лишь один раз услышала это впоследствии.

Я Дюррал Аргос, – сказал он, – Путь Бродячего Чертополоха. И я вижу тебя, сопляк. Я тебя вижу.

Фигура застыла. Окаменела. Красная восковая кожа покрылась шипами, словно иглами дикобраза.

– Ты посмел назвать меня сопляком, аргоси?

Дюррал и бровью не повёл. Он будто забыл обо мне, о горожанах с дубинками и вилами, обо всём мире. В этот момент мы перестали существовать; остался только он и человек из воска.

– Да, я так тебя назвал. Потому что ты и есть сопляк. Используешь свою силу, чтобы причинять вред и творить жестокости. Оглянись вокруг, балбес. Посмотри на людей, страдающих от голода и несчастий, погрязших в суевериях и ненависти. По-твоему, мир ещё недостаточно плох? Найди праведное дело и используй свои таланты для него, мальчик. Загляни в своё бесцветное сердце и поищи там хоть какое-нибудь, чёрт его побери, достоинство. Или, клянусь, однажды я доберусь до тебя. Я пойду по пути Ветра прямо к твоей двери, и все твои заклинания окажутся бессильны перед путём Камня.

Дюррал наклонился ближе.

– Если же ты вынудишь меня идти по пути Грома, я тебя прикончу.

Он на мгновение оглянулся, и я увидела в его глазах такую нежность, будто он знал меня всю жизнь.

Вновь повернувшись к человеку из воска, Дюррал сказал:

– Я предлагаю тебе путь Воды, сын народа джен-теп. Пусть ваши с ней дороги текут мимо друг друга и никогда больше не пересекутся, кроме как ради мира.

Не знаю, как существо, созданное из магии, красного воска и горькой ненависти, могло испугаться невооружённого человека в пограничной шляпе, но клянусь, я услышала трепет в голосе Сокола.

– Она медек, и мы на войне, – сказал он.

– Эта война закончилась давным-давно, – ответил Дюррал. – Вы победили. Те из них, кто остался, просто изо всех сил пытаются выжить. Их слишком мало, чтобы возродиться. Они больше не могут называть себя народом. Неужели этого недостаточно? Скажи своим лорд-магам, что достаточно. Вполне достаточно.

Что-то дрогнуло в восковой фигуре. Передо мной будто вновь возник тот задумчивый и печальный Сокол, какого я видела в рядах боевого отряда, пришедшего изничтожить наш клан. Сокол вернулся, чтобы прислушаться к словам Дюррала и отступить от зла…

Это взбесило меня более всего.

– Они никогда не остановятся! – крикнула я. – Они не знают как! Знают только, что хорошо себя чувствуют, когда видят боль и страдания других!

Дюррал бросил на меня сердитый взгляд.

– Девочка, так ты не выиграешь.

Выиграю? Как мог столь мудрый человек быть таким слепым? Медеки не способны выиграть. Он сам сказал это: нас слишком мало, чтобы снова стать народом. Наша история, наша культура, наши сказки превратятся в ничто. Если мы ещё и можем за что-то бороться – так только за то, чтобы нас позабыли не сразу.

– Тогда объясни мне, Дюррал Бурый, – сказала я. – Дюррал Аргос. Покажи мне этот Путь Бродячего Чертополоха – чем бы он ни был. Расскажи, как сражаться с врагом, у которого есть вся сила, а у меня нет ничего!

Его тихий ответ был одновременно грустным и обнадёживающим.

– Выживанием, девочка. Один день, потом второй. Один шажок за другим.

Горожане перешёптывались и бормотали, словно обсуждая достоинства и недостатки нашего положения. Скорее всего, они пытались решить, не опасно ли будет убить всех нас.

Восковой человек – это отвратительное существо, созданное из кусочков Мет-астиса и меня, а теперь подконтрольное Соколу, ответил на мою яростную вспышку с холодной рассудочностью.

– Теперь я понимаю, что ты пытался сделать, аргоси, – сказал он Дюрралу. – Ты предположил, что, когда она будет на грани смерти от рук тех, кто справедливо её презирал, заклинания моего учителя ослабнут и могут быть удалены из её тела.

– Ты произносишь много слов, мальчик, – отозвался Дюррал. – Но не говоришь ничего.

Восковой человек рассмеялся – и я не могла понять, смех ли это Сокола или Мет-астиса.

– Признаю: у твоего фокуса были некоторые достоинства. Но теперь секрет раскрыт, и стало ясно, в чём хитрость. Ты открыл свои козыри слишком рано, и она вызвала меня к жизни. Теперь я могу отправить весь конструкт обратно в неё.

Воск потянулся ко мне.

– На краткий миг ты дал ей почувствовать вкус свободы – лишь для того, чтобы я снова её забрал.

Дюррал опять поднырнул под красную руку и оттащил меня с дороги.

– Я не позволю тебе забрать её, мальчик. Отныне она под защитой аргоси.

В глазах Дюррала сверкала решимость. Впервые – за всей его храбростью и умными словесами – я увидела обычного человека. И тогда наконец догадалась, кто такие аргоси… или по крайней мере кем они стремились быть. Благородные, прекраснодушные, полные надежд придурки. Может, они действительно бродили по всему континенту, наблюдая, как живут и умирают люди, и рисуя картиночки для каждого тёмного дела и каждого мерзкого заклинания. Но они так ничего и не поняли.

Дюррал, видимо, перехватил мой взгляд, потому что подмигнул и ухмыльнулся.

– Ты уже закончила с этим болваном, девочка?

– Разговаривай со мной! – взревел восковой человек.

У него на голове снова вспыхнуло пламя, и перепуганные горожане отпрянули от виселицы. Я не знала, насколько он сейчас был Соколом, а насколько Мет-астисом. И насколько – моей ненавистью к себе.

– Обращайся к нам, а не к девке. Она наша. Наша собственность, которая будет жить в убожестве и умрёт, когда мы прикажем.

Теперь их стало больше, – сообразила я, услышав, как восковая фигура говорит о себе во множественном числе. – Подтянулись остальные лорд-маги из Тайного Общества. И разговаривают через Сокола.

Я хотела предупредить Дюррала, но он только усугубил ситуацию, продолжая общаться со мной.

– Ты это слышала? Слова рассерженных старичков, произнесённые юношей. Напуганный мальчик говорит сурово, пытаясь доказать, что достоин компании недостойных людей. Проблема в том, что ни один из этих великих учителей магии не преподал ему самый главный урок: что значит быть мужчиной.

– Твои оскорбления приведут лишь к тому, что мы сделаем жизнь девушки ещё горше! Каждый день, до самого конца её жалкой жизни, мы будем внутри её. И мы будем ждать.

Дюррал рассмеялся – словно восковой человек был кабацким забулдыгой, охваченным пьяной бравадой.

– Проблема в том, дружище, что тебе было легко, когда ты в первый раз вложил всё это в неё. – Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела неподдельное сочувствие. – Вы, джен-теп, так хорошо обучили свой народ ненависти, так что в конце концов обратили её на себя. Ненависть – это дверь, через которую самоуничтожение входит в каждого из нас.

Восковая фигура издала лающий смех. Голос снова изменился. Мне казалось, что теперь он женский.

– Ты слишком много нам приписываешь, аргоси. Посмотри на неё! Ты когда-нибудь видел существо, которое источает такую злобу? Нет, она была нашей прежде, будет и впредь. – Человек из воска подошёл ближе. – Эксперимент продолжается.

Я отпрянула, но Дюррал схватил меня за запястье.

– Так ты не победишь его, девочка.

Словно заворожённая, я смотрела, как алая восковая рука медленно тянется ко мне.

– Тогда как с ними бороться? – спросила я, невольно пятясь. Если б не Дюррал, я свалилась бы с эшафота.

– Сейчас надо отринуть гнев, – сказал он. – Отринуть праведную месть. Отринуть ненависть.

Из всех глупостей, которые он говорил мне, эта явно была наихудшей – ненавистной сама по себе, поскольку требовала отказаться от того единственного, что у меня осталось.

Отринуть гнев? Хотя бы на секунду? Невозможно!

Однако губы дрогнули, и мой предательский голос пробормотал:

– Как?

Улыбка на лице Дюррала лучилась обещанием невероятной радости, невозможной смелости и оптимизма, известного только самым безрассудным игрокам.

– Есть только один способ избавиться от ненависти, девочка.

Он развернулся на каблуках, встав передо мной, взял меня за руку и положил ладонь мне на талию.

– Мы должны танцевать до упаду.

### Глава 32. Танец

Я никогда раньше не танцевала.

То есть, конечно, будучи маленьким ребёнком, который ещё не мог удерживать равновесие при ходьбе, я наверняка раскачивалась и спотыкалась. У медеков – как и у всех народов, кроме джен-теп, была своя музыка, песни и сказки. И да, иногда мои соплеменники танцевали. Но не я.

Сэр Джервас и сэр Розарита всегда огорчались, когда я возвращалась домой с очередной запиской от нашего преподавателя хороших манер. Мастер Финус жаловался, что я не желаю танцевать. Он напоминал моим опекунам, что приличные молодые девицы должны знать пять основных танцев, если они намерены стать частью дароменского высшего общества.

Но танцы не спасают от голода. И не помогают найти убежище. Ни одного мага джен-теп ещё не убили танцами. Тогда какой в них смысл? Забыть на пару минут или часов, что жизнь – это бесконечный панический бег, но рано или поздно ты станешь слишком медленным и кто-нибудь убьёт тебя? С тем же успехом можно спрятать голову под одеяло, когда за тобой придут, и притвориться, будто не видишь врагов, а они не видят тебя.

Так что нет, я никогда не танцевала.

Дюррал стиснул мои руки, не позволяя сбежать, и у меня осталось только два варианта: стоять столбом, пока восковой человек не заберется обратно в меня, или же танцевать. В любом случае, сам Дюррал делал именно это. Ну что ж, когда вы летите в пропасть, можете насладиться красивым видом, прежде чем упадёте на дно.

– Вот видишь, – сказал Дюррал, кружа меня по эшафоту, словно это был бальный зал роскошного дворца, – у тебя уже получается.

Мои ноги едва касались деревянных досок. В основном я просто цеплялась за Дюррала, который вертелся в бешеном ритме, и старалась не отставать от него.

Горожане в ужасе смотрели на нас. Сегодня у них выдался насыщенный день. Они увидели ведьму, демона, а теперь их городская площадь погружалась в пучины безумия.

А восковой человек? Он попросту рассмеялся.

– Вы, аргоси, буквально из всего можете сделать прекрасное развлечение, – сказал он. – Выкидываете коленца, притворяясь, что это защитит вас от магии.

– Бесшабашность, – отозвался Дюррал, будто поправляя ученика. Тем временем он заставлял меня кружиться вместе с ним – под музыку, слышную лишь ему одному.

Мне он сказал:

– Или, как мы, аргоси, любим говорить: арта, мать его, валар. Знаешь, что такое бесшабашность, девочка?

– Что-то вроде храбрости? – спросила я, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Хотите верьте, хотите нет, но танцевать гораздо труднее, чем кажется.

Дюррал покачал головой.

– Храбрость – это всего лишь ещё одно слово для обозначения мужества. А быть мужественным – просто значит держаться за то, что правильно, даже если тебе очень хочется убежать, и приходится прибивать ноги к полу, чтобы устоять на месте. Бесшабашность – другое дело. Это значит отпустить себя.

Я вспомнила тот день в таверне, когда он столкнулся с четырьмя мужчинами, желавшими меня повесить. Тогда Дюррал показался мне очень храбрым. Теперь же… Если подумать, возможно, он прав. Храбрость – это нечто другое.

– В каком смысле – отпустить? – спросила я.

– Хватит этих игр, – вмешался человек из воска.

Его пальцы оказались так близко, что едва не коснулись моего лица, но Дюррал вовремя оттолкнул меня.

– Избавиться от всего, – сказал он. – От страха, от гнева. Иногда даже от радости. Представь, что ты стоишь на вершине утёса над озером с голубой водой. Ты хочешь прыгнуть, но знаешь, что внизу есть камни. Ты можешь упасть на них и сломать позвоночник. Или можешь слишком сильно удариться о воду и потерять сознание. Ты можешь не выплыть на поверхность и утонуть. Чем больше ты думаешь об этом, тем сильнее становится страх. Ты начинаешь злиться на себя – начинаешь думать, что, может быть, ты трусиха, поскольку видела, как прыгали другие.

– И что делать? – спросила я, затормозив, когда восковой человек снова оказался совсем близко. И снова Дюррал увёл меня за пределы его досягаемости.

– Хоть на миг перестать быть собой.

– И кем стать?

– Никем. В такие моменты ты просто часть мира, как скалы, и деревья, и вода внизу. Тебя нет – и некому бояться или злиться. Ты становишься просто решением.

– Решением?

Дюррал кивнул; улыбка его стала шире.

– Решением прыгнуть. Решением… – он резко развернулся, когда восковой человек сделал очередную попытку меня схватить, – осмелиться.

Вероятно, всем, кто его слышал, слова аргоси казались тарабарщиной. Возможно, до сего момента они и для меня так звучали. У слов есть смысл, но они могут означать разные вещи для разных людей в разное время. Слова, которые Дюррал сказал сейчас? Они что-то значили для меня. Они были похожи… на путь, который маячил передо мной в темноте.

– Хватит! – взревел человек из воска.

Он снова заскользил по эшафоту – ко мне, и я поняла, что на этот раз Дюррал не будет ему мешать.

Заклятиям джен-теп нужен какой-нибудь якорь. Магия должна к чему-то прикрепляться. Это заклинание зацепилось за мою ненависть – ненависть к джен-теп, ненависть к себе и ненависть ко всему миру за то, что позволил им обеим существовать одновременно. Дюррал хотел, чтобы я отпустила весь свой гнев – в надежде, что это каким-то образом заставит заклинание развалиться. Но я не могла. Ненависть была единственным огнём, который меня согревал… Впрочем, прыжок со скалы ещё не означает, что вы умеете летать. Вы просто на несколько секунд избавляетесь от земли под ногами. Могу ли я это сделать? Не навсегда, а на мгновение?

– Дюррал, сейчас! – сказала я.

Аргоси разжал руки. Инерция нашего разворота кинула меня прямо в объятия человека из воска. Моего врага. Моего проклятия. На алом лице отразилось изумление. Маг, контролирующий восковую фигуру, едва ли сообразил, что схватил меня и что один краткий миг мы танцевали с ним в паре.

Я танцевала с заклинанием джен-теп.

Здорово, да?

Что-то булькало у меня на губах. Первый недоверчивый смех над тем, насколько всё это нелепо. Не только то, как безумно с моей стороны танцевать с существом, созданным из магии и красного воска, но и абсолютная нелепость идеи, что кто-то может ненавидеть нечто столь маленькое и бессмысленное, как я. И – также – то, что нечто маленькое и бессмысленное вроде меня может ненавидеть тех, кому я никогда не сумею причинить вред.

В этот момент, в промежутке между смехом и осознанием собственного веселья, я отпустила себя. Я прыгнула с вершины воображаемого утёса в воду внизу.

Восковой человек уставился на меня. Мы с ним одновременно замерли на полушаге, держась за руки. Он выглядел удивлённым. И в эту секунду, на краткий миг – не больше, чем промежуток между двумя тиканьями часов, – я увидела сквозь красный воск самого Сокола. А он увидел меня.

Теперь он был старше, лет двадцати. Таким же красивым, как прежде, когда мы встречались в последний раз. Мне нравилась серьёзность в его глазах.

Даже тогда я понимала, что скоро вновь его возненавижу. Пламя погасло лишь на мгновение, притушенное ветром моего смеха. Но этот короткий мир между нами всё равно был настоящим. Я отпустила и его, и себя. Мой дух висел в воздухе над водой. Свободный.

– Невозможно, – сказал Сокол через восковую фигуру.

Она разваливалась, обрушиваясь сама на себя, пока я не осталась стоять рядом с лужицей красного воска, которая никому не могла причинить вреда.

Дюррал подошёл и встал рядом. Он тоже смотрел на лужу.

– Ты спрашивала меня, как аргоси смеют беспечно шагать по этому миру, не владея собственной магией?

– Да.

– Вот и конец урока, девочка.

Так я сделала первый шаг по пути аргоси.

### Глава 33. Путь Камня

Второй шаг оказался намного сложнее. Что вы должны чувствовать после того, как с вас сняли ужасное проклятие?

Радость.

Облегчение.

Лёгкость.

Умиротворение.

Ничего?

Сказки, которые рассказывают медеки, не так уж отличаются от сказок других народов. Ужасные бедствия падают на плечи тех, кто благословлён силой духа, чтобы противостоять им. Благодаря храбрости и самопожертвованию они побеждают врагов и тем спасают свой народ. За этим следует много радости.

А где же моя радость?..

Я стояла на деревянном эшафоте, неподвижная как статуя, освобождённая от отвратительной магии, преследовавшей меня все эти годы, но мой собственный дух не мог заставить себя сделать хотя бы шаг.

Меня окружала толпа горожан. Одни смотрели сочувственно и понимающе, другие – по-прежнему подозрительно. Если стоять здесь слишком долго, можно навлечь на себя новые неприятности.

«Двигайтесь, – скомандовала я ногам. – Подойдите к краю и спуститесь по лестнице».

Пальцы коснулись татуировок на шее. Они по-прежнему излучают магию?.. Всего сигилов было двенадцать. Конечно же, мы не разрушили все заклятия. Возможно, Тёмный Сокол до сих пор сидел, скрестив ноги, на полу святилища – произносил странные слова и делал причудливые жесты, готовя для меня новые мучения. Возможно, он приберёг их как раз для такого случая – когда я по глупости позволю себе верить, что свободна.

Взгляд упал на Дюррала Бурого. Он стоял так неподвижно, что его можно было принять за вырезанную из дуба статую, если б не тепло в карих глазах. Неужто его тоже заморозило какое-то новое заклинание?..

– Путь Камня – хорошая штука, – сказал он негромко, словно это был секрет, предназначенный лишь для моих ушей. – Он помогает делать шаг за шагом, даже когда буря пытается сбить нас с пути. А если нужно стоять прямо, он не даёт спинам сгибаться под тяжестью, которую мир наваливает на нас.

Дюррал замолчал на мгновение, словно давая моему разуму время проглотить каждое из его слов по одному, чтобы не подавиться слишком большим количеством приграничной мудрости.

– Есть четыре пути аргоси. Это первое, чему меня научил мой маэтри – так мы называем учителя. Вода, ветер, гром и камень. Четыре способа действия. Четыре направления компаса души. Четыре варианта поведения, когда мы сталкиваемся с тем, что перед нами.

Он снова сделал паузу, и снова слова замелькали у меня в голове, прежде чем наконец утихомириться и оставить меня гадать, куда он клонит и какое это имеет отношение к тому, что я не могу двигаться.

– Но, по-моему, путь Камня отличается от всех прочих. С каждым шагом ты будто надеваешь на себя ещё одну часть брони. И каждая из них тяжелее предыдущей. Поэтому вскоре…

– Ты вообще не можешь идти, – закончила я за него и тут же поняла, что он нарочно оставил эту пустоту. Он хотел, чтобы я её заполнила. Чтобы снова заговорила.

Дюррал кивнул.

– Это истинная цена пути Камня. Через некоторое время ты понимаешь, что броня-то не снимется. И единственный способ сделать следующий шаг…

Он опять замолк, побуждая меня ответить, чтобы я хоть немного расслабилась. Проблема была в том, что я знала ответ на его загадку, но не хотела его озвучивать. Не хотела, чтобы это оказалось правдой.

Горожане, столпившиеся на пыльной площади под нами, по-прежнему наблюдали. Ждали. Думаю, им надоело, что я занимаю место на их прекрасной виселице.

– Разбить броню, – сказала я наконец Дюрралу.

Сочувствие на его лице удивило меня. Я терпеть не могла, когда люди меня жалели. В основном потому, что вскоре ошейник заставлял их пожелать мне смерти. Но даже до того, как я встретилась с Мет-астисом и Соколом и стала их подопытной, я ненавидела взгляды, которыми добрые люди одаривали наш клан. Взгляды, полные… отстранённой печали по поводу нашего бедственного положения.

С Дюрралом всё было иначе. Он никогда не смотрел на меня, как на беспомощное существо, нуждающееся в няньке. Аргоси давал понять, что я ему ровня. Впрочем, думаю, он на всех так смотрел – и это отличало его от других людей, которых мне доводилось встречать.

– Броня должна сломаться, – сказал он. – Вопрос лишь в том, хочешь ты сломать её здесь или где-то ещё.

«Где-то ещё», – подумала я. Мужчины, женщины и дети внизу – все пялились на меня.

Где угодно ещё.

Словно прочитав мои мысли, Дюррал кивнул и подошёл к лесенке, собираясь спуститься. Сама того не желая, я двинулась следом. Мне казалось, что я вот-вот рассыплюсь на части, неизбежно – и не имеет значения, насколько унизительно для меня это будет. И почему-то при этой мысли я снова начала шевелиться.

Я спустилась по лестнице. Бо́льшая часть толпы расступилась перед нами. Они держали дубинки опущенными; вилы были направлены зубьями в небо – не в меня. Однако такой исход порадовал не всех.

– Ты солгал нам, Дюррал Бурый, – сказал какой-то здоровяк. Рядом с ним стояла такая же крепко сбитая жена. Оба выглядели так, будто мы продали им билет на спектакль, но актёры решили сбежать перед вторым актом.

Мужчина указал на меня скрюченным пальцем.

– Она не ведьма.

– Да? – спросил Дюррал, явно шокированный этим открытием. – Ну, и что с того? Может, ты думаешь, что в ваших краях вообще нет ведьм, Бентан?

Бентану это не понравилось. Он кивнул на монеты, разбросанные по эшафоту и по земле под ним.

– Мы заберём свои деньги обратно. И если не досчитаемся хоть медяка, будем искать тебя. Лучше бы ни тебе, ни девушке больше никогда тут не появляться.

Мне показалось, что это просто заурядное позёрство. Пустая угроза, чтобы отправить нас восвояси. Но Дюррал воспринял слова мужчины как личное оскорбление.

– Да ну? – спросил он, медленно оборачиваясь и окидывая взглядом город. – Вот чему вы здесь научились? Вы рассказываете о таких страданиях и жестокостях, что заставили бы рыдать и пересохшую пустыню. О такой смелости и отваге, что даже деревья становятся повыше. А потом, всё что я слышу, это…

Здесь он так искусно передразнил рокочущий баритон Бентана, что невозможно не рассмеяться:

– «Лу-учше б тебе бо-ольше ника-агда тут не появля-а-аться!»

Кругом захихикали. Но были и те, кого это не позабавило. Женщина, державшая за руку маленького мальчика, сказала:

– Ты считаешь себя шибко умным, аргоси? Думаешь, если мы здесь живём простой жизнью, то и сами простаки? Но мы не отказываемся от истин, которым нас учили предки. Уж точно не потому, что они не нравятся бродягам-картёжникам.

Её упрёк ничуть не убавил ехидность Дюррала.

– Истины ваших предков? Вот как вы их называете, мадам? Это те же самые истины, которые предписывают вам выгонять детей в лес, если они страдают падучей болезнью? Не вы ли сеете в одну и ту же землю по многу лет подряд, а потом вините в неурожаях незнакомых странников? А всех, кто выглядит не так, не вы ли объявляете ведьмами или демонами?

Он ткнул большим пальцем в мою сторону.

– Ну так вот ваша ведьма. Вы были готовы вздёрнуть её на виселице по той лишь причине, что явился картёжник с хорошо подвешенным языком и велел вам это сделать.

