# Воин Доброй Удачи

Р. Скотт Бэккер

Долгожданный второй роман из цикла «Аспект-император»! Анасуримбор Келлхус, первый истинный аспект-император за тысячу лет, вместе с Великой Ордалией продолжает свой путь, ведущий на Древний Север, когда Эсменет оказывается втянута в войну не только против Богов, но и против своей семьи. Между тем Акхеймион направляется к загадочным руинам Сауглиша, где ему откроется истина, которую он едва ли сумеет принять. Удачи, ассасин и мессия. Он должен исполнить свою миссию. Миссию – древнюю как сам мир. Впервые на русском языке!

> R. Scott Bakker

> The White-Luck Warrior

> Copyright © 2011 R. Scott Bakker

> © Макух Д., перевод на русский язык, 2015

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2015

> Небо, солнце, вся природа представляют собой труп. Природа отдана во власть духовного и даже духовной субъективности; так, например, течение природы повсюду прерывается чудесами.

> Гегель, Лекции по истории философии. Книга 3. (Перевод В. Столпнера)


## Что было вначале…

Войны являются неотъемлемой частью круговорота истории. Они – апогей конфликтов разнородных сил. На протяжении столетий войны служат границей между приливом и отливом чьего-то господства, между закатом одних и возвышением других. Но есть одна война, которую Человек ведет так давно, что самые языки, на которых писалась ее летопись, давно забыты. Война, по сравнению с которой битвы, в которых исчезали народы и целые царства, не более чем рябь на воде.

У этой войны нет имени, ибо людям не дано определить то, что выходит за рамки краткого мига человеческого понимания. Она началась, когда люди только-только вышли из состояния дикости, задолго до появления у них письменности и бронзовых орудий.

Огромный золотой Ковчег вынырнул из бездны, опалив горизонт, разметав фонтаном горы вокруг места своей стремительной посадки, и чудовищные Инхорои поползли из него – ужасная раса, решившая навсегда скрыть этот Мир от Небес, чтобы сохранить свои мерзостные души.

В те древние времена на земле царили Нелюди, раса долгоживущих существ, превосходивших человека не только красотой и разумом, но и силой своего гнева и ревности. Среди них были воинственные ишрои и чародеи Куйя, они сражались в титанических битвах и не теряли бдительности в эпохи перемирий. Они выстояли, когда Инхорои применили свое оружие пламени. Они пережили измену Апоретиков, передавших недругу тысячи убивающих магию Хор. Они справились даже с легионами ужасающих существ, созданными Инхороями специально для войны: со Шранками, Башрагами и самыми жуткими из всех – Роаку. Но в конце концов их собственная жадность погубила их. После столетий непрекращающейся войны Нелюди пошли на примирение с врагом в обмен на дар вечной молодости и бессмертия. Дар, который обернулся Погибелью для чрева их женщин и явился самым разрушительным оружием из всех.

Нелюди почти полностью уничтожили Инхороев, но в итоге, смертельно уставшие и растерявшие всю свою силу, они вернулись в свои подземные дворцы. Они оплакали потерю жен и дочерей и неминуемый конец своего прекрасного народа. Выжившие в войне маги запечатали Ковчег, который они называли Мин-Уроикас, и с помощью хитроумных чар скрыли его от посторонних глаз.

Первые Люди, спустившиеся с восточных гор, начали обживать земли, оставленные Нелюдьми. Это были племена свободных, никогда не знавших ярма рабства. Некоторые из выживших Королей Ишроев пытались сопротивляться, но были сметены накатившим людским валом, словно приливной волной. Остальные даже не стали оборонять свои крепости и склонили головы перед первобытной яростью тех, кто пришел им на смену.

Началась история Человечества, и, возможно, Безымянная Война завершилась бы с исчезновением ее участников. Но по-прежнему существовал золотой Ковчег, а жажда познания всегда разъедала сердца человеческие, словно смертельная болезнь.

Проходили века, и живой покров человеческой цивилизации все шире расползался вдоль бассейнов великих рек, заменяя кремень – бронзой, шкуры – тканями и принося письменную речь туда, где до того слышны были только устные предания. Возникли и выросли огромные, кишащие жизнью города. Дикие равнины уступили место возделанным пажитям.

Жители Севера, которым торговля с Нелюдьми позволила далеко обогнать своих смуглых южных сородичей, были самыми дерзкими в своих замыслах и свершениях и полными непомерной гордыни. Те, кто прозрел скрытые связи всего сущего, основали первые Школы волшебства в легендарном городе Соглише. По мере того как росли их знания и могущество, наиболее дерзновенные из них начали прислушиваться к тому, что нашептывали их учителя из Нелюдей – и узнали о великом золотом Корабле. Самые проницательные быстро осознали грозящую опасность, и адепты школы Мангаэкки, сильнее всех алкавшие секретов Ковчега, были наказаны и объявлены вне закона.

Но было поздно. Мин-Уроикас был обнаружен – и оказалось, что он по-прежнему обитаем.

Эти глупцы нашли и пробудили двух последних выживших Инхорои – Ауракса и Ауранга, таившихся в лабиринте коридоров Корабля. И от этих древних существ адепты-отступники узнали, что вечного проклятия, тяжким бременем висящего над всеми колдунами, можно избежать, что мир может быть сокрыт от кары небесной. Поэтому они заключили союз с двумя мерзостными тварями, назвав его Советом, и принялись воплощать в жизнь планы Инхороев.

Они постигли забытые законы Текне, позволившие им управлять материей, и овладели манипуляциями с плотью живых существ. Поколение за поколением накапливали они знания и опыт. Бездонные шахты Мин-Уроикаса постепенно заполнились бесчисленными трупами. Наконец их труды увенчались успехом: был создан Мог-Фарау, Не-Бог – самое чудовищное из неисчислимых мерзостей инхороев.

Они стали его рабами, чтобы уничтожить этот мир.

И вновь забушевала Безымянная Война. В битве, нареченной Первым Армагеддоном, были уничтожены великие северные народы Норсираев, превратились в руины славные творения человека. Такая судьба ждала бы и весь остальной мир, если бы не Сесвата, Великий Магистр Школы гностики Сохонка. По его совету, Анасуримбор Келмомас II, Великий царь Куниюри, самого могущественного из северных народов, призвал всех своих подданных и союзников присоединиться к священной войне против Мин-Уроикаса, названного людьми Голготтератом. Но тяжкий Поход его потерпел неудачу, и самые могучие сыны Норсираев погибли. Сесвата бежал на юг, унося с собой прославленное оружие инхороев – Копье Цапли. Он скрылся в землях народа Кетьяи, обитавшего возле Трех Морей. Вместе с властелином Киренеи Анаксофсом Сесвата сразился с Не-Богом в битве на Равнине Менгедды и одолел грозный Смерч силой мужества и небесного промысла.

Мог-Фарау был мертв, но рабы и крепость его продолжали существовать. Голготтерат не был уничтожен, и Совет, находящийся под проклятием своей неестественной вечной жизни, продолжал строить планы своего спасения.

Но человеку свойственно забывать. Прошли годы, и из памяти жителей Трехморья изгладились ужасы, которые пришлось пережить их предкам. Империи рождались, империи умирали. Инри Сейенус, Последний Пророк, заново истолковал Заповеди Бивня. Через несколько столетий культ Инри, проповедуемый Тысячью Храмов и их духовными лидерами Шрайя, уже владычествовал в Трех Морях. В ответ на гонения, которым последователи Инри подвергали колдунов, стали открываться великие Школы анагогики. Храмы Инри боролись с ними при помощи убивающих магию Хор, стремясь к очищению страны.

Тогда Фейн, самопровозглашенный Пророк так называемого Одинокого Бога, объединил народы Кианене, населяющие пустыни Великого Каратая, и объявил войну Бивню и Храмам. Несколько веков и несколько священных войн спустя культ Фейна и его безглазых жрецов-колдунов Кишаурим покорили весь запад Трехморья. Даже священный город Шайме, место рождения Инри, не избежал этой участи. И только остатки умирающей Нансурской империи в своей агонии еще продолжали сопротивляться им.

Война и разруха охватили страны Юга. Последователи двух великих пророков, Инри и Фейна, сражались друг с другом, хотя и терпели пилигримов и торговцев, когда это было выгодно. Могущественные кланы и народы соперничали за военное и торговое господство. Большие и малые Школы плели интриги и бранились между собой. И адепты Тысячи Храмов, возглавляемые ослабевшими и развращенными Шрайя, поддались мирским соблазнам.

События Первого Армагеддона стали не более чем легендой. Совет и Мог-Фарау превратились в мифы, сказки, которые бабки рассказывали малым детям. Спустя две тысячи лет только адепты Завета, каждую ночь глазами Сесваты заново переносящиеся в прошлое, помнили об ужасах войны. Но и правители, и другие ученые равно считали их шутами, хотя то, что они овладели Гнозисом, древним волшебством Севера, вызывало уважение и смертельную зависть. Подгоняемые своими кошмарами, бродили они среди лабиринтов власти Трех Морей, выискивая признаки присутствия своего древнего неумолимого врага – Совета.

И, как всегда, не находя ничего.

Некоторые считали, что Совет, переживший военную мощь не одной империи, в конце концов исчез под бременем неисчислимых веков. Другие допускали, что Совет продолжает поиск менее болезненных методов снятия рокового проклятия, но замкнувшись в себе самом. Из-за размножившихся в северных землях шранков невозможно было послать экспедицию в Голготтерат и выяснить, что там происходит на самом деле. Адепты Завета оставались единственными, кто помнил о Безымянной Войне. Лишь они продолжали стоять на страже мира, задыхаясь от окружающего их невежества.

Тем временем Тысяча Храмов избрала нового главу – загадочного Майтанета, потребовавшего освободить от еретиков – сторонников Фейна, священный город Последнего Пророка. Его призыв разнесся далеко за пределами Трех Морей, и все великие народы, исповедующие учение Инри – Галеот, Туньер, Це-Тидон, Конрийя и Верхний Айнон, а также все их данники – устремились в столицу Нансурской империи, город Момемн, чтобы присягнуть на верность Инри Сейенусу и стать Людьми Бивня.

Так началась первая Священная Война. С самого начала внутренние дрязги и вражда раздирали войско, ибо не было недостатка в тех, кто хотел бы обратить войну себе на службу. Раздоры прекратились только после Второй осады Карасканда и распятия одного из воинов Инри, когда Люди Бивня обрели, наконец, живого пророка – человека, способного читать в сердцах людей. Человека, подобного богу.

Это был Анасуримбор Келлхус.

Далеко на севере, в тени зловещего Голготтерата, группа аскетов, нареченных дунианами, укрылась в Ишуале, тайной твердыне куниюрских королей. Две тысячи лет посвятили они сакральному поиску, ведя отбор адептов по ловкости и смекалке, тренируя их тело, ум и психику во имя Логоса. В стремлении превратиться в его совершенное воплощение дуниане всецело посвятили себя преодолению иррационального в истории, обычаях и эмоциях – в том, что определяет человеческую мысль. Они верили, что таким образом они когда-нибудь постигнут так называемый Абсолют и достигнут истинной свободы души.

Однако их величественное уединение было прервано Анасуримбором Моэнгусом. Тридцать лет спустя после своего исчезновения из Ишуала он снова появился, теперь уже в их снах, и потребовал, чтобы они прислали к нему его сына Келлхуса. Дунианам было известно лишь то, что Моэнгус пребывает в далеком городе Шайме – и они отправили Келлхуса в долгое, полное лишений путешествие через пустынные, заброшенные земли. Отправили убить своего отца.

Но Моэнгус знал мир куда лучше, чем его избравшие уединение сородичи. Он предвидел, какие открытия предстоят его сыну, ибо тридцать лет назад он испытал то же самое. Он знал, что Келлхус столкнется с колдовством, существование которого основатели общины утаили от дуниан. Он знал также, какими способностями обладает его сын, и понимал, что прочие люди рядом с ним все равно что младенцы, что Келлхус сможет читать мысли по малейшим изменениям в выражении их лиц. Что Келлхусу достаточно будет нескольких слов, чтобы они преданно пошли за ним, готовые ради него на любую жертву. Моэнгус также знал и то, что однажды Келлхусу придется столкнуться с членами Совета, ибо только глазам дуниан был доступен их скрытый облик. Он знал, что его сыну предстоит увидеть то, что недоступно ослепленным душам людей – Безымянную Войну.

Многие века Совету удавалось избегать своих давних противников, адептов Завета, создавая доппельгангеров, совершенных шпионов, которые умели менять облик и голос, не прибегая к помощи магии, и тем самым избегать предательской магической Метки. Под пытками пойманные шпионы открыли Моэнгусу, что Совет вовсе не отказался от своего древнего замысла запечатать этот Мир от глаз Небес и что не пройдет и двадцати лет, как возродится Не-Бог и наступит Второй Армагеддон. Много лет странствовал Моэнгус по неисчислимым путям Трансвероятности, рассчитывая и отбрасывая один вариант будущего за другим, в поисках той совокупности действия и последствий, которые позволили бы спасти мир. Много лет оттачивал он свой Тысячесвитый Замысел.

Мудрость Моэнгуса позволила ему загодя подготовить Келлхусу путь. Он послал Майтанета, своего родившегося в миру сына в Храмы, чтобы изнутри захватить власть и начать Первую Священную Войну. Именно война должна была стать орудием Келлхуса, дабы тот мог получить абсолютную власть и объединить Трехморье в борьбе против рокового будущего. Единственное, чего не знал и не мог знать Моэнгус, – это что Келлхус заглянет в будущее дальше него и выйдет за пределы его Замысла.

Заглянет – и сойдет с ума.

Нищий бродяга – таким был Келлхус в самом начале, когда он присоединился к Священному воинству. Но использовав всю силу своего ума и проницательности, Келлхус убедил Людей Бивня, что он – Пророк-Воитель, пришедший, чтобы спасти человечество от Второго Апокалипсиса. Он понимал, что люди проглатывают лживые утверждения подобно пьянице, хлещущему вино, и что они готовы будут пожертвовать ради него всем, чем угодно, если поверят, что он принесет спасение их душам. С этой же целью он свел дружбу с Друзасом Акемианом, направленным адептами Завета наблюдать за Священной Войной. Келлхус считал, что Гнозис – магия Древнего Севера – явится для него источником бесценного могущества. И он соблазнил Эсменет, любовницу Акемиана, зная, что при ее уме Эсменет станет идеальным сосудом для его семени и родит ему сильных сыновей, достойных нести тяжкое бремя дунианской крови.

К тому времени, когда закаленные в боях остатки Воинства вошли, наконец, в Священный Шайме, они уже душой и телом принадлежали своему Пророку. Люди Бивня стали его избранным народом, его Племенем Правды. Когда Священная Война докатилась до стен города, Келлхус встретился в поединке со своим отцом и смертельно ранил его, считая, что только смерть Моэнгуса позволит осуществиться его Замыслу. Несколькими днями позже Анасуримбор Келлхус получил венец аспект-императора, первый за тысячу лет, из рук самого Шрайя Тысячи храмов – своего сводного брата Майтанета. Даже адепты Завета, для которых его пришествие означало осуществление их самых священных пророчеств, почтительно склонились к его ногам.

Но он совершил одну ошибку. Он позволил Найюру урс Скиоте, сильвандийскому вождю, сопровождавшему его в странствиях по странам Трехморья, слишком много узнать о своей настоящей сущности. Умирая, варвар рассказал правду Друзасу Акемиану, который уже и сам о многом подозревал.

Перед всем Священным Воинством Акемиан отрекся от Келлхуса, которому поклонялся, от Эсменет, которую любил, и от Завета, которому служил. Он укрылся в диких землях, став единственным колдуном без последователей и школы. Он стал Чародеем.

И вот, после двадцати лет кровопролитий и потрясений, Анасуримбор Келлхус вознамерился осуществить Тысячесвитый Замысел своего отца. Его Новая Империя простирается через все Трехморье, от легендарной крепости Овангшей на границе с Зеумом до потаенных истоков реки Сайют, от жарких и влажных побережий Кутнарму до диких хребтов Оствай, через все земли, когда-то принадлежавшие народам Инри и Фейна. Размерами его империя не уступает древнему Сенианскому царству, а подданных у него еще больше. Сотни могущественных городов и почти столько же языков, десятки гордых народов… И два тысячелетия исковерканной истории человечества.

Безымянная Война наконец обрела имя. Люди зовут ее Великим Испытанием.

## Пролог. Око судии

> Акхеймион

Уже двадцать лет Друз Акхеймион ведет скрупулезную запись своих Сновидений о Первом Апокалипсисе.

Он живет в ссылке, одинокий чародей на границе с владениями варваров, на северо-востоке империи Анасуримбора Келлхуса, который усомнился в божественном происхождении Друза. Когда-то шранки осаждали его полуразрушенную башню, но этих безжалостных существ прогнали за горы скальперы, те, кто алкали награды.

Теперь уже многие годы Акхеймион живет в покое, пытаясь ухватить в своих снах намеки и невнятные толки насчет Ишуаля, скрытой цитадели дуниан. Если бы только удалось отыскать Ишуаль, то, без сомнения, он бы смог ответить на вопрос, который жег сердца стольких ученых мужей…

Кто же он таков, этот аспект-император?

Но покой Друза нарушается, когда является дочь его бывшей жены, Анасуримбор Мимара, требуя обучить ее премудростям магии. Удивительно похожая на мать, Эсменет, ставшую императрицей Трехморья, она пробуждает в душе старого чародея всю боль, которую тот пытался забыть. Акхеймион упорно отказывается, но девушка пропускает его возражения мимо ушей, неусыпно дежуря у стен башни.

Мимара, так и не простившая матери, что Эсменет продала ее ребенком в рабство, скрывается от Имперского Суда, не имея ни малейшего намерения возвращаться. Она одна из Избранных. К тому же обладает умением видеть ткань сущего и потому так нуждается в силе магии, которая могла бы вытащить ее из трясины позора и осуждения. Ничего иного не остается.

А еще Мимара владеет особым зрением, бесценным, уникальным даром, позволявшим ей в редких случаях видеть моральный аспект вещей, все их добрые и дурные стороны. Она обладает тем, что древние называли Оком Судии.

Дни и ночи дева взывает к старому чародею в башне, требуя передать ей знание. Спустившись в первый раз, он отталкивает Мимару. Во второй – пытается урезонить ее, объяснив, что посвятил свою жизнь поиску истины в отношении Анасуримбора Келлхуса, ее приемного отца. Теперь его волнует лишь, где находится Ишуаль, место рождения аспект-императора, ведь вся правда о человеке – в его истоках. Рассказывает о том, как постепенно его Сновидения отошли от всеохватного ужаса Первого Апокалипсиса, являя все больше подробностей земных дел Сесватхи. И потому теперь ясно, где искать Ишуаль, только необходимо раздобыть карту, что лежит, погребенная в руинах Сауглиша, далеко на севере.

– Ты стал пророком, – ответствует Мимара. – Пророком прошлого.

И, не оставляя попыток добиться учения у Акхеймиона, соблазняет его своим телом.

Только после с укоризной отмечает, что старый чародей медлил под гнетом подозрений чересчур долго. Аспект-император давно поглощен поисками Консульта, что должно уберечь мир от Второго Апокалипсиса. Начался Великий Поход.

Оставив Мимару в башне, Акхеймион отправляется к ближайшему посту скальперов. Там он заключает договор с союзом Шкуродеров, чтобы они сопровождали его в поисках, пообещав им Казну, прославленную сокровищницу Священной Библиотеки. Капитан этого союза, ветеран Первой Священной Войны, именуемый Лорд Косотер, настораживает Друза, так же как и Инкариол, его загадочный спутник из нелюдей, но время ограничено, искать иных сопровождающих в таком безумном путешествии некогда. Нужно во что бы то ни стало добраться до Библиотеки Сауглиша, а оттуда – до Ишуаля, прежде чем Великий Поход подступит к вратам Голготтерата. Скальперы отправляются чуть позже, намереваясь пересечь Оствайские горы по пути в северные земли, кишащие шранками.

Но Мимару не так легко отговорить. Она следует за скальперами, презрев их лесную сноровку. И девушку, конечно, обнаруживают. Акхеймиону ничего не остается, как спасти ее, поведав остальным, что это его своенравная дочь. В страхе, что его истинные намерения будут раскрыты, он, в конце концов, смягчается, позволив Мимаре сопровождать его и согласившись обучить тайнам магии.

Вскоре после этого им становится известно, что буря, разыгравшаяся ранней весной, перекрыла все проходы через Оствайские горы, что может обернуться задержкой в несколько недель. Остается единственный путь: через проклятые чертоги Кил-Ауджаса.

Исполненные дурных предчувствий, они располагаются у входа в покинутую Обитель Нелюдей, а с рассветом уходят в самую глубь горного массива. Много дней бродят путники среди разбитых чертогов, ведомые Инкариолом и его древними воспоминаниями. Очутившись в самом сердце Обители, Мимара признается в своих способностях видеть порой моральную суть вещей, и Акхеймион, явно взволнованный, сообщает, что она обладает Оком Судии. Девушка настаивает на объяснении, но чародей отказывается. Не успевает она высказать свой упрек, обнаруживается, что они здесь не одни.

Внезапно и яростно их атакуют шранки неисчислимой стаей. И, несмотря на магические смертоносные удары чародея и Инкариола, путники повержены, а выжившие принуждены бежать в недра Обители. Акхеймион теряет сознание от ударов шранка, владеющего хорой. Но Мимара приходит на помощь, умертвив существо и захватив с собой хору. Они спасаются бегством по извилистым горным выработкам, пока не оказываются на выжженном берегу пылающего озера. Шранки воющим потоком несутся за ними по пятам. Старик с Мимарой устремляются вниз по лестнице, их ждет неминуемая гибель, но тут Инкариол применяет свою магическую мощь. Ход за беглецами запечатан, а сами они оказываются на дне древнего узилища – ямы, заваленной костями дракона. В живых остаются немногие.

Оправившись от потрясения, Инкариол раздает всем кирри, древнее лечебное средство Нелюдей. Мимара разглядывает хору. Мерзость чудится в ней под проницательным взором, но дева заставляет себя смотреть. И под Оком Судии хора чудесным образом изменяется. Вдруг предстает истина: это же белая, жгучая Слеза Бога. Мимара оборачивается к Сомандутте, скальперу, ставшему ее защитником, когда Акхеймион был сломлен. Но тот ничего не видит…

А после она замечает чужака. В очертаниях темной фигуры Инкариол узнает тень Гин’йурсиса, древнего короля Кил-Ауджаса. Призрак явился в образе нечеловека. Пока все стоят, застыв от ужаса, кирри наконец пробуждает старого чародея. Осознав всю опасность положения, тот призывает их спасаться бегством.

Вновь спешат они прочь, во тьму, преследуемые смутной тенью. В отчаянии Акхеймион проламывает перекрытие, увлекая всех еще глубже в проклятую Обитель.

Они на дне глубокого колодца, который Акхеймион опознал по своим Сновидениям, а оттуда вверх ведет, пронизывая гору насквозь, Великая Винтовая Лестница. Небо виднеется лишь светящейся точкой. Изнемогшие Шкуродеры ликуют. Остается лишь взобраться…

Но Гин’йурсис поднимается из глубин по их душу, влача за собой всю Преисподнюю, словно мантию.

И открывается Око Судии. Мимара высоко поднимает сверкающую Слезу Бога…

* * *

> Великий поход

Далеко на севере на глазах юного Варалта Сорвила сокрушается мощь Наместников-Южан. Он – единственный сын Варалта Харвила, короля Сакарпа, который воспротивился требованию аспект-императора сдать свой древний город и прославленный Клад Хор. Стоя с отцом на высокой крепостной стене, юноша внезапно понимает, что его народ обречен. Но вдруг аист – священная птица сакарпов – появляется над зубчатыми стенами, кружа над отцом. И в наступившей тишине заговаривает с ним, а после король Харвил, обернувшись, приказывает Сорвилу спасаться.

– Сохрани его невредимым! – кричит он. – Последний удар меча – за ним! Он – наше возмездие!

Увлекаемый ввысь, юноша видит, как языки волшебного пламени охватывают отца и стены подле него. Аист несет Сорвила все дальше и дальше, и кажется, что сам аспект-император летит за ним по пятам.

Погоня оканчивается в цитадели, безопасной на первый взгляд. Но Анасуримбор Келлхус, прорвавшись сквозь стены, без труда расправляется с защитниками принца и приближается к инфанту. Но вместо того чтобы схватить или ударить его, обнимает со словами прощения.

В городе наступает мир, но предстоит Великое Испытание: долгий переход по непроходимым дебрям. Сорвил погружается в неутешную скорбь по отцу и пучину позора своего нового положения. Как новый король Сакарпа, он всего лишь ничтожное орудие в руках Новой Империи – вот что придумал император, чтобы узаконить свою тиранию. Прежде чем отбывает его войско, не кто иной, как Моэнгус и Каютас, старшие сыновья Анасуримбора Келлхуса, посещают его во дворце. Они требуют от молодого короля принять участие в Походе, став символом самоотверженного служения своему народу на пути к священной цели. Так Сорвил становится одним из Потомков, конного отряда, составленного в основном из аманатов, захваченных по окраинам Новой Империи. Вот как он знакомится и сближается с Цоронгой-ут-Нганка-куллом, наследным принцем Зеума.

Маг Эскелес назначен обучить его шейскому диалекту, распространенному в Трехморье, и благодаря ему юный король понимает, почему аспект-императору так пылко поклоняются. Впервые его вера в отца поколеблена… А что, если это правда? Что, если мир и в самом деле стоит на краю гибели?

Зачем еще предпринимать такой поход, отправляя стольких людей на верную гибель?

К Сорвилу также приставляют раба по имени Порспериан, иссохшего старика, впрочем, тот на деле далеко не смиренный невольник. Однажды ночью Сорвил видит, как он, сняв дерн, лепит из глины лицо богини Ятвер. Грязь пузырится на земляных губах, будто слюна. А старик, зачерпнув пригоршню, мажет этой глиной щеки отпрянувшего короля.

На следующее утро Сорвил присутствует на Совете Властителей вместе с Цоронгой и Эскелесом. Страх его усиливается, когда он замечает, что аспект-император, переходя от владыки к владыке, обнаруживает то, что таилось у них на душе. Что будет, если откроется его собственная неугасимая ненависть и непокорство? Но когда Анасуримбор Келлхус приближается к Сорвилу, то лишь поздравляет его с переходом к правому делу и, прежде чем собираются все, провозглашает его одним из Наместников.

* * *

> Эсменет

Далеко на юге в Момемне, столице Новой Империи, Эсменет правит как может, пока супруг с его могущественной армией находится далеко. Против Келлхуса по всему Трехморью разгорается восстание. Императорский двор глядит на действия Эсменет снисходительно. Фанайял-аб-Касамандри, Падираджа той земли, что была варварской Кианийской Империей до Первой Священной Войны, теперь, оттесненный на суровые земли Великой Каратайской Пустыни, смелеет все больше. Псатма Нанафери, объявленная вне закона Верховная Жрица культа богини Ятвер, предсказывает приход Воина Доброй Удачи, посланца богов, который должен умертвить аспект-императора и его потомков. Даже Боги, похоже, отвернулись от династии Анасуримбора. Эсменет обращается к брату мужа Майтанету, шрайе Тысячи Храмов, поскольку он обладает ясным видением и силой, недоумевая – зачем муж передал правление в ее неумелые руки, а не брату-дунианину.

Ей приходится справляться и с семейными неурядицами. Все ее старшие дети покинули гнездо. Мимара спаслась у Акхеймиона, на то есть сокровенная надежда. Каютас, Серва и приемный сын Моэнгус отправились с отцом в Великий Поход. Телиопа осталась с ней в качестве советника, но в этой девице слишком мало человеческого, она так рассудочна. Пятого сына, жестокого безумца Инрилатаса, Эсменет держит в заключении в Андиаминских Высотах. Только двое младших, близнецы Самармас и Келмомас, остались ее утешать. Она вцепится в них мертвой хваткой, как при кораблекрушении. Эсменет не понимает, что Келмомас, подобно Инрилатасу, слишком много унаследовал от своего отца. Мальчик уже прогнал Мимару своими коварными инсинуациями. А теперь подбирается к матери, чтобы безраздельно властвовать над ней.

Он не потерпит соперников.

А тем временем в Иотии Воин Доброй Удачи является Псатме Наннафери, которая собирает всех верховных жриц для свержения Анасуримбора. Ятвер, ужасная Праматерь, должна выступить против аспект-императора. Ей больше всего поклоняются рабы и слуги, потому власть ее в народе громадна. Волнения охватывают всю бедноту.

Даже когда слухи о мятеже доходят до Эсменет в Момемне, юный Келмомас продолжает готовить собственный бунт. Очернив Мимару, он теперь подстраивает гибель своего слабоумного брата-близнеца Самармаса, зная, что в горе по усопшему мать со всем отчаянием окунется в любовь к оставшемуся в живых.

Сломленная смертью Самармаса, страшась, что Сотня преследует ее семью, Эсменет обращается к деверю, Майтанету. Он напоминает ей, что Боги не могут предвидеть Не-Бога, так же, как и приход Апокалипсиса, и воспринимают ее супруга скорее как угрозу, нежели как спасителя.

По его совету Эсменет призывает Шарасинту, Верховную Мать ятверианцев, с намерением восстановить последователей культа богини против нее. Им не удается запугать женщину, но прибывает Келлхус собственной персоной, и ее непреклонное намерение противостоять рушится. Верховная Мать, рыдая, сдается, обещая вырвать Культ из рук Псатмы Наннафери. Аспект-император возвращается к Великому Походу, до крайности расстроив императрицу равнодушием к смерти сына.

Поняв, чем сильнее все оборачивается против нее, тем больше мать обращается к нему, Келмомас этой же ночью, воспользовавшись своей дунианской кровью, пробирается в покои высокой гостьи, где убивает Шарасинту и ее свиту.

Слухи о ее убийстве быстро распространяются, разжигая бунтарские настроения среди сословия рабов и слуг. По Новой Империи прокатывается волна мятежей.

Эсменет, как и предполагалось, обращается за утешением к Келмомасу. Однажды вечером, когда она заходит обнять его перед сном, через окна до них доносятся запах дыма и громкие крики. Опьяненный победой, юный принц-империал выступает против своего дяди, Майтанета, сознавая, что это единственный человек, способный разгадать его истинные намерения.

## Глава 1. Меорнская Глушь

> Без правил лины – смерть.

> Военный принцип нансуров

> Весна, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня)

> «Длинная Сторона»

И на залитых солнечным светом дорогах в глазах Шкуродеров все еще мелькали тени Кил-Ауджаса. Образы утраченных друзей. Виделись отблески кошмаров.

Двух дней не минуло с тех пор, как они бежали из покинутой подземной обители. Там, в глубине, царило безумие, и для скальперов оно значило больше трофеев. Поредевшие ряды после нападения шранков. Бегство по подземным серпантинам до самого обрыва в Преисподнюю. Теперь их было не узнать, хотя за плечами большинства был не один сезон охоты за скальпами нечисти в погоне за Священной Наградой. Их сердца, исполосованные шрамами, разбиты. Они шли, истекая кровью, по горным кручам и лесным чащобам. Но при всей горечи были исполнены благодарности. Нежные ветры несли поцелуи благословения. Тень веяла прохладой. Дождь освежал. Каждый кусочек чистого неба дарил маленькую радость.

Слишком немногие из них сохранили присущую скальперам стойкость, как казалось старому колдуну. Если и остались какие-то Правила держать удар, то они откроются по пути.

Отряд все еще возглавлял Капитан. Теперь его повадки выглядели закоснелыми, непроницаемыми и жестокими. Айнонийский наряд, и раньше изодранный, теперь превратился в грязные лохмотья. Щит, закинутый за спину, был весь испещрен царапинами и сколами. И его авторитет, как и все остальное, преобразился в этом походе, перейдя в новое качество. Удары судьбы расставили всех на свои места.

Сарл был ярким тому примером. Когда-то первый глашатай Капитана, теперь он плелся в хвосте их потрепанных рядов, не отрывая глаз от неверно ступающих ног и поминутно ощупывая струп на щеке. То и дело из его горла вырывался резкий, хриплый смех, который выбивал других из монотонного забытья. Он без умолку бормотал, ни к кому не обращаясь, бессмысленный вздор о видениях Ада. Пару раз за день что-то выкрикивал о Сокровищнице.

– Вот уж Удар так Удар! Да уж! Да!

На Капитана он поглядывал с неприкрытым ужасом.

Если разбитый отряд и сохранял какую-то выдержку, то только благодаря Галиану. Везучий нансур вышел после Кил-Ауджаса почти невредимым, что сыграло ему на руку. Если не брать в расчет солдат, никто не относился к везению так серьезно, как скальперы. Галиан вместе с Поквасом и Ксонгисом образовали ядро избранных, некое подобие здравомыслящей элиты в отряде. Советуясь друг с другом, они обрели новый авторитет. Когда Капитан предлагал тот или иной курс действий, глаза Шкуродеров обращались к группе этих нансуров. И почти во всех случаях Галиан, не торопясь говорить, кивал головой в знак согласия: он был не настолько глуп, чтобы перечить Капитану.

А Капитан, в свою очередь, также не спешил провоцировать разногласия.

Ксонгис, как всегда, вырвавшись вперед, когда все за исключением Клирика едва передвигали ноги, рыскал по сторонам в поисках добычи. От его удачливости зависела общая судьба. Поквас, у которого вся голова была покрыта сгустками запекшейся крови, не осмеливался отходить далеко от Галиана. Каждый вечер, устраиваясь на ночлег, они втроем садились отдельно от остальных и, поедая куски мяса, приготовленного магическим образом, о чем-то тихо переговаривались. Ксонгис беспрестанно взглядывал по сторонам, поглаживая жиденькую жеккийскую бородку, его миндалевидные глаза изучали окружающих, даже когда он говорил или слушал своих соратников. Смеялся он редко. Поквас то и дело хватался за свой тальвар и порой бормотал молитвы. А в голосе слышался надрыв – того и гляди устроит какое бесчинство, будто пьяница, обиженный на весь мир. Порой он разражался взрывами хохота. Галиан всегда садился между ними, хоть в их маленьком треугольнике и не было центра. Бывший колоннарий вечно скреб щетину на подбородке. Он не упускал ни одной мелочи, присматривая за скальперами, и в глазах его читалось напряжение, как у встревоженного отца. Смеялся он негромко.

Неизвестно, по каким соображениям, но Сома и Сутадра оказались вне этой сложившейся группы. Сухощавый кианиец, Сутадра держался молчаливо и настороженно, как и прежде, только, пожалуй, еще напряженнее. Словно был готов вот-вот услышать признание убийцы любимой жены. На Сому все эти события повлияли меньше всего, он единственный был склонен говорить и действовать по-прежнему. И по правде говоря, нильнамеши-аристократы казались подозрительно невозмутимыми.

Ничто не должно было остаться прежним после Кил-Ауджаса.

Выжившие галеоты образовали другую небольшую группу, более мятежную по настроению, но внешне почтительную. Они порой даже позволяли себе сомневаться в цели путешествия, но тут же смирялись под ледяным взглядом Капитана. Отчего-то испытание Преисподней потребовало от них самой тяжелой дани. Раны у Вонарда, которые он тщательно скрывал, как побитая собака, начали нарывать. Он шагал с отстраненным видом человека, который просто переносит себя с места на место без всякого соображения или разумения. Хамерон постоянно вскрикивал во сне, а днем не мог сдержать рыданий. Только Конгеру, похоже, становилось лучше с течением дней. Несмотря на этот бесконечный поход, его хромота почти прошла.

Но кто действительно изменился до неузнаваемости в глазах окружающих, так это Клирик. Его привыкли видеть человеком-загадкой, сроднившись с этим образом, теперь же плечом к плечу с ними шагал Ишрой из нелюдей…

… Маг куйя.