Казалось, не имело никакого значения, что он и есть тот самый картёжник с хорошо подвешенным языком.

– Давайте же, – сказал Дюррал толпе, снова указывая на меня, – посмотрите как следует на свою ведьму. Что вы видите?

Он подошел к Бентану и ткнул его в грудь.

– Ну, здоровяк. Что ты видишь?

Чтобы признать свою неправоту, нужно мужество. У меня это никогда не получалось толком, и я уж точно не ожидала, что кто-то здесь преуспеет. Но Бентан, видимо, был сделан из лучшего материала, чем мне представлялось. Миг спустя он опустил взгляд и сказал:

– Я вижу девушку. – Он посмотрел на меня и добавил: – Мне очень жаль.

Он был не единственным. Рослая женщина рядом с ним долго смотрела на меня, а потом наконец кивнула и проговорила:

– Прости, девочка. Пусть боги моря и неба пошлют тебе лучшие дни, чем был сегодня по нашей милости.

Другие бормотали извинения разной степени искренности и красноречивости. Однако Дюррал на этом не закончил. Он повернулся к горожанке, которая упрекала его, но заговорил не с ней. Он присел на корточки рядом с мальчиком.

– Что ты видишь, малыш?

Мальчик оглядел Дюррала, а потом высвободился из материнской хватки и прошёл мимо него, подойдя ко мне. Ему было не больше семи или восьми лет. В таком же возрасте я потеряла родителей.

– Ты выглядишь очень грустной, – сказал он.

Я кивнула.

– И одинокой.

Я снова кивнула.

– Когда я становлюсь таким, мама крепко меня обнимает. – Он широко раскинул руки. – Хочешь обняться?

Я не хотела. Я устала, была зла и мечтала лишь об одном: свалить из этого грязного городка и позабыть каждую минуту, проведённую здесь. Менее всего мне требовались обнимашки с каким-то молокососом.

– Ага, – сказал мой предательский рот, а предательские ноги согнулись в коленках. – Давай обнимемся.

Мальчик облапил меня со всем неловким энтузиазмом человека, который понятия не имеет, что делает, и думает, будто беду и душевную боль можно изжить крепкими объятиями.

– Плакать – это нормально, – прошептал он.

– Я не плачу, – соврала я.

Дюррал был прав. Иногда броня должна разрушиться, прежде чем вы сможете сделать следующий шаг.


## Исследователь / Фантазер

> Путь исследователя заманчив. Кто не хотел бы проводить день за днём, изучая мир, раскрывая его удивительные секреты и обретая новые идеи? Но исследователь, который никогда не применяет знания на практике, становится фантазёром, а бесконечная мечта – тюрьмой, построенной из кирпичей воображения. Путь исследователя – это не путь аргоси.

### Глава 34. Путь аргоси

– Научи меня, – сказала я.

– Чему научить, девочка?

Сколько раз мы повторяли этот диалог за последние шесть недель? Сто? Тысячу? Давайте-ка посмотрим…

Впервые он прозвучал примерно через пять минут после того, как мы выехали из городка с виселицей, покрытой красным воском.

– Научи меня.

– Чему научить, девочка?

– Как быть аргоси.

– А кто такой аргоси?

– Воин, – ответила я, – который может побороть заклятие, не имея собственной магии. И может заставить четырёх сильных мужчин отказаться от драки. И ничего не боится.

– Звучит очень впечатляюще, – сказал мне Дюррал в тот первый раз. – Если когда-нибудь встретишь такого человека, обязательно познакомь меня с ним.

Вот так он прекратил обсуждение. Затем каждый вечер, когда мы разбивали лагерь, кормили, поили и чистили коня, а пёс уходил на охоту, я пробовала снова.

Я вновь наседала на Дюррала, пока он ставил силки в надежде поймать толстого кролика или белку и съесть заодно с теми корнеплодами, которые я выкапывала по его распоряжению. Для него, кстати, слово «овощи» означало отвратительный ассортимент колючих, неприятных на вкус комков, ничуть не похожих на еду.

В конце каждого вечера Дюррал расставлял свои секретные ловушки (ни одну из них он мне не показывал), которые должны были предупредить, если кто-нибудь попытается застать нас врасплох. После этого я делала третью попытку.

– Я серьёзно. Научи меня.

– Чему научить, девочка?

– Как быть аргоси.

– Кто такой аргоси?

Жулик. Картёжник. Философ. Дуэлянт. Святой человек. Низкий, грязный, подлый, насмешливый сукин сын…

Ко второй неделе я действительно начала выходить из себя.

– Хватит вести себя как придурок! – крикнула я.

Орала я тоже не раз. Это ни к чему не привело. Сперва я думала, что Дюррал меня испытывает – предлагает какую-то философскую головоломку и ждёт, когда я найду правильный ответ. Оказывается, я не умею решать головоломки. Впрочем, никто не посмел бы сказать, что я не старалась.

– Ты вроде бы мой учитель? Так учи!

Он негромко прыснул.

– Перестань относиться ко мне как к ребёнку!

Дюррал Бурый, как я вскоре узнала, был совершенно невосприимчив к капризам как к форме убеждения.

– Ты ведешь себя как ребёнок, Дюррал!

Его также не трогали упрёки, уговоры, критика, споры, переговоры, стенания, мольбы и гробовое молчание. Хотя последнее он, кажется, оценил.

Мне следовало найти решение его загадки гораздо раньше. Я просто очень сильно хотела стать аргоси – больше всего на свете. Думаю, это не дало мне увидеть очевидный ответ.

Зачем Дюррал Бурый – Путь Бродячего Чертополоха – взял меня с собой, уходя из того города, если не собирался учить путям аргоси?

Всё очень просто.

– Ты ведёшь меня к ним, да? – наконец спросила я.

Дюррал сидел, скрестив ноги, по другую сторону костра и ставил заплату на свою запасную рубашку. Пёс развалился рядом, положив морду ему на колени.

– К кому, девочка?

Дюррал вообще не оценил, что на прошлой неделе я ни разу не приставала к нему с просьбами меня научить!

Наши дни и ночи проходили в повседневной рутине путешествия через пустыню потрясающей красоты. Наши разговоры были не более чем маленькими историями и результатами случайных наблюдений. Мне потребовалось целых семь дней, чтобы набраться смелости и задать вопрос. Не понимаю, зачем я хотела заставить его сказать это вслух; я и так уже знала ответ.

Угасающий свет солнца, садящегося за холмы на западе, бросал завораживающий свет на изумрудно-зелёный песок вокруг нас. За последние шесть недель мы проделали путь от южной оконечности территорий джен-теп через почти безлюдные пространства Семи Песков. Ещё несколько дней – и мы попадём в земли Дарома, а оттуда через горы в пустынный регион, известный как Земли Северных Племён. Это глухая и суровая тундра, но её жители славились своей добротой. Они никогда не прогоняли тех, кто хотел поселиться в их холодных диких краях.

Я ткнула пальцем в сторону севера. Пёс вскинул голову, видимо, решив, что я указываю на кролика, которого надо изловить.

– Некоторые из медекских кланов отправляются в Земли Северных Племён, если идти больше некуда.

Дюррал никак не дал понять, что вообще меня слышит. Он продолжал пришивать кожаную заплату к дырявой рубашке.

– Я не вернусь к медекам, – сказала я.

– Да? – спросил он, втыкая иглу в кусок кожи. – У тебя есть на примете место получше?

Его небрежный, почти безразличный вопрос хлестнул меня, как пощёчина.

– Я больше не медек, – заявила я.

Игла вышла с другой стороны, таща за собой нитку.

– Нельзя просто взять и выбросить это как старый башмак, верно?

– Мне всё равно. Я не собираюсь больше бегать и прятаться от джен-теп. Мне это надоело, ты слышишь? Надоело!

Огонь костра стал слишком жарким, он обжигал мне голени. Я сама не заметила, как вскочила на ноги.

– Я ненавижу медеков! – сказала я, пытаясь не кричать. Безуспешно. – Ненавижу их слабость! Ненавижу, когда они просят, умоляют, торгуются за еду и кров, за всё! Я жалею, что родилась медеком. Они всегда убегают от врагов. Никогда не сопротивляются. Никогда!

Я кричала, и слёзы текли по лицу. Я знала, что выгляжу истеричкой. Может, и была ей, но мне так хотелось заставить его понять! Заставить его…

– Если ты не собираешься оставаться тем, кем была, – начал он без тени гнева в голосе. И без тени сострадания. Он вообще никак не давал понять, что хоть немного сочувствует мне. – Думаю, придётся стать кем-то другим.

– Я же говорила тебе! Говорила! Я хочу стать аргоси!

– Что такое аргоси, девочка?

За свою короткую жизнь я повидала немало ужасов. И пережила немало страданий, причинённых магами, головорезами, констеблями и просто порядочными людьми. Но не думаю, чтобы кто-то из них делал мне так же больно, как Дюррал со своим невинным вопросом.

Вот тогда я и сбежала из нашего лагеря, удрав в пустыню. Дюррал пришёл и отыскал меня. Он знал, что я не смогу выжить в одиночку. Он ведь уже находил меня один раз, да? И рискнул всем, чтобы помочь мне разобраться с проклятием, наложенным Мет-астисом и Тёмным Соколом. И разве не он показал, как победить человека из воска?

Дюррал пришёл за мной. Он обещал, что не заставит меня жить в пещере вместе с остатками какого-нибудь чужого медекского клана – людьми, с которыми я больше не могла быть. Потом он привёл меня обратно в лагерь, и верный пёс вилял хвостом, а конь покачивал головой, радуясь нашему возвращению. Дюррал посадил меня у костра и наконец-то согласился научить путям аргоси…

Или нет?..

### Глава 35. Имя

Много часов я бродила по пустыне. Сначала отправилась на юго-запад, подальше от нашего лагеря и границы с Землями Северных Племён. Не дождавшись Дюррала, я двинулась в обратном направлении – тем же путём, каким пришла. Я решила, что подойду к лагерю ровно настолько, чтобы заметить огонь, и там подожду, когда Дюррал наконец отправится меня искать. Только вот… я так и не нашла лагерь. Либо я заблудилась в темноте, либо аргоси собрал вещи и уехал без меня.

Одна ночь в пустыне не так уж и плоха, если вы испытали в жизни то, что выпало мне. Страшно? Конечно. Но я много раз боялась. Грустно? Ну, мир вообще очень печальное место. Я привыкла к этому.

Вторая ночь? После того как я весь день искала брошенный лагерь? Это было сложнее. И как насчёт третьей? Я шла на север, находя, теряя и снова находя следы, оставленные Дюрралом на песке. Я знала, что одна хорошая песчаная буря – и след исчезнет вовсе. Вот тогда я вспомнила, каково снова быть одинокой и бояться.

Если вы будете осмотрительны, то сможете прожить три дня без воды. Мне повезло, и я нашла кактус, у которого в колючках есть влага. Вот так я продержалась четвёртый день. Однако на пятый едва очнулась; рот был забит изумрудно-зелёным песком, а голова ныла от жажды и голода.

Я с трудом встала на ноги и заковыляла дальше. Несмотря на мою воинственность и упорство Дюррала, мы с ним, кажется, сделали то, что не удалось Мет-астису и Тёмному Соколу – покончили со мной, хотя никто меня и пальцем не тронул.

Я бы проплелась мимо лагеря Дюррала по другую сторону дюны, если бы не его жуткое пение. Я уж подумала, что у меня разыгралось воображение, но в галлюцинации едва ли может быть музыка.

Подъём на дюну отнял последние силы, и я, в общем-то, просто рухнула на противоположном склоне. Я оказалась примерно в десяти ярдах от костра и проползла остаток пути.

– Хочешь пить? – спросил Дюррал. Он швырнул мне фляжку и снова запел.

Я перевела взгляд на пса, потом на коня. Никто из них не выказывал особенного энтузиазма по поводу его пения.

Я выпила флягу досуха. Мне хотелось заплакать, но в теле почти не осталось влаги, которую можно было израсходовать на слёзы. Так что я просто растянулась у костра и слушала, как Дюррал поёт одну из скучных, затасканных трактирных песен о хорошеньких девушках, цветах и несчастной любви. Где-то там фигурировала и лошадь, но даже нашему коню, похоже, было всё равно.

Тогда-то я поняла, что в этом и состоит некая доброжелательная жестокость аргоси. Они хотят поступать с людьми правильно, но знают, что не всех страданий можно избежать. Хуже того: когда вы пытаетесь это сделать, порой вы просто меняете кратковременное неудобство на слабость, и она делает вас ещё более уязвимым. Ни один путь, каким бы извилистым он ни был, не позволит обойти все опасности мира. Если пятнадцатилетняя девочка посреди Семи Песков в ярости убегает в пустыню, не умея там выживать, она может погибнуть. Вероятно, даже заслуживает этого.

Думаю, Дюррал действительно учил меня, но не тому, что я хотела уметь. Я стремилась узнать, как обманывать врагов и сбивать их с пути. Я мечтала двигаться бесшумно, как Дюррал, и драться так же, как он. Я знала – он умеет, хотя Дюррал всеми силами старался избегать агрессии.

Имея навыки аргоси, я могла бы выследить Тёмного Сокола, прикончить его и никогда больше не бояться. Но вместо этого Дюррал объяснял мне, что я слабее, чем думаю, и что я устала бороться против всего мира. А также – что, может быть, мне всё-таки лучше вернуться к медекам…

– Я пойду, – сказала я наконец.

Он перестал петь.

– Куда, девочка?

Я вытерла щёки рукавом, размазывая по лицу пыль и песок. Не было смысла продолжать эту игру. Он всегда сдавал мне одну и ту же карту. Но даже теперь, в процессе капитуляции, какая-то часть моего упрямства мешала просто промолчать.

– Не зови меня девочкой, – сказала я.

Дюррал достал из седельной сумки котелок и наполнил её овощами, водой из второй фляги и чем-то, похожим на кроличье мясо.

– Предпочитаешь, чтобы я называл тебя малышкой? – спросил он.

– Предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени!

– А как тебя зовут?

– Фериус. Я сто раз говорила! Меня зовут Фериус!

Дюррал поставил котелок на огонь.

– Фериусом зовут моего пса, – сказал он.

Пёс поднял взгляд, очевидно, соглашаясь с хозяином.

– Нет! Ты говоришь это, просто чтобы сбить меня с толку! Меня зовут Фериус. Фериус Перфекс.

– Да, я слышал, девочка. Но ты не говоришь мне, откуда взяла такое имя.

Всякий раз, как об этом заходила речь, я натыкалась на одну и ту же стену, потому что, честно говоря, не могла вспомнить. В ту ночь, когда Мет-астис обманом заманил меня и Ариссу в старый дом, он намекнул, что один из сигилов на шее заставляет меня забывать имена. Что это часть его чёртова «эксперимента». Но Мет-астис мёртв, а я не хочу, чтобы всю оставшуюся жизнь меня называли «девочкой» или «малышкой».

– Докажи, что Фериус Перфекс – не моё имя, – сказала я наконец.

Дюррал помешал суп.

– Ну, во-первых, Фериус – не медекское слово. Это стародароманский.

– И что оно значит?

Дюррал улыбнулся.

– Крепкий как железо.

– Ну, правильно, – сказала я, хотя раньше этого не знала. – Потому-то я и выбрала его.

– Вот как?

– Именно так!

– А Перфекс? – спросил он.

– Это означает… «яркая искра», – соврала я.

Он усмехнулся.

– «Перфекс» означает «охотничья собака», – сказал он. – Вот почему я назвал пса Фериус Перфекс.

Как по команде пёс встал, радостно тявкнув, и принял благородную позу, словно собирался броситься в бой и выследить для нас кролика.

Предатель.

Вероятно, я выглядела очень несчастной. Или же Дюррал чувствовал себя виноватым за то, что позволил мне несколько дней в одиночку бродить по пустыне. Так или иначе, когда суп сварился, он разлил его в две жестяные миски и сказал:

– Девочка, если ты действительно хочешь называть себя Фериус Перфекс, пусть так и будет. Только не приходи ко мне жаловаться, если однажды проснёшься с желанием полаять на белок.

Он подал мне миску, но, когда я потянулась за ней, отдёрнул руку.

– Что на этот раз? – спросила я.

– Кому я предлагаю еду и убежище в моём лагере?

Дюррал никогда не изъяснялся столь формально. И если теперь так делал, вероятно, это что-то значило. Он давал мне нечто большее, чем просто суп. Он говорил, что какое бы имя я ни присвоила, оно будет моим, несмотря ни на что. Более того: имя, которое я выбрала, станет новым началом в наших отношениях. Это шанс для меня перестать задавать ему один и тот же глупый вопрос каждый вечер, а для него – давать один и тот же сводящий с ума ответ. Имя. Моё имя. Навсегда.

– Фериус Перфекс, – ответила я.

Его улыбка была немногим больше ухмылки, но смех – таким же огромным, как все Семь Песков.

– Хорошо, Фериус, – сказал он. Пёс поднял взгляд, и Дюррал покачал головой.

– Не ты. А ты можешь зваться Толво Перфекс.

– Что это значит?

– Бесстрашная яркая искра.

Чёрт. Я должна была выбрать это имя. И да, я знаю: он солгал мне, сказав, что «перфекс» означает «охотничья собака».

– Спасибо, – ответила я.

Он протянул мне миску с супом.

– На здоровье, Фериус.

Тогда что-то во мне изменилось. Ничего особенного – по крайней мере ничего грандиозного. Но теперь я имела имя, и оно что-то значило для меня.

– Дюррал?.. – начала я.

– А?

– Я не собираюсь жить с медеками.

Он снова сел на свою сторону костра и поставил миску на колени.

– Тогда что же мне с тобой делать? – спросил он.

Невероятно! Он снова меня подначивает.

Я вздохнула.

– Научи меня.

Со своим обычным нелепым и невозмутимым терпением Дюррал спросил:

– Чему тебя научить, Фериус?

Я не знаю, как мне в голову пришёл ответ. Это не было внезапным откровением или вспышкой озарения. На самом деле ответ был расплывчатым и возник скорее от усталости и истощения после пятидневных блужданий по пустыне, а вовсе не по причине моей великой мудрости. Но я думаю, он был правильным, потому что после этого Дюррал взял меня в ученицы и навсегда изменил мою жизнь.

– Научи тому, что мне нужно знать, – сказала я.

### Глава 36. Арта пресис

Дерево было сто футов высотой и одиноко стояло на границе между Семью Песками и Землями Северных Племён. Всеми забытый часовой на склоне холма, где изумрудно-зелёный песок сменялся сначала грязью и кустами, а затем каменистой почвой.

Когда Дюррал сообщил мне, что это будет первая остановка в нашем путешествии, я запаниковала. Вдруг он втайне планировал перетащить меня через границу и заставить присоединиться к какому-нибудь клану беженцев-медеков? Дюррал же настаивал, что приезд сюда – единственный способ научиться путям аргоси.

– Видишь это дерево? – спросил он.

– Я стою прямо перед ним, так что да.

– Стоять перед чем-то – не то же самое, что видеть это, дитя. Смотреть – тоже не значит видеть. Теперь ты видишь дерево?

Я вздохнула. Для парня, который в основном изъяснялся как полупьяный пастух из пограничья, он определённо мог быть очень философичным.

– Я вижу дерево, – ответила я.

Он сел на холодную землю, облокотившись на одну из ног Квадлопо.

Конь был безымянным, и я постоянно приставала к Дюрралу с просьбой дать ему имя. Аргоси уверял, что лошадям нет дела до таких вещей, но я была одержима именами, поэтому в конце концов Дюррал уступил. Квадлопо казалось мне вполне звучным именем и полностью подходило коню. Оказывается, в переводе с дароменского это значит «четвероногий».

Пёс, очевидно предвидя долгий урок, убежал на вершину холма. Дюррал прикрыл глаза.

– Расскажи мне об этом дереве, – велел он.

– Дерево как дерево. О чём тут рассказывать?

– Что такое дерево?

Духи добрые и жестокие, только не это!

– Дерево – это большое растение со стволом, ветками, листьями над землёй и корнями под землёй.

– Продолжай.

– Оно… э-э… в основном коричневое?

– И?

– Оно… деревянное.

– Обворожительно. Продолжай.

Так мы говорили больше часа, и я поведала ему обо всех частях дерева. Я высказала предположение относительно его точной высоты, прикинула количество листьев на каждой ветке и объяснила их структуру. Когда с этим было покончено, Дюррал велел мне стучать костяшками пальцев по разным участкам ствола и описывать звук. Затем он приказал обнюхать всё дерево – докуда мог дотянуться мой нос. И да, он заставил меня попробовать кору на вкус.

– Доволен? – спросила я, вытирая рукавом рот, а потом лоб.

Я вспотела, и это казалось странным. Мы забрались далеко на север, тут ведь должно быть холодно. Вероятно, рассуждения об огромном дурацком дереве утомили меня.

Наконец Дюррал открыл один глаз, посмотрел на дерево и снова закрыл.

– Ты мне ничего не сказала.

– Ты что, спал? Я описала каждый дюйм чёртова де…

– И всё это я мог выяснить, просто взглянув на него сам.

Он пытается спровоцировать тебя на спор. Не позволяй ему.

Я ласково спросила:

– Ты забыл ту часть, где я нюхала и жевала кору? И вдобавок: что, по-твоему, я могу сказать такого, чего ты не видишь сам?

Он помолчал секунду. Потом ещё одну и ещё одну… Когда мне начало казаться, что Дюррал вот-вот захрапит, он спросил:

– Неужели дерево существует только сейчас?

– В каком смысле?

И снова я сдержалась, чтобы не потерять терпение. Наша сделка предполагала в числе прочего, что в качестве его тейзана – так аргоси называют учеников (хотя Дюррал считал этот перевод слова довольно тупым) – я имела право задавать любые вопросы, какие хотела. Однако любые вспышки гнева, раздражительности и возмущения должны были превращаться в нечто вроде: «Юный тейзан сообщает своему маэтри, что очень устал, больше не может сегодня впитывать его великую мудрость и хотел бы вздремнуть».

– Нет, – сказала я наконец. – Дерево существует не только сейчас.

Слова вроде «хорошо» или «молодец» в лексиконе Дюррала практически отсутствуют. Он что-то пробурчал и потребовал:

– Расскажи мне о других моментах, когда существовало это дерево.

Не видя иного способа закончить этот урок, я принялась описывать, как дерево появилось из жёлудя или какого-нибудь другого семечка… ну, или откуда берутся деревья? Я была уверена, что Дюррал меня спросит. Что я, по его мнению, должна точно знать, какое это дерево.

Он ничего такого не спросил. Просто кивком велел мне продолжать.

Итак, я объяснила, что некогда в прошлом это был росток, потом молодое деревце и, наконец, через несколько десятков – или, может быть, сотен – лет оно выросло и стало колоссальной тратой моего времени.

Да ладно. Это заслуживает хотя бы смешка, верно?

Нет.

– Кто угодно мог рассказать мне об этом, включая людей, которые никогда не видели этого дерева. Загляни глубже. Найди какой-нибудь другой момент в его существовании.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не вскрикнуть от разочарования.

Когда я жила с сэром Розаритой и сэром Джервасом, они отправили меня в дорогую школу. Там преподаватели учили нас разным вещам, сперва объясняя их, а затем проверяя, хорошо ли вы затвердили соответствующие факты и методики. Дюррал пропускал весь этап объяснения и попросту ожидал, что вы во всём разберетесь сами.

По мере того как день клонился к вечеру, солнце становилось неприятно жарким, но снег на холме и не думал таять. Это было странно. Может, слишком много размышлений перегревает мозг?..

Ноги устали от долгого стояния; я сгорбилась под ветками и прислонилась спиной к стволу. У меня не было других идей, поэтому я сказала:

– В некий момент существования этого дерева кто-то, вероятно, использовал его как укрытие.

– Ага.

Дюррал мог вложить множество смыслов в простое «ага».

– Что? – спросила я.

– Ты обнаружила кое-что очень важное, тейзан.

– Что же, маэтри?

– Дерево существует не само по себе. Оно взаимодействует с остальным миром. Например, с людьми, которые иногда прячутся в его тени.

Он одарил меня еле заметной ухмылкой. Самая большая награда, которую я могла ожидать за то, что сделала нечто правильное.

– Расскажи мне поподробнее об отношениях этого дерева с людьми.

Солнце уже садилось, когда я наконец описала всё, что можно сделать с деревом, каким образом оно может принести пользу обществу и какие последствия это будет иметь для самого дерева. Например, если вы сожжёте дерево ради тепла, оно исчезнет навсегда, но можно срубить одну ветку и пустить её на дрова, не губя всё растение.

Очень проницательно, да.

К сожалению, это только привело нас к обсуждению всевозможных применений одной-единственной древесной ветви. Казалось, беседа не слишком интересовала Дюррала, пока я не протянула руку и не согнула ветку потоньше.

– Древесина прочная и гибкая. Наверное, из неё можно сделать лук.

– Ага, – снова сказал Дьюррал.

– Ага – что?

– Теперь ты видишь дерево. Не какое-то абстрактное дерево и не просто дерево этой разновидности, а данное конкретное дерево.

Я обошла вокруг ствола, рассматривая каждый дюйм коры. Вот тогда и нашла место, где срубили одну-единственную ветку. Судя по оставшемуся сучку, ветка была около трёх дюймов в диаметре. Я, конечно, не эксперт, но мне казалось, что это подходящая толщина для лука.

– Думаю, однажды кто-то сделал лук из ветки этого дерева, – сказала я.

– Что такое лук?

Духи милосердные и жестокие! Может, лучше бы моим учителем стал человек из воска?

– Лук – это оружие. Такая штуковина, чтобы убивать людей.

– Хм… – ответил Дюррал, не открывая глаз. – И как думаешь, сколько людей убили из этого лука?

– Я не знаю.

Дюррал наконец-то глянул на меня.

– Я тоже, но это кажется важным, верно?

Он похлопал по земле рядом с собой, и я села, прислонившись к передней ноге коня. Тот, похоже, не возражал.

Следующие несколько часов и всю ночь мы с Дюрралом теряли время, размышляя, как гипотетический лук, который когда-то – возможно – сделали из этого дерева, мог повлиять на остальной мир. Мы предположили, что те, кто контролировал одинокое дерево, имели эксклюзивные права на изготовление луков на этом пустынном плато. Мы рассуждали, как могли отнестись к этому другие люди и какие действия они предпринимали, чтобы помешать кому бы то ни было захватить власть над деревом.

– Возникает вопрос, почему никто до сих пор не сжёг это дерево, – заметила я.

К тому моменту я уже так устала, что начала представлять себе все моменты радости, гнева, покоя и страха, которые дерево могло вызвать за свою жизнь, просто будучи деревом.

– Это правильный вопрос аргоси, – одобрительно сказал Дюррал.

– Да?

Он указал на бледно-зелёную пустыню, которую мы пересекли, чтобы добраться сюда.

– Увидеть необычности в повседневном мире – это первый шаг к арта пресис.

– Проницательности, – сказала я.

Он закатил глаза.

– Почему ты всегда ищешь простые слова, чтобы описать сложные вещи?

Я не успела ничего сказать в свою защиту – Дюррал предложил порассуждать о способах влияния дерева на обитающих поблизости животных. Когда мы исчерпали и эту тему, он перешёл к взаимодействию дерева с другими местными растениями. Можно было подумать, что подобное идиотское занятие софистикой (в то время я не знала, что такое «софистика», но отлично знала, каково это – слушать её) никогда не закончится. Но каким-то образом это произошло.

– Ладно, – сказал он, когда солнце выглянуло из-за холмов на горизонте.

Поднявшись на ноги, он протянул мне руку. Я так окоченела, что едва двигалась. Дюррал был намного старше меня. Почему он выглядел таким гибким, как будто провёл всё это время в тёплой ванне?

– Ну? – спросила я. – То, что мы делали с деревом… это и есть арта пресис?

– Не совсем.

– Тогда зачем…

Дюррал взял меня за плечи, развернул и указал на камень размером не больше моего кулака, торчащий из зелёного песка в нескольких ярдах к югу от нас.

– Видишь там камень? – спросил он.

Я кивнула.

– Сколько времени нам потребовалось, чтобы рассмотреть дерево?

– День и ночь, – ответила я, внезапно осознав, как устала и проголодалась.

– А теперь посмотри на камень. Я имею в виду: посмотри на него так же, как на дерево. Но сделай всё за одно мгновение. Вот это арта пресис.

Отчаяние захлестнуло меня, как океанская волна.

– Но… я не могу! Мне пришлось бы провести всю жизнь, просто рассматривая вещи, как мы делали с деревом. Сколько же надо времени, чтобы научиться делать всё за секунду!

Дюррал похлопал меня по плечу, а потом отвернулся и принялся седлать коня. Я клялась, что больше не выйду из себя, но теперь не смогла сдержаться.

– Мы потратили всё это время, только чтобы ты показал мне, как сложен мир? И больше ничего? Вся наука – лишь затем, чтобы я почувствовала себя дурой? Давай, маэтри! Теперь ты ухмыльнёшься и заявишь: «Вот и конец урока»?

Дюррал свистнул псу – Толво – и сел на коня. Я снова начала орать, но Дюррал оборвал меня так быстро, как будто обрезал крик острым ножом.

– Успокойся, тейзан, – приказал он твёрдым голосом, разом прогнав всю мою усталость, голод и разочарование.

Увидев, что я утихомирилась, Дюррал спросил:

– Готова ли ты понять цель урока, Фериус Перфекс?

– Да, маэтри.

Я не сомневалась, что мне вот-вот вручат ещё один бессмысленный философский принцип, но в тот момент что угодно было лучше, чем просто тратить время впустую.

Дюррал протянул левую руку и указал на дерево, которое мы изучали весь день и всю ночь.

– Видишь это дерево?

Вздохнув, я обернулась.

– Да, маэтри, я вижу дерево.

– Хорошо. Теперь ответь мне на один простой вопрос.

Я подождала, но Дюррал молчал. И, когда я снова обернулась к нему, он выглядел не так, как обычно. Встревоженным.

– Маэтри?..

Он покачал головой и несколько раз моргнул, а потом наконец спросил:

– Это то же самое дерево, которые мы увидели, когда пришли сюда?

На сей раз я была уверена, что знаю ответ: дерево такое же, но я изменилась. Звучит неплохо, правда? Даже умно. Только… что-то было не так.

Да, это по-прежнему стофутовое дерево с ветками, корой, корнями и всем, что полагается. Но, глядя на него сейчас, я готова была поклясться, что оно стало более… сложным. Казалось, вчера оно выглядело иначе, чем сейчас. Тогда это было просто большое дерево.

– Ты видишь камень? – спросил Дюррал.

Я посмотрела. Это был просто камень.

– А песок?

Я оглядела пустыню и бледно-зелёные минералы, составлявшие её песок. Но чем дольше я смотрела на него, тем детальнее всё становилось. Если раньше это был просто какой-то песок, то теперь он казался настоящим…

Или нет?

Что-то было не так.

Я вспомнила прошедшие недели – всё то время, которое мы с Дюрралом провели вместе, сидя в седле или идя пешком, разбивая лагерь по вечерам и собирая его утром. Я всё это вспомнила – и это было нормально, да?

Арта пресис считает повседневность странной. Мой разум никогда не работал с прямыми линиями. Мне всегда было трудно следить за течением времени. Я путаю события. Так почему же я теперь помню всё так ясно?

«Восковой человек, – подумала я. – После того как мы покинули город, должно быть, через день или два, всё просто… сгладилось».

Но как такое могло быть? Неужели я внезапно излечилась лишь потому, что изрыгнула кусок красного воска? И почему, в таком случае, мне не стало лучше в других отношениях? И все эти ссоры с Дюрралом… как мы могли столько дней и ночей подряд спорить об одних и тех же вещах?

Я снова взглянула на камень. И чем дольше я смотрела на него, тем более сложным он становился, превращаясь из «просто какого-то камня» в предмет, который я могла бы описать в подробностях.

Я обернулась к дереву. Когда я впервые увидела его, это было… ну, дерево. Теперь же я видела сотни мельчайших деталей – вроде сучка на месте ветки, из которой сделали лук. Но был ли там сучок всё это время? Или он возник только тогда, когда Дюррал попросил меня рассмотреть дерево как следует и рассказать о нём?..

Арта пресис. Способность к проницательности, присущая аргоси. Видеть в повседневной жизни странное – то, что не замечают другие.

– Нет, – сказала я вслух, не в силах сдержать слёзы. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не позволяй, чтобы так было…

Теперь я поняла, почему Дюррал заставлял меня описывать ему дерево часами напролёт, веля находить одну новую деталь за другой. Он хотел доказать то, что подозревал сам.

Ничего из этого не было настоящим. Тайное Общество до сих пор от нас не отстало.

Я взглянула на Дюррала, и тот кивнул.

Вот и конец урока.

### Глава 37. Цена вмешательства

Как вырваться из клетки, которую даже не видишь? Клетки, сделанной из магии шёлка джен-теп – с решётками, созданными из ваших собственных мыслей? Вы даже не знаете, где находитесь и что с вами делают. Возможно, мы с Дюрралом давным-давно бродили по одному и тому же крошечному кругу в пустыне, собственными шагами медленно копая себе могилу в песке. Или, может, мы лежали навзничь в какой-нибудь пещере, привязанные к деревянным столам, и наши руки были стянуты ремнями…

Нет, не думай об этом.

Мы двигались на запад, в сторону каньона. Дюррал шёл босиком по песку, время от времени гладя своего пса и рассказывая сальные шутки.

Почему мы направлялись на запад?

– Можно с тем же успехом идти куда угодно.

…И гладить пса, который существует только в наших головах?

– А я-то гадал, почему он стал таким спокойным в последнее время!

Кстати, о спокойствии. Именно так Дюррал понял, что мы с ним оба настоящие: мы жутко бесили друг друга. Ничего подобного не под силу было выдумать ни одному магу.

Ах, ну да, и пошлые шутки, само собой.

– Мы проверяем теорию.

Вот с этим человеком я застряла в клетке заклинания шёлка? И рассчитывала, что он вытащит меня из западни, куда мы угодили шесть недель назад?

Если только это не длилось намного дольше.

Сколько мне сейчас лет? Шестнадцать? Семьдесят? Может, я уже стала тщедушной старушкой и посапываю в углу какой-нибудь сырой тюремной камеры? Лежу и бормочу себе под нос истории о путешествии по пустыне и обучении путям аргоси, пока моё сердце отбивает последние удары…

Я обсудила это с Дюрралом. Тот сказал, что я не могу быть такой старой, поскольку он на двадцать лет старше меня и при своём образе жизни вряд ли дотянул бы до девяноста.

– Да не в этом дело! – заорала я. Абсолютно бессмысленное занятие, когда понимаешь, что в реальности, должно быть, вообще не кричишь. – Я имею в виду, что мы могли провести в клетке много лет, даже не осознавая этого!

Квадлопо заржал в ответ на крик – ещё одно подтверждение, что всё это не было реальным. Настоящий конь Дюррала почти не замечал моего существования.

– Я знаю, девочка, – сказал Дюррал, снова наклонившись, чтобы почесать Толво за ушами.

Воображаемый пёс поднял голову в знак признательности.

– Уж, конечно, мне не нравится идея состариться раньше времени. Кроме того, если мы застряли здесь на долгие годы, я пропустил годовщину свадьбы и у меня будут серьёзные проблемы с женой.

Он усмехнулся собственной шутке, а мне захотелось вделать ему кулаком по воображаемой роже… но я просто обалдела.

– Ты женат?

– Угу.

Я задумалась на миг.

– Нашлась женщина, которая согласилась за тебя выйти?

Его густой рокочущий смех эхом разнёсся по каньону.

– Тут нет ничего смешно…

Он приложил палец к губам.

Я обернулась, внезапно испугавшись, что за нами кто-то скрытно наблюдает. Глупо, да. Разумеется за нами наблюдали. Но я никого не видела и слышала лишь затихающее эхо смеха Дюррала. А у него был такой вид, словно он только что вытащил из колоды туза.

Я прислушалась тщательнее и поняла, что происходит нечто странное. Я могла покляться, что в отголосках его несуразного хохота слышится ещё чей-то смех. Не мой. Мужской баритон, почти такой же глубокий как у Дюррала. Но голос был значительно моложе.

– Попался! – прошептал Дюррал.

Я удивилась: зачем отвечать вслух, если маг у нас в головах. Но Дюррал был прав: не доказано, что похититель в самом деле мог читать наши мысли – во всяком случае, не так, как читают книгу. Ну, и если вы попали в передрягу, то ищете все доступные преимущества и не упускаете ни одной возможности.

Например, когда вы слышите смех человека, чей голос вам знаком.

Я коснулась пальцами сигилов на шее.

– Тёмный Сокол? – беззвучно спросила я.

Сперва ответа не было. Я покосилась на Дюррала, отрицательно покачав головой, а он кивнул мне, призывая попробовать ещё раз.

– Я знаю, что ты где-то рядом. И знаю, что ты участвуешь в этом грязном деле. Так что можешь поговорить со мной.

Ничего.

– Жалкий трус!

Голова взорвалась болью, словно тысяча ос, сидящих в черепе, ужалили одновременно. Я бы упала, если б Дюррал меня не подхватил.

– Кажется, ты привлекла его внимание, – заметил он.

Я прижала ладони к вискам, пытаясь унять мучительную боль, но не смогла.

– Похоже, ты, как обычно, была безукоризненно вежлива, – сухо сказал Дюррал.

– Прекрати! – крикнула я.

Дюррал наклонился ближе и зашептал мне в ухо, обращаясь к Соколу:

– Пытка – дубинка дурака. Человек показывает, что он вовсе не мужчина, а мальчишка, которого так легко уязвить словами, что он набрасывается на виновника. Никакого изящества. Никакого чувства меры. С каждым моментом мучений, которые ты ей причиняешь, ты рисуешь картину своей души. Картина без благородства, без интеллекта, без ценности. Такой ли свой образ ты хочешь увидеть, когда сегодня перед сном закроешь глаза, мальчик?

Боль прекратилась так же резко, как возникла. И вместе с облегчением пришли слова:

– Теперь ты видишь, что я могу с тобой сотворить, медек. Я могу делать это в любое время, когда угодно и сколько угодно, но я проявил милосердие.

– Он сказал, что был милосерден со мной, пока…

– Да, настолько я и сам понял, девочка, – ответил Дюррал. – Теперь поговори с ним. Следуй путём Воды.

Путь Воды. Путь баланса. Ничего не берите у встречных, ничего им не оставляйте. А если всё же надо взять, то подарите что-то взамен…

– Что я могу дать тебе, Сокол, чтобы ты выпустил нас из этой клетки?

– Не пытайся торговаться, медек. Нам ничего не нужно.

«Нам» – не «мне». Он делал всё это не один, а значит, тут замешано Тайное Общество.

– Тогда почему я здесь? – спросила я.

– Мы развлекаемся. Нам нравится наблюдать, как ты несколько недель бродишь по этой конуре, которую мы для тебя построили. Ты обманываешь себя, полагая, что твоя жалкая жизнь может иметь смысл, воображая, будто однажды ты сможешь стать одной из этих никчёмных и нелепых аргоси.

Дюррал наблюдал за мной, ожидая какого-нибудь знака, что я преуспеваю.

Всё, что говорил мне Сокол, было оскорблениями. Обычно они вызывали у меня приступы гнева и возмущения – и я оскорбляла его в ответ. Но пусть даже мы застряли в клетке, я провела последние недели, заучивая уроки Дюррала.

Арта пресис. Умение видеть необычности в повседневной жизни.

– Спасибо за информацию, – ответила я Соколу.

– Я ничего тебе не рассказал, медек.

Вообще-то, он рассказал многое. Часть первая: «Мы развлекаемся».

– Это еще один эксперимент, – сообщила я Дюрралу.

– Логично.

Часть вторая: «Нам нравится наблюдать, как ты…»

– Они раздосадованы. И расстроены, – сказала я вслух.

– А что так? – спросил Дюррал.

«…несколько недель бродишь по этой конуре, которую мы для тебя построили…»

– Недели. Сокол сказал, что они наблюдают за нами неделями. Значит, время внутри заклинания течёт с той же скоростью, что и в реальном мире. Похоже, члены Тайного Общества не ожидали, что это затянется надолго.

Можно было ожидать, что Дюррал спросит, почему я так уверена. Но он просто кивнул, как будто безоговорочно доверял мне.

«…Ты обманываешь себя, полагая, что твоя жалкая жизнь может иметь смысл…»

Меж тем такой самообман был возможен только с их помощью, а стало быть, они хотели, чтобы я продолжала попытки изменить себя. Но почему?

– Твои предположения смехотворны, медек, – сказал Сокол, подтверждая, что я на правильном пути.

Однако одной детали не хватало.

«…воображая, будто однажды ты сможешь стать одной из этих никчёмных и нелепых аргоси…»

О! Вот теперь это обрело смысл.

– Девочка?..

– Я им больше не нужна. Они просто используют меня как приманку для отвлечения внимания. – Я посмотрела на него. – Дюррал, теперь опыты ставят на тебе!

### Глава 38. Путь Ветра

План джен-теп был настолько прост, что я не могла понять, как мы не разгадали его раньше. Как там Сокол охарактеризовал аргоси? Никчёмные и нелепые?

Если вся культура ваших врагов основана на представлении о том, что магия – это главное мерило ценностей, они рано или поздно покажут свои собственные тревоги.

Дюррал наблюдал за мной, ожидая, когда я расскажу ему всё остальное.

– Маги увидели, как ты помог мне избавиться от воскового человека, и поняли, что аргоси гораздо опаснее, чем они предполагали.

– Думаю, это вполне логично, – сказал Дюррал, почесывая подбородок. – Параноик, боящийся, что разрозненные остатки медекских племён однажды восстанут и отомстят за войну трёхсотлетней давности, должен очень занервничать, когда один-единственный танец разрушает сверхсложное заклинание.

Едва он произнёс это вслух, как я уверилась в своей правоте. Всё стало кристально ясно.

– После того как мы покинули город, они заставили Сокола подслушивать, и тогда узнали, что я прошу научить меня путям аргоси.

– И просишь, и просишь, и просишь, без конца, – ухмыльнулся Дюррал.

Как он мог смеяться в такое время?..

– Итак, они схватили нас и наложили заклинание шёлка. – Я обвела рукой каньон, в котором мы стояли. – Засунули в эту воображаемую версию Семи Песков.

Дюррал кивнул.

– Поэтому мы не встретили других аргоси, и я не смог сообщить им, что творится на территориях джен-теп.

– Верно. И они ждали, когда ты согласишься учить меня.

Теперь хохотала я – так громко и долго, что начала задыхаться.

– Девочка, ты в порядке?

Я не могла остановиться. Всё это было так нелепо, так до истерики смешно! Я нагнулась, уперевшись руками в коленки.

– Все эти недели… – сказала я, с трудом переводя дух. – «Научи меня. – Чему тебя научить? – Как быть аргоси! – Кто такой аргоси?»

Я снова начала смеяться, и теперь ко мне присоединился Дюррал. Он тоже изо всех сил пытался выговорить слова.

– Всё это время великие и могучие лорд-маги из Тайного Общества сидели и ждали, пока я открою им секреты аргоси. А видели только, как мы препираемся изо дня в день!

Может, это действительно была истерика. Может, после нескольких недель пребывания в ловушке заклинания шёлка вашему разуму просто надо немного расслабиться. Что ж, Сокол нам это обеспечил.

– Спасибо, Тёмный Сокол, – сказала я беззвучно, не зная, слышит ли он меня, но искренне благодарная ему. – Я в долгу перед тобой за эту возможность поржать.

Тут мне пришла в голову тревожная мысль: если Тайное Общество столько сделало, чтобы раскрыть секреты аргоси…

– Тебе больше нельзя меня учить, – сказала я Дюрралу.

Он вопросительно приподнял брови.

– Почему нет?

– Они же подслушивают!

– И что?

– Так ты выдашь им все тайны аргоси!

Дюррал Бурый произнёс громкое «Ха!» и повёл меня к стене каньона.

– И пусть! Маги джен-теп хотят изучить пути аргоси? Что ж, я не могу представить лучший способ обновить их отсталую культуру. Давай, девочка.

Он дотянулся до выступа в скале и стал искать опору носком ботинка.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда Дюррал полез вверх. Я почему-то сомневалась, что мы избавимся от заклятия шёлка, просто выбравшись из каньона.

Дюррал уцепился за скалу и жестом велел мне сделать то же самое.

– Ты когда-нибудь чувствовала, как движется воздух над каньоном, когда ты болтаешься в трёхстах футах от земли?

– Нет.

Аргоси усмехнулся.

– А я да.

Ладно, может, это и имело смысл: по теории Дюррала, заклятие шёлка требовало подпитывать нас ощущениями пребывания в этом воображаемом мире. Возможно, маг не обязан был, так сказать, красить каждый камень и дерево, но ему приходилось делать так, чтобы мы представили себе эти вещи.

Вот только как быть с чувствами, которых маг никогда не испытывал сам? Например – с ветром, бьющим в лицо, когда ты лезешь по отвесной стене каньона? Что ж, придётся их выдумать.

Дюррал хотел выяснить пределы возможности заклятия. Заставить магов показать, что они могут и чего не могут.

Ухватившись за корень виноградной лозы, очень кстати вросший в скалу, я начала подниматься. Никогда прежде я не залезала ни на что выше дерева.

– Просто найди точку опоры, возьмись за что-нибудь рукой и оттолкнись ногами. Потом повтори, – проинструктировал Дюррал.

Подъём оказался трудным. Даже изнурительным. И всё же… не таким ужасным, как я ожидала, учитывая, что у меня не было ни опыта, ни большой физической силы. Через несколько минут я догнала Дюррала. Саднили пальцы, ныли мышцы, сбивалось дыхание. Именно этого вы и ожидаете, взбираясь на скалу. Однако боль оказалась не такой мучительной, как следовало бы.

Дюррал кивнул, как будто знал, о чём я думаю. Маг джен-теп, который сейчас контролировал заклинание, никогда не испытывал настоящих трудностей. Мысленно он передавал нам ощущение напряжённой борьбы, но его представление о ней было далеко не таким жёстким, как то, что я уже испытала в жизни.

Вот одна из слабостей джен-теп, – поняла я. Если вы живёте с комфортом и имеете в своём распоряжении магию, вы рискуете оказаться не готовым к настоящим лишениям.

– Чувствуешь? – спросил Дюррал.

Я не сразу поняла, что он прекратил подъём.

– Что?

Его глаза были закрыты.

– Ветер в лицо.

Да, я чувствовала. Он походил на любой другой ветерок, касающийся моей кожи. Может быть, немного прохладнее и резче, чем обычно. Примерно то, как вы представляете ветер из каньона на такой высоте… при условии, что вы (как и я) никогда не чувствовали ничего подобного раньше.