Даже для повидавших всякое, это было что-то из ряда вон выходящее – идти рядом с легендой. А для колдуна, которому ведомы были древние обычаи, стало причиной не одной бессонной ночи.

Оствайские горы остались на юго-западе, здесь ночь обрушивалась на отряд с неизбежностью молота. Среди скудных земель, без всяких факелов или иных огней они шли «по тьме», как выразился Сарл. Уподобились теням, крадущимся среди деревьев, и страшились заговорить. Потери маячили перед глазами громадными призраками каждый раз, когда они останавливались на ночлег. Уныние все чаще посещало их. За ужином все сидели с безучастным видом детей, выброшенных из привычной череды дней безоблачной поры.

Каждую ночь Клирик обходил всех, молча разливая крохотные порции кирри. Он казался выше без своей накидки. Запекшаяся кровь все еще чернела на кольцах кольчуги. На голом черепе играли синие и белые отблески Гвоздя Неба. Глаза сверкали по-звериному.

После он садился, склонив голову, рядом с Капитаном, который также сидел неподвижно, словно каменное изваяние, или, подавшись вперед, вещал что-то нечеловеку ровным хриплым шепотом. И никто не мог до конца постичь сказанное.

Кирри разливался по венам, оставляя вкус горечи на языке, медленно наполняя теплом и возвращая к жизни. И мысли, освобожденные от телесных страданий, обращались в прежнее русло.

Спутники начинали потихоньку переговариваться, как дети в отсутствие строгого отца.

Голос нечеловека возвышался над притихшим хором, на шейском с нездешним акцентом и с непривычными интонациями. Все – Шкуродеры и колдун с Мимарой – погрузились в особую тишину. Без предвкушения, но с простым ожиданием чего-то нового от самих себя перед дальней дорогой.

И начиналась проповедь, столь же непоследовательная и прекрасная, как сам говорящий.

– Вы отправились прочь от света и жизни, – начал мудрец однажды вечером.

Они все еще шли по холмам у подножий гор, огибая поверху бесчисленные ущелья, и потому сделали привал на возвышенности. Клирик, присев на плоский каменный уступ, обратил лицо к почерневшему Энаратиолу, или Зиккурату. Акхеймион с Мимарой оказались на уступе повыше, откуда было видно, как тени горных пиков ложились на лесистые склоны за спиной проповедника. Будто они случайно наткнулись на него, сидящего скрестив ноги, здесь, посреди пустоши, которую они дерзнули пересечь, будто страж, в незапамятные времена поставленный тут как напоминание об их безрассудстве.

– Вы видели то, что немногим из вам подобных доводилось узреть. Сейчас, куда бы вы ни направились, вы не сможете не заметить сгущения сил. Во владениях небес. Владениях недр…

Он склонил величественную голову, белую, с восковым блеском, похожую в темноте на свечу.

– Люди вечно судят по видимости. Неизменно путая это с сутью. И забывая о явной ничтожности видимого. Когда же они соизволят взглянуть за ткань сущего – под нее, принимаются толковать согласно тому, что им знакомо… Они для удобства искажают смысл.

Старый колдун застыл, вслушиваясь.

– Но вы… теперь вам ведомо… Вы знаете – то, что лежит в глубине, похоже на поверхность не больше, чем гончар – на обожженный им горшок…

Внезапный порыв ветра пронесся по горным грядам, колыхнув ветви узловатой сосны, чьи корни вцепились в щели скалы, на которой они сидели. Мимара отвела с лица наброшенную ветром прядь.

– Вам довелось увидеть Преисподнюю.

– Поход! – раздался скрипучий клекот Сарла. – Величайший Поход! Как я и говорил вам! – И он рассмеялся булькающим смехом.

Но все уже привыкли не обращать внимания на навязчивые замечания бывшего Сержанта.

– Всему свое место, – произнес Клирик. – И смерти тоже. Вы проникли в глубины земли, по ту сторону врат жизни, и побывали там, где обитают только мертвые, видели то, что доступно только очам умерших…

Чародей поймал себя на мысли, что избегает смотреть в нечеловечески черные, блестящие глаза.

– Пусть она поприветствует вас как старых друзей, когда вы вернетесь.

Все сидели молча, размышляя.

– Казна! – хрипло рассмеялся Сарл, сложив черты лица в веселую маску. – Казна, мои дорогие!

Тьма сгустилась на далеком горизонте.


Киампас мертв. Оксвора тоже. Сарл помешался. И множество прочих Шкуродеров, которых Чародей никогда и не знал по отдельности… сгинули.

Расплата, которой и страшился Акхеймион, стала реальной. Кровь пролита, жизни загублены, и все по его милости… и лжи, которой он их соблазнил.

Расстояние и неизвестность – два брата-близнеца, притягивающие несчастья. Когда он на секунду вспомнил об этом, первый шаг за пределы башни показался ему совершенно безрассудным. Когда был сделан первый шаг? Второй? Проделан весь путь через дебри к Обсидиановым Вратам, шаг за шагом… Вниз, в горные подземелья.

Все ради Ишуаля… Имя, произнесенное безумным варваром много лет назад. Колыбель Анасуримбора Келлхуса. Тайное убежище дуниан.

А теперь, разбитые, измученные, они продолжали долгий переход к Сауглишу, разрушенному Городу Мантий, в надежде расхитить Сокровищницу, Казну, знаменитые магические склады под сводами Библиотеки Сауглиша. Акхеймион пообещал им сокровища, побрякушки, которые сделают их князьями. Он не мог рассказать им ни о карте, которую надеялся найти, ни о причудливых Сновидениях, которые вели его в путь.

Перед глазами маячила тень Блудницы, что явилась ему в самом начале – в тот момент, когда явилась Мимара. С самого начала он знал о плате за свою безумную миссию. И все же солгал, умножив грехи, заглушив голос сердца вялыми рассудочными соображениями.

Вот истина, в которой следует себе признаться. Истина, потребовавшая жертвы от него и от остальных.

Может ли человек называться убийцей, если убивает во имя истины?

С наступлением ночи Акхеймион часто вглядывался сквозь мглу в своих спутников, тех, кто рискнул всем во имя его лжи. Скальперы жались друг к другу, пытаясь согреться. Грязные. Оборванные. С глазами, в которых мелькало безумие. Несломленные, но изуродованные силачи. Еще вчера, казалось, он видел их отважными и задорными, любящими пошутить и прихвастнуть здоровяками перед неминуемой битвой. Они собирались идти за своим Капитаном хоть на край света ради драгоценной добычи. Собирались вернуться князьями. А теперь что осталось от напыщенного Сомы, кроме его врожденного идиотизма? А от Сарла, который окончательно помешался? Старый колдун смотрел на них с горечью сожаления о содеянном, но не многие страшились того, что еще впереди.

Однажды ночью он заметил, что Мимара смотрит на него изучающе. Она была одной из тех женщин, которые обладают даром проницательности, всегда угадывая смятение мужчины по выражению лица.

– Ты сожалеешь, – сказала она в ответ на его насмешливый взгляд.

– Кил-Ауджас исправил тебя, – ответил он, вздохнув.

На одном дальнем перевале она назвала его убийцей, угрожая раскрыть его ложь остальным, если старик отправит ее прочь.

– Он еще больше меня испортил, – отозвалась она.

Ложь без последствий легка, как дыхание, проста, как песня. В бытность свою в качестве Полномочного школьного наставника, Акхеймион передавал бесчисленное множество ложных утверждений бесчисленному числу людей и немалую долю судьбоносной правды. Он уничтожал доброе имя, а порой и жизнь человека, в погоне за абстракцией, в угоду Консульту. Одного из любимых учеников, Инро, даже погубил во имя неосязаемого, невидимого. Каково теперь его бывшим собратьям, когда Консульт разоблачен? Каково от имени Имперской Школы заставлять князей и принцев дрожать в твоем присутствии? По словам Мимары, у них даже были Охранные грамоты шрайи, священные предписания, освобождавшие их от подчинения законам принимавших земель.

Полномочные Наставники с Охранными грамотами шрайи! Каково?

Это ему так и не суждено было узнать. В тот день, когда Консульт прекратил быть некой абстракцией, а Анасуримбор Келлхус был провозглашен аспект-императором, Друз принял решение начать охоту за другой неуловимой целью: происхождением человека, разоблачившего их, – причем искать его в своих Снах, не больше и не меньше. Может, такова его судьба. Может, существует некая трагическая ирония, которая определяет направление его жизни. Охота за миражами. Осуждение на муки. Приношение сущего в жертву возможному. Бросать проклятый жребий.

Вечный изгой. Скептик и Верующий.


Сновидениями владеешь лишь до пробуждения, вот почему люди путем нагромождения слов пытаются удержать их. Сны затапливают ваше видение, прилепляют самый остов ваш к бушующей ирреальности. Они становятся той рукой, которая протягивается через горные хребты, выше неба, опускается ниже самых глубоких впадин земли. Слепое неведение, которое тиранит нас при каждой необходимости выбора. Сны – эта тьма, которую освещает только дрема.

Старик пробирался по тесному подземелью. Он знал, эти камни – одни из древнейших, осколки первоначального устройства, созданного Кару-Онгонийцем, третьим, и, пожалуй, величайшим из Верховных Королей умери. Здесь… именно тут нелюди из прославленного Регентства, Сигу, поселились среди куниюри. Место, где перевели и сохранили первые тексты куйя, и основали первую Школу магии, Сохонк.

Здесь… знаменитая Библиотека Сауглиша.

Храм. Крепость. Собрание мудрости и могущества.

Стены, казалось, смыкались вокруг него, настолько узким был проход. В металлических конусах по стенам были вставлены свечи. Каждая из них при приближении вспыхивала белым светом, тогда как предыдущая гасла. Так повторялось каждый раз, словно пламя перескакивало с фитиля на фитиль.

Но света было мало. Из десяти шагов половину приходилось делать в полной темноте, в которой проступали нагромождения древних Камер, величественных за пределами земного зрения. Безобразные, подобно любому колдовству, и одновременно прекрасные, как остовы старых кораблей, бесплотных, но смертельно опасных. За целое тысячелетие с момента ее возведения Библиотеку – и Сохонк – ни разу не покоряли. Кондское иго. Вторжение скеттов. Неважно, кто совершал набеги – цивилизованные народы или варвары, – все они вкладывали свои мечи в ножны, подходя к ее пределам. Был ли это надушенный, образованный Оссеоратта или немытый, безграмотный Аюльянау Завоеватель, все они подходили к Сауглишу с дарами, а не с угрозами… Все понимали.

Вот какова была эта Библиотека.

Коридор упирался в тупик. Крепко прижимая витиевато разукрашенный футляр с картой, полученный от Келмомаса, Великий Магистр произнес слова заклинания, словно вспыхнувшие в его глазах и устах, и прошел сквозь камень. Заклятие Окольного Пути.

Щурясь, остановился на Верхнем Интервале, узкой трибуне, возвышающейся над рядом Интервалов, в длинной, темной зале, где могла поместиться военная галера. Враз вспыхнули ряды свечей внизу. Сесватха спустился по лестнице справа, не выпуская из руки футляра с картой. Из множества покоев Библиотеки лишь Интервалы могли похвастать произведениями искусства нелюдей, ибо только это помещение было высечено в живой скале. Переплетения фигур украшали стены, фризы один над другим изображали сцены Регентства и первого великого примирения между Горными Норсираями и ЛожноЛюдьми, как Люди Бивня называли кунуроев. Но Сесватха, подобно многим другим, едва обратил на них внимание. А как иначе? Ведь магические стигмы так и кололи глаза.

Такое случалось каждый раз, когда один из Избранных, тех, кто видел следы магии в реальности, заходил в Интервал. Один след, другой притягивали их взгляды… Великие Колесные Врата. Портал, бывший замком, и замок, являющийся порталом.

Вход в Казну.

Глаз обычного человека поражала грандиозность и изощренность. Но посвященный видел нагромождение уродств: огромные заколдованные резные колеса из молочно-белого мрамора, вращающиеся в бронзовой раме, усеянной ликами, вырезанными из черного диорита. Между ними проглядывали духи – так называемые посредники, – порабощенные души, чья единственная цель заключалась в том, чтобы замкнуть круг между смотрящим и рассматриваемым, без чего любая реальность, будь то колдовская или обычная, была бы невозможна. Столь мерзостна была Стигма, настолько метафизически обезображена, что каждый раз к горлу Мага подступала желчь.

Магия куйя. Проникает в самые глубины.

Сесватха остановился на ступени, борясь с тошнотой. Глянув вниз, почему-то не испытал ни удивления, ни тревоги, увидев, что золотой футляр с картой принял очертания недвижного младенца. С посиневшим тельцем. И черными кровоподтеками на лице, будто он, умирая, упал ничком. Покрытого смертной испариной.

Таково безумие снов, где мы принимаем в целостности самые несочетаемые явления. Значит, все это время он нес труп младенца? Акхеймион следовал извивам Сновидения, ни на чем не задерживаясь, и не замечал противоречий. Только оказавшись перед преградой, которую представляли собой Врата с их сокровенной механикой, только когда он распорядился, чтобы посредники откатили колеса, тогда и обнаружил, что соскользнул в какую-то иную реальность.

Мертвый младенец корчился. Извивался и выгибался в его руках.

Великие Врата со скрежетом начали расходиться. И Верховный маг вгляделся в маленькое лицо.

Черные глазки поблескивали. Пухлые ручки тянулись вверх, крошечные пальчики сжимались от напряжения.

Отвращение. Паника. Акхеймион отбросил существо, как мальчишка отшвыривает паука или змею, но младенец завис в воздухе перед ним, покачиваясь, словно в воздушной колыбели. Шестеренки на Вратах со стоном вращались дальше.

– Этого не должно было слу… – потрясенно выговорил Сесватха.

Последний бронзовый зубец на шестеренках с треском остановился. Врата разъехались в стороны…

Младенец рухнул на землю, со стуком обратившись в золотой футляр. Тяжеловесная бронзовая механика Врат разъехалась во тьму. Порыв ветра пронесся по зале.

Акхеймион стоял неподвижно.

Ветер вихрем гулял по комнате, развевая полы его плаща. Он завывал, сотрясая стены и проемы, словно ворвавшись из другого мира. А за Вратами, стоявшими в самой глубине Библиотеки, открылось небо. Не Сокровищница – небо! Библиотека теперь была видна вся, будто Интервал повис над ней на огромной высоте. Бастионы рухнули. Стены, рассыпавшись в песок, развеялись по сторонам. А посреди стал виден жуткий, в клубах пыли и обломков, черный смерч, унося к дрожащим облакам остатки земли. Казалось, само Существование исходило ревом.

– ПОВЕДАЙ МНЕ… – завыл Ветер.

– ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?

– КТО Я?


В Полномочных библиотеках Атиерса хранилось много карт, старых и новых. Особенно бережно хранилась самая древняя, с изображением земли, которую Шкуродеры осмелились пересечь. Меорнская Глушь, имя, значившее очень много для сведущих, внимательных глаз.

Как бы там ни было, скальперы называли ее просто Длинной Стороной. Конечно, им доводилось немало слышать о ней. Они знали, что на месте бескрайних лесов когда-то простирались возделанные поля. Видели и руины: гроты из отесанных камней, оставшиеся от затерянного города Телеол, и Маимора – Толстостенной крепости, как они ее называли. И легенды о некогда могущественной меорийской империи сохранились в их памяти. Когда-то, очень давно далеко на юг от Оствайских гор простирались лишь дремучие леса. И знающие только удивлялись, как в медленном течении лет возникли такие грандиозные и драматические события.

Когда первые общины скальперов пришли в Глушь несколько десятилетий назад, их ошеломило количество и свирепость клана шранков, обитавших там. «Дни Жребия», так называли те времена старые ветераны, потому что ни шагу не делалось без предварительного броска магических предсказательных палочек. Но места были обильны добычей. Склоны холмов предоставляли бесчисленные возможности для укрытия в засадах – вот в чем заключался почти каждый успех Капитана. Всего за каких-нибудь пять лет скальперы оттеснили Шранков в низинные леса, Великую Космь, собрав столько скальпов, что пришлось вдвое уменьшить Священную Награду, чтобы Новая Империя не разорилась.

Началось новое завоевание Великой Империи меори, хотя захватчиками на этот раз были люди, почти неотличимые от шранков. Когда была обнаружена Толстостенная крепость, или Маимор, святой аспект-император даже направил сюда судью и группу Министерских копьеносцев для занятия пустующей крепости в летние месяцы. Тогда многие из приближенных императора говорили о необходимости лет за десять установить власть над всеми древними меорийскими провинциями – от Оствайских гор до Церишского моря – в пределах десяти лет. Некоторые даже утверждали, что Священная Награда должна стать главнее Великого Похода. Зачем вести войну против кого-то одного, вопрошали они, когда этим золотом можно бороться сразу со всеми?

Но леса, темные и бескрайние, только посмеялись над этими надеждами. Сколько бы отрядов ни входило туда, сколько бы тюков со скальпами ни выносили, границу дальше сдвинуть не удавалось, она год за годом стояла не месте. Впервые со времен объявления Священной Награды шранки не убывали и не отступали. Один имперский математик, печально известный Мепмерат из Шигека, объявил, что скальперы столкнулись с феноменом популяции шранков, в котором воспроизводство опережает потери, в результате чего Священная Награда оказывается бесполезной. Его посадили в тюрьму за такую возмутительную безбожную точность.

Самих же скальперов нимало не заботили ни заковыристая статистика, ни мелкие политические интриги. Стоит лишь ступить в пределы Великой Косми, чтобы понять, почему шранки прекратили отступать. Космь была словно и не лесом вовсе, такого людям Трехморья видеть прежде не доводилось. Корни деревьев, огромных, древних, вздымали валы меж стволов, словно волны бушующего моря. Ветвистый полог был настолько густой, что серо-зеленый свет едва просачивался сквозь сумрак. Земля, лишенная подлеска, дыбилась, усеянная громадными стволами мертвых дерев. Для шранков Космь была раем: нескончаемый мрак с податливой почвой, богатой личинками. И стол и кров для этих алчных тварей, хотя кровожадность их утолить было невозможно.

Пока не появились люди.


Ксонгис повел их теперь вниз по горным кручам к подножиям, держа путь на северо-запад, поэтому в пределы Косми путники вступили лишь через неделю. План был таков: обойти лес по краю, чтобы выйти к Толстостенной крепости Маимор, в надежде пополнить запасы. Мимара шла по пятам за колдуном, порой буквально опираясь на него, хотя никаких серьезных ран у нее не было. Мать ее поступала так же, за много лет до Первой Священной Войны, и воспоминания всколыхнули в душе Акхеймиона глубоко затаенную боль – трагедия прежней жизни так и не завершилась. Но неотступнее были проблески недавнего испытания.

Когда он спрашивал у девушки, что же произошло в самом низу Великой Винтовой Лестницы, та не могла дать вразумительного ответа. По ее словам, горный призрак отступил благодаря ее хорам, вот и все. Когда он напоминал, что и у Капитана имелась хора, это никак не меняло дела, она просто пожимала плечами, словно говоря: «Ну я же не Капитан, правда?» Вновь и вновь Акхеймион ловил себя на мысли, что возвращается к этому вопросу. Даже когда он не обращал на Мимару внимания, то ощущал присутствие хор на ее груди, как холодное дуновение из мира забвения или глубоко засевшую потустороннюю занозу.

Полномочная школа долгое время сторонилась даймотических искусств: Сесватха был убежден, что цифран слишком непостоянен для человеческих целей. Но Акхеймион все же немного разбирался в их метафизическом смысле. Он знал, что если некие сущности возможно вызвать без шлейфа Потустороннего мира, то большинство влачат его за собой, заполняя мир нашей реальности безумием. Тень Гин’йурсиса была одним из таких проявлений.

Хоры всего лишь отрицали разрывы Реальности, возвращая мир к первоначальной основе. Но Гин’йурсис явился как образ и остов – символ, неразрывный с Преисподней, которая придавала ему такое значение…

И хоры не должны были тут помочь Мимаре.

– Будь добра, поясни старику.

Каким-то образом тут сыграло Око Судии… Он чувствовал это всем своим существом.

– Хватит. Я же сказала, это было безумие. Не знаю я, что произошло!

– И все-таки что-то было!

Она неодобрительно поглядела на него.

– Какой же ты старый лицемер…

Конечно, Мимара права. Чем настойчивее Друз добивался от нее объяснений, тем больше она требовала рассказать об Оке Судии – а он отвечал еще уклончивее. Возникало подозрение, что она отказывается отвечать из-за какого-то сумасбродного желания отомстить.

Что можно сказать обреченным? Что может дать знание, кроме ощущения присутствия палача? Зная чью-то участь, ты всего лишь понимаешь тщетность борьбы и идешь дальше с тяжелым, помертвевшим сердцем.

Забываешь о надежде.

Колдун понимал это как по своим Снам, так и по опыту прожитой жизни. Из всех ее уроков этот достался уж слишком тяжело. И потому, когда Мимара донимала вопросами, глядя на него глазами Эсменет, с ее выражением лица, он только больше сердился.

– Око Судии – ведьмовские штучки, сказки для старых дев! Что тут рассказывать? Ничего! Одни кривотолки и домыслы!

– Так расскажи их!

– Оставь меня в покое!

Он оберегает ее, говорил Акхеймион себе. Но его отказ отвечать только разжигал в ней страх, а страх и знание – разные вещи. Блаженны несведущие; Люди понимают это. Редок день, когда мы не решаем пощадить близких, не открывая им то, что будет их только терзать.

От недовольства Мимары страдал не только старый колдун. Однажды утром с ними поравнялся Сомандутта, который то погружался в задумчивость, то оживлялся с притворной веселостью. Он задавал девушке вопросы, а когда она отказывалась отвечать, засыпал глупыми замечаниями. Друз понимал, что Сома старается возродить прежнюю атмосферу добродушного подтрунивания, надеясь на невысказанное прощение. Страшась прямоты, он, как это свойственно мужчинам, надеялся на ее снисходительность и согласие признать, что он не покинул ее там, в Кил-Ауджасе. Но она спускать ему не пожелала.

– Мимара… прошу тебя, – решился он, наконец. – Знаю… я не уберег тебя там… Но все случилось так… так быстро.

– Но ведь так всегда происходит с глупцами, правда? – произнесла она с явной издевкой. – Мир быстрый, а они за ним не поспевают.

Возможно, она пробудила в нем старый, глубоко затаенный страх. А может, просто ошарашила прямотой. Как бы там ни было, юный дворянин из нильнамешской знати внезапно остановился, потрясенный, тогда как остальные продолжали тащиться вперед. Пришлось уворачиваться от Галиана, когда тот собрался насмешливо ущипнуть его за щеку, чтобы вывести из ступора.

Позже Акхеймион поравнялся с ним, движимый больше воспоминаниями об Эсменет и похожими обидами, нежели искренним сожалением.

– Дай ей время, – произнес он. – Она жестока, но отходчива… – Колдун замялся, понимая, что это не совсем правда, и добавил: – Скора на язык, не успевая постичь все… трудности.

– Трудности?

Акхеймион нахмурился, услышав раздражение в голосе Сомандутты. На самом деле он был согласен с Мимарой: Сома и вправду глупец, хотя и не злой человек.

– Ты когда-нибудь слышал выражение: «Смелость мужей – пища драконов».

– Нет, – признался Сомандутта, льстиво растянув губы. – Что это значит?

– То, что истинная смелость – это гораздо сложнее, чем думают простаки. Мимара может быть кем угодно, но только не простушкой. Нам всем нужно время, чтобы успокоиться…

Большие карие глаза с изучающим интересом поглядели на старика. Даже после всего, что пришлось пережить, из них струился все тот же приветливый свет.

– Дать ей время… – повторил Сома, приободрившись.

– Да, время, – отозвался колдун, зашагав дальше.

Но спустя какое-то время Друзу закралась мысль, как бы этот легкомысленный болван не спутал его совет с отеческим благословением. Мысль, что он примется ухаживать за Мимарой, привела его в ярость, будто он действительно был ее отцом. Вопрос, откуда такие чувства, мучил его полдня. При всей ее взбалмошности что-то в ней требовало защиты, некая хрупкость, что вкупе с ее заявлениями казалось трагически… прекрасным. Ощущение исключительности, которую трудно сохранить в таких суровых условиях.

– Эта женщина спасла тебе жизнь, – сказал Друзу как-то вечером Поквас, когда они случайно оказались рядом друг с другом в пути. – В моей стране это немало значит.

– Она спасла жизнь всем нам, – ответил Акхеймион.

– Знаю, – с торжественным кивком сказал этот танцор меча. – Но тебе в особенности, Чародей. И не один раз.

На его лице проступило благоговение:

– Что?

Акхеймион почувствовал, как нарастает напряжение, изменившее его черты.

– Ты так стар, – ответил Поквас, пожимая плечами. – Кто станет рисковать всем, чтобы вылавливать пустой винный бурдюк из бурного потока? Кто?

Акхеймион расхохотался, одновременно отметив, как же давно он не смеялся.

– Дочь этого пустого бурдюка, – сказал он.

И хотя его слегка передернуло от лжи – казалось кощунственным обманывать людей, которых он подверг таким тяжелым невзгодам, – в то же время его охватило какое-то восторженное волнение.

Может, эта ложь уже стала правдой.


Она изучает колдуна при свете луны, всматриваясь в его черты, как мать – в лица своих детей. Верный признак любви. Густые брови под стать усам, белая борода отшельника, одна рука сжимает грудь. Из ночи в ночь она глядит.

Раньше Друз Акхеймион был для нее неразрешимой загадкой, доводящей до исступления головоломкой. Она едва сдерживалась, чтобы не разразиться ругательствами. Как мизерны ее познания! А он сидел в своей башне, раздувшись от знаний, пока Мимара днями и ночами ждала его, умоляя, изнемогая от голода… Голода! Грех не откликаться на нужду в тебе – из самых непростительных.

Но теперь…

Он выглядит точь-в-точь таким же, как в первый раз, когда она его увидела. Сросся с волчьей шкурой за многие годы. Несмотря на купание в студеных струях горных потоков (случай, который мог бы развеселить всех, если бы силы не были так подорваны), на его суставах и щеке так и осталась кровь шранков. Да и у других тоже.

Разница теперь только в том, что Мимара полюбила его.

Она помнит первые рассказы матери о нем, в те времена, когда Андиаминские высоты стали ей родным домом, когда злато и фимиам сделались ее постоянными спутниками.

– Рассказывала ли я тебе когда-нибудь об Акке? – спросила как-то Императрица, внезапно навестив дочь в Сакральной Ограде. По всему ее телу побежали судороги, как случалось каждый раз, когда мать заставала ее врасплох. Вот такой она станет через двадцать лет. Складками ниспадали одежды матери из белого и бирюзового шелка, напоминая одеяние монахинь шрайи.

– Это он – мой отец? – спросила Мимара.

Эсменет отшатнулась, буквально отпрянула при этой реплике, которая была лучшим оружием Мимары против нее. Вопрос об отцовстве был одновременно обвинением в блуде. Бедой для женщины, которая не знает ответа. Но на этот раз, похоже, он поразил ее особенно сильно, до того, что она умолкла, стараясь сдержать слезы.

– Т-твой отец, – вымолвила она. – Да.

Наступило ошеломленное молчание. Мимара не ожидала такого. Теперь-то она знает, что мать тогда солгала, сказала так просто затем, чтобы отвлечь дочь от ненавистного вопроса. А может… и не просто.

Мимара знала об Акхеймионе уже немало, чтобы понять волнение матери, понять, как у нее хватило духу назвать его отцом своей дочери… по крайней мере, в глубине души. Все лгут, чтобы сгладить углы, притупить наиболее острые грани – кто больше, кто меньше.

– Какой он? – спросила она.

Лицо матери озарилось улыбкой. Прекрасный и в то же время ненавистный лик.

– Глупец, как все мужчины. Мудрый. Мелочный. Нежный.

– Почему ты бросила его?

Очередной болезненный вопрос. Только на этот раз Мимара почувствовала, что скорее страдает, нежели торжествует. Причинять боль матери в том, что касалось ее самой, было одно: жертва ведь имеет власть над палачом. Разве нет? Уязвлять же в ином – это говорило о Мимаре больше, чем она хотела услышать.

По-настоящему злиться не получится, если не уверен в своей правоте.

– Келлхус, – ответила Эсменет тусклым, надломленным голосом. В глазах ее читалось поражение, когда она повернулась, чтобы уйти. – Я выбрала Келлхуса.

И теперь, глядя на колдуна под светом луны, Мимара никак не может избавиться от мыслей о матери. Она представляет, насколько, должно быть, мучительным было для матери приходить к дочери снова и снова, каждый раз с новой надеждой, получая в ответ только обвинения и упреки. Ее терзали угрызения совести. Но потом она вспоминает себя маленькой девочкой, пронзительно кричащей в руках работорговцев, всхлипывающим ребенком, чей крик «Ма-ма!» летит в зловещую тьму. Мимара вспоминает зловоние и мокрые от слез подушки, дитя, которое не переставало рыдать внутри, даже когда ее лицо стало безжизненным и холодным, как свежевыпавший снег.

– Почему она бросила тебя? – спрашивает она Акхеймиона на следующий день по дороге. – Я имею в виду мать.

– Потому что я умер, – говорит старик, и глаза его затуманились при взгляде в прошлое.

Он отказывался разъяснять подробнее.

– Мир слишком жесток, чтобы ждать мертвых.

– А живых?

Друз остановился, изучая ее пытливым взглядом, словно мастер своего дела работу более даровитых соперников.

– Ты уже знаешь ответ, – отзывается он.

– Разве?

Он, похоже, старался сдержать улыбку, плотно сжав губы. Галиан и Сутадра проходят между ними, первый – хмуро, второй – сосредоточенно, не обращая внимания ни на что вокруг. Порой все они становятся чужими друг другу, хотя Сутадра, похоже, был чужаком всегда. Голые скалистые гряды уходили вдаль, обещая мытарства и борьбу с высокогорным ветром.

– Почему… – начал Чародей, запнувшись. – Почему ты не бросила меня в колодце?

«Потому что я лю…»

– Потому что нуждаюсь в тебе, – проговорила девушка на одном дыхании. – Мне нужны твои знания.

Он долго смотрел на нее, позволяя ветру трепать волосы и бороду.

– Значит, в старом бурдюке осталось еще несколько глотков, – сказал он как-то непонятно.

Он отвел глаза, устремляясь вслед за остальными. Опять загадки! Мимара молчала весь остаток дня, кипя от злости, отказываясь даже смотреть на старого дурака. Ясное дело, он смеется над ней, – и это после того, как узнал, что именно она спасла ему жизнь! Кочерга неблагодарная!

Кто-то голодает. Кто-то пирует. Так и должно быть – отсутствие равновесия. Грехом можно считать, когда толстяки выжимают соки из голодающих.


Она стала своей.

Другие давали ей это понять уже много раз своим поведением. Когда Мимара подходила, то они продолжали болтать точно так же, как и без нее. Они по-братски подтрунивали над ней, вместо того чтобы бросать вызов как женщине. И гораздо реже обводили взглядом ее формы, предпочитая смотреть в глаза.

Шкуродеров стало меньше и в то же время больше. Меньше после Кил-Ауджаса, больше благодаря Мимаре. Даже Капитан, похоже, принял ее. Он смотрел сквозь девушку, как и на прочих членов своего отряда.

Лагерь разбили на каменистом гребне, откуда осыпи гигантскими уступами вели в Космь. Мимара смотрела на леса, простиравшиеся вдали, на игру света на зеленом холмистом пологе. На птиц, похожих на блуждающие точки. Ей представилось, как экспедиция поползет по этому бескрайнему пейзажу, словно вши по шкуре всего мира. Она слышала, как другие бормотали о Косми, об опасностях, но после Кил-Ауджаса ничто не казалось таким уж опасным, ничто под небесами.

Поужинали тем, что осталось с предыдущей охоты Ксонгиса, но Мимаре вдруг гораздо больше захотелось лизнуть кирри, что раздавал Клирик. Потом она сосредоточилась на своих мыслях, стараясь избегать слишком частых взглядов Акхеймиона, порой вопрошающих, а порой… изучающих. Он не понимает природы своего преступления – как все мужчины.

Сомандутта попытался еще раз подобраться к девушке, но ей стоило только взглянуть на юного дворянина, чтобы он ретировался. Он спас ее в Кил-Ауджасе, буквально нес на руках какое-то время, только затем чтобы бросить, когда она нуждалась в поддержке больше всего – вот что не прощается.

А раньше-то она считала этого глупца очаровательным.

Вместо этого Мимара смотрела на Сарла: тот держался поодаль от остальных, больше похожий на тень, чем на человека, поскольку не мылся с тех самых пор, как выкарабкался из зиггуратского чрева. Кровь шранков впиталась в самую кожу его. Кольчуга осталась цела, но туника висела лохмотьями, как у последнего замызганного нищего. Он съежился возле большого камня в ржавых пятнах – то ли хотел спрятаться, то ли что-то замышлял. Скала размером с телегу стала его тайным поверенным. Сарл теперь выбирал себе в приятели то, что попадалось по дороге, к чему можно было прильнуть. Сидел с ней в обнимку, как с ближайшим другом.

– О, да… – все бормотал он, поблескивая черными глазками. – О… да-а-а…

Сумрак так углубил морщины на его лице, что оно казалось свитым из веревок.

– Проклятая Космь… Космь. Эй, ребята? Эй?

Вязкий смех, переходящий в отрывистый кашель. Миамара поняла, что он совсем утратил способность связно мыслить. Поверженный, он в состоянии только отбиваться, лягаясь и царапаясь.

– Снова тьма… Тьма под деревьями…

Она не помнит, что случилось на дне Великой Винтовой Лестницы, и до сих пор ничего не знает, в то же время ощущая всем своим существом.

Разверзлось то, что не должно было. Вот она и закрыла…

Каким-то образом.

Акхеймион, в очередной раз попытавшись вызвать ее на разговор, упомянул о линии между Миром и Потусторонним Светом, там, где души обращаются в демонов.

– Как тебе удалось, Мимара? – вопрошал он, не уставая дивиться. – Ты совершила… невозможное. С помощью хоры?

«Нет», – хотела ответить она, это была Слеза Бога…

Но сама только кивнула со скучающим видом, пожав плечами, на манер тех, кто притворяется, что занят более важными делами.

Что-то дано ей. То, что она всегда считала пагубным изъяном души, оказалось преисполнено тайной и силой. Око Судии открылось. В миг предельного напряжения открылось оно, чтобы увидеть то, что должно…

Слеза Господня пылала в ладони. Верховное Божество!

Всю свою жизнь Мимара была жертвой. Потому ее реакции незамедлительны – накрыть ладонью, заслонить плечом. Только дурак не станет оберегать сокровище.

Но владеть этим сокровищем ей было невозможно, если она желала обрести то, к чему так отчаянно стремилась. Хора и ведьмы, как сказали бы айнонийцы, редко уживаются под одной крышей.

Она находила в этом какое-то горькое удовлетворение, даже своего рода защиту. Будь все просто и ясно, она бы сторонилась этого из-за привычной меланхолии. Но теперь требовалось прояснить – на ее условиях…

Потому-то старик и отказывался делиться с ней знаниями.

Тем лучше. Разочарование и мучение – постоянные спутники ее жизни. Только им она и верит.

Этой ночью она проснулась от воркования Сарла, что-то напевающего. Песнь, словно дымок, быстро рассеивалась, поглощаемая тишиной гор. Мимара слушала, устремив взгляд на Гвоздь Небес, который, казалось, прорывал покровы облаков. Слов песни, если они там вообще присутствовали, было не разобрать.

Сарл стар. В горных недрах он лишился большего, чем ума.

Он умирает.

В панике Мимара озирается, ища глазами колдуна среди темных скал, а он, похожий на зверя с всклокоченной шерстью, оказался рядом. Наверно, перебрался поближе, когда она заснула.