Итак, Дюррал оказался прав: клетка, которую для нас сделало Тайное Общество, ограничивалась их собственным небогатым жизненным опытом. А значит, у нас всегда был способ отделить реальность от того, что они вкладывали нам в головы.

– Что теперь? – спросила я.

– Нет смысла проводить ночь, свешиваясь со скалы, – ответил он. – Лучше вернуться на дно каньона.

Я взглянула вниз, ища точку опоры.

– Эй-эй, девочка, – остановил меня Дюррал.

– А? Ты же сам сказал, что надо вернуться на дно.

Он слегка улыбнулся уголками губ.

– Но я не сказал «спускайся».

Он протянул левую руку, схватил меня за ворот и оторвал от стены утёса. Я потеряла опору, но ещё успела увидеть, как Дюррал дружески помахал, когда я полетела навстречу каменистой земле внизу.

### Глава 39. Приземление

В народе говорят, что если во сне вы упали и разбились насмерть, то у вас остановится сердце. Это оказалось неправдой.

На самом деле я не думала, что погибну, когда Дюррал сбросил меня со скалы. Впрочем, это не помешало мне орать – всё то время, пока я летела.

Если вы сверзитесь с высоты нескольких сотен футов на твёрдую землю, скорее всего, это вам повредит. На деле же всё оказалось немногим хуже, чем упасть с кровати на пол. Очевидно, это было самое страшное падение, какое пережил маг джен-теп, управляющий заклинанием шёлка.

Я лежала на земле. Было больно, но я не расшиблась. Я смотрела на полосу неба между двумя скальными стенами и думала о своём тюремщике. Если это самая жуткая боль, какую ты испытал в жизни, Сокол, то тебя ждёт неприятный сюрприз, когда мы наконец встретимся.

Дюррал был прав насчёт джен-теп. Владея подобной магией, они редко используют кулаки. У них не бывает синяков и переломов. И есть слуги ше-теп, которые удовлетворяют все их телесные потребности. Вот почему джен-теп не знакомо грубое душераздирающее ощущение настоящего голода, жажды и прочих лишений.

Наверняка обучение магии требует огромных умственных усилий, но физические трудности, которые стали неотъемлемой частью моей жизни, были столь же непривычны для джен-теп, как для меня – острые ощущения от колдовства. Едва ли до сего момента я в полной мере понимала, насколько же мы разные. Ну, то есть я всегда знала, что джен-теп – враги. Злобные. Высокомерные. Жестокие. Но всё же люди, как я. Может, у некоторых джен-теп даже есть что-то общее с простыми смертными.

Дюррал настаивал, что люди есть люди. Но как насчёт нас с Тёмным Соколом? С тем же успехом мы могли бы принадлежать к двум абсолютно разным видам.

– Ты планируешь встать в ближайшее время? – спросил Дюррал.

Он нависал надо мной. Что-то в его непринуждённой позе меня раздражало. Я посмотрела на вершину скалы, с которой недавно свалилась.

– Ты спустился, – сказала я. – Почему не прыгнул?

– Решил, что грянуться о землю будет больно.

Я проглотила гневный ответ. Когда Дюррал вот так меня дразнил, это значило, что я должна сама найти решение.

В общем, я лежала и заставляла его ждать, пока я разгадаю загадку.

– Ты рассматривал каньон, пока я летела, да? – спросила я. – Хотел выяснить, не ослабнет ли заклинание шёлка от какой-нибудь встряски или сюрприза, который мы тут устроим.

Он кивнул и, может быть – только может быть! – изобразил лёгкий намёк на одобрительную улыбку.

– Маги джен-теп, – снисходительно сказал Дюррал, – считают, что если они применяют в своих заклинаниях эзотерическую геометрию, то умнее всех нас. – Он протянул руку, помогая мне подняться. – Но она только делает их предсказуемыми.

Встав на ноги, я оглядела мир, ставший нашей тюрьмой.

– Заметил какие-нибудь разрывы в иллюзии?

Дюррал покачал головой.

– Как только ты начала падать, всё стало… расплывчатым. Как будто бы ты свалилась с некоей условной скалы, а не с настоящей.

Условная скала… И как же нам от неё избавиться?

Я хотела было спросить Дюррала, но тут он снова заговорил, хотя на этот раз не со мной.

– Лучше выпусти нас прямо сейчас, мальчик, – добродушно проревел он, а потом замолчал, прислушиваясь к отзвукам эха.

Если он ожидал ответа, то напрасно.

Ничуть не смутившись, Дюррал продолжил:

– Эта навороченная магия – отличный салонный трюк, но мы с девочкой тут почти разгадали ваше заклинание. Ты глубоко залез к нам в мозги, извиваешься там, пичкаешь нас своим ядом…

– Ты ж понимаешь, что это звучит не очень оптимистично, да? – заметила я.

Дюррал продолжал читать лекцию невидимому тюремщику.

– Как все уже поняли, мы заперты в ваших мыслях. Но видишь ли, есть кое-что, чего ты не знаешь о путях аргоси. – Он постучал пальцем по виску. – Они меняют человека. Наши умы изворотливы. А как насчёт твоего? Понимаешь, я считаю, что вся эта магия просто-напросто делает тебя слабым…

Он внезапно вздрогнул и дёрнул головой, словно ему в ухо забралась оса. Знакомое ощущение.

– И это всё, на что ты способен? – спросил аргоси.

Последовал ещё один удар, и на сей раз у Дюррала подкосились ноги. Он ухватился за меня, чтобы не упасть. Я взглянула ему в лицо. У него шла кровь из носа. Дюррал скрипнул зубами и ухмыльнулся.

– Давай, – поддразнил он мага. – Ты можешь лучше, а?

– Дюррал, не…

Теперь и я почувствовала укол. Мне в глаза словно вонзились иглы. Я заорала. Дюррал тоже. Боль была такой сильной, что мы оба рухнули на колени. И мне уже не хотелось вставать. Это было как… будто моё тело не могло осознать, каким образом что-то причинило ему такие страдания.

– Хех, – сказал Дюррал, рывком подняв себя на ноги.

– Ты с ума сошёл? – простонала я, тоже пытаясь встать. – У тебя кровь идёт из глаз!

Он вытер лицо рукавом рубашки, но закапало только сильнее – как слёзы.

– Ты это почувствовала?

– Ещё спрашиваешь?! Конечно, почувствовала! Было похоже на…

Он покачал головой.

– Нет, я не про нашу боль. Их.

О!

А ведь он прав. Первая волна боли была моей собственной, но вторая… когда мозг даже не мог охватить масштабы страдания… она пришла откуда-то извне.

– Не Тёмный Сокол сейчас контролирует заклинание, – сказала я.

– Ты уверена? – спросил Дюррал.

Я кивнула.

– Я знаю ощущение прикосновения… его разума к моему.

Какая гадкая мысль.

– Кто бы там ни был, – начал Дюррал, обращаясь к звёздному небу, – это твой последний шанс. Тропа Бродячего Чертополоха вьётся плавно, но на дороге, по которой я иду, есть шипы. Я предложил тебе путь Воды, но ты отказался. Я пошёл по пути Ветра, и он помог мне понять, как работает твоё заклинание.

Дюррал широко раскинул руки, а потом ударил себя ладонью по груди.

– Путь Камня проходит сквозь меня. А когда я знаю истинный путь, то не сворачиваю с него. Так что можешь колошматить меня сколько угодно, но моя боль – это твоя боль. И судя по тому, что я видел, ты не настолько твердокаменный, чтобы её вытерпеть.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

– Как тебе мой маленький каламбурчик насчёт камней?

Его юмор всегда лучше действовал на него самого, чем на окружающих.

– Это и есть твой план? – спросила я. – Закидывать мага плохими шутками, пока он не потеряет концентрацию и заклинание не рассыплется?

Аргоси улыбнулся в ответ, но я видела, что в нём произошла перемена. Он по-прежнему был Дюрралом Бурым – странной щедрой душой, которую всегда направляла лишь доброта, но из его глаз сочилась кровь, образуя тонкие неровные линии на щеках – как красные реки.

Или зигзаги алой молнии.

– Не мы выбрали этот путь, – тихо сказал он и протянул мне руку, – но теперь нам придётся идти по нему вместе. До самого конца.

– И куда пойдём? – спросила я.

– Недалеко. Глубже в каньон, куда не проникает свет звёзд.

– Зачем?

– Затем, что под всеми нашими цивилизованными способами действий, под лозунгами и войнами за то, что одна культура лучше другой, мы все просто испуганные дети. А гром страшнее всего в темноте.

Я взяла Дюррала Бурого за руку. Она оказалась тёплой и обнадёживающей, и это меня удивило. Потому что в тот момент он был самым жутким человеком, какого мне доводилось встречать.

### Глава 40. Путь Грома

Как вырваться из несокрушимой тюрьмы, где охранник следит за тобой каждую секунду каждого дня?

Попытаться ударить его сквозь решётку? Подождать, пока он повернётся спиной, и схватить за горло? Прокопать выход наружу сквозь толщу камня? Молить богов о милосердии? Или просто сдаться?

Как я выяснила, всё это не в духе аргоси.

– Ты когда-нибудь видела требушет, девочка?

Я покачала головой. Мы были примерно в четверти мили от входа в каньон. Отвесные каменные стены по обе стороны от нас вздымались на такую высоту, что сюда не проникал свет воображаемой луны, которую тюремщики повесили в небе над нашими головами.

– Требушет – это чертовски большая боевая машина, – сказал Дюррал, двигаясь странным извилистым маршрутом. – Чтобы изготовить её, нужна целая команда инженеров. И десятки солдат, которые разберут машину, переместят на поле боя, там соберут заново и заставят работать. Но, когда они всё сделают, девочка, это стоит видеть.

Он поднял одну руку, изобразив стенку, и ударил по ней кулаком, свалив её.

– За пару часов требушет может разбить каменные стены, на строительство которых ушли годы. А если времени много, один требушет способен разрушить целую крепость, простоявшую веками.

Дюррал рассказывал о боевой машине восторженно, как мальчишка. Но суть от меня ускользала.

– И как это поможет выбраться из клетки разума, созданной магом, который, вероятно, слышит весь наш разговор?

Дюррал на мгновение остановился и сунул руку в карман. Он вытащил что-то похожее на стальную спицу длиной и толщиной с указательный палец.

– Не был уверен, что эта штука окажется здесь со мной, поскольку на самом деле нас нет нигде. Но в любом случае, рад, что могу её тебе показать.

– Что это? – спросила я.

– Шарнирный штифт от требушета дароменской тяжёлой артиллерии.

– И зачем он тебе?

Дюррал подбросил металлический стержень в воздух.

– Любопытная деталь, касаемо шарнирного штифта на этих машинах. Ты и не заметишь, что он пропал, пока не выстрелишь из требушета. Потом бревно начинает раскачиваться, но поскольку с одной стороны нет штифта, вес валуна, который должен полететь во врага, выводит рычаг из равновесия. И всё это сваливается в кучу, разрушая само себя.

– То есть ты…

Он оборвал меня. Его глаза чуть ли не светились в темноте.

– Целый батальон дароменцев держал в осаде забанскую крепость с неполным гарнизоном. Боевой дух защитников совсем упал, и они готовы были сдаться, но дароменский майор хотел сделать своё дело. Он собирался разрушить крепость в назидание остальным – показать всем, что не стоит связываться с солдатами Дарома, если они пришли требовать их еды и золота для своей маленькой победоносной войны.

Дюррал повернул руку ладонью вниз и пошевелил пальцами, будто управлял крошечными марионетками.

– Старина Дюррал забрёл в дароменский лагерь. Ни магии, ни денег, ни оружия. Даже маскировки никакой не было. Я всего лишь использовал арта валар, чтобы расхаживать по лагерю как у себя дома. И арта локвит, чтобы поговорить с солдатами – не просто на дароменском, а так, как личный инженер генерала общается с рядовыми, поставленными охранять требушет. Я применил арта пресис, наблюдая, как настоящие инженеры проверяют машину той ночью. И воспользовался арта туко, чтобы определить точное время для своего хода…

Он снова помахал спицей.

– С моей помощью они сломали свою драгоценную машину. Я поставил их в дурацкое положение перед врагом и заставил потерять столько времени и сил, что им пришлось принять условия защитников крепости.

Дюррал сунул спицу обратно в карман.

– Я всего лишь использовал таланты, которые может развить любой человек, если захочет. Если верит в себя. Если он готов отказаться от других видов силы – заклинаний, военных машин, богатства, и вместо этого научиться той магии, которая доступна нам всем.

Ещё недавно я бы высмеяла Дюррала за этот ребяческий идеализм, наивную веру в людей и самообман. Но теперь?.. Я была в восторге. Заворожена – как будто он создал свою собственную клетку разума и сунул меня в неё. В какой-то мере так оно и было.

– Мир не состоит из людей, которые сражаются честно, – сказал Дюррал, по-прежнему двигаясь извилистым путём между стенами каньона. – Те, кто хочет убить, не стоят перед тобой, сжав кулаки и ожидая, пока ты будешь готова. У них есть армии с требушетами, маги с заклинаниями, наёмные убийцы, которые прикончат тебя во сне, и ещё более злые души, которые уморят тебя голодом задолго до того, как увидят твоё лицо. Вот почему аргоси иногда вынуждены идти путём Грома.

– Покажи мне! – взмолилась я, желая узнать какой-нибудь секрет, какое-нибудь новое оружие, чтобы ударить по врагу и причинить ему такую же боль, какую всю жизнь причиняли мне. – Как сражаться с такими людьми?

– Не нужно с ними сражаться, девочка. Их нужно побеждать.

Дюррал опустился на колени, зачерпнул пригоршню земли и песка и продемонстрировал мне сжатый кулак. – Воительница всю свою жизнь отрабатывает одни и те же боевые приёмы, снова и снова. Она дерётся таким же оружием, как и её враг. Это значит, что она непременно погибнет, поскольку однажды обязательно встретит противника, который сильнее её. Или быстрее.

Он разжал кулак. В темноте я разглядела крошечные гранулы, скользящие между его пальцев.

– Для аргоси каждая битва уникальна, каждая подобна песчинке в пустыне. Если хочешь победить, ты должна понять, что отличает данный конкретный бой от всех остальных. Никогда не отдавай предпочтение каким-то проверенным средствам атаки. Вместо этого в каждом случае ищи единственный путь, ведущий к победе.

Последние песчинки высыпались на землю.

– Ты видишь здесь путь к победе, девочка?

Темница разума… Наши умы. Их умы. Это больше не имело значения.

Пусть мы были по одну сторону решётки, а наши тюремщики – по другую, всё равно нас окружали одни и те же холодные стены, один и тот же тёмный и сырой мир, который сокрушал душу и разбивал сердце. В таком мире узник свободен от сомнений, потому что у него отняли выбор. Он может орать и вопить, но никогда не разогнёт железные прутья, держащие его в плену. А тюремщик? Тюремщик может уйти и должен использовать всю свою силу воли, чтобы не убежать, когда крики грозят утопить их в страдании.

– Я начну, – сказала я.

– Ты уверена, девочка?

Я кивнула.

– Я могу сделать им ещё больнее.

Он улыбнулся со знакомой печалью в глазах.

– Да, ты можешь.

Магия – это умение человека контролировать фундаментальные энергии при помощи воли и разума, которые опираются на концентрацию. Маги проводят всё детство, учась сосредотачиваться, представлять, чего они хотят от заклинания, и управлять им при помощи эзотерической геометрии. Способность концентрироваться делает их сильными. Джен-теп подобны мечу с таким острым лезвием, что он способен разрубить камень. Но, как доказал Дюррал, этот меч рубит в обе стороны. Заклятие шёлка связывает разум жертвы с разумом мага. Создав для нас воображаемый мир, маги стали уязвимыми для того, что чувствовали мы.

– Начинай, девочка, – мягко сказал Дюррал.

Трудно заново переживать худшие моменты своей жизни. Но в следующие часы, идя в темноте следом за Дюрралом по его извилистой тропе, я делала именно это. Пробуждала печаль и отчаяние.

Я горевала о родителях, отнятых у меня так давно, что я даже не могла вспомнить их лица. Я оплакивала Джерваса и Розариту – и ту женщину, которой могла стать, если бы они вырастили меня, как надеялись. Я вспоминала каждое мгновение, проведённое в пещере Мет-астиса; вспоминала, как лорд-маг терпеливо учил Тёмного Сокола чертить сигилы на моей шее; вспоминала прикосновение расплавленных металлических чернил и свои крики. Я отринула все моменты радости и надежды, которые были у меня в компании Ариссы, и позволила воспоминаниям о её внезапной ненависти снова сокрушить меня. Я возвращалась к мукам голода, к каждой секунде ужаса и переживала их снова и снова – пока не испугалась, что мой разум развалится на части.

Большая рука Дюррала накрыла мою маленькую.

– Хорошо, девочка, – сказал он. – Теперь я.

Всё это время мы ходили кругами по каньону, сперва выбрав путь вроде бы случайным образом. Но мы прошли по нему уже столько раз, что я могла узнать маршрут, как если бы он был высвечен в темноте. Маги джен-теп для наложения заклятий представляют себе фигуры эзотерической геометрии, и я подумала: может быть, Дюррал намеренно заставляет нас проследить один из этих узоров в обратном направлении, чтобы еще больше ослабить концентрацию нашего тюремщика.

Когда Дюррал наконец заговорил, я ожидала, что он расскажет печальные истории о своих собственных бедах. Стыдно сказать, но я ждала этого почти с нетерпением – словно чужие печали могли уменьшить мои собственные. Однако Дюррал ничего подобного не сделал. Он говорил о радостях любви, о смехе, о неожиданном счастье, и от этого мои мрачные воспоминания причиняли ещё больше боли.

– Когда я впервые увидел её, – начал он с улыбкой, – мне показалось, будто кто-то снял с моих глаз повязку, о которой я и не подозревал. Первые слова, слетевшие с её губ, были лучшей шуткой, какую мне доводилось слышать. – Он ухмыльнулся. – Честное слово, я до сих пор смеюсь.

Её звали Энна, и она была, как выразился Дюррал, «просто нечто». Рядом с ней он чувствовал себя не просто счастливым, а удивлённым, как будто каждый день открывал что-то новое. Как если бы он впервые услышал музыку… впервые увидел прекрасную картину, или осенние листья, или… ну, нечто необычное и чудесное.

Лорд и леди рыцари были влюблены, я в этом не сомневалась, но у них всё происходило иначе, чем у Энны и Дюррала. Как же мне хотелось тогда – хотелось до боли – любить кого-то так же, как Дюррал любил Энну.

– Как она умерла? – спросила я.

В это время я исподволь оглядывала каньон. В темноте мало что можно было разглядеть толком. Магу сейчас, вероятно, вообще не требовалось концентрироваться, поскольку всё вокруг представляло собой в основном бесформенный чёрно-серый туман.

Я подозревала, что Дюррал имел в виду именно это – ведь гром всегда ударяет сильнее, когда ты его не ждёшь.

– О чём ты, девочка? – сказал Дюррал.

– Недавно ты говорил, что пропустил годовщину свадьбы, но думаю, ты имел в виду… Как она умерла?

Я не сомневалась, что она умерла. Дюррал описал свою любовь к Энне с таким восхищением и радостью, что теперь, когда он забрал её у нас, горе должно было сокрушить концентрацию мага и разрушить чары.

Дюррал остановился. Он смотрел в чёрное-серую хмарь, словно ожидая, что Энна вот-вот выйдет из тумана и заключит его в объятия. Его лицо стало затвердевшей глиной, словно он из последних сил сдерживал то, что наверняка сломает его, как только выйдет наружу. Он обернулся ко мне – сперва бесстрастный, но потом у него задрожали губы. Вскоре дрожь охватила щёки, лоб, даже челюсть. Человек, который столько рассуждал о пути Камня, готов был расколоться.

Так и случилось.

Сначала мне показалось, что Дюррал заплакал, поскольку именно этого я ожидала. А потом стало ясно, что звуки, которые он издаёт, никакие не рыдания. Дюррал смеялся. Громко и раскатисто. Весело. Безудержно. Словно сошёл с ума прямо здесь и сейчас. Я так испугалась за рассудок аргоси, что подалась вперёд, к нему. Но тут он перестал хохотать и сказал:

– Почему ты решила, что она умерла?

И стены нашей тюрьмы рухнули.

### Глава 41. Тюремщица

Заклятие шёлка, несколько недель державшее меня и Дюррала в клетке, рассыпалось. Мы увидели, что окружало нас на самом деле.

Здание из драгоценного мрамора с одной-единственной комнатой необычной семиугольной формы. Стены были украшены сложными знаками, вероятно, символизирующими различные виды магии. Я мельком глянула вверх – на куполообразный потолок чёрно-синего цвета с сотнями блестящих золотых точек, образующих созвездия. Потом мой взгляд упал на семь пылающих жаровен. Они окружали кушетки, обитые красным бархатом, на которых и лежали мы с Дюрралом.

Но ничто из этого – ни стены, ни потолок, ни жаровни – не привлекло моего внимания надолго. Я остановила взгляд на лице женщины – точнее, девушки – в переливчатых белых одеждах. Она забилась в угол и смотрела на нас так, словно на неё напали чудовища из самых жутких кошмаров. Девушка была немногим старше меня. Глаза за пеленой слёз светились умом… Хотя что тут такого? Можно предположить, что ни один маг джен-теп, способный управляться со сложной эзотерической геометрией заклятия шёлка, не окажется полным идиотом.

Волосы девушки были необычного ярко-рыжего цвета, почти как у меня. Хотя она выглядела гораздо красивее, чем я, думаю, при иных обстоятельствах мы могли бы сойти за сестёр. Она дрожала от страха и смятения. Видимо, они были вызваны эффектным выступлением Дюррала и тем, что я повредила её рассудок, заново переживая воспоминания, которыми едва ли захотела бы поделиться. Мои горести и невзгоды, рассказы Дюррала о любви и счастье – всё было разбито неожиданным громом смеха. Вот что сломало эту могучую башню разума, державшую нас в плену. А девушка наверняка была одной из тюремщиков.

Магичка так безумно рыдала, издавая судорожные всхлипы, что казалось, будто она икает. А Дюррал – этот придурок – попытался её успокоить.

– Девушке, которая может держать в голове целый мир, – мягко сказал он, – не стоит бояться маленькой душевной боли. Позволь чувствам объять тебя и отхлынуть, как волнам. Обещаю, ты не утонешь.

Она прерывисто дышала, но даже я видела, что слова Дюррала придали ей уверенности. Девушка приоткрыла рот, и на миг мне показалось, что она собирается поблагодарить аргоси… пока пальцы правой руки не сложились в магический жест будущего заклинания.

– Дюррал! Она…

Всё произошло очень быстро. Ореол медно-золотого света окружил джен-тепские татуировки на предплечьях девушки, а в следующий миг стальная вспышка рассекла воздух между нами. Магичка вскрикнула и схватилась за запястье. Из её ладони торчала тонкая металлическая пластинка, размером и формой напоминающая игральную карту. Она глубоко вонзилась в плоть, и ладонь вокруг неё уже окрасилась кровью.

– Теперь это на несколько дней, – вздохнул Дюррал.

Он держал карты – одна их них только что воткнулась в руку девушки. Дюррал глянул на неё сверху вниз.

– Поверить не могу, что они оставили мне колоду.

Не обращая внимания на плач магички, он поднял руки вверх, потом наклонил голову вправо-влево.

– Ничего не болит. Мышцы работают нормально.

Он подошёл к девушке и опустился на колени.

– Это тоже какое-то заклинание, верно? Вы остановили для нас время?

Она запричитала, но близость Дюррала и его колоды острых как бритва карт вынудили её ответить.

– Магия песка. Просто… способ… держать вас обоих… живыми достаточно долго, чтобы…

– Очень любезно с вашей стороны, – Дюррал потёр подбородок и улыбнулся мне. – Даже бриться не надо.

Он снова повернулся к девушке.

– Как тебя зовут?

– Ала-трис из Дома…

– Не говори мне, – перебил Дюррал. – Дом Трис, верно?

Прежде чем магичка успела ответить, он похлопал её по плечу.

– Хватит рыдать, девочка. Ты разобьёшь мне сердце, если будешь продолжать в том же духе. Лучше позаботимся о твоей руке. Она же понадобится для заклинаний, верно?

Доброта в столь жестоком мире, как наш, была чудом. Я осознала эту важную истину, когда впервые встретила сэра Джерваса и сэра Розариту. Теперь же я поняла, что доброта может быть и недостатком. Не прошло и минуты с тех пор, как мы вырвались из клетки заклинания шёлка, а Дюррал уже нянчился с этой джен-теп. Мне как никогда хотелось выдать мерзкое словцо, которое, по словам мастера Финуса – моего учителя хороших манер, – достойные дамы ни в коем случае не должны употреблять.

Так или иначе, я наконец осознала, что снова могу двигаться. И что мой кожаный тубус со шпагой покоится на сундуке в шести футах от кушетки, где мы лежали, замороженные во времени магами из Тайного Общества.

Теперь это закончилось. Дюррал был прав. Мышцы работали нормально, как будто я легла вздремнуть всего час назад, а не провалялась тут шесть или семь недель. Чудо магии песка джен-теп, за что я была им очень благодарна. Мне потребовалось три секунды, чтобы перескочить через кушетку, схватить свой тубус и выдернуть оттуда шпагу.

Ещё две секунды ушло бы на то, чтобы оборвать жизнь этой девушки. Несмотря на её молодость, на нашу схожесть и – главное – несмотря на нелепое сострадание Дюррала, она была одной из наших тюремщиков.

Мет-астис умер прежде, чем я успела его прикончить. И, учитывая, что мы на территории джен-теп, вероятно, я умру до того, как успею выследить Тёмного Сокола. Это естественно. Посему меня вполне устраивало, что моей первой жертвой станет Ала-трис из Дома Трис.

Три шага и один прыжок. Я слегка споткнулась, но быстро восстановила равновесие и сделала выпад. Остриё шпаги устремилось к шее врага. Я увидела, как расширились глаза магички. Полагаю, она впервые в жизни испытала нечто, похожее на настоящий ужас. Оружие мерзкого медека вот-вот пронзит ей горло…

А потом что-то остановило движение клинка. Я испугалась, что Ала-трис атаковала меня заклинанием – возможно, той же магией песка, которая держала нас в плену все эти недели. Затем мои глаза открылись, и я поняла, что опять совершила дилетантскую ошибку, закрыв их перед ударом. Так же я сделала в пустыне несколько недель назад, когда Дюррал нашёл меня. Его кулак сжимал самую тонкую часть лезвия рядом с остриём. Он повернул предплечье, выгнув клинок вверх и мешая мне протолкнуть его дальше.

– Не смей, – сказала я с таким диким рычанием, что на миг усомнилась: я ли издаю эти звуки?

– Убери оружие, – велел Дюррал.

Его голос был так же холоден, как и мой. Я не двинулась с места, и он надавил снова, ещё сильнее согнув стальное лезвие.

– Будет жаль сломать её, – сказал он.

Я кивнула. Он разжал руку. И, поскольку я была должна ему нечто большее, чем просто жизнь, я не стала повторять попытку. Но в тот момент я возненавидела Дюррала и отвернулась, потому что больше не могла видеть его лицо.

– Девочка… – сказал он.

Я не шевелилась.

– Фериус, посмотри на меня.

Но я была слишком занята, задыхаясь от ярости, чтобы выполнять его приказы.

– Тейзан.

– Что?! – крикнула я, с такой силой сжимая рукоять, что у меня заболела ладонь. – Я сделала как ты велел, правда же? Остальные маги из Тайного Общества явятся сюда в любой момент и убьют нас. Ты счастлив?

– Я хочу, чтобы ты взглянула на меня, Фериус.

– Зачем?

– Тебе нужно усвоить урок.

Наконец я повернулась к нему лицом. Он по-прежнему стоял на коленях рядом с магичкой. Он поднял её окровавленную правую руку и показал свою.

– Мы с ней сейчас чувствуем одинаковую боль. Ее кровь такая же красная, как и моя. Понимаешь?

– Она наш враг.

Дюррал взглянул на девушку и улыбнулся.

– Не мой, – сказал он. – Своих врагов я выбираю сам.

Нет слов, чтобы описать, в какой я была ярости. Моя жизнь и моя свобода зависели от того, когда маги вернутся в это святилище. А Дюррал Бурый тратил время, пытаясь научить меня пути Воды.

– Скажи ему! – крикнула я девушке. Ала-трис. – Скажи ему, что он аргоси, а ты джен-теп. И если б даже вы не похитили нас и не связали долбаным заклятием шёлка, всё равно были бы нашими врагами, просто из принципа!

Не знаю, почему я ожидала ответа. Для неё я была просто безумным медеком, которого нужно сжечь хорошим огненным заклинанием. И всё же, когда её дрожащие губы приоткрылись, она не попыталась колдовать. Вместо этого магичка проговорила:

– Я… У меня есть долг перед моим народом.

Дюррал встал и протянул ей здоровую руку. Удивительно, но девушка опёрлась на неё и поднялась на ноги.

– Считай, что у нас с тобой разные представления о долге, Ала-трис, – сказал Дюррал. – Но как бы то ни было, ты выполнила отданные тебе приказы – держала нас в этом заклятии шёлка, сколько могла. Когда мы вырвались из тюрьмы ваших магов, ты пыталась сражаться, несмотря на боль и растерянность. Ты была храброй, как и надлежит солдату. Но теперь твой долг выполнен. Согласно любым законам – любой страны, включая эту, – мы с девочкой имеем полное право убить тебя за то, что ты с нами сделала. Однако вместо этого я снова предлагаю тебе путь Воды. Теперь давай обойдём друг друга, и пусть наши пути никогда больше не пересекутся, кроме как ради мира.

Магичка неуверенно глянула на него.

– Тайное Общество… Мои наставники будут…

– С наставниками разберёшься сама. Мне нужно, чтобы ты сделала выбор прямо сейчас. Либо скажи, что между нами мир, либо придётся драться, пока один из нас не умрёт.

Он продемонстрировал стальную колоду.

– А в данный момент, девочка, все козыри у меня.

– И ты поверишь мне, если я соглашусь? Почему? – спросила она.

Дюррал сделал шаг назад.

– Потому что, как и другие члены Тайного Общества, ты была в наших головах, а мы в твоей. И мир, который ты нарисовала для нас, был намного лучше всех остальных. – Дюррал слегка поклонился ей. – Кроме того, я отлично разбираюсь в людях.

Ала-трис надолго задумалась, прикусив нижнюю губу и явно пытаясь собраться с мыслями.

– Я не предам Тайное Общество, – сказала она. – Но… я не буду нападать на вас снова, если не дадите повода. Если меня попросят наложить на вас заклинание, я откажусь и заплачу любую цену, какую потребует такая измена.

Секунду Дюррал смотрел ей в глаза, будто мог прочитать в них правду. Удивительно, но вообще-то он и в самом деле мог. Знаете, что ещё более странно? Я была почти уверена, что тоже могу. Ала-трис не лгала. Она хотела сдержать слово.

С тех пор как мы с Дюрралом познакомились, я то и дело просила его научить меня путям аргоси. Теперь же, приобретя некоторую часть его талантов, я начинала об этом жалеть. Увидеть кого-то глазами Дюррала было… словно влезть в голову этому человеку. А подолгу оставаясь в чужой голове, ты волей-неволей узнаёшь её владельца поближе.

Я отвернулась, не желая, чтобы они видели мои слёзы. Вероятно, я должна была чувствовать радость, освободившись от заклинания. Или, может, бояться того, что произойдёт, когда Тайное Общество нас поймает, – а оно нас поймает, поскольку аргоси и медек не выберутся из города, полного магов. Но сейчас мне просто было стыдно за то, что я пыталась убить человека, которого имела полное право ненавидеть.

– Насилие ослабляет дух, – сказал Дюррал. Я даже не слышала, как он подошел ко мне сзади. Очень нежно он взял меня за запястья. – Месть разрушает его. Всё просто. Аргоси, движимый жаждой насилия или мести, никогда не сможет идти нашими путями и делать то, что должен.

Я обернулась, бросая в него последние камни своего горького гнева.

– А что он должен, маэтри? Что делают аргоси такого важного? Почему из-за этого мне нужно отказаться от последнего шанса на правосудие?

Дюррал притянул меня ближе.

– Мы пытаемся спасти мир, девочка.

Я не знаю, есть ли в каком-нибудь языке более нелепые, пафосные, высокомерные и напыщенные слова, но если есть, то я никогда их не слышала. Надеюсь, что и не услышу.

– И как же это сделать? – спросила я.

Он осторожно разжал мои руки, вцепившиеся в него, и повернулся к Ала-трис, которая наблюдала за нами, огорошенная и взъерошенная, как сказал бы Дюррал.

– Где тут можно найти самых могущественных магов? – спросил он её.

– Большинство… На этой неделе в нашем городе проходят испытания посвящённых джен-теп. Принц клана и лорд-маги в Оазисе – следят, как ученики держат экзамен.

– Чрезвычайно обязан, – сказал Дюррал.

Он подошёл к кушетке, взял свой рюкзак и пограничную шляпу, а потом двинулся к двери святилища.

– Подождите! – крикнула Ала-трис. – Вам нельзя в Оазис! Сегодня у посвящённых начинаются первые поединки. Мои наставники будут там, чтобы понаблюдать за ними!

– Стало быть, поединки? – переспросил Дюррал.

Ала-трис кивнула.

– Лидеры Тайного Общества ищут талантливых учеников, чтобы завербовать их. Так было со мной в прошлом году.

Дюррал нахлобучил шляпу на голову.

– Ну что ж, звучит неплохо. – Он подмигнул мне. – Пошли, девочка. Покажем впечатлительным юным магам, как выглядит настоящий поединок.


## Аргоси / Аргоси

> Пути аргоси – это путь Воды, путь Ветра, путь Грома. Иногда ещё и путь Камня. Однако ни один из них не завершён – так же как не окончены пути рыцаря, вора, странника и прочих. Дороги аргоси выстроены из всех этих путешествий, но не похожи ни на одно из них. Их нужно создавать постепенно, зная, что с каждым шагом путник делает выбор. Из них он складывает тропу, которая принадлежит только ему одному. Это путь аргоси.

### Глава 42. Город магов

Мы вышли из святилища, где нас держали в плену несколько недель. Оказавшись на улице, я снова убедилась, что доброта может быть грехом. Более того, моё прежнее понимание дополнилось новым, которое в равной степени бросало вызов моей вере в Дюрраловы пути аргоси. Это было связано с красотой.

– Нужно немного привыкнуть, а? – спросил он.

Перед нами простирался широкий проспект, обсаженный высокими стройными деревьями с розовыми листьями, трепетавшими на тёплом ветру. Белокаменные дома возвышались на три этажа; каждое из них было украшено своими архитектурными диковинками, но при том составляло идеальную композицию с соседними зданиями и с окружающим ландшафтом. Казалось, много веков назад город спроектировали не инженеры, а художники.

Этими художниками были медеки. Мой народ. Глупцы. Если доброту к недостойным считать грехом, то подобная красота, созданная моими предками, – настоящее преступление. Как я могла презирать джен-теп, если они вели войну против медеков, чтобы отнять у нас такие города? Возможно, оазис, к которому нас вёл Дюррал, и был главным объектом желаний магов, но сияющие проспекты и архитектурные чудеса вокруг них дали врагам повод ненавидеть нас.

Наши города были самыми красивыми на континенте. Разумеется, джен-теп нас невзлюбили. Я жила среди отбросов общества и успела понять, что подобные богатства (которыми теперь владели наши враги) сами по себе были преступлением против человечества.

Неудивительно, что джен-теп вели себя как параноики. Однажды кто-нибудь придёт и захватит это место вместе со всеми другими подобными, усеивающими их территорию. Тогда они станут похожи на нас.

– Арта пресис, – сказал Дюррал. Он взял меня под локоть и повёл по проспекту.

Видеть необычности в повседневной жизни. Это была первая часть арта пресис, но есть ещё вторая – видеть повседневное в том, что странно…

На нас смотрели, но ни один человек даже не подумал поднять тревогу. Богато одетые лорды и леди-маги, даже слуги ше-теп, спешащие выполнить подлинную работу по управлению городом, – все шли мимо. Никто не шарахался, никто не вскидывал руки, чтобы наложить смертоносное заклятие.

Они, конечно же, обратили на нас внимание. Некоторые кривились, глядя на нашу пыльную потрёпанную одежду. Но – эй! – я бы тоже скорчила козью морду, если б моя кожа была безупречно гладкой, а волосы – тщательно уложены. Мы с Дюрралом действительно испачкали это место.

– Их не волнует, что мы здесь, – пробормотала я, почти испугавшись этого равнодушия.

Дюррал свернул с проспекта на улицу поуже, обогнув сверкающую башню с золотыми украшениями на круглых балконах.

– Это город, девочка, – сказал он. – Люди живут, работают, занимаются любовью, беспокоятся о будущем, задаются вопросами о прошлом. Они едят, пьют, срут, спят и мечтают о завтрашнем дне, хотя завтра никогда не наступает, как известно.

– Не надо, – попросила я. – Не хочу, чтобы это звучало как…

Дюррал указал на четверых мужчин и женщин в гитабрийской одежде, ехавших по круглому променаду в прекрасной карете с привязанными к крыше сундуками.

– Иностранцы вроде нас приезжают сюда торговать или решать дипломатические вопросы. А некоторые, я думаю, – просто посмотреть, как живут джен-теп. И всё это без войн и кровной мести.

Я уже собиралась возразить, но тут Дюррал повернул меня лицом к семейству, стоящему на другой стороне улицы и взирающему на нас.

Родители были магами – даже отсюда я видела татуировки, которые выглядывали из широких рукавов их мантий. Ребёнок – мальчик лет семи – указывал на меня, цепляясь за одежду отца.

– Вон стоит твой враг, – сказал Дюррал.

– Мне нет дела до сопляка. Я беспокоюсь о его родителях.

– О? Разве ты не заметила руку малыша?

Знаки были едва заметны. Наверняка символы только начали наносить на предплечье мальчика, но я отчетливо видела на его коже часть джен-тепской татуировки.

– Он скоро вырастет и станет посвящённым, а позже – полноценным магом. Может, даже боевым магом, как твой Тёмный Сокол. Или лорд-магом, как тот парень, Мет-астис, который устроил весь этот бардак.

– Не сравнивай Мет-астиса с ребёнком, Дюррал! Ты прекрасно понимаешь, что это не одно и то же!

– Почему? Думаешь, старик никогда не ходил в детских сандаликах и не скалился в глупой мальчишеской ухмылке?

– Это не одно и то же! – повторила я.

Мой гневный тон испугал ребёнка на другой стороне улицы. Он ещё больше съёжился, зарывшись в отцовскую мантию. Однако родители не позволили сыну спрятаться. Думаю, они хотели, чтобы он увидел лицо своего врага.

– Если ты и дальше пойдёшь этим путём, – предупредил Дюррал, – то однажды – может, через десять лет, а может, через двадцать – тебе придётся драться с тем мальчишкой. Для вас обоих будет лучше, если ты убьёшь его сейчас, прежде чем он войдёт в полную силу.

– Прекрати, – сказала я уже тише. – Прекрати, пожалуйста.

Дюррал наклонился и прошептал мне на ухо.

– Хочешь увидеть фокус?

«Нет, – подумала я. – Не делай этого со мной, Дюррал. Пожалуйста, не делай этого».

– Улыбнись, – сказал он.

– Нет.

– Улыбнись, или я расскажу тебе старую забанскую шутку, такую пошлую, что твои щёки станут розовее этих тамарисков. И в конце концов ты начнёшь лыбиться как пьяная.

Как я ни старалась сдержаться, дурацкая улыбка начала расползаться по моему лицу. Наверное, я могла бы убрать её, если б приложила усилия, но к тому времени глаза мальчика расширились от любопытства – хотя мать недовольно нахмурилась.

Меня начало охватывать странное чувство власти. До недавних пор любой, кто смотрел на меня слишком долго, попадал под влияние омерзительной магии Мет-астиса и его охватывала ненависть. Теперь по крайней мере эта часть заклинания исчезла. Улыбаться тому мальчишке было как… как будто я могла загипнотизировать его с противоположной стороны улицы одними лишь приподнятыми уголками рта.

Мальчик поднял руку, и на миг мне показалось, что сейчас он сотворит какое-нибудь мелкое защитное заклинание. Но он просто повернул руку ладонью наружу и помахал мне. Я помахала в ответ. Родители уволокли его.

– Истинное чудо, – сказал Дюррал в своей обычной манере – так, что невозможно было понять, шутит он или говорит серьёзно.

– Что это меняет? Ты видел родителей. Они забьют сыну голову новыми историями о грязных медеках. Он вырастет в этом их городе – который должен быть нашим – и научится меня ненавидеть.

– Может быть, – признал Дюррал. – Но ты не знаешь будущего, и я тоже.

Он достал колоду карт и веером развернул их передо мной. Я уже видела такие карты раньше – их масти символизировали разные культуры континента. Дароменские щиты. Чаши Берабеска. Септаграммы джен-теп. У медеков прежде были листья, но аргоси больше не держат эту масть в своих колодах, потому что нас слишком мало и мы уже не имеем значения.

– Эти карты не помогут ничего предсказать, – сказал Дюррал. – Аргоси не зацикливаются на будущем, как и не живут прошлым. Но вот что я могу сделать: понять настоящее и увидеть, как меняются времена.

Он сунул колоду мне в руки. Я покопалась в ней, удивляясь тому, как каждая карта в каждой масти изображает разные аспекты культуры и их отношение к миру.

Другая часть меня только ожесточилась. Я вернула колоду.

– Может, ты и видишь настоящее в этих картах, Дюррал. А я… все картинки показывают мне только то, чего не хватает.

– Забавно, – сказал он. – Моя арта пресис подсказывала то же самое. Но потом, пару месяцев назад, случилось нечто, и я понял, что моя колода неполна.

Он расправил колоду и держал её на ладони почти благоговейно.

– Не хочешь вытащить карту, девочка?

– Мы в городе джен-теп, Дюррал! Мы здесь не гости и не туристы, а сбежавшие пленники! Как только маги из Тайного Общества закончат наблюдать за дурацкими поединками учеников, они узнают, что мы вырвались из клетки. И тогда на нас начнётся охота. Так что прости, меня сейчас не интересуют твои идиотские карточные фокусы!

В ответ Дюррал ухмыльнулся.

– Да?

Он махнул рукой над колодой, как один из тех фокусников пограничья, которых так любят в Семи Песках.

– Даже если карта поможет перехитрить Тайное Общество, заставить их прекратить эксперименты и, возможно, позволит нам выбраться из города живыми?

Это была бы чертовски крутая карта.

Расстроенная и разозленная, я протянула руку и взяла верхнюю карту из колоды. Её рубашка была такой же, как и у всех прочих – с нарисованным вручную компасом и символами воды, грома, ветра и камня вместо сторон света. Но, перевернув карту, я поняла, что она не похожа на остальные. На картинке не было масти – ни щита, ни чаши, ни септаграммы, ни даже листа. Я увидела изображение девушки с вьющимися рыжими волосами, одетой в длинное пальто. Девушка была примерно моего возраста. С резко очерченным подбородком, как у меня. И с серо-зелёными глазами – как у меня… Собственно говоря, это и была я, за исключением двух деталей. Во-первых, у неё на голове красовалась пограничная шляпа, как у Дюррала, лихо сдвинутая набок. А во-вторых, у девушки была улыбка, какую я ни разу не видела, глядя на своё отражение, – ни в зеркале, ни в луже грязной воды, ни даже в глазах врага. И всё-таки же эта улыбка была мне знакома. Может, потому что, подняв взгляд от карты, я обнаружила, что смотрю прямо на неё.

– Когда ты это нарисовал? – спросила я Дюррала.

– На следующий день после того, как ты пыталась украсть флягу из моей седельной сумки возле придорожной таверны. Или, если быть более точным, после того, как ты сбежала с моим империалом.

– Но почему? Я тебя обворовала. Зачем же ты…

– Та монета, конечно, была красавицей, но я решил, что тебе она нужнее, чем мне. Как я уже говорил тебе, девочка, Дюррал Бурый отлично разбирается в людях. И у меня лучшая арта пресис из всех, какие я видывал.

Я снова посмотрела на картинку – на весёлую дерзкую девицу, которая выглядела так, словно вот-вот подмигнёт мне.

– Она не та, кто я есть на самом деле, – сказала я.

Дюррал забрал у меня карту и сунул колоду обратно в карман пальто.

– Готов поспорить на жизни множества людей – в том числе и свою, между прочим, – что ты именно эта девушка, Фериус Перфекс.

Он продолжал путь по извилистой улице, вынуждая меня следовать за ним.

– Я не такая, как ты, Дюррал. Я не какой-то странствующий пацифист с рыцарской честью и воровской хитростью. Я не сражаюсь с магами, имея в запасе только парочку фокусов, – и не отношусь потом к своим врагам с бесконечно бо́льшим состраданием, чем они того заслуживают.

Аргоси помолчал – всего секунду, занеся правую ногу над тротуаром.

– Почему бы и нет, девочка? Если ты спросишь меня, это звучит неплохо.

– Потому что, когда мне было семь лет, я видела, как моих родителей разорвали на куски заклинанием джен-теп. Потому что четыре года спустя у меня на глазах уничтожили мой клан. Потому что ещё через шесть месяцев два самых добрых и благородных человека, каких я только встречала, погибли, пытаясь защитить меня.

Я дёрнула за ворот своего пальто.

– И потому что на меня надели этот ошейник.

Дюррал вытянул палец и постучал по одному из сигилов.

– Забавно, – сказал он. – Не похоже ни на один ошейник, которые мне доводилось трогать. – Он наклонился ближе. – Да и не выглядит как ошейник. Если ты спросишь меня, это больше напоминает ожерелье. – Дюррал выпрямился. – Очень красивое ожерелье, между прочим. Никогда такого не видел.

Он зашагал по улице, мимо роскошных домов и магазинов. Прохожие улыбались и беседовали друг с другом как ни в чём не бывало. Словно их руки были чисты от крови.

Я догнала Дюррала и схватила его за запястье, пытаясь остановить, но он скинул мою руку и продолжил путь.

– Ты сказал, что аргоси спасают мир! – крикнула я. – Но за чей мир вы боретесь? Их… – Я махнула рукой в сторону джен-теп, беспечно идущих по своим делам, – или мой? Потому что за оба сразу сражаться нельзя!

Он внезапно остановился, и я быстро поняла почему. Улица вливалась в ещё один широкий проспект, даже более величественный, чем первый. Ярдах в пятидесяти впереди возвышались семь мраморных колонн, окружавших городской оазис. Внутри толпились десятки посвящённых джен-теп, сотни родителей и учителей. Среди них выделался принц местного клана, сидящий в золотом паланкине; магическая энергия текла вокруг его татуировок, которые светились, словно шесть разноцветных созвездий, обвивающих предплечья.