Девушка, не отрываясь, смотрела в его изрезанное морщинами лицо, думая с улыбкой: «Хорошо, хоть он не поет». Потом сморщила нос от запаха, исходящего от него, и снова заснула с его колышущимся образом перед глазами.

«Понимаю, тебя мама… Наконец, ясно… Правда».

Она видит во сне своего отчима и просыпается в хмуром замешательстве, которое извечно сопровождает слишком перегруженные смыслами сновидения. Но стоит вновь опустить веки – и он снова перед глазами: аспект-император, не такой, как в жизни, а в виде тени, преследующей ее из мерзкой бездны Кил-Ауджаса…

Не человек, но символ. Живой Знак, всплывший на волне отвратительной ирреальности.

«Ты – око, что обвиняет, Мимара…»

Она хотела расспросить Акхеймиона о сновидении, но поняла, что память о недавней стычке все еще слишком остра, чтобы заговаривать с ним. К тому же о снах известно, они так же легко вводят в заблуждение, как и открывают истину. На Андиаминских высотах жены из привилегированной касты спрашивали совета у авгуров, отдавая немыслимые суммы за это. А слугам и рабам оставалось только молиться, как правило, обращаясь к Ятвер. Девицы из домов терпимости, чтобы узнать, вещий ли сон, капали воск на клопов. Если насекомое не могло выбраться, значит, приснилась правда. Да и других народных способов ворожбы было предостаточно. Но Мимара уже не знала, чему верить…

Все этот старик. Его близость сказывается.

«Око, которое нужно вырвать».

Позавтракали остатками молодого оленя. На небе ни облачка, утреннее солнце пока не греет, воздух ясен и прохладен. Дух обновления охватывает скальперов; они оживленно разговаривают и готовятся в путь, как прежде. С удовольствием возвращаясь к знакомому делу.

Капитан восседает на валуне, оглядывая лесные просторы внизу, и натачивает свой клинок. Рядом с ним стоит Клирик, в нимиловой кольчуге на голое тело. Он кивает, будто молясь, слушая, как всегда, скрипучее бормотание Капитана. Галиан совещается о чем-то с Поквасом и Ксонгисом, а Сома кружит возле них. Сутадра погрузился в молитву: он всегда молится напоследок. Конгер говорит с земляками страстным тоном, и хотя она не понимает по-галеотски, ясно, что он пытается подбодрить их. Сарл бормочет и хихикает, отрезая от своей порции мяса крошечные кусочки не больше ногтя, которые затем жует с нелепым наслаждением, будто у него на завтрак улитки или какой другой деликатес.

Даже Акхеймион, похоже, чувствует перемену, хотя ничего и не говорит. Шкуродеры восстановились. Как-то им удалось вернуться в прежние, привычные роли. Только порой между шутками и хвастливыми заявлениями они обмениваются тревожными взглядами, что выдает опаску.

Это все Космь, знаменитый девственным лесом Длинной Стороны. И они боялись ее – настолько, что забыли на какое-то время Кил-Ауджас.

– Шкуродеры! – смеясь, выкрикивает Сарл с красным лицом. – Режьте их пачками… Нам нужно много шкур для пирушки!

Но в ответ звучит всего лишь несколько неестественно бодрых возгласов – кажется, тень из Покинутой Обители снова скачет между ними… Слишком мало осталось в живых.

И Сарла уже к ним не причислишь.

Лязг железа приводит всех в чувство, это Капитан закидывает за спину свой побитый щит – сигнал к отправлению в путь. Склоны предательски опасны, и Мимара, пару раз предложившая колдуну руку для поддержки, приводит его в ярость. Они направляются вниз, спускаясь все ниже и ниже, с трудом продираются сквозь густые заросли кустарника. Горы будто уходят в небо – настолько немыслимо высокими остаются они за спиной.

Космь подступает, надвигаясь все ближе, пока не начинают различаться отдельные ветви в могучих кронах. Несмотря на устрашающие рассказы, Мимара взирает вокруг не с ужасом, но с интересом. Деревья поистине гигантские. Сквозь завесу листьев проступают устремленные ввысь стволы и простертые сучья и тьма под их пологом.

Воздух полнится птичьими трелями, резкими криками, уханьем сов – звуки сливаются в безбрежный пронзительный хор до самых берегов Церишского моря. Отряд идет по уступу, бегущему вдоль линии леса выше лесного полога. Мимара вглядывается теперь под него, но земля по-прежнему окутана сумраком. Видны только извилистые, будто каменные, ветви с громадными массами густой зелени, да полосы моха, свисающие, словно лохмотья нищего. И нагромождения теней, от которых мрак лесных глубин кажется еще чернее.

Он поглотит нас, думает Мимара, чувствуя, как паника растет в глубине души. Она сыта по горло темными чревами. Неудивительно, что и скальперы выглядят встревоженными.

Тьма под деревьями, как говорил Сарл.

В первый раз к ней приходит осознание чудовищной сложности задачи, поставленной перед ними колдуном. Впервые она понимает, что Кил-Ауджас был лишь началом испытания – первым в ряду непредвиденных ударов.

Вот и последняя осыпь, раскатившаяся валунами по склону до самого леса. Отряд цепочкой спускается к Великой Косми…

В зеленую тьму.

## Глава 2. Равнины Истиули

> Мы преуменьшаем то, что не можем вытерпеть. Создаем фантомы на основе собственных мысленных образов. Лучше продолжать обманываться, обвиняя в мошенничестве других.

> Гататиан «Проповеди»

> Не так уж много мудрости у мудрых, чтобы спасти нас от глупости глупцов, которые не в состоянии идти на соглашение.

> Айенсис «Третья Аналитика Людей»

> Весна, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Верхнее Истиули

Есть у сакарпов легенда о человеке с двумя щенками во чреве его, один из которых полон восхищения, другой же – безжалостен. Когда любящий прижимается к сердцу, человек радуется, как отец – новорожденному ребенку. Когда же другой вонзает в него острые зубы, человек впадает в безмерную скорбь. В те редкие моменты, когда псы оставляют его в покое, он может поведать людям, что обречен. Капли блаженства может испить он тысячу раз, но из жалости достаточно лишь раз перерезать ему горло.

Сакарпы называют его Кенсоорас, «Тот, кто между псами», имя, которое означает тоску по самоубийству.

Варалт Сорвил, несомненно, находился между псами.

Его древний город был завоеван, прославленное Сокровище хор похищено. Возлюбленный отец убит. А он сам теперь в рабстве у аспект-императора. Богиня, Ужасная Праматерь Ятвер, обратила его в смиренного раба.

Истинно Кенсоорас.

Кавалерийский отряд сционов, который стал его тюрьмой, был созван из-за угрозы войны. Немалая часть юных заложников давно подозревала, что их отряд был создан лишь для вида. Пока мужи Великого Похода, они опасались, что их будут продолжать опекать как детей-несмышленышей. Они беспрерывно донимали своего кидрухильского капитана, Харниласа. Даже ходатайствовали к генералу Каютасу о разрешении участвовать в боевых действиях, но безуспешно. И хотя они маршировали под командованием врага своих отцов, этим юношам отчаянно хотелось доказать, что и они чего-то стоят.

Сорвил не был исключением. Когда пришел приказ об их переформировании, он, широко улыбнувшись, гикнул вместе со всеми – а как иначе? Взаимные обвинения посыпались позже.

Шранки были извечными врагами его народа, еще до прихода аспект-императора. Сорвил провел лучшую часть детства в тренировках и подготовке к битве с этими созданиями. Для сакарпа более высокого призвания не было. Убьешь шранка, как гласила пословица, – породишь мужа. Мальчиком он проводил бесчисленное количество дней в праздных мечтаниях о воинской славе, о том, как размозжит головы вражеским атаманам и уничтожит целые кланы. А когда отец отправлялся на битву с этими тварями, множество тревожных ночей проходили в молитвах за него.

И теперь, в конце концов, Варалт приблизился к разгадке своего пожизненного томления и готов принять обряд посвящения своему народу…

Во имя человека, убившего его отца и поработившего его народ.

Псы неотступны.

Собравшись со всеми накануне отправления в роскошном шатре Цоронги, он приложил все усилия, чтобы остаться при своем мнении, пока другие ликовали в предвкушении.

– Разве вы не видите? – вскричал он наконец. – Мы заложники!

Цоронга воззрился на него с хмуро-отрешенным видом. Он сильно откинулся на подушки, и карминовый шелк его базалета отбросил красный отблеск на щеки и подбородок. По плечам волнами рассыпались косички парика цвета черного янтаря.

Зеумский наследный принц оставался, как всегда, великодушным, но нельзя было не заметить холодок в его отношении к Сорвилу, возникший, когда аспект-император провозгласил того одним из Наместников. Молодой Наместник страстно желал объясниться, поведать о Порспериане и случае с глиняной Ятвер, заверить, что он все еще в стане врагов императора, но какое-то внутреннее чувство каждый раз удерживало его от откровений. Некоторые невысказанные слова, как Варалт успел усвоить, следовало хранить в тайне.

Слева от Сорвила сидел принц Чарампа из Сингулата – «истинного Сингулата», как он постоянно подчеркивал, чтобы обособить свою землю от имперской провинции с тем же названием. Хоть кожа его была черна и непривычна глазу, как у Цоронги, черты лица были более тонкие, подобно всем кетья. Чарампа обладал таким вздорным характером, что вел непрекращающиеся споры, даже когда все были с ним согласны. Справа сидел широколицый Цзинь из Джеккии, гористой страны, чьи правители платили дань аспект-императору с большой неохотой. Он неизменно молчал, лишь загадочно улыбаясь, словно был посвящен в некую тайну, что любые переговоры с ним превращало в фарс. Напротив Сорвила, рядом с наследным принцем, разместился Тинурит из Аккунихора, сильвендийского племени, которое обитало не больше чем в двух неделях езды верхом от столицы Новой Империи. Это был властный, солидный человек, единственный, который знал шейский язык хуже Сорвила.

– Отчего мы должны драться на войне, которую ведет тот, кто захватил нас в плен?

Никто, конечно, больше ничего не понял из потока его слов, но безрассудный пыл, с которым они лились, привлекал всеобщее внимание. Оботегва, преданный облигат Цоронги, быстро переводил, и Сорвил с удивлением находил, что уловил многое из того, что говорит старик. Оботегва редко успевал закончить фразу, прежде всего потому, что у Чарампы мысли обращались в слова без малейшего промедления.

– Лучше двигаться, чем гнить в лагере пленных, – произнес Цзинь с неизменной самодовольной ухмылкой.

– Да! – вскричал Чарампа. – Представьте, что это охотничья вылазка! – Он обернулся к остальным, ища одобрения своему остроумию. – Вы можете даже покрыть свое тело шрамами, как Тинурит!

Сорвил взглянул на Цоронгу, который со скучающим видом только отвел глаза. Этот мимолетный молчаливый обмен взглядами обжег, как пощечина.

Слова Наместника, читалось в зеленых глазах зеума.

Насколько мог судить Сорвил, единственное, что отличало их группу от остальных сционов, – месторасположение. Пока другие непокорные племена и народы рассеивались, вливаясь в Новую Империю, они одни из немногих удерживали свои земли, по крайней мере, до нынешнего момента.

«Мы тут уже окружили аспект-императора!» – порой шутливо восклицал Цоронга.

Но это была не шутка. Сорвил, наконец, понял Цоронга, который в один прекрасный день станет сатаханом Священного Зеума, единственного народа, который может стать соперником Новой Империи, развивая добрые отношения в интересах своего народа. Он избегал остальных просто потому, что аспект-император был знаменит своим изощренным коварством. Потому что среди сционов почти наверняка были соглядатаи.

Но ведь должен он был уже убедиться, что Сорвил не шпион. Но и почему ему быть терпимым к Наместнику?

Видно, еще не разобрался до конца.

Юный король сакарпов на исходе ночи заметил, что больше размышляет, чем участвует в беседе. Оботегва продолжал переводить, но Сорвил мог со всей определенностью сказать, что убеленный сединами Облигат чувствует его уныние. В конечном счете все, на что он был способен, – только взирать на их мелкие страсти, с разъедающим душу чувством, что за ними наблюдают.

Может, он сходит с ума? Земля говорит, брызжа слюной. И пламя следит неотступно…

Его воспитали в вере в живой, одушевленный мир, но пока земля всегда оставалась землей, а огонь – огнем, немыми и бесчувственными. До сего мига.

Чарампа догнал его по пути к палатке, вещая о чем-то слишком быстро, чтобы Сорвил мог уловить смысл. Принц Сингулата принадлежал к таким людям, которые видят единственное спасение в болтовне, не замечая, о чем думают их слушатели.

– Не позавидуешь такому заложнику, – пошутил однажды Цоронга, – чей отец был рад случаю, когда сын угодил в плен.

Но Чарампа и Сорвил были в некотором роде идеальными компаньонами: один с самой южной границы Новой Империи, другой – с крайних северных ее пределов. Один говорил, не заботясь о понимании, второй был неспособен понять.

Юный король шел, едва притворяясь, что слушает. Он в очередной раз поймал себя на мысли, что поражается мощи Великого Похода: в самой бесплодной долине за одну стражу вырастал целый город. Варалт пытался нащупать в своей памяти образ отца, но перед глазами маячил только аспект-император, парящий в обложенных тучами высях и обрушивающий смерть и разорение на Святой Сакарп. Поэтому он переключил все мысли на завтрашний день, когда колонна сционов вновь потянется по пустошам вереницей восьмидесяти душ. Прочие рассуждали о битве со шранками, но истинная цель их миссии, по словам капитана Харниласа, заключалась в том, чтобы отыскать дичь для всего войска. Что ж, им так или иначе удалось выехать далеко за пределы Черты, и никто не мог сказать, что их там ожидает. Чувство неотвратимости битвы заставляло ускоренно биться сердце. При мысли о возможности загнать шранка зубы стискивались крепче, а губы растягивались в оскал. Такую дичь хотелось забить…

Ошибочно приняв его выражение лица за согласие, Чарампа схватил сакарпа за плечи.

– Я знал! – воскликнул он. Это Сорвил по-шайски вполне понял. – Я же говорил! Говорил!

И отошел, оставив Сорвила стоять столбом.

Прежде чем зайти в свой шатер, король сакарпов помедлил, не решаясь откинуть полог, а войдя, обнаружил, что его раб, Порспериан, спит на своей камышовой циновке, свернувшись, как полуголодная кошка, сопя и похрапывая во сне. Варалт остановился над тщедушной фигуркой в смущении и тревоге. Стоило только сморгнуть, как перед глазами встали шишковатые руки Порспериана, лепящие Ятвер из грязи, с пузырящейся слюной на земляных губах. Щеки Сорвила вспыхнули при воспоминании о прикосновении грубых рук раба. А сердце екнуло при воспоминании о том, как аспект-император провозгласил его одним из Наместников.

Раб – раб! – сделал такое! Очередное безумие южанина, подумал Сорвил. В устных рассказах и писаниях Сакарпуса Боги имели дело только с героями и знатными гражданами – смертными, больше всего походившими на небожителей. Но в Трехморье он узнал, что Боги соприкасаются с Людьми, находящимися в крайнем состоянии. Несчастные могли рассчитывать на их защиту так же, как и великие…

И рабы, и короли.

Сорвил как можно тише пробрался к своему походному ложу, поворочался, ожидая очередную бессонную ночь, но вскоре провалился в глубокое забытье.


Он проснулся от мерных ударов Колокола, отбивающего Интервал. С первым вдохом почувствовал вкус ветра, который его народ называет ганган-нару, – слишком теплого для рассветного часа, с примесью пыли. От таинственности, исходившей от Порспериана прошедшей ночью, не осталось и следа. Как ни в чем не бывало раб суетливо собирал снаряжение и готовил упряжь, жуя скудный утренний паек. Тощий человечек выволакивал тяжелую поклажу из шатра. Вся равнина вокруг полнилась деловитой суетой. В светлеющее небо взмывали сигналы горнов.

– Возвратиться… – начал Порспериан и запнулся в поисках слова, которое было бы понятно хозяину. – Хатусат… – нахмурился он со старческой сосредоточенностью. – Со славой.

Сорвил насупился и фыркнул:

– Сделаю все, что в моих силах.

Но Порспериан уже замотал головой, твердя:

– Она! Она!

Юный Король в ужасе отшатнулся, отвернулся, смешавшись. Раб схватил его за руку, но Варалт отдернул ее с большей силой, чем хотел.

– Она! – продолжал кричать раб. – Она-а-а!

Сорвил зашагал прочь, согнувшись под тяжестью доспехов. Другие сционы тоже садились на коней – один завиток в водовороте кипучей деятельности. В рассветной дымке огромная армия готовилась двинуться в путь. Складывались шатры. Ржали лошади, их узорчатые уборы сверкали в утренних лучах. Раздавались окрики офицеров. В воздухе реяли и колыхались бесчисленные стяги с Кругораспятием.

Великое войско аспект-императора… Второй пес.

Юный король Сакарпа наконец решился. Да, он будет убивать.

Или умрет.

Степь простиралась до горизонта, на сколько хватало глаз, теснясь хаотичными рядами, то горбясь холмами, то расступаясь оврагами. Весенняя зелень пробивалась кое-где над каменистой почвой. Для жителей равнин, в число которых входили фамири Кругораспятия и цепалораны, привыкшие, что снежный покров уступает буйству цветущих трав, такая картина внушала уныние. Там, где другие ничего не замечали, им виделись истощенный скот, выжженные земли, рогатые черепа в знойной пыли.

Облака, затянувшие северо-восток, так там и оставались. Ветер, сверхъестественный в своем постоянстве, все время дул с юга, вытягивая тысячи стягов с Кругораспятием на север. Сакарпы-разведчики называли его ганган-нару – «палящий ветер», одно имя которого навевало тоску и беды. Ганган-нару, говорили они, приходит раз в десятилетие, кося стада, вынуждая Лошадиных Королей откочевывать за Черту, обращая все равнины Истиули в бескрайнюю пустыню. Кианийцы и хиргви из войска клялись, что чуют пыль родных мест, далекого Каратая.

В поздний час, когда Судьи уже не ходили по лагерю, седые ветераны Первой Священной Войны вполголоса вещали о своей скорби.

– Вы думаете, путь праведников единственно верный и легкий, – говорили они молодым, – но это испытание, которые отделяет слабых от святых.

Только один, выпивший больше других, поведал о Тропе Черепов, горестном переходе вдоль пустынных берегов Хемемы во время Первой Священной Войны. Тогда все без исключения притихли, охваченные воспоминаниями об ослабевших и павших в пути.

Ряд за рядом, люди Кругораспятия упорно продвигались вперед. Войско было поистине морем, бурлящим многоцветными течениями – черные щиты туньерийцев, серебристые шлемы конриян, темно-красные мантии нансуров – но просторы, открывающиеся все шире и шире перед ними, были настолько огромны, что даже Великий Поход мельчал перед ними. Туча всадников окружала войско, отряды наемных рыцарей скакали под знаменами аристократии Трехморья – айнонийского Дворцового войска, графов Галеота, кианийских вельмож и многих других. Они рыскали по окрестностям, такими вылазками надеясь отыскать врага, но кругом было по-прежнему пусто, сколько бы ни взрывали их кони копытами землю.

На Совете Потентатов Наместники обратились к Святому аспект-императору с вопросом, известно ли ему что-нибудь о неуловимом враге.

– Вы видите вокруг величайшее войско, – сказал он, источая свет, – и жаждете сокрушить противников, воображая себя непобедимыми. Но остерегайтесь, шранки пообдерут вашу самоуверенность. Придет время, когда вы оглянетесь на нынешние дни и пожелаете, чтобы рвение ваше осталось без ответа.

Он улыбнулся, вызвав улыбки у остальных своей мудрой и трезвой насмешкой. Келлхус вздохнул, и они покачали головами, осознав свое младое безрассудство.

– Пусть вас не тревожит отсутствие врага, – наставлял он. – Пока горизонт чист, наш путь безопасен.

На горизонте по-прежнему расстилалась равнина, сохнущая под пока нежарким весенним солнцем. Но реки уже обмелели, и клубы пыли мешали смотреть вдаль. Жрецы и Судьи собрали всех для молитвы, и целые поля воинов склонились в мольбе о дожде. Но ганган-нару дул, не переставая. Ночью, когда равнины мерцали бесчисленными кострами, люди Трехморья жаловались на жажду и делились слухами о раздорах на родине.

Горизонт оставался чистым, но безопасным путь явно перестал быть.

Святой аспект-император объявил день отдыха и совещания.

Интенданты раздавали пайки все меньше. Люди Кругораспятия израсходовали все припасы, далеко обогнав обозы с продовольствием, идущие с юга. Попадавшиеся по пути реки уже настолько обмелели, что не могли даже наполнить их бурдюки живительной влагой. Дальше ни ноги, ни спины лошадей их не могли нести. Здесь, далеко за пределами цивилизации, заботиться о них было некому, кроме них самих.

Пришло время разбиться на отряды и отправиться на поиски пропитания.


Ничего лишнего.

Так можно было описать спальню аспект-императора. Простая лежанка для сна, ничем не отличающаяся от походных кроватей офицеров ниже рангом. Низкий столик даже без подушки для сиденья перед ним. Даже обитые кожей стены, которые у других привилегированных особ в Амбилике были все изукрашены, здесь были голы. Никакого золота. Никаких орнаментов. Единственное, на чем останавливался глаз, – многочисленные ровные колонки значков вокруг восьмиугольника небольшого кованого очага в центре комнаты.

Король Нерсей Пройас служил Анасуримбору Келлхусу больше двадцати лет, и до сих пор этот человек озадачивал его. В юности ему приходилось часто наблюдать, как его наставник, Акхеймион, играет с меченосцем Ксинемусом в бенджуку – древнюю игру, в которой фигуры определяли правила. То были безоблачные дни, как часто бывает у юнцов из привилегированного класса. Двое игроков выносили столик под один из портиков с видом на море и начинали игру и перебранку, перекрикивая менеанорейский ветер. Стараясь не шуметь, чтобы не разжигать и без того бурных страстей, Пройас наблюдал за битвой, ободрительно подмигивая проигравшему, как правило – Акхеймиону. Он не переставал удивляться ходам играющих, хотя едва ли мог постигнуть их суть.

Так он узнал, что значит служить аспект-императору: быть свидетелем непостижимых решений. Разница была лишь в том, что для Анасуримбора Келлхуса весь мир был игральной доской.

И Мир, и Небо.

Действовать, не раздумывая. Вот, вот что было непременным условием, искрой, из которой разгорался культ. В Высоком Айноне, в разгар Унификационных Войн, ему случилось узреть Истребление Сарневеха, акт зверской жестокости, который до сих пор вызывал содрогание у него во сне время от времени. Позже, когда придворные математики доложили, что среди погибших насчитывается более пяти тысяч детей, Пройаса стала бить дрожь; начавшись в руках и где-то в животе, она быстро распространилась по всему телу. Его вырвало. Он отпустил приближенных и рыдал, забыв о своих обязанностях, один в темной палатке. И тут заметил его слегка светящуюся фигуру.

– Скорби, – сказал аспект-император, – но не считай себя грешником. Мир превозмогает нас, Пройас, поэтому мы упрощаем то, что не можем понять. Нет ничего сложнее порока и добродетели. Все жестокости, что ты совершаешь от моего имени, имеют свое место. Понимаешь ли ты, Пройас? Сознаешь, что никогда этого не постигнешь?

– Ты наш отец, – всхлипнул Пройас. – А мы твои преданные сыны.

Заудуниане.

Комната опустела. Но Пройас упал на колени, склонив голову к тростниковому коврику. Его пронзил острый стыд при виде скопившихся в его покоях трофеев – по крайней мере, вчетверо превосходивших обычную долю. Так дальше не пойдет, решил Пройас. И он призвал всех офицеров последовать его скромному примеру.

– Господь и Спаситель! – взывал он в пустоту.

Тишину заполняли треск и шипение огня в камине. Отблески рябили на занавесях стен дрожащими пятнами света и тени. И чудились Пройасу в неясных очертаниях смутные образы. Города, охваченные огнем. Лица.

– Да… Сделай милость, Пройас. Раздели со мной тепло моего очага.

Вот перед восьмиугольным очагом сидит он, скрестив ноги. Анасуримбор Келлхус. Святой аспект-император.

Он сидит с ленивым спокойствием давно отдыхающего человека. Очертания головы с волосами до плеч и заплетенной бородой резко выделялись на фоне пламени. На нем была простая накидка из серого шелка с вышивкой только по краям. В сумраке бледно светились только кисти рук да глаза горели необычайно ярко.

– Разве уже… – начал Пройас в смятении.

– Отношения наши всегда отличались изменчивостью, – произнес Келлхус с улыбкой. – То облачались в броню, то обнажались. Настало время присесть рядом, как подобает простым друзьям.

Он жестом пригласил Пройаса сесть подле, на почетном месте по правую руку.

– Правду говоря, – сказал он прежним шутливым тоном, – мне ты больше нравишься одетым.

– Значит, все хорошо? – спросил Пройас, садясь, скрестив ноги.

– Помню, раньше ты смеялся над моими шутками, – заметил аспект-император.

– Раньше они были веселее.

– Когда?

– До того, как заставили Мир замолчать.

Аспект-император усмехнулся и нахмурился одновременно.

– Еще увидим, мой друг.

Пройас нередко удивлялся, как Келлхусу удается полностью принимать такой вид, какой требуют обстоятельства. В данный момент он был просто старым добрым другом, не больше и не меньше. Обычно Пройасу было трудно – принимая во внимание все чудеса могущества и интеллекта, невольным свидетелем которых он был, – думать о Келлхусе как о человеке из плоти и крови. Но не сейчас.

– Значит, не все так хорошо?

– Вполне неплохо, – ответил Келлхус, почесывая лоб. – Бог приоткрыл мне завесу над будущим, истинным будущим, и пока все происходит в соответствии с этими видениями. Но предстоит принять множество непростых решений, Пройас. Которые я предпочел бы принимать не в одиночку.

– Боюсь, не понимаю.

Он почувствовал укол стыда, не из-за своего невежества, а потому что пытался скрыться за своим признанием. На самом деле он действительно не понимал. Даже после двадцати лет служения он все еще поддавался искушению представать в чужих глазах значительнее, чем он был.

Как трудно оставаться абсолютно честным.

Келлхус давно не обращал внимания на эти мелкие прегрешения; он больше не нуждался в этом. Стоять перед ним означало стоять перед самим собой, сознавая отклонения и изъяны собственной души, обнажая все пороки и прорехи.

– Ты король и военачальник, – сказал Келлхус. – Я думал, тебе хорошо известна опасность всяческих догадок.

Пройас с улыбкой кивнул:

– Никто не станет кидать жребий сам с собой.

Его Господин и Властитель приподнял брови:

– И не с такими безумными ставками.

По какой-то минутной прихоти золотистые языки пламени перед ними вскружились вихрем, и опять Пройасу показалось, что на обтянутых кожей стенах заколыхались неясные сцены Страшного суда.

– Я весь твой, навеки, мой госпо… Келлхус. Чего ты хочешь от меня?

Тот приблизил львиноподобную голову к огню.

– Преклони колени перед очагом, – приказал аспект-император, и в голосе его послышались жесткие ноты. – Погрузи лицо свое в огонь.

Пройас удивился отсутствию сомнений в себе. Он опустился на колени у края кованого очага. Его обдало жаром. Ему была прекрасно знакома прославленная легенда людей Бивня, когда бог Хасиэльт приказал Ангешраэлю опустить лицо в кухонный очаг. Пройас слово в слово помнил Зиггуратскую проповедь, в которой Келлхус использовал эту историю, чтобы явить свою божественную сущность в Первой Священной Войне двадцать лет назад. И понимал, что «Погружение в Огонь» с тех пор стало метафорой Заудунианского откровения.

Немало безумцев бродило по Трехморью, ослепшие и изуродованные шрамами из-за буквального истолкования этой метафоры.

Стоя на коленях, склоняясь к огню, он точно и спокойно выполнял приказание своего Пророка и Императора. Ему даже удавалось не зажмуриваться. И какой-то частью сознания он удивлялся, что преданность, любая преданность может зайти так далеко, что можно сунуть лицо свое в пламя.

Выйти за пределы благоразумия. Потонуть в объятиях пламени. В обжигающей агонии.

Раствориться в сиянии.

С треском исчезли волосы его на голове и бороде. Он ждал агонии. Ждал крика. Но что-то сошло с него, как мясо отделяется от переваренных костей… что-то… сущностное.

Сквозь пламя он смотрел на многие тысячи лиц. Достаточно, чтобы совершенно потеряться в этом множестве. Но все же ему удалось сосредоточиться на группе людей, четырех длиннобородых мужей Великого Похода, один из которых смотрел прямо на него по-детски бессмысленным взором, неподвижностью, пока другие препирались по-туньерски… насчет пайков… Голод.

И в следующий момент он уже сидел на полу сумрачной спальни Келлхуса, моргая и потрескивая.

А его Господин и Властитель, взяв его за руку, приложил влажную ткань к пылающему лицу.

– Отсутствие расстояния, – произнес он с печальной усмешкой. – Мало кому удается.

Пройас дотронулся до щек и лба кончиками пальцев, ожидая нащупать вздувшуюся от ожогов кожу, но она оказалась невредима. Ошеломленный, он резко выпрямился, все еще жмурясь. Огляделся вокруг, отчего-то удивляясь, что огонь в кованом очаге горел так же жарко, как прежде.

– Тебя беспокоит, что я способен наблюдать за людьми через огонь? – спросил Келлхус.

– Скорее, это ободряет… – ответил Пройас. – Я прошел с тобой всю Первую Священную Войну. Мне хорошо известны нравы солдат, заброшенных далеко от дома.

Позже он осознает, что аспект-император все знал заранее, что Анасуримбор Келлхус знал его изнутри лучше, чем он сам. И вопрос о цели этой личной встречи будет немало мучить его.

– Безусловно.

– Но зачем ты явил мне это? Уже поговаривают о бунте?

– Нет, – возразил Келлхус. – Говорят о том, что занимает всех попавших в беду.

Аспект-император вновь устроился у камина, жестом приказав Пройасу последовать его примеру. В тишине Келлхус наполнил чашу вином из горлянки, стоявшей подле него. Признательность разлилась в груди Верховного Генерала. Он отпил из чаши, взирая на Келлхуса вопрошающим взглядом.

– То есть о доме.

– Верно, о доме, – согласился аспект-император.

– И это плохо?

– Конечно. Даже сейчас наши заклятые враги рыщут по всему Трехморью. Пройдут дни, и они осмелеют, как никогда. Я всегда выступал скрепой для всех частей Новой Империи, что держит их вместе. Боюсь, без меня она не выживет.

Пройас нахмурился:

– И ты полагаешь, что дело идет к измене и мятежу?

– Так и будет.

– Но эти люди – заудуниане… Они готовы умереть за тебя! За правду!

Аспект-император склонил голову в знак согласия и в то же время сомнения, что Пройасу приходилось наблюдать несчетное количество раз, но не в последние несколько лет. Прежде они были намного ближе, понял он, в период Унификационных Войн…

Когда вместе убивали.

– Люди относятся к абстракциям в лучшем случае с пренебрежением, – проговорил Келлхус, окутывая себя таинственностью. – Только немногие пылкие приверженцы – вроде тебя, Пройас, – могут бросить себя на алтарь идеи. Остальными движет не вера в меня, а в то, что им говорю.

– Но они верят! Мог-Фарау возвращается погубить мир. Они верят в это! До того, что последуют за тобой на край света!

– И пожертвуют своими сынами ради меня? А ты, Пройас? С твоей глубокой преданностью отдашь ли жизни сына и дочери, если я брошу жребий прямо на твоих глазах?

Странный звенящий ужас повис в воздухе при этих словах. Согласно Писанию, таких жертв требовали только цифраны, демоны. Пройас молча смотрел на Императора, моргая.

Тот нахмурился:

– Умерь свой страх, друг мой. Я спрашиваю об этом не из тщеславия. И не жду, что кто-нибудь отдаст свою плоть и кровь за меня или мои пустые декларации.

– Тогда я не понимаю вопроса.

– Воины Великого Похода идут не спасать Мир, Пройас. По крайней мере, это не первейшая цель. Они идут спасать своих жен и детей. Свои племена и народы. Если они узнают, что мир, их мир, рушится, что их жены и дочери погибнут без охраны их щитов и мечей, Войско начнет таять и развалится.

И перед внутренним взором Пройаса предстали они, Воины Похода, сидящие у бесчисленных костров, с горечью вздыхающие по своим домам. Он видел, как входит в них и заполняет их страх за свое добро, за близких, за титулы и престиж. Слышал их споры, бесконечные толки о верности и непреходящей тревоге. Но сколь глубоко было его смятение, столь же и сознание, что его Господин и Властитель говорит правду, что Воины воистину слабы.

Даже те, кто завоевал всем известный мир. Даже заудуниане.

– Так что ты предлагаешь? – спросил он, мрачно кивнув.

– Эмбарго, – глухо ответил аспект-император. – Я запрещу под страхом смерти любые Заклятия далекого призыва. Отныне Воины Великого Похода будут идти только с теплыми воспоминаниями о доме.

Дом. Он был, пожалуй, для экзальт-генерала абстракцией. Есть такое место, конечно. Даже для нищих он существует. Но Пройас провел столько лет в военных кампаниях, что образ дома стал слабым и мимолетным, и не своим даже, а навеянным другими. Для него домом была жена, Мирамис, которая до сих пор плакала каждый раз, когда он покидал ее ложе ради высоких целей, и дети, Ксинемус и Талия, которым приходилось напоминать, что он их отец, в каждое из своих редких возвращений.

И даже когда охватывала тоска по ним, они казались ему чужими.

Нет. Здесь его дом. В сиянии Анасуримбора Келлхуса.

В ведении его бесконечной войны.

Аспект-император, протянув руку, стиснул плечо Пройаса в немом согласии. Никогда, за все годы, проведенные вместе, он не обещал ни отсрочки, ни передышки от тяжкого бремени служения. Ни разу он не сказал: «А после, Пройас… После этого…»

Тепло признательности охватило экзальт-генерала.

– Что скажешь ты им? – резко спросил он.

– Что Голготтерат способен проникнуть в наши послания.

– А они действительно могут?

Келлхус приподнял брови:

– Возможно. За двадцать веков любую хитрость можно было подготовить – разве не так? Ты ужаснешься, Пройас, насколько мало я знаю о нашем враге.

Покоряющая улыбка.

– Я не знаю страха с тех пор, как знаком с тобой.

Однако ему уже было известно, что все гораздо сложнее.

– Не волнуйся, – грустно произнес Келлхус. – Ты познаешь его прежде, чем все закончится.

Всевидящее Пламя затрепетало перед ними, захваченное какой-то необъяснимой тягой. Даже жар будто вскружился вихрем.

– Значит, – проговорил Пройас, пытаясь преодолеть бивший его озноб, – Великий Поход, наконец, отчалил от берега. Я вижу в том мудрость, неизбежность. Но ты, верно, по-прежнему будешь поддерживать связь с Империей.

– Нет… – возразил Келлхус, опустив взгляд на свои сияющие ладони. – Не стану.

– Но… но почему?

Пророк Войны обвел взглядом темные кожаные стены, словно узрел неясные формы и знаки в колышущихся переплетениях света и теней.

– Потому что время ограничено, а все, чем я владею, – разрозненные видения…

Он обернулся к экзальт-генералу:

– Я больше не могу позволить себе оглядываться на прошлое.

И Пройас понял, что Великий Поход, наконец, всерьез выступил в поход. Пришло время оставить всякую обузу, сбросить лишний груз.

Освободиться в том числе от дома.

Остались только смерть, война и будущая победа. Только будущее.