Дюррал обернулся ко мне. Его бесшабашная ухмылка, сияющая ярче солнца, стала такой свирепой, словно он лишился рассудка. Он сдёрнул с головы свою пограничную шляпу и надел на меня, сдвинув под таким же углом, как на карте.

Когда Дюррал заговорил, его голос был полон смеха и арта валар – этого странного таланта аргоси к смелости. И я задумалась: а знаю ли вообще этого человека?

– Просто смотри на меня, – сказал он.

### Глава 43. Оазис

Как найти нескольких членов Тайного Общества среди сотен джен-теп, одетых в развевающиеся мантии и облегающие платья с узорами их Домов?

Оказывается, это совсем не сложно.

– Маги, – снисходительно сказал Дюррал, – худшие в мире игроки в покер.

Их было шестеро. Шесть пар глаз в толпе родителей учеников, наблюдающие, как подростки моего возраста демонстрируют магические способности в надежде на продвижение в учёбе.

Мы стояли за каменными колоннами. Члены Тайного Общества казались мне совершенно обычными людьми. Мужчины и женщины всех возрастов, с непохожими чертами лица, с разным цветом волос и кожи. Они так отличались друг от друга, что вполне могли быть выходцами из шести разных народов. Единственное, что их объединяло – удивление и ненависть во взглядах, когда они пристально смотрели на нас с высоких трибун, обращённых к оазису.

– Где Тёмный Сокол?

Дюррал пожал плечами.

– Кто знает? Думаю, у Тайного Общества есть лохи вроде него, работающие на них на всех территориях джен-теп. Мальчик может быть в сотне миль отсюда. Кроме того, он не настоящий враг. И никогда им не был.

Дюррал помахал шестерым магам из Тайного Общества.

– Не надо, – предостерегающе сказала я. – Они взорвут нас огненными заклинаниями.

Но аргоси только усмехнулся.

– Брось, девочка. Я был заперт в клетке разума шесть недель. Дай мне немного развлечься, прежде чем мы перейдем к делу.

Он привлёк внимание одного из членов Тайного Общества – высокого широкоплечего мужчины в синей с серебром мантии. А затем сделал нечто очень глупое: смертельно оскорбил его. Объявил ему войну.

Дюррал Бурый послал магу воздушный поцелуй.

Я заметила, как под шёлковым рукавом мужчины вспыхнул блеск меди. Пальцы правой руки сложились в жест, который был мне знаком: я видела его прямо перед тем, как людей из моего клана сожгли.

Я попыталась повалить Дюррала на землю, молясь, чтобы первый взрыв нас миновал. Но Дюррал был слишком велик и едва заметил мою жалкую попытку схватить его. Он повернул ко мне голову и приподнял бровь.

– Что ты задумала, девочка?

– Пытаюсь спасти свою дурацкую жизнь!

– Очень обязан.

Тут я осознала, что мы до сих пор не загорелись. Я обернулась к трибунам и увидела, что жест мужчины не понравился окружавшим его джен-теп. С десяток мужчин и женщин тоже вскинули руки; их татуировки блестели в ярком солнечном свете.

– Это издержки жизни в городе, полном магов, – прокомментировал Дюррал. – Люди волей-неволей начинают не слишком-то ласково относиться к тем, кто раскидывается молниями и огненными стрелами.

– Ты его проверял? – спросила я. Затем указала на разъяренных джен-теп, окружавших мага. Он орал на них, пока его сообщники пробирались через толпу к нему на помощь. – Или их?

– Не его и не их. – Дюррал кивнул в сторону паланкина и сидящего в нём человека в богато изукрашенных одеждах, которые легко могли посрамить все прочие наряды. – Я проверял того парня.

Однако принц клана не обращал внимания на разрастающийся шум на трибунах. Он смотрел на нас.

– Наблюдательный, – отметил Дюррал, небрежно помахав властителю города. – Это нам пригодится чуть позже.

Принц наклонился и заговорил с одним из магов в красно-золотых одеждах, стоявших у паланкина. Затем двое из них двинулись в нашу сторону. В отличие от всех остальных, они не делали угрожающих жестов. Их руки неподвижно висели вдоль тела без следа напряжения в пальцах.

– Боевые маги, – сказал Дюррал, наблюдая, как они подходят. – Правильные ребята. Знают, что самый быстрый розыгрыш получается из самой спокойной руки.

– Аргоси, ты пойдешь с нами, – сказал тот, что пониже, когда они оказались в восьми футах от нас. Достаточно близко, чтобы их заклинания попали в цель, но слишком далеко, чтобы мы могли их перепрыгнуть.

Дюррал низко поклонился, заложив одну руку за спину. Возможно, он хотел, чтобы я заметила блеск стальных карт, которые он держал в пальцах.

– Милорды, грозные и мудрые, – сказал он без малейшего намёка на тягучий акцент пограничья, – ваше уважение – это честь, которая сияет, освещая наш путь. Мы с гордостью принимаем приглашение принца клана.

– Нам плевать на вашу гордость, – сказал второй маг, ростом повыше, – и это не приглашение.

Я заметила, как слегка дёрнулась рука, держащая стальные карты. На губах Дюррала обозначилась усмешка, и он отвесил им второй, более сдержанный поклон.

– Вы указываете мне путь к большему пониманию, милорд. Дар, ценность которого придётся долго обдумывать.

Едва ли это заметил кто-то, кроме меня, но я с удивлением осознала, что на миг у Дюррала возникло искушение ввязаться в драку с этими магами – просто чтобы проверить, сможет ли он выиграть. Вероятно, у арта валар есть своя цена.

Низкорослый маг повёл нас к паланкину, а тот, что повыше, шёл позади нас. Его зловещее присутствие напоминало, что мы не были гостями принца.

– Какие дела привели аргоси в Оатас Джен-Дал? – спросил сияющий человек.

Оатас Джен-Дал… Он располагался в пятидесяти милях к северу от Оатаса Джен-Ю и прямо по другую сторону границы от городка, где мы сражались с человеком из воска. Тайное Общество захватило нас почти сразу же, как мы покинули его.

Дюррал молчал, и принц клана предостерегающе глянул на него.

– Ты ответишь, аргоси. Иначе…

Дюррал поднял палец.

– Подождите…

Я сощурилась – татуировки на левой руке принца сияли слишком ярко. И тут раздался новый голос:

– Шпионы!

К паланкину шла женщина с блестящими золотистыми волосами и медной короной на голове. Она была одной из шестерых, кто заметил наше присутствие раньше всех. Другие члены Тайного Общества уже пробивались сквозь ошеломлённую толпу, пытаясь догнать соратницу.

– Эти двое пришли, чтобы напасть на наш город, – сказал здоровяк, который чуть не взорвал нас. Впрочем, я заметила, что теперь он не осмеливается поднять руки.

– Неужели? – спросил принц. – И всё же именно ты, Мет-ордан, едва не нарушил наш закон, решив применить боевую магию в моём присутствии.

Дюррал толкнул меня локтем.

– Видишь? Сказал же: мы повеселимся.

«Мет-ордан, – подумала я. – Из Дома Мет. Он, должно быть, родственник Мет-астиса».

Мет-ордан низко поклонился.

– Я испугался, что они нападут на вас, мой принц, и попытался…

– Ты полагаешь, что бродячий картёжник может представлять реальную угрозу для лорд-мага? – спросил принц.

Он говорил непринуждённо и чуть насмешливо, но в его голосе слышались опасные нотки. Они подсказывали, что может случиться, когда один из подданых намекает на слабость принца.

– Представляешь себе такое? – сказал он Дюрралу. Тот прикусил нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку. – Аргоси сразится с принцем джен-теп? Самым могущественным магом во всем клане? – Он усмехнулся.

– Событие, достойное легенды.

– В самом деле, – ответил принц. – Тем не менее я хочу знать, чем ты занимаешься в моём городе.

– Я просто проездом, – сказал Дюррал и глянул на Мет-ордана. – Если только ни у кого здесь нет дел ко мне.

Если Дюррал думал, что противостояние с Тайным Обществом может закончиться миром, то он сильно заблуждался.

– Они напали на мою дочь! – сказала блондинка, яростно ткнув пальцем в сторону Дюррала. – Эти люди проникли в город и застали её врасплох. То, что они с ней сделали… Во имя наших предков, – прорычала она, обращая свой гнев на принца клана, – я требую возмездия!

Всё больше и больше джен-теп, собравшихся в Оазисе, стекались к нам, заинтересованные этим необычным развитием событий. Некоторые бросали гневные реплики в наш адрес.

– Когда? – сказал Дюррал.

– Что? – спросила женщина.

– Когда мы якобы напали на твою дочь?

– Какая разница? Важно то, что ты и эта медекская дикарка нарушили покой нашей семьи. – Багровая от ярости, женщина снова повернулась к своему правителю. – Некоторые из нас предупреждали об этом много лет подряд!

Дюррал пожал плечами.

– Да мне просто любопытно, поскольку… Ну, не знаю, как у вас принято, но кажется странным, что ты торчишь тут, когда твоя дочь страдает от ужасных ран… нанесённых мной и грязной дикаркой-медеком. Итак, ещё раз: что здесь делаешь?

– Не твоего ума дело, аргоси, – заявил Мет-ордан и повернулся к принцу. – Только позвольте, и я немедленно избавлю наш народ от двух врагов!

– Мы предупреждали вас, раз за разом, – сказала женщина, перехватывая инициативу. – Да, у нашего народа есть враги, и вот, двое из них прямо перед вами. Вы по-прежнему намерены пренебрегать защитой?

Было странно стоять здесь, среди этих людей, которых я презирала всю свою жизнь и которые ненавидели меня ещё до моего рождения, – стоять и видеть странную гамму чувств на их лицах. Большинство джен-теп согласно кивали, и я замечала, как пальцы их рук дрожат от желания стереть меня в порошок. Однако были и другие. Некоторые выглядели скорее смущёнными, чем разъярёнными. А некоторые – откровенно скептичными. Принц клана принадлежал к последним.

– Я хочу услышать ответ аргоси, Нэва-трис, – сказал он.

Светловолосая женщина отлично постаралась, изобразив потрясение, возмущение, горе и отчаяние из-за того, что прямо у неё на глазах рушились основы цивилизации. Она могла бы стать великолепной актрисой или, возможно, оперной певицей, если б джен-теп не считали подобные занятия ниже своего достоинства.

– Вы обвиняете меня во лжи, мой принц?

– Сейчас – скорее в том, что ты пренебрегаешь дочерью, – ответил он с удивительной беспечностью.

– Нападение произошло совсем недавно, – вмешался Мет-ордан. – Мы были здесь и выполняли свой гражданский долг, наблюдая, как будущее поколение магов проходит испытания. А тем временем двое убийц атаковали одну из ваших подданных.

Снова послышалось бормотание и даже несколько громких обвинений в трусости.

– И ты знаешь, как это произошло, Мет-ордан? – настаивал принц клана. – Кто и каким образом сообщил тебе о нападении на Ала-трис?

Одна из полос на левом предплечье принца – похоже, татуировка магии шёлка – светилась ярче других.

– Ты же понимаешь, что твои слова легко проверить простейшим заклинанием? Я буду рад сделать это лично, и…

– Ваше Высочество, – сказал Дюррал.

Принц клана был не слишком доволен тем, что его перебили.

– Ты хочешь признаться, аргоси?

– Нет, сир. Просто подумал… Вы уж меня простите, я варвар, который привык жить без помощи магии и всего такого прочего. Так вот, я подумал, что есть более простой способ узнать правду. Можно ведь спросить саму девушку, а не говорить за неё.

– Интересная мысль. – Принц огляделся. – Где твоя дочь, Нэва-трис? Она не так рьяно исполняет свой гражданский долг, как ты?

– Ничего подобного! – возмутилась блондинка. – Ала-трис не пришла, потому что служит нашему Дому и нашему клану, работая над жизненно важным… экспериментом.

– Не-а, – встрял Дюррал. – Она здесь.

Теперь даже я начала озираться, не говоря уж обо всех прочих. Сперва мне подумалось, что Дюррал разыграл не ту карту в этой странной игре, но потом я увидела, как сквозь толпу к нам плывут яркие рыжие косы.

– Я здесь, мой принц, – сказала Ала-трис, опустившись на колени перед главой клана.

Похоже, Нэва-трис не понравилось слишком уж своевременное прибытие дочери, но она быстро подавила гнев.

– Скажи им, детка. Расскажи, как эти двое напали на тебя.

Ала-трис на мгновение повернулась к нам; её взгляд метнулся от Дюррала ко мне, а затем она снова уставилась в землю перед паланкином принца клана.

– Они не нападали на меня, – сказала магичка. – Это я на них напала.

Толпа громко вздохнула. Хоть убейте, я не понимала, зачем всё это нужно. Я всегда считала, что охотиться на медеков и пытать их было национальным развлечением джен-теп.

– Девочка сбита с толку, – заявил Мет-ордан.

– Скажи принцу, – велела Нэва-трис. Затем она указала на толпу. – Расскажи им всем, что с тобой сделали. Свидетельствуй – и тем прославишь Дом Трис. Ведь мы всегда боролись за безопасность нашего клана.

Ала-трис задрожала.

– Я уже всё сказала, мама. По собственной инициативе я… схватила этих двух чужаков и держала их в плену. Им удалось сбежать, и я промолчала, потому что мне было стыдно.

Странно, что Нэва-трис упустила возможность, которую ей сунули прямо под нос. Но, вероятно, она видела в словах дочери не преданность, а непокорность.

– Хватит лгать! – Она ткнула пальцем в нашу сторону. У половины толпы едва не случился сердечный приступ при мысли, что сейчас магичка, видимо, запустит в воздух огненные шары. – Скажи им правду!

Теперь Ала-трис рыдала, и мне почти стало её жалко. Но Дюррал прошептал:

– Смотри на это, девочка. Смотри. – В его голосе слышалось изумление.

– На что? – спросила я.

– Да ведь всё прямо здесь. Перед нами. В эту секунду.

– Дюррал, я не понимаю. О чём ты говоришь?

Он кивнул на магов из Тайного Общества.

– Прошлое.

Его голова повернулась к принцу клана.

– Настоящее.

Лёгким движением пальцев он указал на коленопреклонённую Ала-трис. Девушку так сильно трясло, что я подумала: не случился ли с ней какой-то магический припадок?

– Будущее.

– Я по-прежнему не…

– Она на перепутье. С одной стороны – всё, чему её когда-либо учили, воспитание, долг и верность. А с другой – просто несколько историй, услышанных во сне.

Наших историй, поняла я. Дюррал говорит о том, что мы рассказывали друг другу, сидя в клетке разума.

– Смотри внимательно, девочка, – сказал он мне. – Скоро ты увидишь магию.

### Глава 44. Свидетельские показания

Она всё рассказала.

Прямо здесь, в Оазисе, перед магами джен-теп, слугами ше-теп и правившим ими принцем клана. Ала-трис поведала об экспериментах Тайного Общества, которое изначально создал Мет-астис, а затем его поддержали лорд-маги нескольких великих Домов, разбросанных по разным землям джен-теп. Юная магичка назвала имена. Описала исследования, открытия и всё, что делали с жертвами. Это были мальчики и девочки из народа медеков. Все они умерли, кроме меня.

Знаете, что случилось, когда Ала-трис, стоящая на коленях в лужице собственных слёз, закончила рассказ?

Родная мать назвала её лгуньей.

– Теперь все вы видите мой позор! – объявила Нэва-трис. Ошеломление и печаль, которыми были пронизаны её слова, действовали сильнее любого магического эликсира. – Моя дочь – моя кровь! – предаёт свою семью, свой клан и свой народ.

– Мама, пожалуйста, перестань!

Но Нэва-трис уже отвернулась от дочери, обратившись к собратьям-магам.

– Как и многие из нашей молодёжи, она стала жертвой ядовитых слов иноземцев. Эти чужаки убедили её провести их в город, сотворить заклинание шёлка и показать свои мысли.

Толпа ахнула. Нэва-трис подняла руку.

– Мы видели такое и раньше, не правда ли? Из-за этой отравы наши юноши и девушки иногда думают, будто бы «понимают» чужие пути. Благодарят ли они родителей за то, что живут в самых красивых городах мира? О, нет! Они жалуются и спрашивают, почему не могут покинуть наши земли, пока не закончат своё образование.

Тихий смешок Дюррала застал меня врасплох.

– В чём дело? – спросила я.

– Эта история стара как мир, – только и сказал он в ответ.

Но Нэва-трис ещё не закончила. Она рассказывала о коварном аргоси, который обманом заставил доверчивую юную девушку из джен-теп сотворить заклинание. Эта магия позволила ей увидеть далёкие земли, где она никогда не бывала. Однако, без ведома девушки, аргоси привёл с собой одержимого демонами медека и заразил безумием бедную легковерную Ала-трис.

– Забавно, да? – сказал мне Дюррал.

Тем временем Нэва-трис в красках описывала героические усилия, которые приложили её товарищи, чтобы спасти девушку из клетки разума. В клетку, само собой, заключили её мы.

Разумеется, большая часть толпы поверила каждому слово белокурой магички. Перед ними стоял непростой выбор: согласиться, что несколько высокопоставленных лорд-магов из могущественных Домов вели грязную игру – или же уничтожить картёжника-аргоси и демона-медека. Стоит ли удивляться, что маги предпочли лёгкий путь?

– У нас с тобой очень разные представления о забавном, Дюррал.

Нэва-трис продолжала свою обличительную речь, громоздя одну ложь на другую, пока все рассказы её дочери о преступлениях Тайного Общества не стали казаться полным абсурдом. Судя по всему, Нэва-трис была очень популярной фигурой в этом городе. Ею восхищались. Уважали. Возможно, даже обожали. К тому же она оказалась чертовски хорошей рассказчицей. К тому времени, когда она закончила, даже я почти поверила, что мы хитростью и коварством ввели Ала-трис в заблуждение.

Вот только была одна крохотная деталь.

Что сказал Сокол в пещере, закончив рисовать сигилы на моей шее?

«Чернила глубоко проникают в плоть, до самых костей. Когда метки исчезнут, а царапины заживут, останется привязка».

Дюррал смотрел на это иначе.

«Прекрасное ожерелье», – сказал он.

Я потянулась к горлу, как это часто бывало, но сейчас мне уже не хотелось содрать собственную кожу. И Сокол, и Дюррал ошиблись. Татуировки на моей шее не были ни ошейником, ни ожерельем. Они были моей историей. Я не просила их, но отныне мне – и только мне – решать, какое значение они имеют.

– Весьма… подробный рассказ, – сказал принц клана, когда Нэва-трис изложила свою версию событий.

Судя по лицу принца, ему очень хотелось собрать всю медно-красную энергию, окружающую татуировку огня на правом предплечье, и пристукнуть блондинку. Но, оказывается, политика может быть столь же мощной силой, как и магия.

– И мы должны уделить должное внимание свидетельству лидера одного из наших великих Домов. – Принц обернулся к Ала-трис. – Дитя, не хочешь ли ты отказаться от обвинений, которые выдвинула против своей матери и других достойных людей?

Она уже унизилась перед всеми этими людьми, здесь, в самом сердце единственного дома, который она знала… Ала-трис побледнела, когда ужас согнал все краски с её лица. Магичка посмотрела на принца, ища поддержки, затем на мать, ища прощения; не найдя ничего, она перевела взгляд в другую точку пространства.

«Ты же не серьёзно, – мысленно сказала я. – Думаешь, мы с тобой теперь друзья?»

– Как бы там ни было, не делай вид, будто собираешься бросить её на произвол судьбы, – заявил Дюррал.

– Это не значит, что я должна быть в восторге.

Я подошла прямо к паланкину принца клана и расстегнула сперва пальто, а потом ворот рубашки. Оттянула его, и символы на моей шее засверкали под лучами полуденного солнца.

Маги, стоявшие поблизости, заметили сигилы и ахнули. Я медленно повернулась по кругу, чтобы убедиться, что их видят все, распространяя шок и отвращение по оазису.

Принц клана спустился со своего насеста и встал надо мной. В том, как отвисла его челюсть и поднялись брови, сойдясь в центре лба, я увидела что-то сродни жалости. Из его стыда можно было извлечь выгоду. Скажем, заплакать, упасть на колени и поцеловать ему ноги. Изобразить грустного и несчастного ребёнка-медека – сбитого с толку, измученного. Невинную жертву обстоятельств.

Будь хорошей девочкой.

– Если хотите кого-нибудь пожалеть, – сказала я принцу, – начните с себя. Судя по тому, как идут дела, возможно, вы скоро не будете здесь большим боссом.

Его лицо вспыхнуло от гнева, но затем он усмехнулся и, наклонившись ко мне, тихо сказал:

– Когда великий и могущественный Мет-астис отправился на поиски очередной жертвы для своих экспериментов, он, видимо, выбрал не того медека? Как думаешь?

– Чертовски верно.

Пару секунд мы обменивались взглядами, словно сановники из двух великих народов, впервые встретившиеся за границей. Думаю, принц хотел, чтобы я что-то поняла о нём – или по крайней мере то, во что ему нравилось верить. Но прежде чем я успела сообразить, что же это такое, черты его лица ожесточились, и он повернулся лицом к Нэва-трис и её сообщникам.

– Вы захватили в плен иностранца, – сказал он. Его безупречная чёткая дикция едва скрывала низкое рычание собаки, готовой вцепиться зубами в горло крысы. – Нарушили соглашения, подписанные три столетия назад с Даромом, Гитабрией, Берабеском и Забаном. Эти договоры – всё, что гарантирует наш суверенитет над оазисами, самим источником нашей власти.

– Мы всего лишь проводили исследование! – заскулил один из членов Тайного Общества – мужчина, который выглядел даже старше Мет-астиса. – Мы не собирались…

– Проклятые идиоты! Вы хоть представляете, что сделают эти государства, если узнают, какое преступление вы совершили от имени всех джен-теп? Одна только дароменская армия в десять раз превосходит всё население наших земель! И они всегда ненавидели нашу магию. Всегда боялись, что мы используем её, чтобы их поработить. Нарушая договорённости, вы развязываете им руки и даёте право на возмездие!

Толпа явно пришла в ужас от такой перспективы. Магия сильна, но дароменский батальон с требушетами, взявший в осаду ваш город, тоже не слаб. Рассказывая это своему народу, принц обосновал необходимость казни Нэва-трис и остальных членов Тайного Общества. Только была одна маленькая проблема: Нэва-трис улыбалась.

– Вы абсолютно правы, мой принц.

– Вот дерьмо, – пробормотал Дюррал.

– Что? – спросила я.

– Принц зарвался.

Нэва-трис снова повернулась лицом к толпе.

– Если медекская девочка покинет это место, обладая подобными сведениями, она непременно побежит к нашим врагам. Она выдвинет против нас те же нелепые обвинения, которые сейчас озвучил принц. Он считает своих верных лорд-магов изменниками, называя наши исследования предательством, хотя должен ратовать за открытия, которые мы бы наверняка сделали, будь у нас больше времени и больше… материала.

Дюррал стиснул моё плечо, чтобы я не бросилась на магичку. Я и не собиралась – это было бы глупо. Нет, я планировала подождать, пока она отвернётся, и только потом всадить ей нож в спину.

– Дароменская империя накинется на наши города, – продолжала Нэва-трис. – И сокрушит их своими боевыми машинами. Они будут проливать нашу кровь. Они обрушат огонь на каждый Дом джен-теп, каждую семью джен-теп, каждого ребёнка джен-теп. Они не прекратят, пока не убедятся, что должным образом нас запугали… как это делал принц все последние годы. Однако…

– Вот оно, – сказал Дюррал.

Нэва-трис подняла палец, не позволяя принцу перебить её. Затем этот палец вытянулся и указал на меня.

– Однако мы можем принять меры, чтобы враги никогда и ничего не узнали.

Только теперь я окончательно поняла, что происходит на самом деле. Эксперименты Мет-астиса, идиотское стремление Тайного Общества предотвратить какую-то воображаемую угрозу со стороны медеков – всё это было частью политической игры и интриг. Нэва-трис и её сторонники действовали втайне от принца клана, чью пассивность и изоляционизм они считали недостойными великой нации. Это никакая не война. Даже не переворот.

Это игра в покер.

Я? А я до сих пор была картой в чьей-то руке, ожидающей, пока её разыграют. Двойка листьев – самая слабая карта в колоде магов джен-теп.

Но в покере, как и в магии, любая карта может стать джокером. Просто нужно нарушить правила.

### Глава 45. Девушка на картинке

Дюррал прав: ни одна нация не мыслит себя злой. Ни один народ не желает считаться тираном. Люди не стремятся быть жестокими. Каждый хочет верить в собственную порядочность.

Не все разделяли желание Тайного Общества казнить нас с Дюрралом, чтобы их собственные преступления не вернулись и не стали преследовать джен-теп. В толпе послышались возмущённые крики.

Угасло ли в тот момент моё праведное негодование? Избавилась ли я от предубеждения? Люди смотрели на грустного маленького медека, пострадавшего от рук бессовестных магов, и на многих лицах я видела чувство вины и стыда, мерцавшее как пламя свечи. Неужели это не заставило меня задуматься: может быть, бедственное положение моего народа – результат заблуждения, а не злого умысла?..

Нет.

Война – это не оплошность. Резня – это не случайность. Джен-теп хотели забрать себе то, что принадлежало нам – и забрали.

Дюррал не раз указывал мне, что медеки тоже некогда отняли эти земли у тех, кто жил там до нас. В языке моего народа есть семь разных слов для обозначения раба, и это вряд ли рисует добродетельную картину нашей истории.

Но мои соплеменники страдали не в прошлом. Они умирали в настоящем. Нас было слишком мало, чтобы когда-нибудь снова стать народом. Мы растворялись в тумане времени, превращаясь в миф о некромантах, которые поклонялись демонам, ели младенцев и убивали своих врагов с помощью запрещённой магии.

А джен-теп? Ну, они были благородным народом. Джен-теп сражались только тогда, когда не оставалось иного выхода. Джен-теп применяли насилие с изяществом целителя, раздающего лекарства: они хоть и неприятны на вкус, но необходимы для сохранения жизни. Казнить невиновного? Нет, это ниже их достоинства.

– Ты хочешь добавить хладнокровное убийство к тем преступлениям, которыми вы уже запятнали наш народ? – требовательно спросил принц клана, оборачиваясь к Нэва-трис.

Казалось, одно её неверное слово может вызвать бурю магической ярости, грозящую вырваться из сверкающих полос его татуировок и праведного гнева в его сердце.

«Как мило с его стороны было вызвать такие страсти из-за одного ничтожного медека, – подумала я, – учитывая, что он наверняка знал о боевых отрядах молодых магов джен-теп. Тех, которые – с одобрения или при попустительстве клановых принцев вроде него – до сих пор охотятся за нами, чтобы доказать свою полезность».

Может быть, просто труднее казнить человека, если ты услышал историю его жизни?

Впрочем, Нэва-трис не испугалась гнева своего правителя. Безмятежность на её лице заставляла его казаться меньше по сравнению с ней.

– Если вам так претит убийство этой медекской девчонки, – небрежно сказала магичка, – то давайте поступим так, как изначально планировало Тайное Общество.

Она махнула рукой в мою сторону.

– Мы создадим оковы разума вокруг её воспоминаний. Внесём изменения, которые необходимы для защиты нашего народа. Девушка будет помнить лишь то, что она сирота. Странствовала по дорогам, пока не встретила благородного аргоси, который затем её удочерил.

Если б хоть кто-то из богов, которым поклонялись мои предки, был реальным, небеса бы разверзлись и божество спустилось бы в наш печальный мир смертных, чтобы вделать Нэва-трис по роже.

– В этом предложении есть свои плюсы, – вынужден был признать принц клана.

Он обернулся ко мне и с трусоватым сочувствием сказал:

– Ты утратишь воспоминания, которые вряд ли принесут что-нибудь, кроме боли, зато не придётся расставаться с жизнью. Вдобавок я обещаю предпринять шаги, чтобы в моём клане и во всех землях джен-теп запретили обычаи, несущие медекам страдания. Война кончилась триста лет назад. Пора и ненависти умереть.

«И тогда, – подумала я, – никому здесь не нужно будет тревожиться, что правда об экспериментах Мет-астиса и Тайного Общества выйдет наружу. Все выигрывают».

– Да, – сказал принц клана – больше себе, чем мне, – это самый гуманный выход из положения.

Океан облегчения залил лица толпы, заполонившей оазис. Чудо, что их волосы не промокли.

– Есть одна небольшая проблемка, – сказал Дюррал, лениво вертя в руках стальную колоду.

– И какая же, аргоси? – спросил принц клана.

Дюррал развернул карты веером; их острые как бритва края блеснули в полуденном свете. Он выбрал одну, казалось бы, наугад и осмотрел её.

– Первый, кто произнесёт хоть один слог любого заклятия шёлка и попробует изменить наши воспоминания, будет проливать кровь ещё месяц. Возня с человеческими мозгами – вот что ввергло нас всех в этот хаос. Вам пора найти себе новое хобби.

Мет-ордан и прочие члены Тайного Общества подняли шум. Вскоре он перекинулся на других наиболее воинственно настроенных джен-теп. Принц клана жестом приказал им замолчать.

– Извини, аргоси, – ответил он Дюрралу, – но ты быстро увидишь, что ни твои игрушки, ни твои фокусы не помогут против мага моего масштаба.

Принц казался почти благодарным за эту возможность заявить о себе. Я поневоле задумалась: зачем на самом деле Дюррал вступил с ним в перепалку.

– Тогда решено, – сказала Нэва-трис и выступила вперёд. – Я наложу на них оковы разума. – Её взгляд остановился на мне. – Ты можешь счесть это немного… неприятным.

Я увидела, как Дюррал вытаскивает стальную карту из колоды; осознала, что моя собственная рука тянется за плечо, чтобы выхватить из тубуса шпагу; и заметила выражение сожаления, промелькнувшее на лице принца клана, когда он готовился связать нас каким-то заклинанием, готовясь к оковам разума.

Но, прежде чем Дюррал успел бросить карту, прежде чем я вытащила клинок, прежде чем принц произнёс хоть один слог, в бой вступил новый голос.

– Нет! – крикнула Ала-трис.

В ней была такая ярость, что мы все замерли. Девушка вышла вперёд и встала между мной и магами Тайного Общества.

– Мама, это неправильно! – Ала-трис повернулась к толпе. – Все вы – это не то, кто мы есть!

Судя по выражению лица Нэвы-трис, ей хотелось наложить на дочь оковы разума даже больше, чем на меня.

– Дитя… – предупредил принц клана. Его прекрасный справедливый вердикт оказался в опасности. – Твоё благородство делает честь дому Трис больше, чем махинации твоей матери. Однако я принимаю решения, основываясь на том, что лучше для нашего народа. Если девушка расскажет о преступлениях, совершённых против неё – а она имеет на это право, – то может развязать войну, которая приведёт к невообразимому кровопролитию.

Как ни странно, Ала-трис отступила и встала рядом со мной. Ещё более странно: я почувствовала, как она взяла меня за руку. Кто мы теперь? Сёстры?

– Мой повелитель, – сказала юная магичка, балансируя на тонкой грани между почтением и дерзостью, – я побывала в их головах. Видела некоторую часть пути аргоси. Им чужды любые действия, которые могут спровоцировать войну.

Принц клана явно чувствовал себя крайне неуютно.

– Это риск, на который мои люди пойти не могут.

«Интересный выбор слов», – подумала я. Меня отвлекало странное ощущение руки Ала-трис, сжимающей мою, и я почти забыла, что меня вот-вот могут убить или лишить воспоминаний.

«Придерживайся плана», – напомнила я себе.

Я повернула голову, увидев выражение глаз Дюррала и то, как не подходило оно к его улыбке. Я уже поняла, что он собирается вызвать принца на поединок. Предложить ему какую-нибудь дурацкую сделку – что-то вроде «ты нас отпустишь, если я выиграю». И принц будет вынужден принять вызов, чтобы не выглядеть слабаком перед своим кланом.

Хороший план, но он, конечно же, не сработает. Даже если Дюррал каким-то чудом умудрится выиграть, Нэва-трис ни за что позволит выполнить условия договора. Стало быть, придётся всё делать по-моему.

– Я согласна, – сказала я, прежде чем Дюррал успел бросить вызов на поединок.

– Девочка?..

– Это единственный вариант, – сказала я.

Принц клана с трудом скрыл облегчение.

– Девушка приняла решение. Пусть её мудрость направит нас, когда мы покончим с этим мрачным делом. Пусть каждый из нас заглянет внутрь себя и…

– С одним условием, – прибавила я.

Принц клана проглотил оскорбление, хотя явно был не рад, что я прервала его несомненно прекрасную речь.

– Я слушаю, – ответил он, – и выполню твою просьбу, если смогу.

«Было умно с его стороны превратить моё требование в просьбу об одолжении», – подумала я, но решила не заострять на этом внимание. Может, я росла как личность?..

– Пусть чары накладывает не Нэва-трис.

– Ты не будешь диктовать нам условия, медек! – прошипела блондинка.

– Согласен, – сказал принц клана. – Сегодня здесь много магов шёлка, обладающих необходимыми навыками. Я и сам…

– Пусть она сотворит заклинание, – заявила я.

– Кто?

Я кивнула на Ала-трис. Магичка по-прежнему держала меня за руку, хотя теперь я больше напоминала себе мачту корабля, за которую она цеплялась, чтобы не унесло штормом.

– Согласен, – повторил принц прежде, чем Нэва-трис успела возразить. – Насколько я понимаю, Ала-трис продемонстрировала необходимые способности.

Он обратил взгляд к Нэва-трис и Тайному Обществу.

– Безусловно, надо отдать должное и мастерству её учителей.

Нэва-трис, со своей стороны, явно была настроена оптимистично.

– Тогда мы должны участвовать в наложении заклинания. Следует убедиться, что решётки вокруг воспоминаний медека и аргоси расставлены должным образом.

Казалось, принц клана готов возразить. В конце концов я решила, что он довольно-таки порядочный человек.

– Ладно, – сказала я.

Затем обратилась к толпе зевак, довольных тем, что они были пассивными участниками этих событий – как и многих других злодеяний, совершаемых от их имени.

– Я хочу, чтобы все вы тоже присоединились. Хочу, чтобы с этого дня вы несли на себе тяжесть моих воспоминаний. Помнили историю моей жизни и знали, что Тайное Общество сделало со мной от имени всех джен-теп.

Послышались жалобы и ропот, но в конце концов ни один человек не осмелился выказать слабость перед другими.

– Подходящее наказание, – признал принц клана.

– Девочка?.. – сказал Дюррал.

– Да, маэтри?

– Ты уверена в своём выборе? На случай, если ты не поняла: они заключат в оковы и мой разум.

Я пожала плечами.

– С тех пор как мы встретились, ты твердишь мне, что всегда надо следовать путём Воды. Кроме того, это всего лишь несколько паршивых воспоминаний, верно?

Он открыл рот, чтобы возразить, но замер, увидев мою улыбку. Возможно, потому что узнал её по картинке, когда-то нарисованной им самим. Рассерженная девушка, которая однажды, может быть – если найдёт в себе мужество, отвагу, сострадание и хитрость, чтобы оставить прошлое позади, – станет аргоси.

Дюррал Бурый был самым сметливым картёжником, которого мне доводилось встречать. Но я гораздо лучше умела жульничать.

### Глава 46. Ритуал

– Я постараюсь быть осторожной, – сказала Ала-трис, обернувшись ко мне.

Мы с ней стояли в центре Оазиса, возле бассейна с невысоким каменным бортиком. В нём взымались и опадали волны какой-то субстанции, которую нельзя было назвать жидкостью, но и ничем иным она быть не могла; казалось, она только и ждёт, когда её призовут, чтобы нарушить естественные законы мироздания.

Ала-трис сказала, что заклинание проще всего наложить рядом с источником сырой магии джен-теп. Её мать согласилась. Чем больше силы, тем прочнее оковы разума. Меня это вполне устраивало.

– Будешь просматривать мои воспоминания одно за другим? – спросила я.

Ала-трис покачала головой.

– Воспоминания на самом деле не состоят из отдельных картинок или моментов. Они больше похожи… на реку, которую мы должны запрудить в определённый момент времени и отвести воду в другое русло. Твой разум будет сам создавать воспоминания, чтобы заполнить пробелы, снова и снова рассказывать новые истории, пока не поверит в них.

– Ладно. Но ты же понимаешь, что это звучит как полная белиберда?

Она застенчиво улыбнулась.

– Прости, я не очень хорошо объясняю.

– Ты прекрасно всё объясняешь, – ответила я.

– Поскольку я была в твоём сознании раньше, даже дольше, чем другие, – продолжала она, – я постараюсь как можно быстрее найти подходящее место, чтобы стереть воспоминания. Тебе не придётся долго страдать, обещаю.

Дюррал встал рядом со мной.

– Я буду поблизости, девочка. На каждом этапе пути.

Я взглянула на Дюррала Бурого – моего учителя, моего друга, и увидела слёзы в его глазах. Если в мире есть душа, которая может не любить этого человека, то её не стоит спасать.

– Думаю, в этом путешествии со мной будут почти все, – сказала я, кивнув на оазис. Там стояла толпа людей, которых предстояло связать заклятием вместе с нами.

– Видимо, да.

Я взяла Дюррала за руку и сжала её.

– Но я рада, что ты со мной, – сказала я.

Затем, для разнообразия и потому что – эй! – скорее всего, я ничего этого не вспомню, я прибавила:

– Папочка.

– Чертовски верно, – сказал он, как будто это было самой естественной вещью в мире.

– Ну хватит, – встряла Нэва-трис. – Время идёт. Промедление не изменит твою судьбу, медек.

Ала-трис бросила на мать взгляд, говоривший, что после этого их дом не станет счастливее. Потом она обернулась ко мне и спросила более мягко:

– Вы готовы?

– Секундочку, – ответила я. – Эта штука постоянно чешется.

Я сунула палец за ворот и быстро почесала один из сигилов с левой стороны шеи. Потом глянула в глаза Ала-трис. Будем надеяться, что я не ошибаюсь.

Молодая магичка на мгновение смутилась, а затем почти незаметно кивнула.

– Давай начинать, – сказал я.

И тут же – словно это были слова заклинания – мир исчез.

### Глава 47. Пещера

…А теперь будь хорошей девочкой.

Мы притаились в пещере возле городка, где отряд молодых магов убивал остатки моего клана. Это было настолько реально, что пришлось удерживать себя от бессмысленной попытки побежать туда и дать отпор. Конечно, это было бы сложно – ведь мне всего одиннадцать лет и у меня даже нет имени.

– У нас мало времени, – сказала старуха, которая пару минут назад затащила меня сюда. Она произнесла это молодым голосом семнадцатилетней девушки джен-теп. – Я скрыла своё присутствие внутри сигила, который использовал Тёмный Сокол, чтобы следить за тобой. Но другие ждут, когда я начну разрушать твои воспоминания.

– Зачем начинать отсюда? – спросила я. – Я ведь запомню, что джен-теп уничтожили мой клан.

– Мы должны начать здесь, иначе ты не поймёшь, как и почему клан исчез из твоей жизни.

Ярость, вспыхнувшая в глазах старухи, прорезала темноту пещеры.

– Кроме того, я не обещала стереть из твоей памяти все преступления джен-теп!

– Кстати об этом… – начала я.

– Ты хочешь, чтобы я наложила фальшивое заклинание, – сказала Ала-трис. – Но я не могу. Моя мать и другие узнают…

– О, я вовсе не жду, что ты подделаешь заклинание. Я хочу, чтобы ты применила его дважды.

– Дважды?

Я кивнула.

– Сперва ты вытащишь мои воспоминания и вложишь их в головы всем, кто находится с нами в Оазисе. Так?

– Да, мы же договорились. Обещаю: джен-теп запомнят твою историю, даже если…

– Это не особенно важно. Я хочу, чтобы ты вернула в меня их воспоминания о моей жизни, после того как наложишь первое заклинание.

– Это необычный способ использования магии.

– Но он может сработать?

Ала-трис задумалась. Тем временем я сидела, слушая крики последнего члена моего клана и треск огненных заклинаний снаружи пещеры.

– В некотором роде, – сказала наконец Ала-трис. – Но твои воспоминания не вернутся. Это будут словно бы отражения… отголоски твоего жизненного опыта. Словно витраж из тысяч кусочков, составленный из описаний двухсот разных людей, которые когда-то его видели. Воспоминания будут отрывистыми и запутанными. Я опасаюсь за твой рассудок.

Я усмехнулась. Отчасти потому, что мне нужно было заставить магичку следовать моему плану, а отчасти – пытаясь убедить себя, что мне не страшно.

– Я всю жизнь была сумасшедшей и давно к этому привыкла.

– Есть ещё одно затруднение, – сказала Ала-трис. – Я нарушу приказ принца клана. Знаю, я поклялась следовать путём Воды вместе с тобой и аргоси, но также я предупреждала вас обоих, что не могу предать свой народ.

– О, не думаю, что это будет проблемой, – ответила я. Потом заглянула в темноту пещеры. – Можете выходить.

Из мрака выступили две фигуры. Иностранцы. Крупный мужчина с грубоватым лицом и женщина с яркими озорными глазами.

– Как ты узнала, что я буду здесь? – спросил сэр Джервас. Ну, на самом деле – принц клана Оатаса Джен-Дал.

Всё, что я могла сделать, – не заплакать при виде сэра Джерваса и сэра Розариты, которые снова пришли спасти меня от смерти и отчаяния, даже если на этот раз они были не совсем собой.

– Мне всегда было интересно, каково это, – сказал Дюррал, созерцая свои тонкие пальцы. Точнее – пальцы леди Розариты.

Я ответила принцу клана:

– Ала-трис предлагала отпустить нас с Дюрралом. Она считала, что мы не развяжем войну, не станем рассказывать, что со мной сделали, и не дадим вашим врагам повод вторгнуться на земли джен-теп. Вы тогда сказали: «Это риск, на который мои люди пойти не могут».

– И?

Приятно было снова увидеть кривоватую улыбку сэра Джерваса.

– Вы могли бы вместо этого сказать «я». Вы ведь принц клана и не хотите выказывать слабость перед Нэва-трис и прочими.

Он обернулся к Дюрралу. Тот любовался собой в теле сэра Розариты, что показалось мне совершенно неуместным.

– Ты хорошо её обучил, аргоси.

– А сейчас она учит меня, – ответил Дюррал. – Ладно, девочка, – сказал он мне. – Как это работает?

Я снова повернулась к Ала-трис.

– Как только закончишь вытягивать воспоминания из меня и Дюррала, направь те «отражения», о которых ты говорила, обратно в нас.

Я взглянула на Дюррала.

– Прости. Боюсь, что после этого ты станешь еще более сумасшедшим, чем обычно.

Он усмехнулся.

– Девочка, я аргоси. Наши мозги и так уже порядком запутаны. Со мной всё будет в порядке, поверь.

– Нужно как-то отвлечь магов, – сказала Ала-трис. Она явно сомневалась в моём гениальном плане. – Если хоть один человек заметит, что я творю вторые оковы разума, он закроется и поймёт, что я пыталась сделать.

Я улыбнулась девушке.

– О, я их отвлеку.

Она долго смотрела на меня глазами юной девушки, ставшими такими же старыми, как у женщины, в теле которой она появилась.

– Если это сработает… если я вытащу вашу память из джен-теп и верну её вам, то сама ничего не вспомню. Никто из нас не вспомнит… – Она посмотрела на принца клана. – За исключением вас, мой повелитель. Вы ведь не попадёте под действие чар. Возникнет большая путаница.

Принц клана, похоже, совершенно не возражал против такого развития событий.

– Это меня вполне устроит.

Ала-трис протянула сморщенную старушечью руку и снова взяла мою. Она в самом деле была сентиментальной барышней.

– Пусть мы встретимся снова, Фериус Перфекс. И даже если я ничего не вспомню, пусть мои и твои предки позволят нам вместе пройти путём Воды.

Не зная, что ещё делать, я обняла эту странную девушку джен-теп, которая явно желала притвориться, что мы с ней не смертельные враги. На самом деле всё получилось не так уж плохо. Когда мы выпустили друг друга, Ала-трис глубоко вздохнула и сказала:

– Я начну творить заклинание. Тебе покажется, будто ты погрузилась на дно озера, слишком глубокого, чтобы выплыть на поверхность. Сосчитай до семи, и воспоминания вырвутся из тебя, как воздух из лёгких. Покажется, что ты… тонешь. И если попытаешься не отдавать воспоминания, станет только хуже.

– Нет проблем, – небрежно ответила я. – Можно сказать, что я смирилась со своим прошлым.

– Да будет так.

Я услышала тихий шёпот Ала-трис и увидела, как между нами возникает слабое мерцание пурпурного и серебряного света. А потом…

Потом выяснилось, что она не шутила: это и впрямь было похоже на утопление.

### Глава 48. Заклинание

Семь.

Мой клан. Моё детство. Старуха в пещере и её последний бессмысленный добрый поступок.

Шесть.

Сэр Джервас и сэр Розарита. Маленький кусочек жизни, которая у меня могла быть, – школа, дни рождения и красивый дом.

Пять.

Мет-астис. Сокол. Деревянный стол и дюжина разных смертей, вытатуированных на моей шее.

Четыре.

Арисса. Чёрный галеон. Ежедневные опасности и победы вора. Взгляд «может-быть-когда-нибудь». Им обмениваются с девушкой, у которой нет друзей, но возможно… только возможно…

Три.

Дюррал. Пёс. Конь. Обучение карточным играм. Что творит эта белкокошка?

Два.

Уроки аргоси. Семь талантов. Четыре пути. Одна тропа. Но который путь мой?

Не важно. Вы всё равно отнимете это у меня, не так ли?

Все вы, прекрасные джен-теп, одетые в элегантные мантии и иллюзии славного прошлого, которого никогда не было. Но с помощью магии вы способны заставить людей поверить во что угодно. И вам очень хочется думать, что вы можете заставить меня исчезнуть. Ну, вперёд. Попробуйте-ка это сделать. Попробуйте! Вы хотите забрать мои воспоминания?..

Один.

«Не сопротивляйся», – предупреждала Ала-трис.

Сопротивляться? Я поступлю наоборот.

Всеми фибрами души, каждой частичкой своего существа я хочу взять истории своей жизни – хорошие, плохие и все те, которые не подходят под столь грубые банальные определения – и швырнуть их толпе в оазисе. Я кидаю их туда так же уверенно, как огненное заклятие. Моё заклинание включает все слова, которые я когда-либо произносила. Я рисую тысячи картинок на одной карте и бросаю её в воздух с такой силой, что она рассекает всё на своём пути.

Я слышу, как ахает Ала-трис, и беспокоюсь, что причинила ей боль – это весьма забавно, учитывая все обстоятельства. Но она сильная, решительная и её направляет то, что, пожалуй, мне хотелось бы узнать получше. То, за что мы обе могли бы держаться, если б я только протянула руку и…

Пустота.