Анасуримбор Келлхус, Святой аспект-император Трех Морей, на Одиннадцатом Совете Потентатов повелел Великому Походу разделиться. Те же вопросы были затронуты и в последующих дебатах, поскольку многие люди устроены так, что им надо убедиться в чем-то несколько раз прежде, чем они поверят. Наместники поняли необходимость рассеяться: без пропитания Великий Поход никак не достигнет цели своего назначения. Несмотря на самое начало весны, реки уже пересыхают, а новая весенняя поросль все еще дремлет под остатками прошлогодней травы. Жителям равнин хорошо известно, что дичь во время засухи кочует вслед дождю. Какой смысл разделяться, когда вся дичь разбежалась в поисках зеленых пастбищ?

Но, как объяснил аспект-император и его сподвижники, нет другого выбора, как следовать выбранному маршруту. Любое отклонение от курса заставит их скорее встретить зиму в пути, не добравшись до Голготтерата, обрекая на верную смерть. Тусуллиан, старший имперский математик, разъяснил, насколько все друг с другом взаимосвязано: форсированные марши означают потребность в усиленном питании, что, в свою очередь, ведет к уменьшению запасов, которое влечет за собой увеличение поисков пищи, а это приводит к замедлению продвижения.

– В любом случае, – продолжал аспект-император, – я побуждаю вас продолжать поход по кратчайшему пути. Он неотличим от прочих, но выбора нет – это единственный путь. Грядут испытания, и многие окажутся не в состоянии его выдержать. Но мы докажем, что достойны спасения! Мы избавим Мир от разрушения!

И тогда были составлены списки, и народы порабощенных земель были распределены по Четырем Армиям.

Принц Анасуримбор Каютас, предводитель кидрухилов, был назначен командовать людьми Среднего севера, наследниками королей норсираев, которые правили этими землями в Далекой Древности, прежде чем все сгинуло в Первом Апокалипсисе. Среди них были вспыльчивые галеоты под началом короля Коита Нарнола, старшего брата короля Коита Саубона; туньеры в вороненых доспехах, подчинявшиеся королю Хринге Вукиельту, известному своим буйным нравом сыну Хринги Скайельта, прославившегося в Первой Священной Войне; длиннобородые тидонцы, под предводительством короля Хоги Хогрима, запальчивый племянник святого графа Хоги Готиэлка, возведенного на трон Се-Тидонна за верную службу в Унификационных Войнах; и цепалораны из дальних краев во главе с Сибавулом-те-Нурвулом, человеком, отличавшимся неизменным молчанием на советах.

С ними должна была отправиться и гранд-дама союза свайальских сестер, Анасуримбор Серва, младшая сестра генерала Каютаса, почитаемая самой могущественной колдуньей в мире.

Из Четырех Армий люди Среднего севера пошли по пути, который был, вероятно, самым гибельным. Он тянулся на запад через равнину, ведя войско вдоль бескрайних лесов, поглотивших древнюю Куниюри.

– Это земля ваших предков, – объяснил аспект-император. – Риск – ваше наследие. Возмездие – ваше право!

Экзальт-генерал Нерсей Пройас, ветеран Первой Священной Войны, был назначен командовать народом кетья с востока, потомками древних широв. Они состояли из вооруженных копьями сенгемийцев, ведомых неукротимым генералом Куром Нантиллой, который прославился борьбой за независимость своего веками угнетенного народа; конриян в серебристых кольчугах во главе с благородным Криджатом Эмфаром, маршалом крепости Аттремп; фамиров с обнаженным торсом, под командованием горячего генерала Хала Сиройона, чей боевой конь считался самым быстрым на свете; джеккийцев с цзяньгольскими глазами, под предводительством принца Нурбану-Зе, приемного сына лорда Сотера, первым из его народа названным «кжинета», или дворянином; выкрашенных белой краской айнонийцев, ведомых хладнокровным королем-регентом Нурбану Сотером, ветераном Первой Священной Войны, отличившимся своим религиозным фанатизмом в период Унификационных Войн.

Две Главные Школы были приставлены к этой колонне: «Алые Шпили» под управлением еще одного ветерана Первой Священной Войны Херамари Ийокуса, по прозванию Слепой Некромант. И школа Завета самого аспект-императора, под началом прославленного гранд-мастера Апперенса Саккариса, первого адепта, которому удалось расшифровать одно из заклинаний метагностиков.

Другому экзальт-генералу и ветерану Первой Священной Войны – королю Коиту Саубону было поручено возглавить отряд кетья с запада, потомков древних киранеев и древней династии Шигек. Среди них были дисциплинированные нансуры под командованием юного генерала Биакси Тарпелласа, патриция дома Биакси, расчетливого тактика; копьеносные рекруты-шигеки во главе с неукротимым генералом Рашем Соптетом, героем непрекращающихся войн против фанимских мятежников; хиргви, уроженцы пустынь, которых вел безумный полководец Саду’варалла-аб-Даза, чьи эпилептические видения подтверждали божественное происхождение аспект-императора; эвмарнаны в широких кольчугах с генералом Инрилилом-аб-Синганжехоем; и знаменитые рыцари шрайи под началом генерала Сампе Уссилиара.

К этой колонне также были назначены две Главные Школы: «Имперский Саик», школа древних нансурских императоров, которой управлял пожилой гранд-мастер Темус Энхору; и реабилитированная в правах школа «Мисунсай», возглавляемая гневливым Обве Гусвураном, тидонцем, который более походил на Пророка Бивня, нежели колдуна.

Обе эти колонны, составлявшие ядро Великого Похода, должны были идти на расстоянии одного-двух дней друг от друга, используя гораздо больший разрыв между внешними колоннами для сбора всего съестного, что могли предложить равнины Истиули. Таким образом аспект-император хотел сохранить большую часть сил наместников в случае потери фланговых колонн.

Король Сасаль Умрапатур был назначен маршалом армии Южных кетья, потомков древних инвишей, хинаяти и южных каратаев. Туда входили смуглокожие нильнамеши под правлением сообразительного принца Сасаля Чарапаты, старшего сына Умрапатура, которого на улицах Инвиши прозвали Принцем Ста Песен из-за его подвигов в период Унификационных Войн; полудикие гиргаши с неистовым королем Урмакти-аб-Макти во главе, исполином в душе и теле, который, говорят, сразил мастодонта ударом своего молота; приморские сиронжи с крепкими щитами под предводительством красноречивого короля Эселоса Мурсидидеса, который во время Унификационных Войн спас свой островной народ от ортодоксов сказочной чередой подкупов и убийств; и царственные кианийцы с рассудительным властителем Массаром-аб-Касамандри, младшим братом преступного падираджи Фанайяла, о котором поговаривали, что он предан аспект-императору так же, как его старший брат – разбою.

С ними выступали в поход вокалати, почтенные солярные плакальщики нильнамешей, ведомые гранд-мастером по имени Кариндусу, печально известным своей дерзостью по отношению к аспект-императору и похищением Гнозиса школы Завета.

Умрапатура направили по самому ненадежному пути, в котором нужно было пройти в сердце равнин Истиули, пустынное место, куда веками не ступала нога человека. Если Консульт задумает нанести удар с востока, им придется принять удар на себя.

Люди Кругораспятия провели весь следующий день в трудном переходе на новое место назначения. Группы людей мешались друг с другом, пути колонн перекрещивались. По большей части воспринимались эти вынужденные стычки добродушно, хотя отдельные горячие головы, конечно, не могли спустить мнимого оскорбления. Ссора, разгоревшаяся на одном из притоков реки между галеотскими агмундрцами и айнонийскими рыцарями эшкалази, привела к кровопролитию – двадцать восемь душ отправились на небеса, еще сорок две – в лазарет. Но если не считать нескольких стычек между отдельными спорщиками, в тот день больше ничего плохого не произошло.

Когда пробил час и на следующее утро снялись с лагеря, разделение армий было завершено, и четыре темных щупальца, мерцая, словно усыпанные бриллиантами, потянулись по бескрайним равнинам Истиули. Победные песни на сотне разных языков огласили равнодушное небо.

Так началась самая продолжительная, труднейшая и смертельно опасная фаза Великого Похода, движимого стремлением разрушить Голготтерат, чтобы предотвратить Второй Апокалипсис.

## Глава 3. Меорнская Глушь

> Рабство, в которое мы попадаем при рождении, невидимо. Поистине, свобода – это чуть больше, чем игнорирование тирании. Поживи чуть дольше и увидишь: людей возмущает не столько бич, сколько рука, что его держит.

> Триамис I «Протоколы и диалоги»

> Весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> Долгий Край

Птицы парят под пологом неба, но их хор настолько далек и приглушен, словно поют они откуда-то из мешка. Воздух неподвижный и застоявшийся. Испарения земли заполняют горло при каждом вдохе: запах перемалываемой сменой времен года палой листвы, что за десятилетия становится почвой и слеживается в камень за века. Наверху сквозь ярусы ветвей солнце просверкивает лишь временами. А там, где свет не может рассеять сумрак, тьма осязаемая, вязкая, словно отряд продирается сквозь туман. Глубокие тени между стволами неизменно черны. Обступившие их деревья мерно рассекают мрачную пустоту на тысячи полос. Словно приглашает поиграть в прятки, предлагая множество укромных уголков. Да, собственно, в складках этого леса могут укрыться целые народы.

Земля, окружающая массивные стволы и корни, мягкая, идти легко. Отряд растянулся, огибая громадные деревья, постоянно приходится то карабкаться вверх, то спускаться вниз по склонам. Часто путь преграждают заросли мха, свисающего с веток, приходится прорубаться сквозь них.

В голове не укладывается, что люди когда-то пахали на этой земле.

У скальперов есть все основания бояться Косми, но у Мимары по какой-то причине страх улетучился. Потрясения заглушают любопытство. Жестокие удары судьбы избавляют от волнений. Человеческое сердце уходит от вопросов, когда будущее слишком изменчиво. Вот в чем ирония превратностей судьбы.

Веришь, что хуже уже не будет.


Она вздрагивает при звуках своего имени, настолько отрешенно ее погружение в себя. Старый колдун идет рядом. Он отчего-то быстро становится частью окружающей природы, будь то горние высоты или развалины Кил-Ауджаса. Он провел слишком много лет в глуши, что уже мало похож на человека.

– Око Судии… – начинает он на своем странном айнонийском наречии.

Но тон – извиняющийся, в нем слышится какое-то замешательство.

– Ты, верно, разгневаешься, когда поймешь, сколь мало мне известно.

– Ты говоришь так, потому что боишься.

– Нет. Говорю потому, что действительно знаю очень мало. Око Судии – поверье, такое же как и Кахихт или Воин Доброй Удачи, некое представление, которое передается из поколения в поколение, утратив определенность…

– Я вижу страх в твоих глазах. Считаешь меня проклятой?

Чародей на несколько мгновений задерживает на ней немигающий взгляд. С тревогой. С жалостью.

– Да… Думаю, над тобой тяготеет проклятие.

Мимара так и считала с самого начала. Что-то нарушилось в ней. Сломалось. И признание этого Акхеймионом странным образом успокаивает, подтверждая опасения. Глаза все же наполняются слезами, на лице читается протест. Она поднимает руку, закрываясь от посторонних взоров.

– Одно я знаю точно, – поспешно добавляет Акхеймион, – Око Судии открывается у беременных женщин.

Мимара таращит глаза. Словно холодная рука касается ее нутра, и воинственный дух улетучивается.

– Беременных, – слышит она свой голос, будто со стороны. – Но почему?

– Не знаю.

В волосах его запутались сухие листья, но она подавляет в себе порыв их стряхнуть.

– Возможно, из-за глубинной тайны деторождения. Потустороннее проникает в наш мир множеством тягот, но никто в мире не несет большего бремени, чем женщины, сотворяющие новую душу.

Перед глазами Мимары появляется фигура матери, стоящей перед зеркалом, с раздувшимся, оплывшим животом, где растут близнецы, Кел и Самми.

– Так что это за проклятие? – чуть не кричит она на Акхеймиона. – Говори, старый дурак!

Она тут же корит себя за несдержанность, понимая, что откровенность старика неминуемо оборвется от ее гнева. Люди склонны наказывать вспыльчивость, равно из сострадания и от досады.

Пожевав нижнюю губу, Акхеймион продолжил:

– Насколько мне известно, – начинает он с явной осторожностью, которая просто бесит, – у владеющих Оком Судии рождаются мертвые младенцы.

Он пожимает плечами, словно хочет сказать: «Вот видишь? Тебе нечего бояться…»

Но холодеет еще больше.

– Что?

Друз хмуро сводит брови.

– Око Судии – око Нерожденного… Око, что видит с точки зрения самого Господа.

На пути открылся распадок: тропа ведет их к неглубокому оврагу. Они следуют вдоль журчащего ручья, текущего по его дну. Вода чистая, но кажется черной в окружающем сумраке. Исполинские вязы выстроились колоннами по берегам, корни их, словно огромные кулаки, сжимают землю. Ручей заставил деревья расступиться, отчего наверху проглянула полоска неба. То тут то там вода вырыла пещерки под корнями. Отряду часто приходится пробираться под упавшими гигантами, похожими на окаменевших китов.

– Но у меня… оно было всегда… сколько себя помню.

– В том-то и дело, – отзывается Акхеймион так, словно и сам хотел бы поверить в придуманное объяснение. Он хмурится, и Мимаре это выражение кажется ужасно милым на изрезанном морщинами лице. – Но все не просто, когда соприкасаешься с Потусторонним. Все происходит не так… как здесь…

– Загадки! Почему ты постоянно мучишь меня загадками?

– Я просто говорю в том смысле, что твоя жизнь уже прожита – с божественной точки зрения, то есть…

– Что это значит?

– Ничего, – бросает он сердитый взгляд.

– Скажи, что это значит!

Но его глаза холодно вспыхивают. Опять она перешла грань терпения старого чародея.

– Ничего, Мимара. Ниче…

Раздается крик, от которого кровь стынет в жилах. Жилистая рука Чародея прижимает Мимару к склону. Она слышит шепот Защиты – чары протягиваются преградой вокруг. Гулко звучат непостижимые заклинания Клирика. Краем глаза Мимара замечает пошатывающегося Сутадру, из его щеки торчит оперение стрелы. Он пытается вскрикнуть, но только хрипло кашляет.

«Опять», – понимает она. Опять Шкуродеры гибнут.


– Держись за пояс! – кричит Акхеймион, резко припадая к земле. – Не отпускай!

– На деревья! – кричит кто-то, кажется, Галиан.

– Ущербы! Ущербы!

Хохот Клирика разносится по низинам.

В своей жажде овладения колдовскими чарами Мимара много прочла об адептах школы Завета и еще больше о Гнозисе и тайных военных заклятиях Древнего Севера. Ей известно о навешивании такой Защиты в свернутом виде для обороны при внезапной атаке. Еще в разрушенной башне Акхеймиона она чувствовала присутствие незримых волшебных сил вокруг него, будто детских каракулей на совершенном образе видимого мира. Теперь они с отвратительным треском развернулись, спасая им жизнь.

Туча стрел, обрушившихся на защиту колдуна, искрясь, отскочила прочь, не причинив им вреда. Мимара озирается, стараясь вникнуть в происходящее безумие. Издали раздаются крики. На противоположном склоне мелькают темные фигуры: лучники перебегают с места на место пружинистой поступью скальперов. Овраг завел их всех в ловушку. Галиан и Поквас притаились за кучей валежника. Сутадра лежит на земле. Сомы не видно. Клирик окружил себя собственным колдовским щитом. Капитан стоит рядом с ним, выпрямившись во весь рост.

– Ко мне! – воскликнул Акхеймион. Он теперь стоит, прочно уперевшись ногами в илистое дно ручья, и Мимара становится подле него. – Держитесь рядом со мной!

Чужие крики, чужие голоса проносятся в темноте по склонам. Атакующие в тревоге кричат.

– Гур-гурвик-викка! – доносится нестройный хор.

Одно из немногих гэллишских слов, знакомых Мимаре.

Гурвикка. Волшебник.

Акхеймион уже начал шептать таинственные заклинания. Глаза и уста его вспыхивают белым светом, отчего на окружающих ложатся голубоватые тени.

Тени движутся в кронах, она видит, как оттуда вниз сыплются люди. Падают наземь, стараются добраться до ближайшего укрытия. Убегают – спасаются.

– Ущербы! – бранится Поквас.

Только рука Галиана, покрытая рубцами, удерживает славного Меченосца от преследования.

Внезапный треск раздается откуда-то с переднего края их маленького отряда. Взметнувшиеся языки пламени пляшут перед силуэтом Клирика. На него нападает колдун чужаков. Одетый в черное, он завис в воздухе под аркой ветвей, его руки и ноги похожи на обмотанные тряпками палки. С его ладоней подымает голову эфемерный дракон, изрыгая огонь…

Мимара щурится на огонь, что соперничает яркостью с заходящим солнцем.

Свистящее шипение заставляет ее резко обернуться. Акхеймион застыл в неподвижной позе, с поднятыми вверх руками, его лицо в лучах заката кажется серой маской. Он посылает перед собой ослепительно-белую полосу, от одного края оврага до другого. Мимара вскидывает руку, прикрывая глаза, и успевает заметить, что ее тень будто обегает вокруг нее по земле… Компас Ношаинрау.

Пламя опаляет кору. Дерево обугливается.

Но если деревья на склонах гор со стороны Галеота валились одно за другим, то левиафаны Косми всего лишь скрипят и стонут. Поток листвы засыпает овраг. Горящие пучки веток обрушиваются в ручей, вода вокруг них превращается в пар. Мимара замечает за клубами пара движение: еще кто-то спасается бегством…

Ущербы.

Она снова переводит взгляд на Клирика. Он стоит нетронутый перед набегающими пламенными валами, выкрикивая что-то вполне человеческим голосом, но на непонятном языке.

– Хук’хир! – раздается сквозь раскаты смеха. – Гиму хитилои пир милисис!

Колдовское бормотание его противника нарастает вне пространства и материи. Фигура его все еще висит над оврагом, черная на фоне лоскутов неба и бесконечных рядов озаренной зелени…

Акхеймион сжимает руку Мимары, будто удерживая ее от опрометчивого порыва.

Дым возникает из пустоты, струится изо всех низин. В несколько мгновений пелена окутала побежденного кудесника, скрыв его от глаз.

Клирик стоит, не меняя позы, обеими ногами в сверкающих струях ручья. И не стихает его смех, словно стая ворон соревнуется карканьем с раскатами грома.


Несколько мгновений никто ничего не предпринимает, все только молча смотрят, тяжело дыша.

Капитан, отделившись от остальных, взбирается по склону оврага и влезает на ствол упавшего дерева, которое перекинулось через лощину, как поверженная колонна храма. Длинная солнечная стрела освещает его, величественного, несмотря на то, что вся одежда превратилась в лохмотья. Все выбоины на его щите и броне проступают очень отчетливо.

– Хотели взрезать наши тюки? – ревет он в затаившуюся мглу. – Наши тюки?

Сарл, расхохотавшись, заходится в кашле.

Лорд Косотер оглядывает окружающий сумрак с бешеной злобой.

– Я выколю вам глаза! – рычит он. – Выверну кишки! Вы захлебнетесь в собственной блевотине!

Мимара оказывается подле Сутадры, сама не зная как. Кианиец, свернувшись в клубок, шумно, хрипло дышит, держась иссеченными руками за стрелу, торчащую из щеки.

Они ни разу и словом не обмолвились друг с другом. Неделями шли плечом к плечу, едва обменявшись взглядами. Как так могло произойти? Как эта угасающая возле нее жизнь стала не больше, чем сценой одного мгновения и… и…

– Прошу тебя, – бормочет она. – Скажи, что сделать…

Скальпар-безбожник смотрит на нее с нелепой серьезностью. Он пытается что-то сказать, но на губах только пузырится кровь. Борода, сильно выросшая со времен Кил-Ауджаса, слиплась от запекшихся сгустков.

– Ущербы, – слышит она поясняющий Акхеймиону голос Галиана. – Разбойники. Скальперы, которые грабят своих же. Похоже, они увидели, сколько нас, и сочли легкой добычей.

Он иронически смеется.

– Точно, – говорит Поквас. – Волшебная добыча.

Сутадра беспомощно протягивает руки. Он умирает. «Что ты творишь?» – кричит в ней все внутри. Ничего нельзя сделать. Зачем тогда Око Судии?

– Больше не сунутся? – спрашивает старик.

– Как сказать, – отвечает Галиан. – Никто не знает, что они делают зимой, куда уходят. Если совсем голову потеряли – могут и сунуться.

А Мимара познает, что значит быть свидетелем нравственного итога человеческой жизни. Сутадра…

Сут, как его звали друзья.

Можно без труда сосчитать душевные раны, но перечислить все свои грехи – задача гораздо мудренее. Ради собственной выгоды люди склонны многое забыть и простить себе. Они предоставляют миру помнить о прегрешениях и взывают к Потустороннему для сурового подсчета. На каждую сотню Царствий небесных, как писал знаменитый Протат, приходится тысяча Преисподних.

Она видит все его чувства по расположению и глубине морщин, во взгляде смотрящих искоса глаз, по шрамам на побитых костяшках пальцев. Грех и искупление написано на языке несовершенств жизни. Оплошности, притворство, ошибки, мелкая зависть и мириады уступок самому себе. Жена, избитая в брачную ночь. Сын, запущенный из-за презрения к его слабости. Брошенная любовница. И под этими струпьями – глубокие черные язвы бóльших преступлений, таких, от которых нельзя отказаться, которые невозможно простить. Селения, сожженные по ложному навету. Резня невинных.

Но в то же время Мимара видит и нетронутые покровы – героизм и жертвенность. Чистота преданности. Золото искренней любви. Сияние верности и умения хранить тайну. Густая синева стойкости.

Сутадра все же хороший человек, сломленный, вынужденный вновь и вновь терзаться угрызениями совести перед неприступными стенами обстоятельств. Человек, который не смог противостоять непреодолимому. Человек, зажатый в тиски истории…

Раскаяние. Вот что им движет. Вот как он оказался среди скальперов. Из-за желания пострадать за свои грехи…

Воистину его можно полюбить – этого молчаливого чужака! Невозможно, постигнув все это, не полюбить из сострадания. Она проникается этим чувством, охватив внутренним взором его трагическое прошлое. Познав его, как верная подруга, как спутница жизни.

И знает, что он обречен.

Он возит ногами по прибрежной глине, устремив глаза в невидимое другим. Хватает ртом воздух, и она видит, что стрела почти касается задней стенки глотки. Он скулит негромко, будто умирающий ребенок или щенок.

– Ш-ш-ш, – бормочет Мимара пылающими губами. Слезы струятся по щекам. – Рай, – лжет она. – Тебя ждет рай…

Над ними нависает сумрачная тень. Капитан, знает она, не глядя. Подняв голову, с закрывшимся Оком Судии, она все же замечает горящие угли глаз на его почерневшем лица…

Подняв ногу, Косотер бьет по стреле. Древко втыкается в плоть. Тело Сутадры дергается и застывает.

– Сгниешь там, где упал, – говорит Капитан с напускной резкостью.

У Мимары перехватывает дыхание. Есть какая-то мягкость в уходе кианийца, ощущение, сходное с тем, когда огонь гаснет в рассыпчатом пепле. Она поднимает руку, чтобы стереть онемевшими пальцами отпечаток сапога с носа и бороды мертвеца, но не может заставить себя прикоснуться к сереющей коже.

– Слабость! – кричит Капитан остальным. – Ущербы напали потому, что почуяли нашу слабость! Хватит! Никакого уныния! Больше никакой бабской жалости! Это Тропа!

– Великий Поход! – торжествующе взвизгивает Сарл.

– А я тут – воплощение Закона Тропы! – резко обрывает его Капитан.


Ксонгис изменил курс, провел людей подальше от той части леса, куда скрылись Ущербы. Сутадру так и бросили, растянувшегося в грязи, со сломанной стрелой, торчащей из распухшего лица. Скальперы остаются лежать там, где упали, – таков Закон Тропы. И вскоре исполинские стволы скрывают его от глаз.

Сутадра всегда был загадкой для Акхеймиона, так же, как и для остальных. Галиан порой забавы ради устраивал кианийцу допрос, чтобы узнать его мнение, и неизменное молчание расценивалось как знак согласия.

– Смотрите! – вскрикивал он под общий хохот. – Даже Сут это знает!

Бывают такие люди, особенно среди мужчин. Наглухо замыкаются, до конца жизни молчат, отвечая только взглядами, пока и глаза не становятся непроницаемыми. Можно побиться об заклад, многие были в смятении из-за незрелости чувств. И поскольку неведение бесстрастно, они сами кажутся неподвижными, невозмутимыми. Вот какова сила молчания. Кто знает, думал Акхеймион, Сутадра был лишь слабовольным глупцом, малодушным трусом, скрывающимся за маской апатии.

Но в его памяти он останется стойким человеком.

И все же, чем объяснить поведение Мимары? Ее слезы. Последовавшее молчание. Бегство из подземелий Кил-Ауджаса должно было притупить ее восприимчивость к жестокости. Старик пытался вызвать ее на разговор, но она только отводила глаза.

Тогда Друз, поравнявшись на время с Галианом и Поквасом, решил расспросить их об Ущербах. Разбойники обитали в Косми около пяти лет и за этот срок успели стать проклятьем Длинной Стороны. Поквас презирал их до глубины души: нападение на своих зеумец считал последним предательством. Галиан отзывался о них с той же кривой ухмылкой, как и обо всем прочем.

– Чтобы творить такое, нужно обладать душой чернее твоей шкуры! – рявкнул он, подначивая приятеля.

Акхеймион был склонен согласиться.

Одно дело – охота на шранков. Совсем другое – на людей, охотящихся на шранков.

Они рассказали Друзу историю предводителя Ущербов Пафараса, бывшего адепта Школы «Мисунсай», который напал на Клирика. По слухам, он был из знатного рода, нарушивший тайные соглашения: кардинальный проступок для Школы наемников. Его изгнали лет десять назад, тогда он скрылся в глуши.

– Он был первым отступником, польстившимся на Священную Награду, – объяснил Галиан. – Эдаким самоуверенным дураком, одним из тех, кто переворачивает мир с ног на голову, когда оказывается на краю. До смешного высокомерный. Говорят, он был объявлен вне закона за сожжение имперской таможни в одном из старых лагерей.

Так вот появились эти Ущербы. Скальперы то и дело пропадали в глуши, которая словно бы их поглощала.

– Налетают в мгновение ока, – сказал Поквас. – Бежать бесполезно.

Но все же после налетов оставались выжившие, и слава о бесчинствах Ущербов росла и множилась.

– Известнее, чем Шкуродеры сделались, понимаешь, – весело отозвался Галиан. – Единственные и неповторимые.

Акхеймион несколько раз украдкой взглядывал на Мимару во время разговора, до сих пор озадаченный ее бледностью и неверной поступью. Неужели она каким-то образом сблизилась с Сутадрой?

– Он принял смерть, выпавшую ему, – произнес Друз, возвращаясь к ней.

– Сутадра… – добавил он в ответ на ее резкий взгляд.

– Почему? Почему ты так говоришь? – яростно откликнулась девушка. Глаза ее заблестели от слез.

Чародей сглотнув, поскреб бороду, напомнив себе об осторожности при разговоре с Мимарой.

– Я думал, ты оплакиваешь его утрату.

– Око, – огрызнулась она. – Оно открылось. Я увидела… увидела его… его жизнь…

Следовало догадаться.

– По его мукам я скорблю, – произнесла она.

«Мукам, которые ты разделишь с ним», – добавил ее взгляд.

Друз Акхеймион провел немало лет в сознании, что он проклят. Само бессилие перед этим фактом через какое-то время заставляло и его казаться блажью, бездумно отметать по привычке. Но за годы эта истина прокралась внутрь, пугая видениями тысяч адептов, их теней, вопящих в бесконечной агонии. И, несмотря на то что он давным-давно отрекся от их догматов, порой его губы шептали первый из них: «Утратив душу, обретаешь весь Мир».

– И на эти мучения будешь обречена и ты, требуя обучить тебя, – сказал он, имея в виду колдовство, почитаемое богохульством.

После этого Мимара перестала с ним разговаривать – проклятая двойственность! Он злился, пока не осознал, сколько дней минуло с их последнего гностического урока. Все казалось необязательным после Кил-Ауджаса, а движение замедленным, будто во все сочленения попал песок, мешая двигаться по-старому. У него не хватало сил обучать, поэтому он просто счел, что и у нее недостает решимости учиться. Но теперь он задумался, что еще могло стать причиной ее внезапно угасшего интереса.

Жизненные уроки зачастую подавляют наивные чувства. В памяти Акхеймиона всплыл его же собственный совет Соме. Мимаре было дано нечто такое, что еще предстоит понять.

Время. Потребуется время, чтобы познать, кем она стала – или становится.


Капитан объявил привал на чудесной прогалине. Дуб, упавший на исходе своей долгой жизни, оставил за собой благодатный просвет в зарослях. Отряд рассыпался вокруг него, и все, моргая с непривычки, взирали на чистое голубое небо и разглядывали останки лесного титана. Дерево рухнуло в объятия своих братьев-исполинов, и скелет его повис над лесным покровом. Кора большей частью сошла, и голый ствол походил на громадную кость, которую сжимали зеленые ветви. В нескольких развилках были настелены платформы на трех разных уровнях.

– Добро пожаловать к Пню, – сказал Поквас Акхеймиону со странной ухмылкой.

– Тебе знакомо это место?

– Оно известно всем скальперам.

Меченосец жестом указал ему на основание дуба. Возле него возвышался бугор с уступами и узлами корней. Сам пень был так широк, что в нем могла поместиться хибара какого-нибудь прислужника, но по высоте доходил колдуну лишь до колен. Поверженный ствол нависал прямо над ним, полого уходя в плотное сплетение ветвей наверху.

– С древнейших времен, – объяснил Поквас, – существовала легенда, что эти деревья были криптами, каждое из которых поглотило мертвецов из-под земли. А несколько лет назад, когда стало казаться, что граница отступит в глубь Косми, мы с Галианом срубили вот это самое дерево. Три дня трудились по очереди.

Акхеймион дружелюбно осклабился:

– Понятно.

Поквас в ответ весело подмигнул:

– Смотри, что мы нашли.

Взгляд Акхеймиона почти сразу упал на предмет, выступающий из вершины оставленного топором шершавого конуса. Сначала ему показалось, что это какое-то резное изделие – выдумка больного воображения некоего скальпера, – но в следующий момент он понял, что это не так. Череп. Человеческий череп, заключенный в самой сердцевине древесного ствола. Видны только часть глазницы, скула и несколько зубов – от коренных до клыков, но череп несомненно принадлежал человеку.

Старый чародей вздрогнул, когда ему послышался шепот: «Сердце великого дерева не горит…»

Воспоминания иной эпохи, иного испытания.

– Кто-нибудь, – говорил в это время Поквас, – обязательно сообщит тебе, что голые – хозяева Косми.

– А ты как считаешь?

– Что они тут такие же временные жители, как и мы. – Он нахмурился и улыбнулся, словно уличил самого себя, мол – повелся на местное поверье. – Эта земля принадлежит мертвым.


Полоса чистого неба быстро потемнела. После невеселой трапезы отряд расположился на трех платформах у ствола павшего гиганта, наслаждаясь ложным чувством безопасности, хотя и бранясь из-за острых сучьев, которые впивались им в спины и бока.

Нелегкая выдалась ночь. Обступившая тьма, куда ни глянь, была непроницаема, как в Кил-Ауджасе. А угроза нападения Ущербов держала всех «на иголках», как выразился бы Сарл. Но страшиться следовало, как вскоре решил Акхеймион, самих деревьев.

В колдовских скрижалях – по крайней мере, по тем отрывкам, с которыми Акхеймион был знаком, – могучие деревья считались живыми существами, поскольку являлись проводниками силы. Сто лет требовалось им, значилось там, чтобы пробудиться. Еще сто – чтобы зажглась искра сознания, чтобы занялось пламя, неспешное и зачастую обидчивое. Старые колдуньи верили, что деревья завидуют быстрым. Ненависть возникает в них от непреходящей растерянности. И когда они впиваются корнями в пропитанную кровью землю, их неповоротливые, скрипучие души принимают в себя души умерших. И спустя тысячу лет, даже после бесчисленных казней на кострах, последователи Тысячи Храмов оказались неспособны искоренить древнюю практику погребения в дереве. В частности, среди айнонийцев матери из знатных семей предпочитали хоронить, а не сжигать умерших детей, чтобы проросли они над могилой сикамором с золотистыми листьями, чтобы появилось место, где можно присесть рядом с ушедшим ребенком…

Или, как утверждали жрецы шрайи, рядом с дьявольским подобием его.

Акхеймион, со своей стороны, не знал, чему верить. Он знал только, что Космь – не просто лес и окружающие деревья – не просто деревья.

Крипты, как назвал их Поквас.

Тысячи звуков пронизывали ночь. Вздохи и резкие скрипы. Бесконечные трески и стоны бесчисленных сучьев. Жужжание и писк ночных насекомых. Вечные звуки. Чем дольше Акхеймион лежал без сна, тем больше они становились похожи на разговор, обмен вестями, важными и зловещими одновременно. «Слушайте, – словно бормотали они, – и будьте начеку… Люди топчут наши корни… Люди с острыми топорами».

По словам Покваса, ночные кошмары были вечными спутниками Косми.

– Тебе приснятся страшные сны, – пробормотал гигант, и глаза его застыли от непрошеных воспоминаний. – Дикие видения, от которых ты будешь весь корчиться и задыхаться.

Равнины Менгедды всплыли в памяти чародея и Сны, которые ему пришлось пережить, когда он шел там вместе с людьми Бивня. Была ли Космь средоточием, где вскрылись раны под жесткой коркой реального мира? Могло ли здешнее бездорожье напитаться кошмарами Преисподней? Двадцать лет назад Друз принужден был бежать от Первой Священной Войны, настолько безумным был его ночной кошмар. Что доведется увидеть тут?

Если не считать Сновидения о явлении Не-Бога, ему больше ничего не снилось со времен бегства из глубин Кил-Ауджаса: Верховный король Келмомас подает Сесватхе карту, на которой обозначен Ишуаль – место рождения Анасуримбора Келлхуса – с наказом сохранить ее в Библиотеке Сауглиша… Именно в Казне.

– Сохрани ее, мой старый друг. Пусть она станет твоей сокровенной тайной…

Акхеймион лежал на сырой площадке, спиной к Мимаре. Тепло разливалось по обессиленному, отяжелевшему от усталости телу. Одни раздумья тянули за собой другие, мысли цеплялись одна за другую. Он уплывал все дальше от могучих дерев и их тайн, все дальше от бдения. И, как часто бывало, когда наступала дремота, казалось, он видит, четко видит проступающие через вуаль реальности обрывки воспоминаний или фантазий. Золотистые узоры на футляре карты. Двойные умерийские заклятия – знаковые грозные письмена на древних норсирайских ларцах, – сообщавшие: «Тот, кто осмелится открыть, обречен».

«Странно…» – подумал он.

Ответ уже крылся во сне.

Он стоял скованный, в понурой веренице…

Пленных, сцепленных друг с другом за руки и за ноги, поникших от побоев…

Зажатые в тиски ужаса и равнодушия, люди колонной растянулись по всей длине темного туннеля…

Взгляд мечется в поисках выхода. Что на этот раз? Что, что еще?

Он увидел стены, которые на мгновение показались золотыми, но это по обеим сторонам тянулись снопы соломы, а низкий кустарник и мелколесье, густо переплетаясь, образовывали черный коридор вдоль их проклятого пути. Далеко впереди, над плечами уныло ссутулившихся людей, виднелся даже просвет, открывалось что-то…

Там их поджидало то, чего лучше было не видеть.

Акхеймион вдруг почувствовал, что во рту нет зубов… Выбиты?

Да… Так и есть.

– Н-нет, – пробормотал старик, медленно приходя в сознание.

Деревья, дошло до него.

Деревья! Крипты, как называли их скальперы…

– Хватит! – крикнул колдун.

Но ни один из скованных не поднял головы в знак поддержки.

– Хватит! – бушевал он. – Остановитесь, или я сожгу вас и всю вашу родню! Сделаю свечи из ваших крон! Прожгу насквозь, до самой сердцевины!

И почему-то Друз понимал, что возглашает неверными устами в неверном мире.

Приглушенные отчаянные крики неслись оттуда, спереди, гулко отдаваясь, словно от железных щитов.

Раздался трубный глас, слишком густой, слишком гортанный для простого рога. Их дернули за цепь, и вся скорбная процессия сделала робкий шаг к свету… к выходу.

И хотя Акхеймиону померещились все ужасы мира, измученный странник подумал: «Прошу…

… пусть это будет конец».


После Акхеймион обнаружил, что сидит, обхватив худые плечи костлявыми пальцами. В ушах шумело, тьма кружилась перед глазами. Хватая ртом воздух, он пытался привести в порядок мысли и восстановить дыхание. Только после этого до его слуха дошли иные звуки ночи. Вой волков вдалеке. Скрип ветвей в мыслящих кронах. Тихое похрапывание Покваса. Сонное бормотание Сарла…

И чей-то беззвучный плач… на нижней площадке.

– Н-нет… – услышал он чей-то прерывистый, вязкий шепот на гэллишском. – Пожалуйста… Не надо…

И еще раз, с новой волной ужаса, выдох сквозь стиснутые зубы:

– Пожалуйста!

Хамерон, понял Друз. Ему больше всех досталось в Кил-Ауджасе.

Было время, когда Акхеймион считал себя слабым, когда он смотрел на таких, как скальперы, даже с завистью. Но жизнь продолжала сыпать ему на голову все новые несчастья, а он каждый раз выживал, преодолевал беды. Каждой частичкой своего существа Друз был таким, как есть, чересчур склонным к самобичеванию, не увиливающим от ответственности за житейские прегрешения. Но он больше не воспринимал эти вросшие в него привычки как слабость. Размышление, теперь старик понимал, – вовсе не отказ от действия.

Кто-то перед лицом трудностей расправлял крылья и делался решительнее. Другие съеживались, кидались назад в поисках легкой жизни и ее бесчисленных клеток. А третьи, вроде юного Хамерона, оказались в ловушке между своей несостоятельностью и неотвратимостью трудностей. Все мужчины плачут в темноте. А те, кто не плачет, не совсем люди. Есть в них нечто опасное. Жалость переполнила старого Чародея, жалость к мальчику, который оказался выброшенным под откос жизни, слишком крутой, чтоб выбраться наверх.

Жалость и чувство вины.

На верхней площадке кто-то возился и всхлипывал. Акхеймион, моргая, вгляделся во тьму. Ветви упавшего дерева вонзались черными копьями в звездное небо. Гвоздь Небес сверкал в вышине, выше, чем Акхеймиону когда-либо приходилось видеть, по крайней мере, наяву. Поляна внизу застыла, словно моток пряжи, погруженный в чернильную черноту ночных теней. Мимара лежала, свернувшись клубочком, подле него, совершенные черты ее лица фарфорово голубели в лунном свете.

Очертания угловатой верхней площадки проступали над ним, через настил пробивался слабый свет. Чей-то силуэт показался на краю и начал спускаться, похожий на привидение, настолько излохмачены были края его одежды. Звездный свет отблескивал от непроржавевших щитков кольчуги.

Капитан, понял Акхеймион со смутным страхом.

Тот принялся спускаться по стволу, черные пряди его волос развевались при движении. Ступив на край площадки, где сидел Акхеймион, он без промедления перемахнул на следующую, легко, как обезьяна. Двое взглянули друг на друга – всего лишь на миг, но и этого было довольно. «Голод» – все, что пришло на ум Акхеймиону. Некое голодное выражение читалось в глазах, искоса взглянувших на него, и в усмешке, шевельнувшей косички бороды.

Человек скрылся. Все еще глядя туда, где встретились их глаза, Акхеймион услышал, как тот приземлился на нижнюю платформу, как вытащил нож из ножен…

– Нытик! – донесся свистящий шепот.

Затем раздались три быстрых удара, глухо впивающихся в плоть.

Хриплое дыхание. Ужасные звуки, доносящиеся из пробитых легких. Слабое шарканье подошв по ободранному стволу.

И тишина.

Какой-то отвратительный туман заполонил все существо Акхеймиона, растекаясь до кончиков пальцев, холодя и опаляя одновременно. Стараясь не думать, он лег рядом с Мимарой, закрыл глаза, притворяясь спящим. Шум от движения поднимающегося обратно лорда Косотера отзывался в ушах раскатами грома. Пришлось напрячь все силы, чтобы не вскинуть рук, желая заслониться от него.

Некоторое время он просто пытался отдышаться, примиряясь со случившимся фактом, – прерванной жизнью того, кто всего лишь минуту назад плакал внизу. Он просто сидел и слушал, что происходит. А потом притворился спящим. Даже пальцем не шевельнул, когда мальчик умирал во имя его лжи… Лжи колдуна, превратившей людей в фигурки для игры в бенджуки.

Одержимость.

Сила, сказал себе Акхеймион. Вот! Вот что требует от тебя Судьба… Если сердце его еще не застыло, как кремень, то до окончания похода оно совсем закаменеет, можно не сомневаться. Нельзя после стольких убийств не очерстветь.

Так или иначе, но он перестанет быть человеком. Сделается опасным существом.

Вроде Капитана.


Утром никто не сказал ни слова об убитом. Даже Мимара не осмеливалась говорить, либо потому, что все было слишком очевидно, либо – слишком близко. Все просто молча поглощали завтрак, старательно отводя глаза от сгустков крови, коркой запекшейся на ветвях.

Даже Сарлу не хотелось нарушать молчание. Если кто-то и обменялся взглядами, гнетущее присутствие лорда Косотера не давало шанса их заметить.

Общее молчание – в том числе и о нападении Ущербов – говорило лучше всяких слов: новая вера Капитана в Закон Тропы не придавала бодрости этим людям. Отряд вновь отправился в путь, углубляясь в сумрак лесной чащи, с общим настроением опустошенности, растерянности и беззащитности после потери еще двоих спутников.

Они снова двигались под гору, что было легче, но сильнее нагружало колени. Какое-то время шли вдоль берега быстротекущего потока, но, в конце концов, перешли его по валунам на мелководье. Дубы и вязы здесь были еще больше. Люди пробирались между стволами, некоторые из них были настолько огромны и седовласы, что казались скорее скалами, чем деревьями. Все нижние сучья высохли, кора облетела, ярусы ветвей громоздились один над другим, образуя скелет кроны под кроной лиственной. На фоне освещенной солнцем зелени они казались сетью переплетающихся, ветвящихся черных вен.

На исходе дня путники стали отдаляться друг от друга, группируясь кучками. Поквас и Галиан, явно сторонясь Сомандутты, оказались рядом с Акхеймионом и Мимарой. Какое-то время шли в осторожном молчании. Поквас тихонько мурлыкал какой-то мотив, на родном зеумском, как решил Акхеймион, судя по странным переливам.

– Похоже, – осмелился наконец Галиан, – когда голые доберутся до нас, он останется совсем один, сидя на груде костей.

– Да уж, – согласился Поквас. – Наших костей.

Они не утруждали себя дальнейшими объяснениями, все было и так понятно.

Способность обходиться без слов, умышляя что-то – лучшее доказательство, что люди созданы ради интриг.

– Он сошел с ума, – проговорил Акхеймион.

Мимара рассмеялась так резко, что старый колдун вздрогнул. Она пребывала в молчании со времени отражения атаки Ущербов.

– Сошел с ума, говоришь?

– Никто не пережил бóльших ударов, – сказал Галиан.

– Да, – фыркнул Поквас. – Но ни у кого больше нет и прирученного нелюдя.

– Здесь все перевернулось с ног на голову, – отозвался Галиан. – Сам знаешь. Безумие разумно. А благоразумие неуместно.

Бывший нансурский колумнарий остановил осторожный взгляд на Акхеймионе.

– Так что будем делать? – спросил тот.

Глаза Галиана обвели сумрачную поляну, прежде чем остановиться на старике.

– Тебе лучше знать, чародей… – Тон его был сердитым и решительным, а взгляд – прямым, как у товарища по походу. – Скажи, какие шансы у столь маленького отряда завладеть твоей драгоценной Казной, а?

Тогда-то Акхеймион и понял, что он – противная сторона. При всем безумии лорд Косотер действовал без всяких колебаний. Во всяком случае, его последние действия продемонстрировали возобновленную решимость. И как бы ни отказывался Акхеймион смириться с этим, Хамерон был большой обузой…

Старый колдун гнал от себя мысли о Келлхусе и его умении жертвовать невинными.

– Мы едва дошли до Края, – воскликнул Поквас, – а уже три четверти из нас мертвы!

Краем скальперы называли границу земли шранков.

– Как я и говорил, – поддакнул Галиан. – При таком темпе…

– Как только минуем Меорнскую Глушь, – заявил Акхеймион со всей уверенностью, на какую был способен, – пойдем по следам Великого Похода. Путь для нас будет расчищен.

– А Казна? – спросил Галиан с коварным нажимом, что всегда вызывало неприятие у Чародея. – Она там, где ты говоришь?

Акхеймион ощутил изучающий взгляд Мимары сбоку. Хорошо, если не слишком обличающий.

– Вернетесь князьями.


Клирик первым услышал крики. Звуки доносились издалека, слабые, как хрип в старческой груди. Люди переглянулись, чтобы убедиться – не показалось ли. Земля дыбилась холмами и оврагами, но сколь бы крутыми ни были склоны, зеленый полог над головами оставался беспрерывным и оттуда на лесную подстилку сочился тусклый золотисто-зеленоватый свет. В таких условиях было совершенно невозможно определить ни расстояние до криков, ни направление, откуда они исходили. Затем раздался раскат грома, настолько неестественный, что мог быть только магическим. Скальперы все разом взглянули на Клирика – реакция, порожденная предыдущими походами, предположил Акхеймион.

– Космь, – произнес нечеловек, прочесывая глазами окружающий мрак. – Деревья играют со звуками… – Он прищурился. – И с нами.

– Тогда нужно освободиться от их игр, – сказал Акхеймион.

Бросив быстрый взгляд на Капитана, он начал бормотать что-то непонятное, погружая пальцы в мягкую жижу реальности.

Не обращая внимания на удивленные взгляды, Друз поднялся в воздух и двинулся вверх.

Миновав нижний ярус, он отталкивался руками от сухих ветвей, преграждавших путь его чудесному взлету. Живот скрутило. Даже после стольких лет, после стольких Заклинаний тело сопротивлялось невозможному. Руками Чародей защищал лицо от хлестких веток кроны. Он чувствовал себя втянутым в борьбу с листвой, опутанным ее сетью, но вот наконец покровы будто разлетелись…

Резкий порыв ветра. Прямые лучи солнца. Акхеймион зажмурился от яркого света, подставив солнечным ласкам изрезанные морщинами щеки.

Он едва смог выбраться поверх крон, настолько гигантскими были деревья. Побродив среди пышных куп, Друз выбрал наиболее удобную позицию для обозрения. Повсюду, насколько хватало его старческих глаз, теснились могучие кущи листвы, колышущейся на ветру то глянцем зелени, то серебристой изнанкой до самого горизонта. Если бы не повторение лиственным покровом холмов и оврагов под ним, можно было бы уподобить его морским волнам.

Крики стали яснее, но направление определить не удавалось, пока он не заметил уголком глаза магическую вспышку – на севере. Вдали виднелись голые скалы, чьи изгибы очертаниями напоминали молодую женщину, задремавшую на боку. Чародей быстро прошептал Заклинание Прозрения, и воздух перед ним заколебался, увеличивая неясные образы. И вот он различил…

Людей. Скальперов. Бегущих среди деревьев вдоль отвесного склона.

Они бежали стремительно, как дети, растянувшись цепочкой, мелькая среди могучих стволов, то и дело пропадая в тени. Роща узловатых дубов поднималась с середины отрога и походила на чудовищ, которые оседлали скалы, стиснув их корнями, пучки которых, смыкаясь, вились по камням, словно жилы. Там, среди них и сгрудились скальперы, в панике оглядываясь назад. Некоторые уже начали рискованный спуск…

На уступе вдруг появилась вторая партия скальперов, далеко позади первой, на бедре скальной девы. Акхеймион сначала подумал, что за ними кто-то гонится вдоль уступа, но потом понял, что они спасались бегством от кого-то в лесной чаще позади них – и бежали прямо на Шкуродеров. Беглецы заколебались на мгновение, потом закричали, рты их выглядели черными провалами в бородах. Добежать до товарищей в дубовую рощу они никак не успевали, понял Друз, преследователи были уже близко, чересчур близко. Оцепенев и только мигая, старик смотрел, как они принялись спрыгивать вниз… крошечные человеческие фигурки летели с кручи, исчезая в зарослях внизу. Падение каждого Друз ощущал нутром.

И вот появились из сумрака их преследователи, захлестнув своей массой тех немногих, что решили сразиться напоследок.

Шранки. Беснующаяся лавина.

Белые лица, искаженные криками. Какофония людских и нечеловеческих воплей наполнила все вокруг. Люди рубили массу белолицых, спотыкались и падали. Один скальпер со всклокоченными волосами, очевидно туньерец, размахивал двумя огромными топорами, забравшись на торчащий, как выставленный палец, каменный столб. Он порубил первую волну нападающих и даже успел проредить вторую, но тут в его ничем не защищенные ноги вонзилось несколько черных дротиков. Он пошатнулся и, оступившись с камня, покатился вниз.

У чародея от жалости перехватило дыхание. Вот так погибали скальперы. Бесславно. Выброшенные на обочину цивилизации. Жуткая смерть, не просто насильственная. Никому не ведомая. Никем не оплаканная.

Укрывшимся в дубовой роще, похоже, удастся спастись. Дюжина скальперов теперь висела, цепляясь за корни, осмелившись на почти отвесный спуск. Большая часть стояла на краю, сбрасывая вниз свое добро. Потом один из них просто сделал шаг с уступа… и двинулся дальше по воздуху, пошатываясь и раз чуть не упав. Схоласт школы «Мисунсай», догадался Акхеймион. Пафарас. Тут слишком высоко, чтобы использовать землю, и глупец пытался сыграть на отзвуке уступа, который выдавался на добрую половину высоты скалы. Даже с такого расстояния был ясно виден его Знак.

Ущербы… Друз видел тех самых людей, которые пытались разделаться с ними, – смотрел, как они умирают.

На склоне откоса шранки с алчным торжеством пожирали тела павших. Другие кинулись вслед за оставшимися скальперами к середине склона, отдельные – вдоль уступа, пока основная масса – по соседним склонам. Акхеймион, не в силах ничем помочь, мог только наблюдать, как многие в отчаянии прыгали в пропасть, а остальные вступали в безнадежную схватку.

Хотя несколько стойких членов его отряда продолжали с рыком сражаться, мисунсаец поджег уступ. Даже на таком расстоянии от его магических возгласов дрожали края невидимой защиты. Перед хрупкой фигурой мисунсайца выросла рогатая голова, настолько огромная, что солнечный свет отражался от каждой черной чешуйки, хоть и окутанной дымом: голова Дракона, страшная магическая защита анагогиков. Золотистое пламя вырвалось из его пасти, плеснув по ощетинившемуся острыми сучьями уступу, расчистив целые полосы среди лесных зарослей, превратив и шранков, и людей в горящие тени. Хор воплей заполнил все пространство до самого небосвода.

Скальперы, уцепившиеся за корни, пытались прикрыть голову хоть одной рукой от града пылающих веток. Голова Дракона наклонилась, и очередной поток пламени пронесся по устланной дымящимися трупами земле. Шранки с воем отступили, скрывшись в спасительной глубине леса. Последовала недолгая пауза. Старец из Мисунсая пытался удержать свою магическую опору, затем оступился и просто упал…

Акхеймион застыл в нерешительности. Все крики смолкли. Очаги пожара тлели повсюду, на всем протяжении уступа, от них тянулись длинные струи черного дыма. Остальные заросли на много миль вокруг колыхались под порывами ветра.

– Пора возвращаться…

Чародей едва не испачкал свою накидку из волчьей шкуры от неожиданности. Клирик завис в воздухе на расстоянии вытянутой руки позади него, но старик не заметил ничего, ничего не почувствовал.

– Кто? – выкрикнул он, придя в себя. – Кто ты?

Если то, что адепт из школы «Мисунсай» водил компанию со скальперами было странным, то что говорить о нечеловеке?

Тем более маге Куйя?

– Шранки. Огромное количество, – проговорил ишрой, его нестареющее гладкое лицо белело под лучами яркого солнца. Космь за его спиной до самого горизонта беспокойно металась. – Нужно предупредить остальных.


Пора назад в сумрак, к душным испарениям почвы и мхов.

Клирик начал описывать увиденное, но смешался, когда нахлынули воспоминания. Акхеймион подхватил нить повествования, стараясь сохранять невозмутимость, хотя сердце у него в груди все еще колотилось.

– Проклятые Ущербы! – воскликнул Поквас, сверкая глазами от воображаемой бойни. – Так им и надо. Получили по заслугам!

– Ты упускаешь самое главное, – сказал Галиан, глядя на Акхеймиона со всей серьезностью.

– Покс прав, – раздался голос Сомы. – Туда им и дорога!

Он посмотрел по сторонам, ухмыляясь.

– Я за то, чтобы их догнать, – воскликнул Поквас. – Подкосим и в тюки свяжем. – Он взглянул на Сому и рассмеялся. – Окажем такую честь! На их собственной шку…

– Глупцы! – фыркнул лорд Косотер. – Ничего делать не станем. Ничего!

Чернокожий гигант повернулся к Капитану, вытаращив глаза от возмущения. У лорда Косотера, который тоже был в ярости, напротив, они сузились до предела.

– Разве не ясно? – настаивал Галиан.

Акхеймион видел, что во взгляде, которым он пронизывал своего зеумского друга, читалась тревога, словно он хотел сказать: «Слишком быстро! Не нажимай так!» Вопрос был в том, видел ли это Капитан.

Акхеймион бросил взгляд на Мимару – стало ясно, она чувствует то же самое. Появились новые границы дозволенного, и их впервые испытывали.

– Ущербов больше, чем людей в любом отряде, – продолжил объяснять Галиан. – Вот отчего им удается одерживать верх над такими, как мы. Если голые их подсекли, то подсекут и нас…

Он дал словам дойти до сознания всех.

– Если они выйдут на наш след… – кивнул Ксонгис и спросил чародея: – Ты сказал, что голые гнали Ущербов прямо сюда.

– Да, почти по прямой.

Смысл был ясен. Рано или поздно шранки выйдут на их след. Рано или поздно начнут охоту на них. Судя по тому, что Акхеймион узнал от других, обоняние делало этих существ одновременно уязвимыми и смертельно опасными. Первым делом нужно было проложить ложный путь, чтобы заманить шранков в засаду. Но если голые нападут на след отряда раньше, чем он успеет подготовиться…

– Толстостенная крепость, – выпалил Капитан после минутного размышления. – Все, как прежде, только идти будем день и ночь. Если мы от них оторвемся – хорошо. Если нет – порубим на мелкие кусочки!

– Крепость! – захихикал Сарл, обнажив блестящие, ярко-красные десны. Все его лицо будто растворилось в этих ухмылках. – Уборная Богов!


После этого они сделали марш-бросок, двинувшись трусцой настолько бодрой, что не оставалось дыхания для разговоров. Акхеймион в очередной раз почувствовал груз лет, настолько изматывающим был переход. Годы подтачивали тело: ткань его силы казалась все еще прочной, но только до тех пор, пока на нее не давили и не растягивали. Когда над Космью поднялась завеса сумерек, этот поход превратился для Друза в череду недомоганий: он пошатывался от напряжения, в боку кололо, левое бедро свела судорога, в горло будто насыпали иголок.

Ужин дал краткую передышку. По правде говоря, единственное, что занимало старика, – раздача кирри Клириком. Мимара тяжело опустилась в выемку между корнями дерева и сидела, уперев локти в колени и уткнувшись лицом в ладони. Ксонгис, который казался совсем не уставшим, как и Клирик с Капитаном, устроился рядом, готовя скудную пищу: подтухшие полоски мяса дичи, убитой три дня назад. Остальные попадали на мягкую землю, подложив под головы валежник.

Акхеймион склонился к коленям, постаравшись откашляться, чтобы побороть тошноту, бурлившую внутри. Он всмотрелся в темноту, отыскивая Клирика с Капитаном. Те по каким-то соображениям всегда располагались поодаль от остальных. Забравшись на холм или устроившись с другой стороны толстого ствола дерева, Клирик часто сидел, склонив голову, будто в молитве, а Капитан – говоривший вообще-то редко – что-то бормотал над ним, но слова никогда нельзя было разобрать.

Еще одна из многих загадок.

Старый чародей отхаркнул остатки горячей мокроты, скопившейся в легких, и, шаркая, направился к двум темным фигурам. Клирик сидел на корточках, припав щекой к коленям, и напряженно слушал, широко раскрыв пустые, черные глаза. Последние отблески света мерцали на его обнаженной голове и руках. Кроме легинсов и церемониального килта, на нем была только кольчуга, кольца которой всегда сияли, невзирая на то, сколько бы грязи на них ни налипло. Капитан стоял над ним, продолжая что-то едва слышно бормотать. Черные волосы с проседью свисали безжизненными прядями на щитки кольчуги. Его айнонийская туника, ниспадавшая складками, изношенная еще в начале экспедиции, сильно провоняла, хотя Акхеймион с трудом улавливал какие-то запахи на фоне собственной пропахшей потом одежды.

Они оба подняли головы, уставившись на старика в четыре глаза – один с полубезумным видом, другой – не от мира сего.

Напряжение повисло в воздухе.

– Кирри… – произнес Акхеймион, испугавшись собственного надтреснутого голоса. – Я… я слишком стар для такого… такого похода.

Нелюдь молча повернулся к своей сумке – одной из немногих вещей, которую удалось вынести из Кил-Ауджаса. Покопавшись, он выудил кожаный мешочек, и Акхеймион мысленно прикинул его вес, рассчитывая щепотки на ближайшее и далекое будущее. Клирик, развязав шнурок, сунул туда два пальца.

Но лорд Косотер остановил его взмахом руки. Очередной приступ боли пронзил чародея, посеяв панику в душе.

– Сначала нужно поговорить, – сказал Капитан. – Как ветеран с ветераном.

Акхеймиону послышалась дополнительная насмешка в неизменно презрительном голосе этого человека. Новая волна паники накрыла старика. Что на этот раз? Зачем? К чему этому безумцу всегда требуется запутывать и усложнять простые вещи?

Ему ведь надо было всего лишь щепотку кирри.

– Хорошо, – коротко ответил старик.

Чего, казалось бы, проще?

Капитан смерил его пустыми глазами.

– А остальные? – наконец спросил он. – Что говорят?

Акхеймиону стоило больших трудов выдержать взгляд этого человека.

– Они волнуются, – признался он. – Боятся, что не хватит сил добраться до Казны.

Капитан ничего не ответил. Из-за хор под броней у него на месте сердца пульсировала грозная пустота.

– И что? – резко спросил Акхеймион. Ему нужна всего лишь щепоть! – Разве разговоры нарушают какое-то Правило?

– Разговоры, – повторил Капитан, сплевывая под ноги. – Мне ваши разговоры безразличны…

Его улыбка напомнила Акхеймиону мертвецов с полей сражений Первой Священной Войны. Когда кожа от солнца сжималась, на лицах павших появлялись страшные оскалы.

– Главное, чтобы не ныли.


Шранки. Двигаться на Север – значит встретиться со шранками.

Мимара спаслась от них в Кил-Ауджасе, теперь бежит от них здесь, в Косми. На Андиаминских Высотах, где все помыслы были подчинены Великому Походу и Второму Апокалипсису, редкий день проходил без упоминаний о Древнем Севере – настолько частых, что она открыто насмехалась над ними. «Ах, да, этот Север…» – говорила она, или «Сакарп? Неужели?» Было дико рассуждать о местах столь далеких, о чувствах ничтожных людишек, ковыряющихся неведомо где. Пусть умирают, думала она порой, когда слышала вести о голоде в Айноне или чуме в Нильнамеше. Что для меня эти люди? И эти земли?

Дурочка… вот кем она была. Жалкая шлюшка.

Подкрепив кирри души и свою прыть, отряд шустро движется в сгущающейся темноте, даже Акхеймион, которому было совсем худо, пока Клирик не оделил его целебной щепоткой. Нечеловек шагает впереди, над его правой бровью парит яркий Суриллический Знак. От этой подсветки их тени вытягиваются, пропадая в темноте, и то сплетаются дугой из рук и ног, то тонут в глубоких черных провалах. И если Кил-Ауджас подавлял их, запечатывая в непроницаемом камне, то здесь они, казалось, бегут сквозь пустоту, в которой нет больше ничего помимо тропки меж стволов деревьев и сплетений ветвей. Ничего. Никаких Ущербов, несущих смерть. Никаких отвратительных шранков. Никаких пророчеств, армий или народов, охваченных паникой.

Только Шкуродеры и стремительные тени.

Мимаре почему-то вспоминается прежняя жизнь на Андиаминских Высотах, образы оттуда назойливо маячат перед ее внутренним взором. Жизнь в золотой клетке. Чем дальше она уходит от матери, тем более чужой становится самой себе. От воспоминаний ее передергивает: бесконечное напряжение, чтобы не слиться с прошлым, бесконечное позирование, не для того, чтобы убедить в чем-то окружающих, – как они смогут заглянуть внутрь, подходя со своими мерками? – но чтобы убедить себя в некоем ложном моральном превосходстве…

Выживание, выходит, – особая мудрость. Мудрость скальперов.

Мимара чуть не фыркает от этой мысли. Но на бегу иной истины не остается. Все погибает. Все до отвращения слабы. И хитрости угнетенных отвратительнее всего.

– Улыбаешься? – говорит кто-то.

Она оборачивается и видит, что следом идет Сома. Аристократ. Высокий, поджарый, широкоплечий. В рваном, мятом своем облачении он похож на отрекшегося принца, которого девочки из борделя видели в своих снах – выдуманного клиента, который скорее спасет, чем надругается.

Глаза, обрамленные темными ресницами, смеются. Она понимает, что недоверие вызывает не сочетающаяся с его щегольством безжалостность Сомандутты.

– Мы все… начинаем смеяться… в какой-то момент… – произнес он между вдохами.

Мимара отворачивается, сосредоточившись на почве под ногами, которую удается разглядеть в мелькании теней. В долгом, трудном походе вывихнутая лодыжка означает смерть…

– Знать, когда остановиться… – продолжает ее спутник. – Вот… истинная мудрость… Тропы.

В отличие от товарок по борделю, Мимара презирала мужчин вроде Сомы, мужчин, которые постоянно извиняются, сопровождая это пышными жестами и фальшивыми признаниями. Мужчин, которые прячут свои преступления под шелковыми подушками раскаяния.

Она скорее предпочтет тех, кто грешит открыто.

– Мимара, – начал он.

Она намеренно не поворачивает головы. Сома для нее ничего не значит, твердила она себе. Еще один глупец, который притиснул бы ее в темноте, будь такая возможность. Только бы запустить пальцы в ее персик.

Окружающее на миг является взору, выхваченное кругом света Клирика, и тонет в небытии. Мимара не отрывает глаз от бегущей навстречу дороги, которая исчезает в тенях впереди идущих. Бегство. В нем, как выясняется, есть покой, некая уверенность, недоступная ее пониманию раньше, хотя бежит она всю свою жизнь. Побег из борделя и от матери, бросившей ее там, были преисполнены сомнений, тревогой, сожалением, душераздирающими обвинениями, ведь она бежала, чтобы покарать, а не спастись.

Но бегство от шранков…

Ее легкие бездонны. От кирри покалывает все тело. Она слабее перышка, пылинки перед силами, поселившимися в ней. Быть игрушкой неизмеримого рождало некое чувственное волнение.

У меня Око Судии!

Анасуримбор Мимара смеется от восхищения. Галиан подхватывает, затем Поквас и остальные, и это почему-то кажется правильным, верным, смех во время бегства от шранков по окаянному лесу…

Но вот Клирик останавливается, склоняет голову, прислушиваясь. Затем оборачивается. Его лицо пылает так ярко от Суриллического Знака, что он кажется ангелом – неземным ангелом.

– Что-то приближается…

И тут уже все слышат… справа, глухое шарканье и топот бегущих ног. Слышно, как все выхватывают оружие из ножен. И в руках Мимары сверкает Белка.

Словно из пустоты выскакивает незнакомец. Волосы его закручены в узел на манер галеотских воинов. Правая рука в крови. Изнурение довело его паническое состояние до обреченности- это написано на лице. И Мимара понимает, что ее настоящее бегство только начинается. Спасаться, бежать – значит отдать все силы до предела, как этот человек, когда двигаться будет заставлять одна решимость, до предела прочности, до судорог.

Бежать, как они бежали в Кил-Ауджасе.

Человек падает в руки Галиана, крича что-то нечленораздельное.

– Что он говорит? – рявкает Капитан на Сарла.

– Голые! – фыркает старый Сержант. – Голые на хвосте!

– Седжу! – кричит кто-то.

– Смотрите! – восклицает Поквас, вглядываясь во тьму, из которой появился незнакомец. – Смотрите! Там тоже свет!

Все, не исключая пришельца, поворачиваются в сторону, куда показывает Меченосец. Сначала ничего не видно. Потом появляется блуждающий белый огонек, вспыхивая и пропадая от заслоняющих деревьев. Магический свет. При его приближении становятся видны фигуры, их не меньше дюжины.

Люди – оставшиеся в живых Ущербы…

Даже с такого расстояния видно, что их лица охвачены страхом и озабоченностью спешки, но что-то замедляет их бег… Носилки. Кого-то несут на носилках. Группка проходит позади громадного черного дерева, и Мимара замечает, кого несут – мага…

Галиан и Поквас кричат. Они ставят рыдающего беглеца из Ущербов перед собой на колени, собираясь казнить его.

– Нет! – кричит Акхеймион. – Я про…

– Он один из них! – огрызается Галиан, словно казнь на месте – милость по сравнению с тем, чего такой человек заслуживает. Скальпер, убивающий своих же.

Капитан ни на что не обращает внимания, только продолжает что-то бормотать Клирику, который вглядывается во тьму позади приближающейся группы. Мимара видит, как его лысая голова поворачивается, на белом лице появляется улыбка. Пластина зубов влажно отблескивает.

– Ущербы-ы-ы! – хрипит Сарл. Его прищуренные глаза как два нарисованных полумесяца.

Беглецы, приближаясь, начинают что-то выкрикивать, в нестройном хоре слышится облегчение и отчаянная тревога. Истекая кровью, охваченные ужасом, они врываются в круг света Суриллического Знака Клирика. Роняют носилки. Кто-то падает на колени. Остальные униженно поднимают руки при виде оружия, которым потрясают Шкуродеры.

Мимара чувствует, как кто-то сжал ее руку с мечом, и, обернувшись, видит Сому, мрачно стоящего рядом. Он явно хотел приободрить, но ее это оскорбило. Она рывком высвобождается.

– Нет времени! – пронзительно вскрикивает один из Ущербов. – Сейчас не время!

Несогласие, неразбериха. В шуме возгласов и воплей не слышно стремительного приближения. Но вот, уловив топот невидимых преследователей, все замирают, уставившись в темноту и навострив уши. Трещат сучья под ногами. Хрипят глотки. Стучат ноги по земле.

Мимара мертвеет. Сомнений нет. Они с Сомой стоят в стороне, в нескольких шагах от суетящейся группки прибывших, от Акхеймиона и его заклинаний Защиты.

– Ко мне-е-е! – раздается крик старого колдуна.

Слышится невразумительное магическое бормотание, тени разбегаются по сторонам, свет озаряет темные стволы.

Шранки с воем вырываются из темноты. С грубыми, высоко поднятыми мечами. Лица перекошены алчными ухмылками. Стремительным потоком несутся они меж стволов. Босые ноги топчут землю.

Первый налетает на Мимару, как пес, сорвавшийся с цепи. Она отражает яростный удар, уклоняется, пропуская его мимо и вонзает в него лезвие. Следом за ним летят остальные. Слишком много клинков. Хищные оскалы.

И тут происходит что-то немыслимое. Сома…

Каким-то образом он оказывается впереди нее, хотя стоял сзади. Хватает каждую беснующуюся тварь. Он не сражается, подобно скальперам, противопоставляя жестокости мастерство, сбивая скорость силой. И не кружится с мечом, подобно Поквасу, полагающемуся в сражении на древние приемы. Нет. Он делает что-то неповторимое, словно исполняет роль, расписанную по мгновениям. Броски, рывки. Кружится и переступает настолько быстро, что лишь по нечеловеческим воплям и падающим телам можно уследить за ним.

И вот все кончено.

– Мимара! – зовет Акхеймион.

Он прокладывает путь к ней среди нападающих.

Крепко прижимает ее к своей отвратительно пахнущей накидке, но Мимара настолько ошеломлена, что не чувствует ни вони, ни вообще чего-либо вокруг. Непроизвольно обнимает его в ответ, не отрывая глаз от Сомы, который стоит над подергивающимся в агонии шранком и тоже смотрит на нее.


Она жива. Друз мельком видел, в какой переделке оказалась Мимара, и ожидал худшего, но она продолжала оставаться на ногах, совершенно невредимая. Сжимая ее в объятиях, старый чародей сдерживался изо всех сил, чтоб не расплакаться от облегчения. И только моргал от жжения в глазах…

Он совсем выбился из сил. Видно, это всему виной.

Они оборачиваются на раскатистый хохот Капитана, который поднял на ноги распростертого мага Ущербов. Бесславный Пафарас. Человек в летах, как и Косотер, если не старше, но совсем не ровня ему по стати. Он из кетья, хотя его непричесанная борода придает ему сходство с варваром, норсираем. Акцент наводит на мысль о кенгемийцах или северных конриянах. Он покачивается в руках Капитана, едва опираясь только на левую ногу. Правая необутая багровеет. Грязные штаны порваны до бедра, обнажая голень, обмотанную бинтами, которые все пропитались кровью. Когда Акхеймион увидел его на носилках, он решил, что старик просто ранен. Но теперь видно, что нога сломана – страшный перелом. Правая голень на треть короче левой.

– Говори! – ревет лорд Косотер.

Левой рукой он держит старика больше за волосы, чем за шиворот, а правой подносит хоры к лицу страдающего Схоласта. Тот едва глядит на них, и Акхеймион понимает, что Пафарас при смерти.

Остальные Ущербы в ужасе толпятся вокруг. Они больше похожи на нищих, чем на воинов. Большая часть в спешном бегстве растеряла оружие, оставшись лишь в потрепанных накидках и штанах. У кого-то от истощения выпирают колени и локти. Именно этих беглецов видел Акхеймион на склоне горы.

– Четыре клана… может, больше, – произносит умирающий маг. – Много… Очень агрессивны.

– Больше одного? – вмешивается Галиан. Ужас явственно слышится в его голосе. – Они сбиваются в стаю?

– Может быть… – отвечает Пафарас, чуть помедлив.

– Сбиваются в стаю? – переспрашивает Акхеймион.

– Величайший ужас скальперов, – отзывается Поквас, понизив голос. – Голые обычно враждуют кланами, но иногда объединяются. Никто не знает, почему.

– Там был утес… – выдавливает из себя Пафарас. – Кто-то из них спустился вниз за нами… те, которых вы у-убили… Но остальные… убрались восвояси… мы думаем.

– Такие, как ты, – выдыхает с отвращением Капитан, отводя голову назад, чтобы в его глазах ясно читалась угроза, – спасаются здесь от Великого Похода! Хочешь свои порядки установить?

– Н-нет! – кашляет Пафарас.