Я ничто. Я одиннадцатилетняя девочка, которая осталась одна в пещере и гадает, что случилось с её народом. Но затем я опускаю взгляд, вижу пруд и лицо в воде. Оно отнюдь не детское, верно? Это почти взрослая девушка. Ей лет пятнадцать-шестнадцать? Как такое возможно?.. Тут же придумываются объяснения. Я, наверное, вышла из пещеры через несколько дней, когда опасность миновала. Да, это логично. Потом… потом я пошла в ближайшую деревню. Именно так и делают медеки, верно же? Мы ходим с места на место, предлагая то, что можем, наш скудный труд, и просим людей о щедрости.

Да. Точно. Я начала искать другой клан медеков, который принял бы меня, но это было непросто: нас осталось слишком мало. Итак, я бродила по миру в одиночестве. Всегда в одино…

– Фериус, я накладываю второе заклинание!

У меня даже нет времени посмотреть вверх, прежде чем мир перевернётся с ног на голову и море, в которое я погрузилась, внезапно обрушится на меня – будто небо в единый миг раскололось на куски.

Нет… Я плачу, не в силах вынести всё это. Это уж слишком. Никто не сумел бы удержать в голове столько воспоминаний, все эти жизни! Они не могут поместиться в одной тощей девчонке. Они ускользают из моих пальцев! Я готова сдаться, но тут вспоминаю одну вещь – одну крошечную деталь, которая по непонятной причине всегда была для меня самой важной.

Фериус Перфекс. Меня зовут Фериус Перфекс. Я выбрала это имя. То есть не исключено, что на самом деле я украла его у пса, но теперь оно моё. Я его заслужила. В этом имени есть всё обо мне – каждый глупый шаг и необдуманный выбор, которые в итоге привели меня сюда. Все провалы и невообразимые удачи, заслуженные и не очень, которые выпали мне в жизни. Я прошла путями рыцаря, вора, игрока, странника, исследователя и, может быть – только может быть! – даже сумею сделать шаг или два по пути аргоси.

Фериус Перфекс. Забавное имя, если подумать. На самом деле даже не женское. Но оно моё, я и произношу его вслух просто чтобы услышать звук.

Фериус Перфекс.

Хм… звучит странно.

– Фериус Перфекс!

А теперь ещё более странно. Это не мой голос.

– Девочка, ты так и будешь стоять тут весь день?

Я открываю глаза. Оазиса больше нет. Высокие мраморные колонны, каменный бассейн с серебристой водой, принц клана, Ала-трис… Всё исчезло. Я в пустыне. Подо мной песок, голубой из-за осколков азурита – минерала, который дал название этому региону.

Я оборачиваюсь, но города джен-теп не видно.

– Чёрт побери! – ругаюсь я.

Либо Ала-трис не смогла правильно наложить второе заклинание, либо кто-то из Тайного Общества вмешался и снова сунул нас в клетку разума. Хотя… если заклинание испорчено, почему я не забыла имя Ала-трис? И своё? Как мне удалось вспомнить… всё?

Руки Дюррала скрещены на груди. Он раздражённо смотрит на меня.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Три дня я терплю это, девочка. Три дня мы идём по проклятой пустыне, и ты впадаешь в транс каждый раз, когда мы останавливаемся на ночлег. В итоге я один разбиваю лагерь, делаю всю работу, а ты просто стоишь и бормочешь своё имя. Потом ты просыпаешься, и разговор повторяется – снова и снова.

– Где мы? – спрашиваю я. – Куда мы идём?

Он закатывает глаза и тяжело вздыхает. Впрочем, этот вздох слишком наигранный, чтобы я по-настоящему встревожилась. Дюррал ворчливо рассказывает, как Ала-трис наложила второе заклинание и как мы вышли из него в оазисе, но принц клана использовал магию песка, чтобы вовремя заморозить всех остальных, и мы убрались, не поднимая шума. После этого принц сказал Дюрралу, что был бы очень признателен, если б аргоси хоть некоторое время не вмешивались в дела джен-теп. Потом он попрощался с нами, и мы отправились в путь.

– Он предупредил меня, что сперва ты будешь немного сбита с толку, – сказал Дюррал, подталкивая меня. Мы двинулись дальше, в глубь пустыни. – Не понимаю, почему у меня зверски болит голова, а ты просто выпадаешь из реальности на несколько часов, и мне остаётся только слушать, как ты снова и снова повторяешь «Фериус Перфекс», словно это какое-то чёртово магическое заклинание.

Я смотрю на небо. Ещё рано. Утреннее солнце манит всевозможными обещаниями, которые, вероятно, не выполнит. Потом я смотрю на полосу голубой пустыни перед нами.

– Куда мы идём?

– У нас есть миссия, девочка.

– Миссия?

Я останавливаюсь и хватаю его за руку.

– Дюррал! Мы отбились от воскового человека! Мы бродили по воображаемому миру, который оказался тюрьмой! Едва вырвавшись, мы столкнулись с двумя сотнями магов джен-теп и заставили наши мозги взломать не одно, а целых два заклинания шёлка! Тебе не кажется, что мы заслуживаем отдых в каком-нибудь тихом городке?

– После миссии, – говорит он и шагает дальше в пустыню.

– Что за миссия? – кричу я ему вслед.

Дюррал указывает на землю. Лишь теперь я вижу едва заметные следы, по которым он, видимо, шёл всё это время.

– Надо найти моих чёртовых пса и коня, – говорит он. – Ты не поверишь, в какие неприятности может ввязаться эта парочка, если за ними не уследить.

## Эпилог. Путь Воды

В конце концов мы нашли Толво и Квадлопо возле городка под названием Сеттлерс-Энд, где они попали в ещё бо́льшую передрягу, чем предполагал Дюррал. Каким-то образом, выходящим за рамки понимания, они снова связались с той белкокошкой, и она привела их в загородный дворец одного богатого аристократа, где они втроём едва не…

Знаете что? Это совсем другая история. Скажу только, что в тот момент, когда мы их спасли, Толво и Квадлопо уже направлялись к плахе, а белкокошка слиняла с большой кучей драгоценных камней. Где-то тут есть мораль.

Как насчёт меня? Ну, здесь всё немного сложнее. Дюррал отвёл меня на юг, в пыльный городок на границе между Даромом и Гитабрией, и там познакомил со своей женой Энной – выразившись со свойственными ему дипломатией и тактом:

– Прости, милая, я задержался. Это Фериус. Подумай: может, мы захотим её удочерить?

Энна выглядела совсем не так, как описывал Дюррал в своих историях, но всё-таки была очень красива. Она окинула меня цепким взглядом. Арта пресис Дюррала казалась всего лишь бледной тенью её таланта.

– Я думала, Фериусом зовут твоего пса, – наконец сказала Энна.

Дюррал пожал плечами и ушёл в сарай, чтобы расседлать Квадлопо, оставив меня наедине с этой странной и пугающей женщиной. Мы не обменялись и двумя словами, когда она спросила:

– Ты уверена, что хочешь остаться с нами, дитя? Знаешь, как говорят? Один аргоси – беда, два – веское доказательство, что приближается конец света.

Я оглядела прихожую их небольшого двухэтажного дома. О нём особо нечего сказать, да и не похоже было, чтобы кто-то проводил здесь много времени. После особняка сэра Джерваса и сэра Розариты… да чёрт возьми, даже после промозглого полуразрушенного величия Чёрного галеона, это место не казалось чем-то особенным. Не знаю почему я так занервничала, почему так сильно испугалась при мысли, что она не позволит мне тут остаться. Зачем ей это?

Дрожа всем телом, я ответила:

– Пожалуйста, мэм… если вы разрешите мне здесь жить, обещаю, что… что я буду хорошей девочкой.

Энна проницательно взглянула на меня, а потом – как будто один этот взгляд открыл ей сотню секретов – протянула руку и взяла меня за щёку.

– Нет, – сказала она.

Я почувствовала, как рушатся все надежды. Разумеется, она не хочет, чтобы я здесь жила. Дурацкий Дюррал появляется после нескольких месяцев отсутствия, притаскивает в дом Энны полуголодную дикарку и предлагает её удочерить. Как ещё ей реагировать?

– Простите, – сказала я. – Вы правы.

Она взяла меня за обе руки и поцеловала каждую. Уголки её рта приподнялись – один чуть выше другого, и я поняла, откуда Дюррал спёр свою фирменную ухмылку. А потом Энна заключила меня в объятия, и те её прикосновения я помню по сей день.

– В этом доме не нужны хорошие девочки, – сказала она.

Да, ты действительно можешь влюбиться мгновенно.

Так или иначе, за прошедшие шесть месяцев я не оправилась до конца. Я до сих пор путаюсь в событиях. Я всё забываю. Я часто смотрю на себя в зеркало. Может, вам это кажется смешным, но иначе я не могу вспомнить, как выгляжу. Иногда я открываю глаза среди ночи и вижу, что Дюррал и Энна стоят возле моей кровати в ночных сорочках – значит, я опять кричала во сне.

Порой я слышу голоса. Мет-астис говорит, что эксперимент продолжается. Арисса предупреждает, что я должна уйти… Дюррал настаивает, что я сама решаю, позволять ли этим призракам беспокоить меня. Энна напоминает, что Дюррал, каким бы мудрым он ни был на пути аргоси, временами так же слеп, как любой другой мужчина.

А чаще всего я слышу твой голос. Знаки, которые ты начертил на моей шее, по-прежнему там, но они мало-помалу тускнеют с каждым днём. Принц клана объяснил Дюрралу, что большая часть заключённой в сигилах магии износилась или испортилась. Осталось последнее заклинание – то, которое позволяет тебе видеть моими глазами и наполнять мне голову своими мыслями. Кажется, принц клана предлагал уничтожить его, но даже в трансе я отказалась. Думаю, оно само скоро развалится, а у нас с тобой осталось последнее дело, прежде чем мы распрощаемся.

На всех членов Тайного Общества наложили оковы разума, чтобы они позабыли свои эксперименты и их результаты. Принц клана заверил Дюррала, что сделал то же самое с тобой и парочкой других магов, которых не было в Оазисе в тот день. Он сказал, что никто из вас не вспомнит ни моё имя, ни то, что вы со мной сделали.

Здорово, да? Однажды, Сокол, я могу подойти прямо к твоему дому. Может быть, тебе станет интересно, зачем аргоси стучит в твою дверь. Из любопытства ты пригласишь меня, даже не зная, что мы встречались раньше…

Сейчас, когда я думаю об этом, я словно бы надеюсь, что всегда буду в твоей голове – хоть чуть-чуть. Если верить Дюрралу, каждому из нас нужен памятный подарок, чтобы не забыть о тьме в собственном сердце. Это компас, указывающий нам дорогу, по которой больше не нужно идти. Вот чем ты теперь будешь для меня. Ради этого и только ради этого, Тёмный Сокол – или как там тебя зовут по-настоящему? – я предлагаю тебе путь Воды. Если однажды наши тропы снова пересекутся, пусть между нами будет мир. Потому что в ином случае… Ну, я всегда тяготела к пути Грома.

В общем, ты и сам знаешь, как говорится:

…А теперь будь хорошим мальчиком.


## Благодарности

Вышло так, что 29 января 2020 года я позвонил своему редактору из Hot Key Books – Фелисити Александер – и сказал ей, что нам придётся отложить публикацию «Пути аргоси».

Я начал книгу давным-давно. Фактически я написал вступительную главу вскоре после завершения «Механической птицы», третьей части серии «Творец заклинаний». Эта книга должна была рассказать историю одного из моих любимых персонажей, Фериус Перфекс. Я думал, что написать её будет просто. Никаких напрягов. Раз плюнуть.

– Я не могу это написать, – сказал я Флисс по нашему неустойчивому трансатлантическому скайпу. – Не могу найти душу книги. Мне нужно больше времени. Давай перенесём дату публикации на 2022 год.

– И думать забудь, слюнтяй, – проворчала Флисс. Её привычка выкуривать по шесть пачек сигарет в день превращала каждое слово в град осиных укусов. – У нас есть способы заставить ленивых авторов работать. Такие способы, что нежные лилии вроде тебя сворачиваются в клубок и умоляют о смерти.

Ладно, возможно, это звучит как речь рассерженной белкокошки, а не деликатного литературного редактора из Лондона. Может быть – только может быть! – на самом деле она сказала: «Для нас самое важное поддержать вас как автора и помочь сделать всё как можно лучше, поэтому если вам требуется больше времени, мы это устроим».

Да, скорее всего, ответ был примерно таким. Хотя моя версия звучит лучше.

В любом случае, на этом всё должно было закончиться. Впервые за свою относительно короткую литературную карьеру я просто-напросто испортил книгу. Однако через несколько недель Флисс познакомила меня со своим коллегой по Hot Key, Морисом Лайоном. Он должен был взять книгу на себя, пока Флисс будет валять дурака, смотреть телевизор и всё в таком роде… или она ждала ребёнка? Точно не помню. Но наверняка это была какая-то ерунда.

В общем, мы втроём обсудили, что работало в первых главах и чего там не хватает, и идеи, которые пришли мне в голову после этого разговора, перевернули всё. Три месяца спустя я предоставил черновик «Пути аргоси» – в срок.

И да, я нашёл душу книги.

Смысл этой истории не в том, чтобы разоблачить мою неуверенность как писателя (хотя у меня её много), и не в том, чтобы показать, насколько важна редакторская интуиция, помогающая автору создать книгу (хотя так часто бывает). На самом деле это ещё одно напоминание – в длинном списке напоминаний – о том, что книги, которые я пишу (и которые, надеюсь, вам нравятся), – результат тяжёлой работы очень и очень многих людей, страстной преданности своему делу и творчеству. Или, как мог бы выразиться Дюррал Бурый: «На длинных дорогах ты встретишь множество людей, дитя. Каждому из них есть чему тебя научить, если ты умеешь слушать».

БАНДА ЧЁРНОГО ГАЛЕОНА

> Сколько людей нужно, чтобы превратить оконченную рукопись в великолепную книгу, которую вы сейчас держите в руках? Целая банда.

Главари

Марк Смит – бывший генеральный директор Bonnier Zaffre. Я до сих пор должен тебе прогулку на личном самолёте.

Джейн Харрис – бывший директор Hot Key Books. Поскольку Марк ушёл, прогулку на самолёте я должен тебе… Погоди, ты тоже уходишь?

Хизер Адамс и Майк Брайан – бесподобные литературные агенты, которые никогда не бросят своего… Вот дерьмо! Они тоже ушли, чтобы начать успешную писательскую карьеру. Чёрт побери!

Кристина де Кастелл. Ага! Я благоразумно женился на ней, и теперь она никуда от меня не… Постойте-ка, а что в этом конверте подозрительно официального вида?


Решальщики

Фелисити Александер – литературный редактор

Морис Лайон – литературный редактор (страховка молодой мамы)

Талия Бейкер – редактор

Мелисса Хайдер – корректор


Мастера маскировки

Ник Стерн – художественный редактор

Доминика Клементс – дизайн-менеджер

Гэвин Риз – иллюстратор обложки

Салли Тейлор – художник-оформитель

Фархад Эджаз – автор карты мира

Энни Арнолд – ассистент


Силовики

Эмма Кидд – технический директор

Элоиза Анджелин – ассистент директора

Марина Ставрополу – аудиоредактор

Лаура Макела – менеджер по работе со звуком

Программа Palimpsest – стильная вёрстка

Типография Clays – дружественная печать


Подрывники

Эми Лламбиа – старший менеджер по маркетингу

Эмма Квик – руководитель службы маркетинга

Изабель Тейлор – ассистент по маркетингу

Молли Холт – сотрудник пресс-службы


Взломщики

Отдел продаж: Кейт Мэннинг, Элис Бёрнс, Стейси Гамильтон, Кирстен Грант, Мэдди Хэнсон, Аманда Персиваль, Джерл Ботсван, Кэрри-Энн Питт.

Торговые агенты: Алан Сколлан, Джефф Джемисон, Дженни Харвуд, Робин Хак

Цифровой маркетинг: Винсент Келлер и Софи Гамильтон


Водители

Рут Логан – директор по авторским правам

Илария Тараскони – менеджер по авторским правам

Эми Смит – ассистент

Марк Симонссон – агент по кино и телевидению


Дозорные

Лорен Кэмпбелл – внештатный редактор и бесподобный ассистент писателя

Ким Таф, Уил Арнд, Брэд Денерт, Питер Дербишир и Джим Халл – вроде как уличные хулиганы, которых вы нанимаете для избиения врагов, только вместо этого они избили меня. Как выяснилось, я это заслужил.

Назия Хатум – эксперт по белкокошкам

Никки, Мун и Лиз – добытчики пиццы

Эрик Торин – вдохновитель автора

Двенадцатилетний Николас Ханнигтон, который заметил опечатку в «Чёрной тени» и попросил своего папу сказать мне об этом. Спасибо, Николас!

АРГОСИ

Моя вечная благодарность всем продавцам книг, библиотекарям, книжным блогерам и читателям, с которыми мы вели чудесную переписку несколько последних лет. У серии «Творец заклинаний» не было бы ни единого шанса, если б вы не рассказывали окружающим об этом мире магов джен-теп, странников аргоси, отверженных метких магов и – что наиболее важно, конечно же – вороватых белкокотов.

Я всегда рад обратной связи, и меня можно найти по адресу: www.decastell.com/contact

> Себастьян де Кастелл,

> октябрь 2020, Ванкувер, Канада

PS: Знаете, что за коварная белкокошка втянула Квадлопо (коня) и Толво (пса, которого сперва звали Фериус) в дерзкое ограбление, едва не стоившее им жизни? Её звали Читра. Если вы прочитаете книгу «Творец заклинаний», то заметите, что тяга к воровству – семейная черта.

## Падение аргоси

> Переверни страницу и начни читать дальше о приключениях Фериус

### Мальчик на песке

Ребёнок бежал босиком по пустыне. Порезы на ступнях окрашивали песок в ярко-алый цвет, но, судя по выражению глаз мальчишки, это была наименьшая из его проблем. Тогда я этого не знала, но он бежал от своего отца, который любил сына более всего на свете, а теперь хотел убить. То же самое можно сказать и о моём отце, но я пока не готова рассказать эту историю.

Сперва мальчик был всего лишь облачком пыли и белокурых волос, маячивших вдалеке. В тот день солнце палило нещадно, напоминая всем живым, кто здесь главный и что пустыни даже в лучшие времена считались проклятым местом. Но у меня был конь, а это всё меняет.

– Думаешь, впереди неприятности? – спросила я Квадлопо, похлопав его по шее.

Конь никак не дал понять, что задумался над этим вопросом – он просто махал хвостом, отгоняя мух. За пять дней, прошедших с тех пор, как мы сбежали в пограничные земли, Квадлопо так и не высказал своего мнения ни по какому поводу. Разве только он полагал, что мне вообще не следовало его красть. В конце концов, никто не желал ему смерти.

Грязные руки и ноги замелькали с невероятной быстротой, когда мальчик ринулся вверх по дюне. Потом он потерял равновесие и скатился по противоположному склону. На вид я бы дала ему не больше семи. Не тот возраст, чтобы бегать по пустыне в одиночку. Грязная синяя туника была разорвана в клочья, а на лице и руках горели злые красные пятна – пацан провёл много времени на солнце без всякой защиты. Вдобавок он хромал, но продолжал идти, а значит, то, что его преследовало, было хуже боли.

Смелый мальчик.

Оказавшись ярдах в тридцати, он остановился и уставился на меня, будто пытаясь понять, не мираж ли я. Уж не знаю, к какому выводу он пришел, но думаю, мальчишка бежал долго, потому что что ноги у него подкосились и он рухнул на четвереньки. И тут я увидела, как сквозь знойное марево к нам приближаются ещё две фигуры. Высокий мужчина и приземистая женщина. Их неестественные шаркающие шаги заставили меня задуматься: не слишком ли это громкие наименования для того, что преследовало мальчика?

Впервые с тех пор, как мы столкнулись с неприятностью, Квадлопо забеспокоился. Он выдохнул из ноздрей горячий воздух и принялся рыть копытами песок, пытаясь отвернуться от изломанных фигур, неуклюже идущих к ребёнку. Мальчик теперь лежал ничком на песке, ожидая смерти.

Большинство людей в этих краях, если они заблудятся в пустыне и у них не останется ни воды, ни желания жить, предпочитают встретить смерть, лёжа на спине. Тогда последнее, что они увидят, будет голубое небо над головой. Меж тем мальчик явно стремился отвернуться от своих преследователей.

Теперь, разглядев их как следует, я не могла его винить.

Сумасшествие, как я узнала за свои жалкие семнадцать лет, может иметь самые разные формы, размеры и конфигурации. Я видывала, как совершенно здоровых людей объявляли помешанными, потому что они были уродливы и чудаковаты. Я встречала элегантных, неглупых и состоятельных господ, которые скрывали дьявольское безумие за милыми речами и дружелюбными улыбками. Если подумать: когда я увидела себя в зеркале, я тоже казалась нормальной… так что лучше не судить о таких вещах без веских доказательств.

Два незнакомца пошатываясь шли по пустыне ко мне. Они были нагими, как в день своего появления на свет, но их кожу покрывала засохшая кровь, грязь и ещё более гадкие вещи, которые мне не хотелось представлять. Выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит; рты были раззявлены, но из них вырывалось только змеиное шипение. Что ж, если вы видите такое, требуется совсем иное благоразумие.

Я закинула руку за плечо и открыла сумку-тубус, где пряталась моя шпага. Пять дней назад я поклялась больше никогда не обнажать её, покуда жива. Это одна из причин, заставившая меня бежать в Семь Песков – я собиралась разбить клинок на семь частей и похоронить так далеко друг от друга, чтобы даже лучший следопыт в мире не сумел их воссоединить.

Горячий пустынный ветер изменил направление. Окровавленные люди принюхались, как пара охотничьих собак. Они склонили головы набок, словно впервые учуяли запах лисицы и понятия не имели, что с ней делать. Повинуясь непонятному инстинкту, они перестали преследовать мальчика и направились ко мне. Сперва люди двигались неуклюже, будто марионетки, запутавшиеся в верёвочках, и я ждала, что они вот-вот навернутся. Но с каждым шагом их босые, покрытые волдырями ноги переступали всё увереннее. Они бежали быстрее и быстрее, и по мере приближения их шипение превращалось в жуткий шёпот, объявший меня как пыльная буря.

Я вытащила шпагу из тубуса и соскользнула со спины коня. Знаю: я дала слово больше не совершать насилие – поклялась, когда кровь приёмной матери ещё не засохла на моих руках. Теперь я нарушу эту клятву.

Шёпот перешёл в вой, а вой превратился в визг. Бедный храбрый Квадлопо ускакал прочь, и я осталась один на один с судьбой, которую навлекли на меня неудачи и злые дела.

Два диких безумных существа, идущих сюда, наверное были когда-то людьми со своими надеждами и мечтами. Теперь их пальцы скрючились, как когти. Они скалили зубы, которые, должно быть, так долго и сильно клацали друг о друга, что превратились в сломанные клыки. Где-то глубоко в их глотках за бешеными криками скрывались слова, которые я не могла и не хотела понимать. Слова, доказывающие, что в безумии есть своя поэзия…

Я покрепче сжала рукоять шпаги и медленно вдохнула, готовясь к схватке и гадая, станут ли эти жуткие звуки элегией, которую я унесу с собой в могилу.

Меня зовут Фериус Перфекс. Мне семнадцать лет. В тот день я впервые услышала Алый Крик.