Капитан поднимает хоры, рассматривая как некую драгоценность, а потом яростно пихает их в рот магу.

Вспышка света. Свист превращения.

Акхеймион стоит, моргая, острая боль пронзает горло. Соляное подобие Пафараса падает с глухим стуком на мягкий, как губка, торф. Капитан, присев, склоняется над оцепеневшим стариком. В игре света и теней силуэт предводителя кажется чародею похожим на гигантскую обезьяну. Косотер, достав нож из-за голенища, втыкает его в едкий провал, образовавшийся на месте рта Пафараса. И действуя локтем, как рычагом, с треском выламывает белую челюсть.

Вытащив хоры, встает, оглядывая каждого, кроме Клирика.

– Что он делает? – в ужасе шепчет Мимара.

– Пополняет наши ряды, – отвечает чародей, пытаясь сдержать крупную дрожь. Хотя он презирал наемников-адептов школы «Мисунсай», сейчас он не мог не ощутить определенного родства с ними. Ничто не роднит сильнее ощущения уязвимости. – Без…

Он замолчал, почувствовав на себе укол безумного взгляда Капитана.

Лорд Косотер пробрался меж спасшихся скальперов, оглядывая их с безразличием рабовладельца. Измученные погоней, сейчас Ущербы выглядели еще более жалкими. Истощенные, раненые и запуганные до смерти.

– У вас, собаки, есть выбор, – рявкнул он. – Или Блудница будет выбрасывать палочки на ваши никчемные жизни…

Зловещая ухмылка, жажда крови в его глазах.

– Или этим займусь я.

Так прекратили существование Ущербы и возродились Шкуродеры.


И они побежали дальше, круг света снова запрыгал среди черноты стволов.

Деревья, казалось, так и норовили схватить их, задержать, замедлить их бег, напоминая о хрупкости и недолговечности людей. Бывшие Ущербы, не защищенные кирри, то и дело вскрикивали, моля прекратить или, по крайней мере, замедлить бег. Но никто, даже Акхеймион с Мимарой, не слушали их и тем более не поддавались на их уговоры. Это был их Великий Поход. Чем скорее новички поймут это, тем больше у них шансов выжить.

Урок получился убедительным. Двое отстали, и никто их больше не видел.

Над завесами светлеющей зелени занимался рассвет. Непроницаемая тьма отступила в лесные глубины. На пути оказалась бурная река, которую скальперы прозвали Жерлом. Она яростно боролась с весенним паводком, вода побурела от грязи, вздымаясь белым плюмажем там, где поток бился в валуны, скатившиеся с гор. Все были рады прибавке солнечного света над рекой, но даль была вся окутана дымом, и это тревожило.

– Толстостенная крепость, – объяснил Ксонгис Акхеймиону и Мимаре. – Горит.

Им пришлось пройти несколько миль, пока удалось найти переправу через грохочущую стремнину. Еще один из Ущербов пропал в бурлящих водах.

Они вновь углубились в Космь, погрузившись в ее храмовый сумрак. Покрытая мхом земля чавкала под ногами. И невольно опять стали поглядывать по сторонам, словно пытаясь застать врасплох тайного наблюдателя. Акхеймиону достаточно было бросить взгляд на других, чтобы понять, что они так же жестоко страдают, как и он сам, словно отверженные труппы лицедеев, мигрирующих по Трехморью.

Какая-то счастливая особенность местности привела их обратно к Жерлу, на этот раз с противоположной стороны. Клирик велел остановиться.

– Слушайте, – воскликнул он, стараясь перекричать рев реки.

Акхеймион ничего не расслышал, но, как и другие, увидел… На том берегу, среди пышных зарослей листвы, мелькали бегущие тени. Сотни теней направлялись по тропе, идущей вдоль реки.

– Голые! – выкрикнул Сарл с булькающим смехом. – Целые шайки! Разве я не обещал вам мясорубку? А?

Скальпары продолжили путь вверх по реке. Подъемы порой были такими крутыми, что суставы горели, из легких исторгалась мокрота. Если кирри не удастся подстегнуть их, тогда шранки, мелькающие сейчас среди зарослей, непременно их настигнут. Сил прибавил вид прогала впереди, откуда пробивался солнечный свет.

Щурясь, они оказались на краю Косми, где склон был весь покрыт срубленными деревьями.

Толстостенная крепость. Давно погибшая энкуйская крепость Маимор.

Это название встречалось Акхеймиону всего несколько раз в его снах. Древняя Меорнская Империя была всего лишь временным объединением, покрывалом, наброшенным на беспокойные племена восточных бело-норсираев, и Маимор была одной из нескольких скреп, которые удерживали ее на протяжении многих поколений, Высокородной Твердыней, она использовалась как резиденция Верховного короля во время ежегодного объезда все более мятежных провинций. Во время Первого Апокалипсиса она, как и все остальное, превратилась в руины под градом огня и атакующих шранков.

Интересно, подумал старый чародей, узнал бы меориец из прошлого в этих развалинах прежнюю крепость? Маимор, утраченный в сравнении с Маимором, вырванным из Глуши спустя пару тысяч лет…

Толстостенная крепость.

Полуразрушенные внешние стены заросли деревьями, в основном дубами. Огромные, высокие, как башни, пни, оставшиеся от прежних гигантов, будто сжимали кулаками основания стен. При восстановлении крепости скальперы использовали их в качестве готовых бастионов. В проломах они поставили частоколы и щиты из дубовых досок. Вот что дымилось и горело, языки пламени на ярком свету были почти невидимы.

Шкуродеры замешкались в тени, пытаясь отдышаться и разглядеть подробности. Кто-то атаковал крепость, причем недавно.

Акхеймион услышал, как Галиан пробормотал Поквасу, возвышающемуся рядом с ним:

– Плохо дело…

Перехватив взгляд чародея, бывший колумнарий проговорил:

– Голые позади, а теперь и спереди? Это уже не просто сбиваются в стаю.

– Тогда что же это?

Галиан пожал плечами на скальперский манер, словно говоря: «Мы все умрем по-любому». Акхеймион представил, как эти люди, будь то Шкуродеры или Ущербы, месяц за месяцем проливают кровь в своих скитаниях. Они, конечно, боялись за свою жизнь, но не так, как другие. Как им это удавалось? Монета, которой суждено лишиться, сильно отличается от украденной вором, даже если в результате выходит одно и то же – нужда.

У скальперов игра с судьбой была в крови.

Когда так и не удалось понять, кто ждет впереди – друг или враг, Капитан отправил Клирика на разведку. Нечеловек широкой поступью всходил в небо, кожа его сияла, кольчуга блестела на солнце. Разношерстный отряд наблюдал за ним с измученным любопытством. Он поднялся высоко над склоном, усеянным стволами деревьев, уходя все выше, пока не превратился в черный штрих, зависший над развалинами Маимора.

Клубы дыма окутывали его, лениво вытягиваясь на запад. Вдали виднелись Оствайские горы с окутанными облаками вершинами. Присмотревшись, Клирик махнул скальперам, разрешая двинуться вперед.

Отряд начал пробираться среди бурелома, где стволы, лежавшие один на другом, напоминали выброшенных на берег китов, и приходилось пробираться меж сухих веток, похожих на китовые ребра. Местами пройти через этот лабиринт было совсем непросто. На свету Акхеймион смог рассмотреть Ущербов повнимательнее, они выглядели теперь еще паршивее и несчастнее. С настороженными взглядами пленных и приглушенными голосами рабов, живущих в страхе перед жестоким и неуравновешенным хозяином. Как и Шкуродеры, они собрались со всего Трехморья. Откуда точно – Акхеймиону было совсем неважно. Они были просто Ущербами, бандитами, которые убивали людей ради добытых шранков. По здравом размышлении они были ничем не лучше каннибалов и, возможно, даже скорее заслуживали смерти. Но они были людьми, и перед сбивающимися в стаю шранками это родство превосходило все остальные соображения.

Разбор их преступлений следовало отложить на потом.

Бывшие ворота Маимора полностью развалились уже давным-давно. Вход закрывали сколоченные из бревен новые, нетронутые огнем, который тлел повсюду. Створки ворот стояли открытыми. Отряд осторожно, поодиночке, прошел внутрь, поглядывая по сторонам. Акхеймион внутренне сжался, ожидая увидеть последствия бойни, произошедшей внутри. Зрелище после резни шранков любого могло вывести из равновесия. Но там ничего не было. Ни крови. Ни убитых. Никаких следов.

– Сбежали, – заключил Ксонгис, имея в виду отряд, который предположительно помещался здесь. – Императорские войска… Их работа. Эвакуировались.

Руины местами осыпались, но в целом оказались удивительно стойкими. Стены хоть и покосились, но стояли. Сохранились проходы между остатками укреплений высотой до пояса. Рассыпавшись беспорядочными кучами, выпавшие каменные блоки образовали бреши во внутренних перегородках с бесчисленными щелями и трещинами – обиталищем крыс. Еще несколько гигантских пней нависали над каменной кладкой, оплетка из расходящихся веером корней покрывала ее на высоту двух этажей. Общий план крепости следовал скорее традиции, чем практическим соображениям. Верхний контур стен составлял вытянутый овал, но понизу они были прямыми. А башня цитадели была круглой. Круг, вписанный в квадрат, – фигура, которую Акхеймион сразу узнал из своих сновидений о древнем Келмеоле, затерянной столице Меорнской Империи, когда Сесватха останавливался в крепости Энку-Омор.

Камень весь пестрел выбоинами и пятнами, от черной плесени до белого и бирюзового оттенка лишайников. Сохранившаяся резьба на камне, хоть и простая по сравнению с Кил-Ауджасом, казалась весьма затейливой по людским меркам. Все поверхности были покрыты узором, по большей части из силуэтов тотемных животных – стоящих на задних лапах зверей с человеческими жестами. Среди бесчисленных рельефов Акхеймион нашел только один неповрежденный с изображением древнего меорийского герба: круг из семи волков, расходящихся от центра, как лепестки маргаритки.

Тело загудело, одновременно лишившись силы и напитавшись головокружительной мощью. Кирри. Выпав из действительности, Акхеймион продолжал вглядываться в изображение, как и много лет назад, погруженный в мысли о временах давно минувших. Он всегда обретал покой среди руин, освобождение от насущных требований своего предназначения и связи с прошедшими днями, которые тиранили его по ночам. Друз неизменно чувствовал себя более целостным среди обломков.

– Акка… – позвала Мимара голосом матери, от которого по спине у Чародея побежали мурашки.

Грустный отголосок прошлого.

Он обернулся с неожиданной улыбкой. Впервые черты древних норсираев и их творений отозвались в ней.

– Удивительно, правда? Вот и все, что осталось…

Друз замолк, осознав, что она смотрит вовсе не на разрушенные стены, высящиеся вокруг, а на Шкуродеров.

Когда Мимара обернулась к нему, нерешительность плескалась в ее взгляде.

– Шпион… – проговорила она на айнонийском.

– Что?

Она заморгала, все еще в замешательстве.

– Шпион… Сомандутта… Он… Шпион.

– Что? Что ты имеешь в виду? – переспросил Акхеймион, пытаясь собраться с мыслями.

Мимара, будучи наследной принцессой, без сомнения, получила пространные познания касательно шпионов-перевертышей Консульта: какое обличье они были склонны принимать и как могли себя обнаружить.

Она, возможно, знает больше него об этих существах.

– Когда напали шранки, – продолжила она еле слышно, глядя на нильнамешского аристократа, стоявшего среди других. – И раньше… Как он двигался…

Мимара обернулась к чародею со взглядом, преисполненным абсолютной женской уверенности, пронизывающей все существо, подобно болезни или голоду.

– Он сделал что-то невероятное, Акка.

Полузабытые страсти охватили его. Азарт и позор Первой Священной Войны. Образы давних врагов и прежних кошмаров.

– Сома… – позвал старик срывающимся голосом, повернувшись к нильнамешцу.

– Он спас мне жизнь, – пробормотала она, стоя подле него в полном замешательстве, как и сам Друз. – Раскрылся, чтобы спасти меня…

– Сома! – позвал Акхеймион еще раз.

Тот, бросив на него взгляд через плечо, повернулся к остальным, явно шептавшимся о нем. Конгер. Поквас. Акхеймион заморгал, внезапно почувствовав себя очень слабым и старым. Консульт? Здесь?

Все это время.

– Раскрылся, чтобы спасти меня…

Но растерянность его не была настолько всепоглощающей, чтобы забыть о главном, приведя его в состояние тревожной сосредоточенности.

– Сомандутта! Я к тебе обращаюсь!

Смуглолицый аристократ обернулся к нему с учтивой улыбкой…

Тайное слово на одайнийском слетело с уст старого чародея – Заклинание Потрясения.

Без предупреждения Сомандутта перепрыгнул через головы скальперов, которые проводили его испуганными взглядами и возгласами. С ловкостью акробата перевернулся в воздухе и приземлился, похожий на разъяренного краба. Он успел пролететь две трети внутреннего двора, пока Акхеймион довершил заклинание. И перепрыгнул через разрушенную стену, когда Слово начало крушить камни и скрепляющий их цемент.

Все в полном непонимании взирали на это с побледневшими лицами.

– Пусть это будет предупреждением! – захихикал Сарл. Он обернулся к Ущербам, словно они были невоспитанными родственниками, которым необходимо преподать урок этикета. – Стерегитесь красавчиков, ребята!

Он по-прежнему хитро взглянул на Акхеймиона, и все спокойствие колдуна улетучилось окончательно.

– То, что не выпотрошил Капитан, взорвет Схоласт!

Легли спать под открытым небом, не дожидаясь заката.

И так поступить показалось верным, когда все было не так, как следовало. Биться с людьми, а не со шранками. Обрести убежище в павшей крепости. Обнаружить шпиона в своих рядах и ни словом не обмолвиться об этом.

Действие кирри ослабло, но, несмотря на жадные взгляды, нелюдь не доставал заветного мешочка из сумки. Из всех разновидностей усталости, возможно, самой изнурительной была апатия, утрата всех чувств и желаний, когда хочется только одного – ничего более не желать, когда устаешь даже дышать.

Акхеймион спал беспокойно, одолеваемый кусачими мухами и тревогами, слишком многочисленными и глубокими, чтобы разрешиться каким-то пониманием. Сома. Шранки, преследующие их. Капитан. Клирик. Мимара. Погибшие в Кил-Ауджасе. Его ложь. Ее проклятие…

И конечно же Келлхус… и Эсменет.

Пожар и малочисленность отряда убедили лорда Косотера, что внешние стены не защитят от нападения, поэтому они отступили к развалинам цитадели. В незапамятные времена стены башни обрушились внутрь, оставив в целости только массивные блоки фундамента. Веками растения опутывали развалины и мало-помалу прикрывали почвой остатки башенных стен. Теперь они возвышались на три человеческих роста, но изнутри приходились стоявшим едва по грудь. Скальперы, собрав то, что могло пригодиться из скарба, оставленного имперцами, как они презрительно называли оставивших крепость, перелезли в земляное чрево цитадели, чтобы там дожидаться неотвратимого.

Последующее бдение оказалось столь же невероятным, сколь и печальным. Пока остальные дремали в тени, которую смогли найти, Клирик, устроившись на одном из больших камней, сел, скрестив ноги, и стал вглядываться поверх руин и поваленных деревьев в черноту Косми. Акхеймиона вид этого существа, испытавшего множество потонувших во мгле истории битв и осад, успокаивал.

Нечеловек, дождавшись исхода дня, когда воздух остыл и тени вытянулись настолько, что можно было заснуть по-настоящему под их укрытием, начал свою проповедь. Встав на краю камня, он оглядел всех внизу. Тонкая, сильная фигура его была залита светом. Высокое синее небо позади него уходило в бесконечность. И Акхеймион смотрел и внимал ему точно так же, как остальные.

– И вновь, братья мои, – начал он невероятно низким голосом, – вновь мы оказались в беде, попав в очередную ловушку.

В беде. Слово, похожее на вздох над потухающим угольком.

В беде. И не с кем разделить свое горе. В ловушке.

– Я, – продолжал нелюдь, склоняя голову, – знаю только одно – я стоял здесь тысячи раз за тысячу лет, и даже больше! Это… мое место! Мой дом…

Когда он поднял черные глаза, они сверкали от гнева. Обескровленные губы обнажили оскал зубов.

– Здесь я изничтожал этих выродков… Искупление… Искупление!

Последнее слово прозвенело, словно металл, затихающим эхом пронеслось по стенам. Некоторые из Шкуродеров, встрепенувшись, тоже откликнулись одобрительным эхом. Ущербы же просто стояли, открыв рот.

– И это ваше место тоже, хотя вам не по душе считать свои грехи.

– Да! – резко кашлянул Сарл, слышно даже среди поднявшегося шума. Глаза его сузились до щелок от довольной гримасы. – Да!

И в этот момент из глубин Косми донесся вой сотен, тысяч глоток…

Шранки.

Акхеймион резко вскочил на ноги вместе с остальными. Все столпились у южной стены, на которой стоял Клирик, и вперились в лесную опушку в полумиле от крепости.

Но не увидели ничего, кроме удлиняющихся теней и залитых солнцем кустов на опушке. Хор нечеловеческих голосов потонул в какофонии отдельных воплей и криков. Птицы прыснули из-под полога леса.

– Тысячу раз за тысячу лет! – возгласил Клирик.

Он повернулся лицом к Косми, оставшись стоять, как прежде. Акхеймион наблюдал, как его тень, такая же тонкая, как и сам Инкариол, протянулась через все развалины.

– Вы проживаете жизнь, пресмыкаясь, в собственных испражнениях, потея над вашими женами. Проводите жизнь свою в страхе, в молитвах, вымаливая у ваших богов благодать! Вымаливая! – Он говорил теперь гневно, раскачиваясь и подчеркивая слова жестами.

Заходящее солнце окрасило его фигуру алыми штрихами.

Издалека доносились завывание и рев из невидимых глоток – там была вторая конгрегация его проповеди.

– Вы думаете, что в пустяках кроются какие-то тайны, что правда лежит на поверхности, по которой ступаете, под коростой, которую сдираете! Все потому, что вы малы и в незрелости своей кричите: «Откровение! Откровение кроется в незначительном!»

Взгляд черных глаз задержался на Акхеймионе, помедлив миг-другой.

– Это не так.

При этих словах у Акхеймиона все сжалось внутри.

– Откровение катится на хребте истории… – продолжал Клирик, окидывая взглядом нескончаемые мили зарослей, тянущиеся до самого горизонта. – Погоня… Война… Верность… Вот истины, которые правят будущим!

Инкариол взглянул вниз, на собратьев-скальперов, охваченных благоговейным страхом. Даже Акхеймиона, которому приходилось жить среди кунуройцев в виде Сесватхи, охватил страх и мрачные предчувствия. Один Капитан только угрюмо осматривал Космь, не выказывая никакой реакции на его слова.

– Откровение катится на хребте истории, – еще раз вскричал Клирик, склоняя голову перед садящимся солнцем. В его лучах каждое колечко, каждая пластинка на кольчуге сияли так, что нечеловек казался снопом ослепительных искр. – И оно не скрывается…

Инкариол. Было в нем, ишрое и беглеце одновременно, сочетание чудесного и непрочного. Целые эпохи впитались в него и сочились через край, вытесняя его жизнь, его сущность, оставляя в головокружительной глубине только осадок боли.

Солнце, коснувшись далеких пиков, помедлило, не желая заходить, и погрузилось, только когда наблюдатели сморгнули. Оно на секунду закатилось за склон, слепящий металлическим блеском, и скользнуло, как золотая монетка, в высокогорные провалы.

Сумрак окутал все вокруг.

Все взгляды сосредоточились на неровном краю леса, протянувшегося дугой, слух – на затихающем ворчании, что смолкло вдали. И вот из-под сени появились первые шранки, бледные, даже белые в сумерках, как насекомые, почуявшие свежесть ночи… Воздух взорвался от резкого крика, подчеркнутого жалобным и настойчивым стоном рожков.

Натиск начался.


Шранки набросились, как всегда, как и в первый раз, когда их полчища, колыхаясь, проносились по полям Пир-Пахала, когда Древний Мир был еще молод. Они помчались по склону, усеянному поваленными деревьями, просачиваясь меж стволов, скача по их вздыбленным корявым спинам. Ворвались внутрь через ворота из кольев и заполонили древний внутренний двор, по пути нанеся развалинам крепостных стен новые раны зубами и грубым своим оружием. Они все прибывали и прибывали, пока не стали казаться потоком, стремительным и бурлящим, брызжущим бесчисленными стрелами.

Сине-фиолетовое вечернее небо померкло в забвении, уступив место куполу ночи, сияющему звездами. Сверкающий Гвоздь Небес отражался в бешеных глазах, дробился на зазубренном металле. Скальперы сгрудились, выставив те немногие щиты, что остались, и выкрикивая проклятия, а Клирик и колдун стояли во весь рост на неровном гребне стены.

Внизу творился хаос. Однотонное безумие. Люди задыхались от смрада дымящих туш шранков. Они смотрели, сознавая, что наблюдают нечто более древнее, чем языки или народы, колдовство гностика и магию Куйя – поющих невообразимыми голосами Клирика и Акхеймиона, ткущих в широко раскинутых руках раскаленные миражи. Их руки посылали невероятное освобождение. Из ничего появился свет. Множество тел заметалось и, охваченное огнем, сгорело, пока земля не превратилась в ковер потрескивающих углей.

Инкариол сказал правду… Это было мощное зрелище, достойное очищающего огня.

Откровение.

## Глава 4. Равнины Истиули

> Все веревки оказываются коротки, если их слишком долго тянуть. Всякое будущее заканчивается трагедией.

> Сенианская поговорка

> И они придали им облик наш, существ низких и гнусных, алкавших только жестокого совокупления. Тварей, которые рассеялись по земле, размножились, невзирая на весь гнев ишроев, охотившихся на них. И вскоре Люди постучались в наши врата, моля об убежище, не в силах сражаться с этими созданиями. «Они приняли облик ваш, – восклицали каявшиеся. – Вы сотворили эту беду». Но мы в гневе прогнали их со словами: «Они не наши Сыны. А вы не наши Братья».

> Исуфириас

> Весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> Верхняя Истиули

Отряд сционов прокладывал путь по широкой спине Эарвы. Дни проходили один за другим, а продвижения не было заметно. Полученное задание – гнать обнаруженную дичь с юго-восточных равнин по направлению к Армии Среднего Севера – выполнить не удавалось никак. Даже следов дичи не попадалось. Им едва хватало еды, чтобы прокормить себя, не то что армию.

Палящий Ветер дул, не переставая, иссушая кожу, волосы, пальцы, свистя в мертвых ветках кустарника, который топорщился по бесконечной поверхности равнины Истиули. И хотя этот переход имел определенную цель, всем казалось, что их несет ветер, так же как и все обширное пространство вокруг. На этой земле не было ни тропинки, ни направления, а раскинулась она так широко, что Сорвил то и дело ловил себя на том, что сидит в седле, пригнувшись от неясного страха. Он вырос на равнинах, под бескрайним чистым небом, и все же здесь чувствовал свою неприметность и незащищенность. Люди склонны забывать об истинном положении вещей в Мире, полагая, что их ничтожные амбиции способны охватить все вокруг до самого горизонта. В этом дух человеческой расы. Но порой земли, отличающиеся неимоверными подъемами и перепадами, абсолютной пустотой, разбивают это тщеславие в пух и прах, напоминая людям, что они не ровня преградам бескрайнего Мира.

Дозор за дозором Сорвила неотступно мучила эта мысль, то и дело всплывающая в мозгу. Ничто не могло отвлечь настолько, чтобы выкинуть ее из головы, даже Эскелес в худших своих проявлениях. К досаде Сорвила, пухлый адепт настоял на продолжении лингвистических упражнений. Ему было совершенно неважно, кто оказывался в зоне его влияния – чаще других Цоронга и Оботегва. Однажды весь отряд подхватил его напев, выкрикивая числа на шейском на всю округу, а Сорвил взирал на это с отчаянием и отвращением. Эскелес, похоже, находил это представление чрезвычайно потешным, как, собственно, и Цоронга.

Неизвестно, источником чего в большей мере был адепт школы Завета – неловкости или раздражения. Одно его присутствие заставляло Сорвила чувствовать себя школьником, хотя этот человек утверждал, что его приставили в качестве сопровождающего всей их компании, помимо роли наставника ужасающе невежественного Сорвила, короля Сакарпа.

– Святой аспект-император относится к врагам серьезно, – говорил кудесник, бойко подмигивая, – а его враги серьезно относятся к своим детям.

В этих словах было что-то одновременно смешное и тревожное. Эскелес со своей щегольской бородкой, популярной в Трехморье, и тучным телосложением, не говоря уж об отсутствии какого-либо оружия, казался чуть ли не до абсурда незащищенным и мягкотелым, эдакой пивной бочкой. И все-таки у Сорвила не было причин сомневаться в правдивости его слов – что его послали охранять отряд – особенно после того, как он стал свидетелем колдовского разрушения Сакарпа.

Ночью, устремляя глаза к небосводу, усыпанному звездами, Сорвилу почти удавалось убедить себя, что ничего из случившегося не произошло, что приглушенно доносящиеся до него из-за спины голоса принадлежат дяде и отцу, а не выходцам из экзотических стран и королям далеких земель. Это было время Львиной охоты, когда сагландеры засевали поля, а все мужи Дома Варалтов со своими подданными отправлялись в горы на поиски горного льва. Начиная с двенадцатого своего лета, Сорвил выезжал с отцом и дядьями, восхищаясь каждым мигом охоты, несмотря на то, что в силу своего юного возраста вынужден был оставаться в охотничьем лагере вместе с кузенами. И лучше всего было лежать с закрытыми глазами у ночного костра, слушая рассказы отца, чувствуя себя не королем, а равным среди равных.

На охоте он узнал, что отец умел рассказывать по-настоящему смешные истории… и люди искренне любили его за это.

Так он лежал, погрузившись в воспоминания, согретый их теплом. Но даже почти уверовав в них, он чувствовал, что какой-то страх выползает из глубины и всякое притворство улетучивалось, как дым, уступая место неотвратимому пониманию действительности. Цоронга. Аспект-император. И больше всего – ПраМатерь.

Один вопрос занимал его больше прочих, теснившихся в душе. Чего Она хочет? И само слово «Она» страшило больше всего, заполняя беспокойством все внутри. Она. Ятвер. ПраМатерь…

Он провел много бессонных ночей, просто оценивая головокружительную мощь этого явления, занимавшего его мысли. Странно, что, преклоняя колени, даже неистово молясь, люди никогда не размышляют, не стремятся понять, что кроется за древними именами. Ятвер… Что значит этот священный звук? Жрецы Сотни были мрачны и грозны, уподобляясь каждой частичкой строгим Проповедникам Бивня. Они потрясали именами своих Богов наподобие строгих отцов, прибегающих к ремню: послушание – вот все, что они требовали, все, чего ожидали. Остальное вытекало из их сложных толкований путаных писаний. Ятвер всегда представлялась Сорвилу темной и неясной фигурой, некой сущностью, максимально приближенной к первопричине вещей, слишком первобытным божеством, чтобы не нести в себе опасности коварных ударов и роковых падений.

Все дети приближаются к храму с чувством собственной малости, которое жрецы месят и мнут, как глину, придавая ему форму странного примирения-с-ужасом, чем и является религиозное поклонение, чувство обожания чего-то слишком страшного, чтобы с ним смириться, слишком древнего для безоговорочного принятия. Когда Сорвил размышлял о мире, лежащем за пределами видения, ему представлялись бесчисленные тысячи душ, болтающихся на истертых нитях над зияющей чернотой Края, тени, колышущиеся внизу, древние, своенравные Боги, равнодушные, подобно рептилиям, и все покрывающие узоры, столь древние, что в глазах людишек они могли показаться только безумием.

И самой древней, самой безжалостной была ужасная ПраМатерь.

Так она и звалась: детским кошмаром.

Каково оказаться меж ними! Ятвер и аспект-император… Боги и Демоны. Как его затянуло в эти огромные жернова? Ничего удивительного, что ему больше всего хотелось сбежать от грохота Великого Похода! Неудивительно, что мерное покачивание в седле на его пони, Упрямце, обещало какое-то спасение.

Однажды ночью он осторожно изложил этот вопрос Цоронге и его приближенным, стараясь не проявлять собственный жгучий интерес. Огонь, естественно, разводить было нельзя, поэтому они сидели плечом к плечу, повернувшись на юг, глядя то на усыпанный звездами небосклон, то на свои руки: короли и принцы земель усмиренных, но не полностью завоеванных Новой Империей, тоскующие по родным домам, оставшимся далеко за ночным горизонтом. Оботегва скромно сидел позади них, переводя фразы в случае надобности. Если что-то и толкало Сорвила продвигаться скорее в лингвистических штудиях с Эскелесом – это желание снять бремя собственной глупости с плеч старого мудрого облигата.

Они говорили о предчувствиях и предзнаменованиях, знаках, которые все больше очерняли аспект-императора, особенно об упорной засухе. Чарампа больше других был уверен, что гибель династии Анасуримборов неизбежна.

– Стремятся захватить больше, чем способны удержать! Какая самонадеянность! Разве это может пройти безнаказанным, я спрашиваю? Я вас спрашиваю!

Цинь вроде бы соглашался, но, как всегда, никто не мог понять мнение тинурита – была ли его улыбка по этому вопросу ироничной или нет. Цоронга был настроен скептически.

– Что случится, – отважился, наконец, Сорвил, – если мы обманем ожидания Богов просто потому, что не понимаем, чего они требуют?

– Ка сирку алломан… – начал монотонно говорить Оботегва за его спиной.

– Нас ждут вечные муки, – отозвался Цинь. – Богов не заботят наши оправдания.

– Нет, – рявкнул Цоронга, опережая Чарампу, который так и рвался ответить. – Только если нам не удастся воздать должную честь нашим предкам. Небеса похожи на дворцы. И не всем нужно разрешение повелителя на вход.

– П-ф-ф, – громко фыркнул Чарампа, пытаясь отомстить как за то, что его перебили, так и за все остальное. – Я думал, что зеумы более рассудительны, чтобы поверить в эту инритийскую чепуху!

– Нет, это не чепуха. Традиция чествования предков гораздо древнее Тысячи Храмов. А вы, Цини, видно, совсем глупы…

Цоронга обернулся к юному королю Сакарпа.

– Род переживает смерть. Не позволяй этому глупцу убеждать тебя в ином.

– Да… – ответил Сорвил, чутко прислушиваясь к сказанному.

Вот что значит быть покоренным народом: приходится обращаться к чуждым верованиям чужеземцев.

– Но если… если твой род проклят?

Наследный принц оценивающе посмотрел на него.

– Тремпе ус мар… Тогда нужно сделать все, что в наших силах, чтобы узнать, чего хотят Боги. Все.

Хоть Цоронга и не выставлял напоказ свою набожность, Сорвил знал по предыдущим разговорам, что у зеумов был совершенно другой способ понимания мира, не столько через постижение жизни и смерти, сколько через познание себя, что делало их порой похожими на фанатиков. Даже в переводе Оботегвы проявлялись эти особенности: зеумы употребляли два варианта одного и того же слова, когда говорили о жизни и смерти, слова, которое в грубом приближении можно было перевести, как «малая жизнь» и «большая жизнь», обозначая последним смерть.

– А иначе?

Наследный принц взглянул на Сорвила, словно что-то искал.

Основания для веры?

– Иначе мы проиграем.


Утром Мир кажется больше, а люди – меньше. Земля сжималась под восходящим солнцем, ослепительно-белым, отчего казалось, что люди проснулись в самом начале сотворения мира. Поднятые руки прикрывали глаза. Горбы изломленной травы отбрасывали проволочно-черные тени.

Сорвил вырос в этой стране; ее след глубоко отпечатался в душе, так глубоко, что стоило просто взглянуть, и она будто подхватывала его, давая опору душе. До сих пор при мысли о том, насколько далеко они забрались за Край, у него кружилась голова. Он, конечно, был образован и потому знал, чем являлся Край: северной оконечностью владычества Сакарпа, а не гранью, за которой повседневная реальность скатывалась в ночной кошмар. Но предрассудки черни имели особенность подниматься вверх, пропитывая представления более образованной знати. Невзирая на учения наставников, в воображении Сорвила Край оставался некой нравственной границей, чертой, отмечающей угасание добра и накопление злых сил. У него перехватывало дыхание при мысли о расстоянии, отделявшем от его священного города. И совсем неотступным было убеждение, что пытаться преодолеть такое расстояние столь небольшим отрядом – сущее безумие.

Если что-то и могло заглушить эти тревоги, то лишь нарастающее уважение к капитану Харниласу. Поначалу Сорвил не был столь высокого мнения о старом Харни. Подобно многим другим сционам, он старался вызвать в себе ненависть к этому человеку, если не к личности, то к должности его. Унижая других, люди самовозвышаются, но могущество аспект-императора было столь велико, а слава и сила Кидрухила настолько очевидны, что оставалось делать объектом презрения незначительных начальников вроде Харниласа.

Но Капитан ничего бы собой не представлял, если бы не был чертовски хорошо подкован в стратегии и тактике. Резкий. Вечно заросший, хоть он и брился, подобно многим своим нансурским землякам. Там, где лицо его не пересекали морщины, оно было сплошь испещрено шрамами, словно он был клеймен, но тавро виднелось каждый раз иное, в зависимости от освещения. Его явно не заботило, что о нем думают подчиненные, и они волей-неволей почитали его.

– В Зеуме, – как-то сказал Цоронга, – мы называем таких людей нукбару… каменщиками… камнерезами.

После того как Оботегва закончил переводить эту фразу, Наследный принц указал на возглавляющего их маленькую колонну:

– Таких, как наш капитан.

Когда Сорвил поинтересовался, почему, Цоронга, улыбнувшись, сказал:

– Чтобы резать камень, нужно быть тверже камня.

– Или умнее, – добавил Эскелес.

По пути беседы то оживлялись, то смолкали. Порой все принимались громко болтать, будто женщины по дороге домой из храма. Иногда ехали в полной тишине, и непрерывный шум ветра нарушался лишь неровной поступью пони. Чаще же всего разговоры вспыхивали в одном месте и как бы перелетали дальше по цепочке, словно живой дух витал между людьми, облекая мысли одного за другим в слова.

Наутро десятого дня они погрузились в молчание и продолжали так ехать довольно долго.

Перед обедом заметили следы оленей и какие-то широкие разливы на дальних белесых полях. Они доехали до них только под вечер: всадники, вытянувшись узкой колонной, прокладывали путь по долине, побитой тысячами копыт.

Сорвил бранил себя за глупость, испытав огромное облегчение.


Следующий день начался так же, как предыдущие. Оленьи следы вели по дуге на юг, напоминая отпечаток кривого ятагана на траве, но протянувшийся до самого горизонта. Сционы двигались цепочкой посередине этого широкого следа, и тишину нарушало лишь бряцанье оружия и редкие, отрывочные реплики. Даже у Чарампы, похоже, пропала охота говорить. Сорвил, как и остальные, покачивался в седле, слушая порывы ветра, который свистел в ушах, как завывания духов.

С головы колонны раздались крики: по левую руку от нее заметили двух стервятников. Все, выпрямившись на седлах, показывали пальцами в том направлении и вглядывались в неверную линию горизонта на востоке. Казалось, что равнина по мере удаления закручивается, теряясь в пыльной дымке, будто старый ковер у стены. И небо при этом уходило во все более далекую высь.

– Мы нашли свое стадо! – выкрикнул Оботегва, переведя торжествующий возглас Цоронги.

Сорвил моргал и щурился от слепящего солнца. Он заметил две движущиеся точки – даже разглядел полоску крыльев, парящих в восходящих потоках воздуха. И прежде чем сообразил, что делает, пустил Упрямца галопом. Пони скакал с почти щенячьим восторгом. Сционы с изумлением смотрели ему вслед, когда он выдвинулся к самой голове колонны. Капитан Харнилас уже хмуро глядел на Сорвила, когда он натянул вожжи, сдерживая неохотно остановившегося Упрямца.

– Мерус пах веута дже гхасам! – выкрикнул старый кавалерист.

– Капитан! – обратился к нему Сорвил на шейском.

Он махнул рукой, обращая внимание рассерженного Харни на горизонт. И со всей настойчивостью, на которую был способен, произнес одно слово, понятное на всех человеческих языках:

– Шранки.

Выдержав тяжелый взгляд офицера, он заметил уже не в первый раз, что спекшийся шрам на его левой щеке похож на полоску огненной слезы, пролитой капитаном. И впервые разглядел, что на шее у него висит ожерелье из фигурок, вырезанных из мыльного камня: трое держащихся за руки детей выделялись на фоне потемневших лат. Странное чувство узнавания охватило юного короля, понимание, что Харнилас, несмотря на свое чужое обличье и исполненные ярости темные глаза, ничем не отличался от приближенных его отца, что он закрыл свое сердце на замок, подобно многим военным, чтобы не допустить в него жалости. Харнилас любил, как и все люди, несмотря на все трещины и разломы сущего мира, находящегося в состоянии войны.

Эскелес наконец подрысил вслед за ним и мог перевести. Сорвил обернулся к адепту.

– Скажите ему внимательней последить за этими птицами. Скажите, что это аисты – священнейшие из птиц. Скажите, что только аисты следуют за шранками на равнине.

Эскелес в задумчивости нахмурился, после чего передал его слова капитану Харниласу. Бросив быстрый взгляд на мага, он опять перевел глаза на Сорвила.

– Шранки, – повторил капитан.

Он поднял неподвижное лицо и сощурился, пытаясь разглядеть две точки в небе.

Сорвил, сжав губы, кивнул:

– Эта птица священна.


– Твой наставник утверждает, что шранков лучше оставить на его долю, – объяснил старый Оботегва, – чтобы никто не пострадал. Харнилас не согласен. Он считает, что сционам нужна… практика ведения боя, даже ценой жизни. Лучше начать с малой крови, чем с большой.

До вечера они постепенно приближались к высоко кружащим аистам, стараясь держаться против ветра и прячась в складках равнины, чтобы скрыть свое приближение. Если у короля Сакарпа и были некие опасения насчет Харниласа, теперь они полностью улетучились благодаря гибкой тактике и спокойной уверенности, с которыми он отдавал приказания. Определившись с направлением, капитан решил срезать путь: теперь стало ясно, что они преследуют группу числом не более трехсот – слишком малую, чтобы быть мигрирующим кланом. Дважды их чуть не заметили, когда они пересекали гребень холма в тот же момент, что и шранки, но людям все же удалось приблизиться к ним на расстояние мили. Вечернее солнце догорало, опаляя горизонт на западе золотым и алым. Полоса прохладной тени теперь укрывала сционов, наблюдавших, как Эскелес спорит о чем-то с капитаном.

День выдался нелегким, но гораздо азартнее прочих. Если не считать сильвендийца Тинурита, на лицах у всех сционов играли довольные ухмылки. Некое беспокойное веселье овладело ими, прорываясь взрывами негромкого смеха при обмене взглядами, как у детей, скрывающих какую-то каверзу, предпринятую, однако, со вполне серьезными намерениями, и которая вполне может закончиться чьей-то гибелью. Сорвил не ощущал ни малейшего страха, никакого малодушия, которые способны были бы лишить его мужества. Вместо этого его переполняло рвение скакать вперед и разить наповал. И Упрямцу передалось предощущение битвы, которое он с радостью принял.

Но Эскелес, без сомнения, был преисполнен намерения все испортить. Святотатец, подумал о нем Сорвил.

Юноша и понятия не имел, каким влиянием пользовался его наставник; адепты школы Завета считались могущественней Судей, но распространялась ли их сила на поля битвы или только среди кидрухильских отрядов, он не знал. Он мог только надеяться, что их угрюмый старый капитан одержит верх в этом споре. Харнилас не производил впечатления особо расчетливого человека, почему, наверно, и был поставлен начальствовать над сционами. Отец несколько раз говорил Сорвилу, что интриги убивают гораздо больше людей на поле битвы, чем все смертоносные орудия.

Два пожилых человека, размахивая руками, кричали еще несколько минут, после чего Эскелес сказал что-то явно или очень умное или слишком дерзкое. Харнилас, приподнявшись в стременах, обрушил поток ругани на чародея, который сразу сник под яростным напором. Сорвил вместе с Цоронгой и Оботегвой невольно расхохотались.

– Глупец! – выкрикнул Эскелес в негодовании, вернувшись к ним. – Этот человек полный идиот!

– Практика, только практика, – пропел Сорвил, подражая тону адепта, который появлялся у наставника каждый раз, стоило юноше пожаловаться на трудность освоения языковых премудростей. – Ты сам всегда говоришь, что самый легкий путь никогда не бывает правильным.

Цоронга фыркнул, когда Оботегва перевел слова Сорвила. Схоласт бросил на него сердитый взгляд, но затем, собравшись, заставил себя улыбнуться. Он посмотрел на аистов, кружащих высоко в небе над гребнем холма, за которым равнина образовывала широкую чашу. Их раскинутые крылья золотились в свете заходящего солнца.

– Хотелось бы мне, чтобы ты оказался прав, мой Король. Воистину так.

После этих слов будто потянуло холодком.

После принятого решения погоня набрала темп. По командному жесту Харниласа они перестроились клином и поскакали вверх-вниз по склонам, как свободно скрепленный плот, покачивающийся на океанском просторе. Потом пустили лошадей рысью, чтобы дать им передышку. Такая поступь позволяла чуть больше, чем обмен взволнованными репликами, хотя, переваливая через каждый холм, они погружались в сосредоточенное молчание.

– Они не движутся, – сообщил Цоронга через Оботегву. – Почему? Заметили нас?

– Может быть, – отозвался Сорвил, пытаясь справиться с одышкой, сдавливавшей горло. – Или отдыхают… Шранки предпочитают ночь дню. Солнце изнуряет их.

– Тогда почему бы не забраться повыше, где они могли бы выставить стражу?

– Солнце, – повторил он, внезапно охваченный острой болью мрачного предчувствия. – Они ненавидят солнце.

– А мы – ночь… Вот почему мы удваиваем количество дозорных по ночам.

Король сакарпов кивнул.

– Но ведь, если помните, нога человека не ступала по этой земле уже тысячи лет. К чему им стеречься мифов и легенд?

Все его прежнее рвение улетучилось, будто впиталось в землю, просочившись сквозь подошвы сапог. Они взобрались на склон, двигаясь по теневой стороне под углом к ветру, уносившему пыль из-под копыт вбок. Всюду, куда ни кинь взгляд, была видна только земля, и, тем не менее, казалось, что едешь по краю глубокого ущелья. Накатило головокружение, того и гляди с седла свалишься. Ни в чем нельзя быть уверенным, понял Сорвил. На полях брани может произойти все, что угодно.

Что угодно.

В глухой топот копыт вклинился пронзительный вой, будто рвущий глотки, откуда он несся. Аисты зависли в воздухе прямо над ними, сияя девственной белизной в лучах заходящего солнца. Сционы пронеслись сквозь тень неглубокой ложбины и, продравшись сквозь дымку сухого кустарника и травы, вновь погнали коней вверх. И вот вершина холма. Солнечные лучи высекли серебристо-алые блики с пригнувшихся к холкам доспехов людей.

Слитный вой распался на отдельные взвизги и тревожные возгласы.

Шранки заполняли пространство под ними, отвратительные скопления тварей, заполонившие низины меж освещенных солнцем холмов. Тощие белые руки сжимали оружие. Лица искажены злобой. Штандарты клана – человеческие черепа с привязанными бизоньими шкурами – бились на ветру.

Сорвилу не было нужды оглядываться вниз на линию товарищей. И так было ясно, что написано на их лицах. Неверие в происходящее – последняя перегородка, отделяющая юнцов от убийства.

И вот наступил момент, в который не верилось, но о котором Сорвил не раз слышал от старых вояк. Ряд вооруженных копьями всадников, с блестевшими на солнце шлемами и кольчугами, стоял неподвижно, сдерживая играющих пони. Шранки злобно кричали и размахивали руками, но тоже не двигались с места. Обе стороны просто оценивали друг друга, не без колебаний и уж точно не ради точного подсчета. Это было скорее противостояние равнозначных сил, при котором все ждут, когда же монетка, крутящаяся в воздухе, коснется твердой земли, давая разрешение на бойню.

Сорвил, приподнявшись в седле, наклонился вперед и прошептал Упрямцу в самое ухо:

– Мы с тобой – одно целое…

И они ринулись вперед с боевым кличем дюжины варварских народов, уже не сдерживая стремительного бега коней. Летящий клин, ощетинившийся копьями. Судя по рассказам подданных отца, Сорвил ожидал, что каждый удар сердца в такой момент растянется на вечность, но все происходило так быстро – слишком быстро, чтобы успеть ужаснуться или обрести боевой задор, – не было времени ни для чего. Миг – и Шранки явились перед ним спутанным клубком рвущихся в бой тел. Белая кожа, темная, в пятнах грязи броня, занесенные над головой железные дротики. Второй – и Сорвил врезался в гущу тел, словно разрывая ткань. Острие копья, выглядывавшее из-за его щита, пронзило глотку существа, которого он даже не видел, и болтающегося теперь, словно на вертеле. Теперь копье убивало само. Еще миг – он вытащил меч и, придерживая другой рукой Упрямца, стал рубить направо и налево. Вопли, стоны, крики возносились в небо. Страшный лязг войны.

Седьмой или, может, восьмой оглушительный удар сердца – и он с удивлением заметил, насколько легко меч входит в плоть, не труднее, чем в арбузы, на которых отрабатывают удары. Сорвил весь слился с клинком и лошадью, танцуя в месиве бледных теней, неся смерть и разрушение. Темная кровь била струей, орошая сухую траву под ногами.

Затем все слилось в единый пыльный покров искалеченных и умирающих, в какофонию звуков, уносящуюся дальше вперед.

Сорвил пустил Упрямца в погоню, краем глаза заметив широко улыбающегося Цоронгу, который пронесся мимо в седле.

Оставшиеся в живых шранки метались перед неровной линией всадников. Сорвил на ходу выхватил копье, торчащее из земли, и слился в едином порыве с пони. Он быстро обогнал выдохшихся сционов и оказался в передних рядах преследователей. Безумная улыбка застыла на его устах. Он издал громогласный древний боевой клич своего народа, который оглашал бессчетные поля сражений многие века.

Шранки стремительно скакали сквозь сухой кустарник, словно оборотни, постепенно отрываясь от преследователей – лишь самые быстрые нагоняли их.

В гонке был азарт. Сжимающие конские бока бедра и колени слились с телом пони, скачущего стремительным галопом. Земля уносилась назад, словно водная гладь. Рука свободно держала копье, как учили Сорвила с детства, на весу, и оно подрагивало, словно было не копьем, а молнией. Для сына сакарпов – Повелителей Коней – такая скачка была призванием. Сорвил разил без промаха и не задумываясь, и такое безумие казалось священным. Одного – в шею, и тело с раскинутыми руками отлетает в кусты. Второго – в пятку, и бежавший начинал ковылять, завывая, как кошка. Только вперед, не оборачиваясь, оставшееся позади подомнет несущаяся за ним стена.

Шранки рассеялись по склону, а Сорвил все продолжал гонку, – на залитых солнцем равнинах спрятаться было негде. Когда он настигал их, они, дыша древним ужасом и гневом, оборачивали к нему белые лица, на которых горели черные глаза. Их руки и ноги казались зыбкими тенями на устланной травами сухой земле. Они кашляли, задыхаясь от пыли. И с криком падали, кружась, в нее.

В гонке была радость. В убийстве – экстаз.

Одно целое…


Победа была полной. Среди сционов павших было трое, а раненых – девять, включая Чарампу, которому угодили копьем в бедро. Несмотря на мрачные взгляды, которые бросал Эскелес, старина Харни был явно доволен своими юными подчиненными, возможно, даже гордился ими. Сорвил насмотрелся смерти при падении своего города. Ему было известно, что значит глядеть в знакомые лица, испускающие последний вздох. Но он впервые испытал то чувство резкого противоречия между душевным подъемом и сожалением, которое приходит вместе с триумфом на поле боя. Впервые осознал это расхождение, которое омрачает сущность военной славы.

Товарищи приветствовали его возгласами одобрения, хлопали по спине и по плечам. Цоронга даже обнял его, в зеленых глазах его еще не улеглось безумие гонки. Оглушенный, Сорвил поднялся на ближайший пригорок и оглядел невидящим взором равнины. Алое солнце лежало на линии горизонта, пылая сквозь полосу сиреневых облаков, заливая холмы вокруг бледно-оранжевым светом. Сорвил стоял и глубоко дышал. Он думал о своих предках, кочевавших по этим землям и, подобно ему, разивших чужаков. И словно врастал в эту землю сквозь подошвы сапог.

Темнеющее небо было до того широко, что кружилась голова. И сиял Небесный Гвоздь.

И Мир громоздился вокруг.


Этой ночью Харнилас позволил им расслабиться, понимая, что на плечи этих мальчиков легла тяжесть мужских забот. Последняя бутылка айнонийского рома была откупорена, и каждый был вознагражден двумя обжигающими глотками.

Они схватили одного из выживших шранков и пригвоздили его к земле копьем. Поначалу угрызения совести сдерживали их, поскольку среди сционов было немало получивших благородное воспитание. Они только пинали воющую тварь. Но дошло до того, что даже Сорвил, когда настала его очередь, хоть и с отвращением, опустившись на колено у белой головы шранка, вырвал тому глаз. Некоторые из сционов загикали и одобрительно закричали, но большинство в ужасе, даже в гневе оцепенело, говоря, что такое издевательство – просто преступление против джнана. Так они называли свои непонятные законы поведения для неженок.

Юный король Сакарпа с недоверием обернулся к товарищам. Избитое существо металось на траве позади него. Капитан Харнилас широкими шагами подошел к нему, и все выжидательно замолчали.

– Скажи им, – обращаясь к Сорвилу, медленно произнес он, чтобы тот понял. – Объясни им, что они заблуждаются.

Больше восьмидесяти пар глаз воззрились на него, озаренные лунным светом. Сорвил сглотнул и взглянул на Оботегву, который просто кивнул и шагнул к нему…

– Они… они приходят… – начал он, запнувшись при звуках голоса монотонно переводившего Эскелеса. – Они приходят, как правило, зимой, особенно когда земля замерзает настолько, что они не могут выкопать из нее личинок жуков, которые составляют их пищу. Иногда отдельными кланами. Иногда целыми полчищами. Поэтому Башни у Черты сильны, а Повелители Коней сделались несравненными бойцами и рейдерами. Но каждый год, по крайней мере, одна Башня оказывается сломленной. По крайней мере, одна. Мужчин большей частью забивают. Но женщин, а особенно детей, забирают позабавиться. Нам случалось находить их оторванные головы, прибитые к дверям и стенам. Девочек. Мальчиков… Младенцев. Целыми мы их ни разу не видели. И кровь повсюду…выпущенная из них. Но сами мертвецы были не красные, они были вымазаны черным… черным, – и голос его тут дрогнул, – семенем.

Сорвил умолк. Лицо его горело, пальцы дрожали. В четырнадцатую зиму отец взял его с собой в карательную экспедицию на север, чтобы сын увидел их древнего, неумолимого врага собственными глазами. В поисках продовольствия и пристанища они подошли к Башне, называемой Грожехальд, но оказалось, что она полностью разгромлена. Ужасы, представшие его глазам, до сих пор являлись ему во сне.

– Даже если терзать тысячу этих тварей тысячу лет, – сказал ему отец той ночью, – будет отомщена лишь толика мучений, которые они нам причиняли.

Сорвил повторил эти слова сейчас.

Он не привык выступать перед большим скоплением людей, и молчание, которое последовало за его рассказом, воспринял как осуждение. Когда Эскелес продолжил говорить, он просто решил, что Схоласт пытается прикрыть его глупость. Но Оботегва, переводя слова кудесника, пробормотал:

– Король Сорвил говорит столь же красноречиво, сколь и правдиво.

А юноша с потрясением понял, что понимает большую часть слов адепта школы Завета.

– Шус шара кум… У этих тварей нет души. Они состоят из плоти без духа, и отвратительны как никто другой. Каждый из них создает брешь, подрывает самую основу существования. Там, где в нас зарождается любовь и ненависть, где начинаются чувства и переживания, у них пустота! Режьте их. Раздирайте на части. Сжигайте и топите. Вы скорее запачкаетесь, чем согрешите, уничтожая этих мерзких выродков!

Но несмотря на всю решимость, с какой прозвучали эти слова, Сорвил заметил, что большая часть сционов продолжает смотреть на него, а не на адепта, и понял: то, что он принял за осуждение, было на самом деле совсем иным.

Уважением. Даже, пожалуй, восхищением.

Только у Цоронги в глазах читалась тревога.

После этого издевательские забавы продолжились с самым горячим рвением. Громкий смех людей соперничал с нечеловеческими, безумными воплями.

Останки еще подергивающегося существа поблескивали на пропитанной кровью траве.


Выступая на следующий день в путь, они обсуждали удивившее всех отсутствие стервятников. Перед ними раскинулась залитая светом равнина. Вспоминали бой накануне, похвалялись количеством убитых врагов, сравнивали меткость удара и хохотали над промахами. Сционы воображали себя ветеранами, но разговоры их оставались мальчишескими. У легких побед, по словам Повелителей Коней, не бывает бороды.

Они без труда вновь отыскали оленьи следы, идя под полуденным солнцем, которое казалось маленьким на фоне зияющего горизонта. Прежде чем увидеть, они почуяли беду – ветер донес скверный запах. Гниющие останки распространяли вонь широкой волной, от нее было не укрыться. Открывшийся вид вначале поразил широтой равнины, усеянной костями и серо-черными пятнами шкур до самого горизонта и в беспорядке наваленными ближе. Было слишком тихо, слишком спокойно. Сционы, застыв, остановились на гребне невысокого увала, вытянувшись в линию всем своим числом в восемьдесят семь человек. Пони беспокойно мотали головами и били копытами. Их кидрухильский штандарт, черное Кругораспятие с золотым конем, хлопал и развевался на фоне безбрежной синевы. Говорить никто не осмеливался, раздавались только кашель и тихая брань.

Оленьи туши. Черным прахом усеявшие целые поля.

Стервятники склонялись над ними, словно монахи в капюшонах, или с обвиняющим высокомерием поднимали крылья. Каждую секунду очередная дюжина птиц камнем падала с небес и вблизи, и вдали. Их хриплые крики прорезали неумолчный гул и жужжание: мухи, слетевшиеся, кажется, со всего света, тучами клубились в воздухе.

Растерзанная туша оленя лежала недалеко от Сорвила, вытащенные наружу внутренности лежали, как истлевшие тряпки. Дальше виднелись еще три рядышком, ребра торчали из обнажившихся хребтов, как гигантские ловушки. А дальше, на опустошенном пастбище, в кругах крови, еще и еще.

По команде капитана Харниласа отряд строем спустился по склону, разделяясь только для того, чтобы обойти туши. Стервятники при их приближении хрипло вскрикивали – древняя ярость хищников – и поднимались на крыло. Сорвил с тревогой следил за ними, понимая, что по такой примете их местоположение будет заметно на многие мили вокруг.

– Что это за безумная бойня? – пробормотал рядом Цоронга.

Перевода не требовалось.

– Шранки, – глухо произнес Схоласт. – Полчище…

Перед внутренним взором Сорвила мелькнули твари, разрубающие животных, рвущие на куски, добивающие еще живых и совокупляющихся с зияющими ранами.

Пронзительная картина.

– В древние времена, – продолжил наставник, – до прихода Не-Бога шранки неизменно отступали перед войсками, слишком неодолимыми для одиночных кланов. Отступавшие скапливались и скапливались, множество кланов. Пока голод не заставлял их вступить в бой, пока они не заполоняли все кругом…

– И что тогда? – спросил Сорвил.

– Тогда они шли в атаку.

– Значит, все это время…

Эскелес угрюмо кивнул.

– Кланы расступались перед Великим Походом и молвой о ней… Как волна, вздымающаяся перед носом челна…

– Полчище… – повторил Сорвил, взвешивая на языке это слово. – А Харни знает об этом?

– Скоро узнаем, – отозвался тучный Схоласт.

Больше не говоря ни слова, он припустил пони, чтобы догнать кидрухильского капитана.

Сорвил перевел взгляд вперед. Но куда ни глянь, перед глазами проплывали струи крови на щебне, кучи раздробленных костей, черепа с высосанными пустыми глазницами и мордами, обглоданными до ноздрей. Куда бы ни падал взгляд, он натыкался на очередную кровавую сцену.

Повелителям Коней приходилось сражаться с большими кланами, но даже самый большой насчитывал не больше нескольких сотен шранков. Бывало, что особо жестокий и коварный вождь шранков захватывал соседей в рабство, разжигая войну вдоль линии Черты. Легенды изобиловали историями о шранках, расплодившихся до целого народа и нападавших на Дальние Оплоты. Сакарп сам пять раз оказывался в окружении со времен Разрушителя.

Но эта… бойня.

Такое под силу только еще более мощному полчищу.

Мясо сочилось под прямыми солнечными лучами. Над травой и кустарником роились мухи. Поблескивали хрящи, не залитые кровью. Вонь стояла такая, что впору было завязывать рот и нос платком.

– Эта война настоящая, – заметил Сорвил с горьким изумлением. – Аспект-император… Его война настоящая.

– Похоже… – ответил Цоронга после перевода Оботегвы. – Но из каких соображений?


– Иначе все потеряно…

Так говорил Цоронга.

Несмотря на недавнюю победу, эти слова то и дело всплывали в беспокойной душе молодого короля. Не было причин сомневаться в них. При всей его юности Цоронга обладал тем, что сакарпы называли «тиль», солью.

Одно оставалось фактом: Ятвер, покровительница слабых и обездоленных, выбрала его, хоть он с пяти лет и верно служил ее брату, Гильгаолу, хоть в его жилах и текла кровь воинов, хоть он и был тем, кого ятверианцы называют «верйильд», Захватчик, грабитель до мозга костей. Возмущаясь дикостью ее выбора, сгорая от стыда, Сорвил не мог не признать, что заслужил такое унижение. Он избран. Нужно только понять, зачем.

Иначе…

Ответ напрашивался сам собой – Порспериан. Теперь казалось ясным, что его раб – какой-то тайный жрец. Сорвил всю жизнь полагал, что только женщины служат мирским интересам этой Праматери, но почти ничего не знал о людях низшего сословия собственного народа, не говоря уже о дальних странах. Чем больше он размышлял, тем больше сознавал, каким же глупцом он был, что не понял этого гораздо раньше. Порспериан пришел к нему с этим тяжким бременем. Пришел поведать о том, что это за бремя и куда его нести.

Конечно, если Сорвилу наконец удастся овладеть шейским, чтобы язык не вяз, а уши распознавали слова без ошибки.

Той ночью, пока все спали, юный король Сакарпа ворочался на своей подстилке и, пытаясь унять тревогу, рвал травинки подле себя. Порспериан – со щеками, похожими на пожухлое яблоко, и черными глазами, словно влажные осколки обсидиана, – все время маячил перед его внутренним взором: жгуче плюющий на ладонь, размазывающий грязь по щекам…

Только коснувшись голой земли, Сорвил очнулся: он понял, что его рука лепит лицо ужасающей богини точно так же, как Порспериан в тот день, когда аспект-император провозгласил его Наместником. Безумная игра, когда живот подводит от страха, но нет сил перестать хохотать.

Земля не поддавалась, как в руках шигекийского раба, поскольку была слишком суха, поэтому Сорвил, сложив руки в пригоршню, собрал пыль холмиками, слепив щеки, и дрожащими кончиками пальцев сделал нос и брови. Он дышал осторожно и часто, чтобы не испортить свое творение неровным выдохом. Тщательно трудился над ним, даже прочертил ногтем мелкие детали. Работа просто заворожила его. Закончив, он прилег на согнутую руку и смотрел, не сводя глаз с темного профиля, стараясь избавиться от ощущения его безумной невозможности. На какой-то момент она показалась целым Миром, протянулась на все мили нелегкого похода, во всех направлениях, телом того лица, что лежало перед ним.

Лица короля Харвила.

Сорвил крепко сжал плечи руками, как борец, вцепившийся в противника, в попытке подавить рыдания, что рвались наружу.

– Отец? – вполголоса вскрикнул он.

– Сын… – разверзлись земляные уста в ответ.

Сорвил невольно отклонился… будто потусторонние руки натянули его, как лук.

– Вода, – кашлянул образ, выпустив облачко пыли, – вздымается перед носом челна…

Слова Эскелеса?

Сорвил, в ярости замахнувшись кулаком, разбил лицо среди примятой травы.


Он не спал и не бодрствовал.

Находился в каком-то промежуточном состоянии.

– Значит, все это время? – услышал он свой голос, обращающийся к Эскелесу.

– Кланы отступали перед Великим Походом и молвой о нем, собираясь… как вода перед носом челна.

– Собираясь…

В своей жизни Сорвил видел всего несколько лодок: рыбачьи баркасы и прославленную речную галеру в Унтерпе. Но ясно представил себе образ, предложенный кудесником.

Только вот сционы искали дичь на юго-западе от основного направления движения Великого Похода.

Очень далеко от носа челна.

Сорвил беспокойно провел остаток ночи. Тело его утратило инстинкты, дыхание стало принужденным, он заставлял себя втягивать воздух. Никогда еще, кажется, солнце так не медлило подниматься.


– Со всем должным уважением, мой повелитель… – проговорил Схоласт с отрезвляющей усмешкой. – Будь добр, убери локти.

Эскелес был из тех людей, которые никогда не стараются обуздывать свою вспыльчивость просто потому, что редко выходят из себя. Солнце еще не показалось над безотрадной линией горизонта на востоке, но небо над спящими уже посветлело. Часовые хмуро всматривались в даль, не спали и их пони. Харнилас уже проснулся, но Сорвил не настолько хорошо владел шейским, чтобы прямо подойти к нему.

– Те шранки, которых мы разбили, – не унимался Сорвил, – не выставили дозорных.

– Прошу тебя, сынок, – вздохнул толстяк, перекатившись на другой бок, чтобы отвернуться от юного короля. – Позволь мне вернуться к моим кошмарам.

– Значит, тот клан был единичный. Разве не так?

Эскелес поднял отекшее лицо и, хлопая сонными глазами, обернулся через плечо:

– Что говоришь?

– Мы держим путь на юго-запад от Великого Похода… Какая вода здесь может собраться?

Схоласт, моргая, уставился на него, почесал бороду и со вздохом сел. Сорвил помог ему встать, и они вместе пошли к Харниласу, который уже чистил своего пони. Эскелес начал с извинений за Сорвила и его нетерпение, особенно учитывая тот факт, что сам он едва понимает, о чем речь.

– Мы идем по следу армии! – выкрикнул Сорвил.

Оба собеседника с тревогой уставились на него. Харнилас взглянул на Эскелеса в ожидании перевода, и адепт пробормотал его, стараясь не глядеть капитану в лицо.

– Что заставляет тебя так говорить? – спросил он Сорвила столь же резко.

– Тех шранков, которые растерзали оленей, гонят.

– Как ты узнал?

– Мы все знаем, что это не Полчище, – ответил юный Король, глубоко дыша, чтобы обуздать скачущие, путаные мысли, родившиеся за долгую ночь, исполненную страхов и размышлений. – По вашим словам, шранки сейчас бегут впереди Великого Похода, кланы сталкиваются один с другим, сливаясь в ужа…

– И? – рявкнул Эскелес.

– Подумайте об этом, – продолжил Сорвил. – На месте Консульта… Вы бы знали о Полчище, не так ли?

– Больше, чем кто-либо, – признал Схоласт с тревожным напряжением в голосе.

Для Сорвила слово Консульт хоть и значило меньше, чем в глазах инритийцев, вызывавшее у них неизменный страх, но после случая со шпионом в Амбилике он обнаружил, что ему становится все труднее думать об этом только как о плоде больного воображения аспект-императора. Так же как и о многом другом.

– Значит, им ведомо не только то, что шранки нападут на армию Великого Похода, но и когда они сделают…

– Весьма вероятно, – согласился Эскелес.

Сорвил задумался об отце, обо всех разговорах, что тот вел с подчиненными на равных. «Быть достойным правителем, – поведал однажды Харвил ему, – значит вести за собой, а не командовать». И он понял, что все пререкания, все рассуждения, которые он считал пустой тратой времени, «разминкой для языка», были на самом деле главными в правлении.

– Послушайте, – произнес Сорвил, – все мы знаем, что эта экспедиция – фарс, что Каютас отправил нас патрулировать такой дальний фланг, где никогда бы не выставили стражей, просто потому, что мы сционы – сыновья врагов его отца. Мы защищаем неприкрытую территорию, землю, где, возможно, прячется коварный враг. Патрулируя этот воображаемый фланг, мы наталкиваемся на отряд противника, не выставившего часовых, настолько расслабившегося, чтобы устроиться отдыхать в теньке. Другими словами, мы находим подтверждение, что для этой части равнин Истиули Великий Поход не существует…

Он помедлил, давая возможность адепту перевести.

– Потом мы натыкаемся на забитых оленей, то, что, по вашим словам, могут сделать шранки, только собравшись в Полчище, – что, как мы знаем, не происходит…

Сорвил, заколебавшись, посмотрел на одного и другого собеседника, сурового старого ветерана и кудесника с окладистой бородой.

– Мы слушаем, мой король, – подбодрил Эскелес.

– У меня только догадки…

– А мы послушно внимаем.

Сорвил посмотрел вдаль поверх сгрудившихся пони на вытоптанный широкий след, который казался темно-серым узором в предрассветном ландшафте. Где-то там… Далеко.

– Я предполагаю, – сказал он скрепя сердце, – что мы пересекли путь одной из армий Консульта, которая намеревается напасть на Великий Поход. Олени нужны ей для еды и для того, чтобы замести свой след. Полагаю, что у них есть план дождаться, пока армия Великого Похода упрется в Полчище…

Он сглотнул, вспомнив землистое лицо отца, выдыхающего пыль при каждом слове.

– И тогда… они нападут сзади… Но…

– Но что? – спросил Эскелес.

– Но я не уверен, что они на это способны. Ведь шранки, они…

Эскелес с Харниласом тревожно переглянулись. Капитан, подняв глаза, посмотрел на молодого короля в упор, как делает офицер, когда хочет подчеркнуть свою власть. Не отводя глаз, он сказал адепту:

– Этум сути саль мереттен.

Затем медленно, чтобы Сорвил смог уловить смысл, продолжил на шейском:

– Итак. Что же нам делать?

Юный король Сакарпа пожал плечами:

– Скакать к аспект-императору.

Старый офицер, улыбнувшись, кивнул и похлопал его по плечу, после чего бросил клич сниматься с лагеря.

– Возможен такой исход? – спросил Сорвил Эскелеса, который остался стоять рядом со странным, чуть ли не отеческим блеском в глазах. – Шранки на это способны?

Схоласт энергично кивнул, смяв бороду о широкую грудь.

– В древние времена, до прихода Не-Бога, Консульту случалось впрягать шранков, приковав их цепями к огромным колодкам… – Он запнулся, моргая, будто пытался выгнать из головы нежеланные воспоминания. – И гнали, как мы – рабов в Трехморье, притом не кормили, чтобы те зверски изголодались. А потом, достигнув мест, где шранки могут уже почуять запах человеческой крови, спускали их с цепи.

Крепкий клубок из страха и надежды внутри у Сорвила резко, с облегчением распустился. Он чуть не пошатывался от изнеможения, словно одна тревога поддерживала его все эти бессонные ночи.

Схоласт положил крепкую руку ему на плечо.

– Мой король?

Сорвил тряхнул головой, чтобы успокоить кудесника. Он оглядел утреннюю равнину: Сакарп, казалось, лежит прямо за ним, а не на расстоянии нескольких недель пути, настолько изменился горизонт.

– Капитан… – сказал он, оборачиваясь к пристально смотрящему чудотворцу. – Что он сказал тебе только что?

– Что ты обладаешь даром великого правителя, – ответил Эскелес, сжимая ему плечо, как отец, когда того охватывала гордость за сыновние достижения.

«Разве это дар?» Хотелось протестовать. Нет…

Только то, что поведала ему земля.

## Глава 5. Западное Трехморье

> Как смерть является итогом всех болезней, так и убийство – итогом всех грехов.

> Духовные песни 18:9 «Хроники Бивня»

> Устройство этого мира настолько косно, что и Богам не под силу разъять его сочленения. И ни одна чаша не имеет стольких трещин, как Судьба.

> Асансий «Хромой Пилигрим»

> Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> где-то на юге от Гильгата…

Последствия определяют причины – в этом Мире.

Дар Ятвер шел по освященной земле. Кожа его не обгорала на солнце, благо была смуглой с рождения. Стопы не покрывались волдырями благодаря мозолям, приобретенным в юности. Но он утомлялся, как и другие, поскольку состоял из плоти и крови. И всегда уставал, когда следовало уставать. А каждый сон заканчивался приятным мигом пробуждения. Порой, чтобы послушать лютню и разделить трапезу странствующих лицедеев. Порой – чтобы увидеть лисий хвост, а подле себя – гуся, которого та лисица откуда-то стащила.

Поистине, каждый вдох его был Даром.

Он пересекал истощенные плантации Ансерки, притягивая взгляды трудившихся там рабов. И хотя он шел один, ступал он по следам тысяч, ибо всегда был странником, которого сам преследовал, и впереди идущий всегда был он сам. Подняв глаза, он видел себя, проходящего под одиноким, согнувшимся под порывами ветра деревом, шаг за шагом исчезающего за дальним склоном холма. А когда оборачивался, видел то же самое дерево позади и того же человека, спускающегося по тому же склону. Бесконечные вереницы связывали его с ним самим, от Дара, сочетавшегося со Святой Старухой, до Дара, на чьих глазах истекает кровью аспект-император, преданный всеми.

Он был рябью над темными водами. Носом корабля, пущенного вдаль на веревочке детской рукой.

Он зрел, как убийца захлебывается в собственной крови. Видел армии, осаждавшие город, умирающих от голода жителей на его улицах. Видел, как Святейший шрайя по забывчивости обнажил горло. Наблюдал крушение Андиаминских Высот, смотрел в глаза императрицы, когда она испускала последний вздох…

И он шел в одиночестве по бескрайним полям, зажатый в тиски смертной души.

День за днем, преодолевая милю за милей возделанной земли, – шел по груди своей грозной Праматери. Он спал среди растущих побегов и наливающихся колосьев, под утешающий материнский шепот и глядя на звезды, что чертили серебристые линии на небосводе.

Он брел по своим следам в пыли, чаще видя, чем умышляя смерть.

* * *

> Река Семпис

Покачиваясь в седле, Маловеби размышлял – теперь, по крайней мере, он мог сказать, что видел перед смертью зиггурат. И пусть этот глупец, Ликаро, заткнется. Странствовать можно по-разному, а не только для того, чтобы менять в постели юных нильнамешских рабов, так же как и быть дипломатом – совсем иное, чем нахлобучить парик посла.

Отряды всадников рассеялись по стране, передвигаясь вдоль оросительных каналов, через рощи и просяные поля. Холмы, похожие на сломанные зубы, защищали от северного ветра, выстроившись вдоль безводной границы Гедеи. К югу от них река Семпис тихо несла свои черно-зеленые воды, растекшись здесь так широко, что южный берег терялся в голубовато-сизом тумане. На горизонте поднималось несколько столбов дыма.

Один из них обозначал путь армии, которая направлялась в Иотию, это Маловеби знал точно.

– Опасно, – проговорил едущий рядом Фанайял-аб-Каскамандри, и резкая ухмылка пересекла его заросшее бородой лицо, – вступать в переговоры с врагами грозных противников. А во всем мире, мой друг, не найдется человека грознее Курсифры.

Несмотря на улыбку падираджи, глаза его не смеялись, а пристально вглядывались в собеседника.

Второй Переговорщик Маловеби, эмиссар Высокого Священного Зеума, выдержал его взгляд, стараясь скрыть свое неодобрение.

– Курсифра… – повторил он. – А… имеется в виду аспект-император.

Чародей Мбимайю еще помнил те дни, когда Восточным Трехморьем правили кианийцы. Из всех чужеземных обычаев, просочившихся в Зеум, мало что раздражало больше фанимских миссионеров, хлынувших через границу, неся с собой абсурдные идеи устрашения и проклятия. Бог мог быть только Един. Все остальные Боги объявлялись демонами. И все предки были прокляты за поклонение им – все до единого! Может показаться, что идеи столь нелепые и отвратительные не нуждаются в каком-либо опровержении, но оказалось наоборот. Зеумы на удивление быстро приняли истории о собственных беззакониях, настолько распространено было отвращение к себе среди людей. Порой казалось, что не проходило и месяца без чьего-нибудь публичного бичевания.

И все же, когда отец падираджи Фанайяла отправил послов для присутствия на коронации кузена Маловеби, Нганка’Кулла, кианийские сановники вызвали переполох среди кжинетов. Жители Высокого Священного Зеума всегда были закрытым народом, слишком отдалившимся от всех и чересчур тщеславным, чтобы соприкасаться с людьми или событиями за пределами своей священной границы. Но бледная кожа кианийцев, роскошь их одеяния, набожное благочестие – все вместе придавало тем экзотическое очарование. Буквально за одну ночь все пристрастие зеумов к тщательно продуманному внешнему облику и орнаментам поблекло и устарело. Среди аристократов даже воцарился культ козлиных бородок – до тех пор пока кузен не восстановил древние Правила Благообразия.

Маловеби с трудом представлял этих кианийцев, вызвавших резкие изменения в моде. На фоне разодетых послов Каскамандри с героической статью приближенные Фанайяла выглядели чуть лучше разбойников из пустыни. Он-то полагал, что выступит на коне в окружении скауров или синганжехоев, грозных в сражениях и обходительных в миру, а не какого-то сброда конокрадов и насильников.

Лишь сам Фанайял напоминал ему одного из тех послов из далекого прошлого. В ослепительно золотом шлеме с пятью шипами на гребне и, пожалуй, в самой изысканной кольчуге, какую только приходилось видеть Маловеби, где каждое звено было любовно выделано, как он в конечном счете решил, нечеловеческой рукой. Рукава из желтого шелка свисали с запястий наподобие вымпелов. Кривой меч явно был фамильной ценностью. Едва он бросил на него взгляд, Маловеби уже знал, что спросит:

– Этот славный меч принадлежал твоему отцу?

Он даже предвидел торжественность, которую придаст своему голосу. Это был старый дипломатический трюк – строить разговор вокруг предметов, принадлежащих собеседнику.

Отношения, как было известно Маловеби, быстро сглаживаются, когда заполнены все паузы.

– Курсифра… – повторил падираджа со странной улыбкой, словно пытаясь оценить, как это имя звучит для постороннего. – Свет, что ослепляет.

Фанайял-аб-Каскамандри не мог не привлечь к себе внимания, обладая весьма яркой внешностью. Суровая красота выросшего в пустыне. Соколиные глаза, близко посаженные к крючковатому носу. Высокомерный до оскорбительной непроницаемости и пренебрежения – однако, как выяснилось, весьма приятный в общении.

Будучи падираджой бандитов, разбойником он точно не был.

– Ты сказал, что нет человека грознее него, – подтолкнул Маловеби разговор к интересующей его теме. – Ты и вправду так думаешь? Что Анасуримбор – человек?

Фанайял рассмеялся.

– Императрица – женщина, в этом я больше чем уверен. Был случай – я изгнал верховного жреца Тысячи Храмов, узнав, что он склонил ее к близости, когда она была блудницей. Аспект-император? Я знаю только, что его можно убить.

– Откуда?

– Потому что именно мне предопределено убить его.

Маловеби в изумлении тряхнул головой. Весь мир вращается вокруг аспект-императора. Сколько раз он заливал в себя неразбавленное вино просто, чтобы напиться, не переставая удивляться самому факту существования этого человека! Беглец, забредший в Нансурию из диких мест после яростного нападения сильвендийцев, уже двадцать лет не просто держал в послушании все Трехморье, но и создал собственный культ!

Безумие. Крайнее безумие для простой истории, которая, как слышал Маловеби, каждой частичкой своей отличалась низостью и глупостью, как и люди, ее создавшие. Но в Анасуримборе Келлхусе не было ни грана низости и глупости.

– Так вот как люди рассуждают в Трехморье? – спросил он.

Он пожалел о сказанном прежде, чем закончил фразу. Маловеби был только Вторым Переговорщиком не без причины. Он вечно задавал прямые вопросы, которые отталкивали, вместо того чтобы льстить. Больше кусал, чем лизал, как сказали бы слуги.

Но предводитель разбойников никак не отреагировал на оскорбительные слова.

– Только те, кто узрел собственную смерть, Маловеби! Те, кто узнали, что им суждено!

Чародей школы Мбимайю с облегчением отметил, что Фанайял относился к числу тех собеседников, которые лишь радуются дерзким вопросам.

– Вижу, ты едешь без телохранителей, – продолжил он расспросы.

– Почему тебя это интересует?

Несмотря на множество всадников в полях по обеим сторонам дороги, вокруг них были рассеяны всадники, Маловеби с падираджой ехали в одиночестве – если не считать человека в капюшоне, который следовал за ними, приотстав корпуса на два. Маловеби сначала принял его за телохранителя, но, пару раз мельком взглянув на него, заметил – или ему показалось, – что под капюшоном мелькнул черный язык. И все же было бы удивительно, чтобы такой человек, как Фанайял, решался бы встретиться с кем-то с глазу на глаз, не говоря уж о чужеземном чародее. Только на прошлой неделе императрица на десять тысяч золотых келликов увеличила награду за голову падираджи.

Возможно, это говорило об отчаянности…

– Потому что, – пожал плечами чародей Мбимайю, – твои мятежники не пережили бы твоей гибели… Безрассудно было бы провоцировать аспект-императора, опираясь лишь на обещания мученика.

Улыбка начала было сползать с лица Фанайяла, но усилием воли он вернул ее на место. Он сознавал власть доверия, понял Маловеби, и отчего требовалось демонстрировать уверенность в себе, бессмысленную и неослабную одновременно.

– Не о чем беспокоиться.

– Почему?

– Потому что я не могу умереть.

Маловеби начинал нравиться этот человек, притом недоверие к нему не смягчилось, а только окрепло. Второй Переговорщик сызмала питал слабость к тщеславным глупцам. Но, в отличие от Первого Переговорщика, Ликаро, он никогда не позволял, чтобы симпатии влияли на его решения.

Обязательства требуют доверия, а доверие требует демонстрации. Сатакхан отправил его просто разузнать, что из себя представляет Фанайял-аб-Каскамандри, а не делать на него ставку. При всех своих недостатках Нганка’кулл никак не был глуп. Пока Армии Великого Похода ползли к северным пустошам, главный вопрос заключался в том, выживет ли Новая Империя без аспект-императора и его самых ярых приспешников. А поскольку это была первая реальная угроза зеумскому народу со времен Недалекой Древности, ее надо было обязательно устранить, причем без всяких колебаний.

Но желать зла и причинять настоящий вред – совершенно не одно и то же. Осторожность прежде всего – предельная осторожность. Высокий Священный Зеум едва ли мог позволить себе какой-либо риск, особенно после того, как Нганка’кулл так неразумно отдал в заложники собственного сына. Маловеби всегда нравился Цоронга, он неизменно видел в нем задатки воистину великого Сатакхана. И ему требовалась твердая уверенность, что этот пустынный разбойник и его шайка грабителей достигнут цели прежде, чем предоставить средства и оружие, в которых они так отчаянно нуждались. Одно дело – брать отдельные крепости. Но штурмовать город, наводненный войсками, – совсем другое.

Иотию, древнюю столицу прежней династии Шигек. Иотия стала бы впечатляющим примером. Вне всякого сомнения.

– Курсифра был послан нам в наказание, – продолжал Фанайял, – в качестве демона возмездия. Мы разжирели. Утратили веру в строгие обычаи предков. Вот Единый Бог и повытопил сало из наших членов, вернул в пустоши, где мы родились… – Пристальный взгляд его внушал чародею тревогу. – Я помазанник, чужеземец. Я – Избранный.

– Но судьба прихотлива. Как ты можешь быть уверен?

Фанайял рассмеялся, обнажив зубы в идеальном серпе улыбки.

– На случай ошибки у меня всегда есть Меппа. – Он обернулся к загадочному всаднику, следовавшему за ними. – Эй, Меппа? Подними свою маску.

Маловеби развернулся в седле, чтобы получше разглядеть этого человека. Меппа, подняв голые руки, стянул назад большой капюшон, скрывавший лицо. Маска, о которой говорил Фанайял, скрывала только глаза: серебристая полоса шириной в детскую ладонь шла по верхней части лица, будто слишком большая корона съехала на глаза. Она горела на солнце, вспыхивая бесчисленными линиями, прочерченными на ней: словно бегущий поперек лица поток, круг за кругом в бесконечном движении.

Откинув капюшон, Меппа сдвинул и повязку. Волосы его были белыми, как вершины Аткондраса, кожа – каштанового оттенка. А на месте глаз зияли лишь пустые, темные глазницы…

Маловеби чуть не ахнул. Как он сразу не заметил золотистый оттенок в запыленных одеждах незнакомца, ошибочно приняв изображение змеи, поднимающейся из складок к воротнику, за черный язык.

Сишаур.

– Оглянись, мой друг, – продолжил Фанайял, словно это открытие могло бы утихомирить всякие дурные предчувствия Второго Переговорщика.

Он указал на столбы дыма, поднимавшиеся в небо в нескольких местах.

– Эта земля бурлит мятежами. Все, что от меня требуется, – быстро ехать. А поскольку я еду быстро, идолопоклонники повсюду остаются в меньшинстве!

Но чародей теперь думал только об одном – о сишауре!

Как и всякие прочие школы, Мбимайю считала Водородящих вымершими и, как и все остальные школы, радовалась этому факту. Племя индара-сишаури было слишком опасным, чтобы ему позволили существовать.

Вовсе не удивительно, что у падираджи был такой талант к выживанию.

– Тогда что тебе нужно от Зеума? – быстро спросил Маловеби.

Он надеялся, что Фанайял не заметит его очевидного смятения, но лукавый блеск в глазах собеседника подтвердил то, что Второй Переговорщик и так уже знал: очень немногим удалось избежать хватки Фанайяла. Возможно, он был первым достойным противником аспект-императора.

Возможно…

– Я пока один, – ответил падираджа. – Если второй нанесет удар, к нам присоединится третий, затем четвертый… – Он широко раскинул руки, и свет заиграл на бесчисленных звеньях его нимиловой кольчуги. – И Новая Империя – вся целиком, Маловеби! – потонет в крови и лжи, на которой она выросла.

Зеумский эмиссар кивнул, словно признавая логику, если не привлекательность, аргумента собеседника. Но на самом деле все его мысли по-прежнему занимал сишаур.

Значит… прóклятая Вода не остановила свой бег.


Вся власть империи строится на раздорах. Триам Великий определил империю как вечное отсутствие мира. «Если твой народ воюет, – писал он, – не время от времени, по прихоти агрессоров, внешних и внутренних, а постоянно, значит, он непрерывно сосредотачивает свои интересы на других народах, и нация твоя больше не нация, но империя».

Война и империя, благодаря легендарному правителю Недалекой Древности, были просто одним и тем же явлением, рассматриваемым с различных точек зрения, единственным мерилом власти и порукой славы.

В Хошруте, на площади собраний каритусалийцев, знаменитой чудесным видом на Алые Шпили, Судьи устроили публичную порку рабыни, которую задержали за богохульство. По их мнению, ей повезло, поскольку ее могли бы обвинить в подстрекательстве к бунту, тягчайшем преступлении, и тогда бы собаки уже слизывали ее кровь с каменных плит. По неведомой причине они не учли перемены настроения толпы на площади в пользу приговоренной. Может, потому, что они были истинно верующими. Или из-за привычки к исполнению казней на месте у хошрутского позорного столба, тысячи подобий которого были рассеяны по всему Трехморью. Так или иначе, они не были готовы к натиску толпы. В мгновение ока их избили, связали и повесили на каменных желобах имперской таможни. Еще до смены стражи бóльшая часть города, населенная преимущественно рабами и прислугой, была охвачена восстанием, а солдаты имперского гарнизона оказались втянуты в уличные бои. На протяжении нескольких следующих дней люди гибли тысячами. Восьмая часть города была сожжена до основания.

В Освенте высокопоставленный имперский сановник Хампей Сомпас был найден в своей постели с перерезанным горлом. Он оказался первой жертвой в череде многих – очень многих – политических убийств. С каждым днем все больше и больше шрайских и имперских должностных лиц, от самого мелкого собирателя податей до высших судей и податных чиновников, умирали от рук как своих телохранителей, так и группы вооруженных слуг, которые вершили мщение на улицах.

Мятежей было все больше. Селеукара горела семь дней. Аокнисс громили всего двое суток, но десятки тысяч людей погибли, настолько безжалостны были имперские репрессии. Жену и детей короля Нерсея Пройаса в целях безопасности отправили в Аттремп.

Тлевшие восстания возобновились с удвоенным размахом, поскольку в старых, заклятых врагах, жаждавших достичь превосходства в раздорах, нехватки не было, и они не преминули воспользоваться беспорядками. На юго-западе фанимцы под предводительством Фанайяла-аб-Каскамандри приступом взяли крепость Гара’гуль в провинции Монгилея, и ряды их были настолько многочисленны, что императрица распорядилась отправить четыре колонны для защиты Ненсифона, бывшей столицы Кианийской империи. На востоке дикие фамирийские племена из степей, лежащих у подножия Аракских гор, свергли имперских наместников и вырезали заудунианских обращенных, среди которых были отпрыски родов, что правили здесь с незапамятных времен. А сильвендийцы с невиданной дерзостью прорвали нансурскую границу.

На борьбу призвали пожилых ветеранов. Был объявлен набор в народное ополчение. По землям знаменитым и малоизвестным прокатилась череда столкновений. Установлен комендантский час и патрули. Ятверианские храмы закрывались один за другим, и тех монахинь, которые не успели сбежать, заточили в тюрьмы и допрашивали. Разоблачались заговоры и тайные организации. В наиболее законопослушных провинциях казни превращались в пышные зрелища. В прочих местах они проводились втайне, а тела казненных сбрасывали в канавы. Предоставлявшие некоторую защиту рабам законы, о которых никто не ведал со времен Сенеи, были отменены. Устроив серию срочных заседаний, Большой Конгрегат принял несколько законов, регулирующих собрания согласно кастовой системе. Разговоры у общественных источников воды теперь карались расправой на месте.

Аристократы всех национальностей неожиданно объединились в своей тотальной борьбе против собственных слуг и рабов. Имущественные споры были отменены, чтобы суды успевали управиться с казнями. Давнюю вражду отложили на неопределенный срок. Шрайя Тысячи Храмов созвал высокопоставленных жрецов культов разных богов со всего Трехморья на так называемую Третью Чашу – Сумнийский Совет, убеждая их оставить местные распри и вспомнить Бога за отдельными Богами. Жрецы шрайи повсюду выступали с яростными нападками на непокорных от имени своего Пророка и Владыки. Те заудуниане, которые не отправились в Великий Поход, открыто поносили своих пэров и их приспешников. А под покровом ночи убивали тех, кого считали предателями.

Сыновья и мужья просто исчезли.

Но хоть Новая Империя и пошатнулась, но все же не пала.

* * *

> Момемн.

Анасуримбор Келмомас сидел на своем обычном месте, принимая Имперский Синод, в Ложе Принца, обтянутой красной замшей: ее же занимали и старшие братья и сестры, когда были моложе – даже Телли, пока не села подле матери у Трона Кругораспятия.

– Не забывай, к кому обращаешься, Пансулла, – глухо, грозно произнесла Мать-императрица.

Хотя она не могла похвастаться хорошим видом, как верхние залы во дворце, палата Синода была одной из наиболее роскошных комнат и, без сомнения, самой изысканной. В отличие от других палат совета, тут отсутствовала галерея для обозрения, а окон не было ни одного. Как правило, палаты представляли собой большие, великолепные залы, а эта была длинной и узкой, с нишами вдоль невысоких стен – Ложа Принца была одной из них, – обитых изысканными панелями и уставленных скамьями, словно амфитеатр вытянули, а после разломили пополам и составили, вынудив аудиторию повернуться лицом друг к другу.

Чтобы разместить Трон Кругораспятия, глубокую нишу, облицованную мрамором, сделали с уступом слева от Келмомаса, выложив его бело-голубым камнем с отделкой из черного диорита. Точная модель Кругораспятия, расположенного в Карасканде, с изображением распростертого отца, перевернутого вниз головой, была вытиснена золотом на спинке трона. Кресла матери и Телли были врезаны в мраморную приступку подле него, их нарочито простое убранство оттеняло роскошь центрального трона. Порядка тридцати одинаковых кресел стояли на ступенях напротив, по одному на каждую из Великих Фракций, чьи интересы определяли политику Новой Империи.

Пол, на котором стояли кресла, вынуждал всех идущих по нему поднимать головы и взирать на собеседников снизу вверх. Это была узкая полоска простого пола, не шире, чем коридор между тюремными камерами. Келмомас слышал, что некоторые придворные с немалым страхом называли его Щелью.

Кутий Пансулла, нансурский консул, который теперь прохаживался по нему, был настолько толст, что пол показался ýже обычного. Он ходил взад-вперед с напыщенным видом, и под мышками у него расцвели темные пятна.

– Но я должен… осмелюсь сказать! – выкрикнул он, тряся выбритыми щеками. – В народе ходят слухи, что Сотня настроена против нас!

Имперский Синод, как говорила мать Келмомасу, был сокращенным вариантом Большого Собрания, которое правители других земель зачастую называли тайным советом, где представители наиболее важных интересов Новой Империи могли обсудить их со своим божественным правителем. Конечно, Келмомас в разговоре с матерью всегда притворялся, что не помнит этого объяснения, и вечно скулил, сопровождая ее на заседаниях, но втайне восхищался Синодом и теми интригами, которые неизменно разыгрывались тут – по крайней мере, в отсутствие отца. В иных местах слова всегда оставались словами, слава означала только славу, а надменный тон сохранялся до бесконечности. Будто люди сражались толстыми железными прутами. Но в Синоде слова и голоса были отточены до предельной остроты.

Настоящие диспуты, а не пантомима. Настоящие последствия, а не туманные петиции. В этом месте, как ни в каком другом, порой решались судьбы целых тысяч. До ноздрей юного наследного принца почти наяву доносился запах дыма и крови. Здесь сгорали города, настоящие, а не вырезанные на бальсовом дереве.

– Спросите себя, – крикнула мать сенаторам. – Кем вы будете, когда будет написана летопись этих дней? Трусами? Робкими старикашками с дрожью в коленях? Вы! Вы все! Когда дознание пойдет вглубь, а оно всегда направлено вглубь, вас будут судить. Потому прекратите считать меня всего лишь слабым его вместилищем!

Келмомас прикрыл рот руками, пряча улыбку. Мать гневалась часто, но злость редко прорывалась наружу. Интересно, понял ли толстяк всю опасность своего положения?

Наверняка нет.

– Святая императрица, выслушай! – воскликнул Пансулла. – Этот… этот разговор… он не развеивает наших страхов! По крайней мере, поведай, что сказать людям!

Принц ощутил силу в этих словах, хоть и не вполне понимая их важность. Он заметил в глазах матери нерешительность, понимание, что она заблуждалась…

«Этот», – прошептал внутренний голос.

Пансулла?

«Да. Его дыхание мне претит».

Заметив колебания, толстопузый консул тут же принялся укреплять выгодную позицию.

– Все, что мы просим, Пресвятая императрица, – снабдить нас орудиями для выполнения твоей воли…

Мать пристально посмотрела на него, затем скользнула нервным взглядом по ассамблее. Казалось, тяжесть встречных взоров гнетет ее. Наконец она, утомленная, бессильно махнула рукой.

– Прочтите Сказания… – начала она сдавленным голосом, но остановилась, чтобы совладать с собой. – Перечитайте историю Первого Апокалипсиса и спросите себя: «Где были все Боги? Как Сотня могла допустить такое?»

И мальчик ощутил, что манеры матери и слова ее были точно продуманы. Молчание воцарилось в Имперском Синоде, поскольку обойти ее вопрос было невозможно.

– Телли… – сказала мать, обращаясь к дочери, которая сидела, закутанная в немыслимое одеяние, подле нее. Страшно худая, она походила на птицу, которой насыпали слишком много крошек и она не в силах выбрать, с какой начать. – Скажи им, что говорят адепты школы Завет.

– Боги… конечны, – объявила Телиопа голосом, который резко контрастировал с жесткой чопорностью ее телосложения. – Они могут только предчувствовать конечную до… долю существования. Они, конечно, предвидят бу… будущее, но со своей позиции, которая их ограничивает. Не-Бог пребывает незримым среди них, следуя по пу… пути, которого они совершенно не замечают…

Она обернулась, с нескрываемым любопытством оглядев одного советника за другим.

– Потому что он и есть забвение.

Мать с неосознанным жестом благодарности положила ладонь поверх руки Телли. Юный принц сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони чуть не до крови.

«Меня она любит больше!» – билась в голове мысль.

«Да, – признал внутренний голос, – тебя она любит больше».

Императрица заговорила с обретенной уверенностью.

– Существует мир, лорды, мир тайный, мир теней, которого Боги не видят. – Она обвела взглядом консулов по очереди. – Боюсь, что мы сейчас идем по этому миру.

Ряды ошеломленных глаз уставились на нее. Даже Пансулла, казалось, был захвачен врасплох. Келмомас чуть не пел от радости, настолько он гордился матерью.

– А как же Сотня? – проворчал старый Тутмор, консул короля Хога Хогрима из Се-Тидонна, в глазах которого стоял настоящий ужас.

Встревоженные голоса шумно поддержали его.

Императрица одарила их невеселой улыбкой.

– Боги раздражены, поскольку, как и все на свете, считают злом то, что не в силах постичь.

И снова ошеломленное молчание. Келмомас от души веселился, искоса оглядывая собравшихся. Страх перед Богами был вне его понимания, тем более со стороны наделенных такой властью глупцов.

«Боятся, потому что они стары и скоро умрут», – нашептывал голос.

Но Пансулла все еще не покинул Щели. Теперь он оказался прямо у ног императрицы.

– Значит… – произнес он, придав своему лицу нейтральное выражение. – Значит, это правда? Боги… – он запнулся, блуждая взглядом, – всесильные Боги… против нас?

Вот несчастье. Кровь отлила от накрашенного лица матери. Она крепко сжала губы, как всегда в такие моменты.

«До чего же мерзкий… – бормотал внутренний голос, – этот толстяк».

– Сейчас, – начала было она, но пришлось остановиться, чтобы совладать с бурей эмоций в голосе, – сейчас… Пансулла, нужно быть особенно осторожными. Еретические предрассудки могут погубить всех нас. Пора обратиться к Богу Богов и Пророку Его.

Предостережение было явным, вызвав очередную волну перешептываний среди сидящих на ступенях людей. Пансулла со слащавой, неискренней улыбкой преклонил колени, походя теперь скорее на гору белья, чем на человека, настолько он был толст и пышно разодет.

– Несомненно, Святая императрица.

Ненависть проступила на лице матери на какое-то кратчайшее мгновение.

– Мужайся, Пансулла, – сказала она. – И ты тоже, верный Тутмор. Следует обрести мужество, но не в Сотне, а, как учили Инри Сейенус и мой божественный супруг, в их средоточии.

Нансурский консул с трудом поднялся на ноги.

– Все так, императрица, – ответил он, разглаживая шелковые одежды. – Мужество… Конечно… – Он обернулся к остальным. – Следует помнить, что нам ведомо больше… чем Богам.

Келмомас с трудом сдержал вопль радости, рвущийся из горла. Он обожал ярость матери!

Такого жирнющего еще убивать не приходилось.

– Не нам, Кутий Пансулла. Не тебе и, конечно, не мне. А Святому аспект-императору. Анасуримбору Келлхусу.

Молодой принц понял, чего пыталась добиться мать этими воззваниями к имени отца. Она всегда использовала его в качестве стимула. Всегда старалась раствориться в могуществе его имени. Но он также с детской непредвзятостью видел, насколько это подрывает ее авторитет.

И вновь тучный консул закивал с преувеличенной горячностью, тряся двойным подбородком.

– А, да-да… Когда культы подводят нас, мы должны обращаться к Тысяче Храмов.

Он поднял глаза, словно спрашивая: «Ну как я мог быть таким дураком?» И устроил целое представление, обращаясь к пустующему креслу Майтанета. Затем взглянул на императрицу с притворным смущением.

– Но когда мы можем надеяться услышать мудрый совет Святого шрайи?…

– Вести! – раздался резкий голос. – Вести, императрица! Тревожные вести!

Все глаза в Синоде сосредоточились на фигуре на пороге палаты: там стоял красный, запыхавшийся стражник-эотиец.

– Святейшая императрица… – Он сглотнул, пытаясь восстановить дыхание. – Это кианиец, мерзопакостный разбойник Фанайял!

– Что он сотворил? – потребовала ответа мать.

– Он напал на Шигек.

Келмомас взглянул на мать, которая, пораженная, заморгала.

– Но… он же шел на Ненсифон… – проговорила она недоуменно. – Ты имеешь в виду Ненсифон?

Посланник с ужасом поспешно замотал головой.

– Нет, Святейшая императрица. Иотию. Фанайял взял Иотию.


Андиаминские Высоты были сами настоящим городом, прятавшимся под нагромождением крыш, где позолоченные залы преобладали над парадными анфиладами, а место неизбывных изрезанных улочками трущоб занимал настоящий лабиринт спален. Из одного места в другое вело множество путей, позволяя жителям города быть на виду или, наоборот, скрываться. В отличие от отца, мать Келмомаса почти всегда выбирала самый осторожный маршрут из всех возможных, даже если он и был вдвое длиннее. Кто-то мог счесть это очередным проявлением ее незащищенности, но сын знал, что это не так. Анасуримбор Эсменет просто не выносила вида падающих ниц перед ней.

Имперский Синод был распущен, и императрица во главе своей маленькой свиты направилась в аванзал, откуда выбрала редко используемый верхний переход, следуя по лестницам и залам в восточные покои.

Она крепко сжимала руку Келмомаса, что приводило его в восхищение, и тянула за собой, когда он замедлял шаг. Телиопа, не отставая, шла позади с лордом Биакси Санкасом, который тяжело дышал от быстрой ходьбы.

– Дядя Майтанет опять разгневается на тебя? – спросил Келмомас.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что он корит тебя за все несчастья! Ненавижу его!

Эсменет промолчала, явно рассерженная.

«Слишком рьяно, – промолвил внутренний голос. – Осторожнее».

– Святейшая императрица, – заговорил лорд Санкас в наступившей тишине. – Боюсь, что ситуация с твоим деверем становится опасной…

Келмомас оглянулся на говорившего. Его можно было принять за деда Телиопы, настолько он был тощ и высок. Облаченный во все военные регалии – церемониальную кидрухильскую кирасу и пурпурный плащ генерала в отставке, – чисто выбритый, как подобало по традиции, он походил на изображение почтенного нансура, каких Келмомас немало видел на росписях и барельефах древнейших залов дворца.

– Фанайял в Шигеке, – ответила она с раздражением. – Если ты не заметил, Санкас, у меня сейчас есть дела поважнее.

Но Главу рода Биакси не так легко было заставить замолчать.

– Возможно, если вы поговорите с ни…

– Нет! – воскликнула императрица, резко обернувшись к генералу.

Стена по левую руку от них уступила место открытой колоннаде, через которую проглядывали восточные окрестности Дворца. На горизонте тяжело вздымались почти черные волны Менеанора, поблескивая на солнце.

– Впредь он не увидит моего лица, – произнесла она как можно спокойнее.

Тень от арки разделила ее фигуру надвое: верхняя половина от плеча до талии тонула во тьме, а ниже все платье переливалось на солнце. Келмомас уткнулся лицом в теплую благоухающую ткань. Эсменет по-матерински нежно взъерошила ему волосы.

– Понимаешь, Санкас? Никогда.

– Прости меня, Святейшая! – воскликнул верный подданный. – У меня не было намерения оскорбить…

Он не договорил, словно ему помешало какое-то злополучное подозрение, но потом все же натянуто продолжил:

– Святейшая императрица… могу я спросить, почему шрайя не должен видеть твоего лица?

Келмомас едва удержался от смеха, напустив на себя скучающий вид. Отвернувшись, он заметил за нагромождением крыш и зданий вдалеке строй гвардейцев на учениях в одном из приморских лагерей. Каждый день прибывало все больше солдат, их было уже так много, что бродить в поисках приключений, как раньше, стало невозможно.

– Телли, – раздался сверху голос матери. – Будь добра, убеди лорда Санкаса, что я не шпионка.

Тот побледнел.

– Нет… Нет! – выпалил он. – Конечно, не…

– Мама – не… не шпионка, – перебила его Телиопа.

Мать выскользнула из объятий мальчика. Всегда сознавая свое простоватое телосложение, императрица воспользовалась моментом и подошла ближе к колоннаде, как бы любуясь видом, чтобы лорд перестал нависать над ней. Она устремила взгляд на Менеанор.

– Наша династия, Санкас… весьма непроста. Сказанное имеет причину. Мне нужно знать, достаточно ли у тебя преданности доверять этому.

– Да, конечно! Но…

– Но что, Санкас?

– Майтанет – Святейший шрайя…

Келмомас смотрел на улыбку матери, мягкую, обезоруживающую улыбку, которая говорила каждому вокруг, что она прекрасно понимает их чувства. Ее способность проявлять сострадание, как он давно уже понял, была самой сильной чертой ее характера, а также одной из самых частых причин его жестокой ревности.

– В самом деле, Санкас… Он наш шрайя. Но факт остается фактом: мой божественный супруг, его брат, решил доверить судьбу Империи мне. С чего бы, интересно?

Страдальческий вид лорда сменился внезапным пониманием.

– Конечно, Святейшая! Конечно!

Каждый делает свои ставки, понял наследный принц. Люди ставят на кон время, богатство, даже возлюбленных, ради высоких чинов, которых они могут добиться, завладев вниманием первых лиц. Лишь только жертва принята, нужен только повод, чтоб они принялись поздравлять друг друга.

Вскоре после этого мать отослала Санкаса и Телиопу. Сердце Келмомаса плясало от радости. Каждый раз он оставался единственным, кого она брала в свои апартаменты.

Его одного! Каждый раз. Только его!

Как всегда, они настороженно прошли мимо массивной бронзовой двери комнаты Инрилатаса. Старший брат Келмомаса прекратил свой рев – как в те времена, когда у него случались приступы, сменяющиеся периодами затишья, – отчего юному наследному принцу казалось, что тот все время стоит там, прижавшись к двери щекой, и прислушивается к приближающимся и удаляющимся шагам снаружи. Тишина за дверью смущала больше неистовства, потому что сам он весьма любил подслушивать. Телиопа как-то сказала, что из всех братьев-сестер Инрилатас в наибольшей степени унаследовал дарования отца, в таком изобилии, что они постоянно выводили из равновесия его смертную оболочку. И хотя Келмомас не завидовал Инрилатасу в его безумии – даже радовался ему, – но негодовал на такой напрасный расход отцовской крови.

И потому он ненавидел Инрилатаса.

Рабы матери поспешили из прилегающих комнат в зал и, выстроившись в два ряда, пали ниц перед ними. Императрица с отвращением прошла мимо них и сама толкнула бронзовые двери, ведущие в ее покои. Келмомас никак не мог понять, почему она считает ниже своего достоинства использовать людей – Отец никогда не колебался в этом вопросе, – однако дополнительная возможность побыть с ней наедине наполняла его восхищением. Вновь и вновь его тянуло обнять ее, поцеловать, прижаться крепко-крепко…

С тех пор как он убил Самармаса.

Солнечный свет струился в просторные покои, прозрачные занавеси наполнялись сиянием. Темный сикомор разросся и подступил под самые перила балкона, протянув к нему густо опушенные резными листьями ветви. В воздухе разносился аромат сандалового дерева.

Прыгая по роскошным коврам, принц с наслаждением вдыхал его и улыбался. Его взгляд скользил по фрескам из Инвиши, Каритасала и Ненсифона. За углом с желобчатым краем показалось высокое серебряное зеркало в туалетной комнате матери. Здесь же стоял сундук с игрушками, которые он перебирал, будто играя, когда мать была занята. Через распахнутые двери, ведущие в ее опочивальню, виднелась огромная кровать, мерцающая в полусумраке.

«Вот, – подумал Келмомас, как всегда. – Отсюда я бы никуда не желал уходить!»

Он вообразил, как Эсменет заключит его в объятия и закружится по комнате. Мать, которая черпает силы в том, что должна быть стойкой ради прекрасного сына. Мать, находящая успокоение в любви своего красавца. Она всегда прижимала его к себе, когда была напугана и буквально источала страх. Но вместо этого мать резко повернула его к себе и влепила тяжелую пощечину.

– Никогда так не говори!

Волна смертельной обиды и ярости затопила все его существо. Мамуля! Мамуля ударила его! И за что? За правду? Перед внутренним взором вспыхнули сцены, как он душит мать ее собственными простынями, хватает Золотого Мастодонта с каминной полки и…

– Но я и правда ненавижу его!

Майтанета. Дядю.

Она уже крепко обнимала сына, ужаснувшись собственному поступку, утешая и целуя, и прижимала мокрую от слез щеку к его щеке.

Мамулечка!

– Так нельзя! – зашептала императрица ему прямо в ухо. – Это же твой дядя. Более того, он шрайя. Грех произносить речи против шрайи – разве не знаешь?

Келмомас пытался вырваться, пока она не прижала его к себе еще крепче.

– Но он против тебя! Против Отца! Разве это не гре…?

– Хватит. Хватит. Важнее всего, Кел, чтобы ты никогда не говорил такое. Ты – наследный принц. Анасуримбор. В венах твоего дяди течет такая же кровь, как у тебя…

«Дунианская кровь… – прошептал внутренний голос. – Которая возвышает нас над животными».

Как у матери.

– Ты понимаешь, о чем я? – продолжала императрица. – Понимаешь, что думают другие, когда слышат, как ты выступаешь против собственной крови?

– Нет.

– Они видят раздоры… раскол и слабость! Ты ободряешь наших врагов такими речами, понимаешь, Кел?

– Да.

– Приближаются страшные времена, Кел. Опасные времена. Ты должен всегда думать, что говоришь. Вечно быть настороже…

– Из-за Фанайяла, мамуль?

Эсменет крепко прижала его к груди, затем отстранила.

– По многим причинам…

Внезапно ее взгляд стал отсутствующим.

– Смотри, – продолжала она. – Я должна тебе кое-что показать.

Императрица встала и, шурша шелками, прошла через спальню, остановившись у фриза на дальней стене, где одна над другой шли полосы с мифологическими сценами.

– Твой отец возвел два дворца, когда перестраивал Андиаминские Высоты, – сказала она, указывая на косые лучи солнца через открытый балкон. – Дворец света…

Обернувшись, она приподнялась на носках, чтобы получше рассмотреть верхнюю панель мраморного фриза. Затем нажала на самую нижнюю звезду в созвездии, которого Келмомас раньше не замечал. Где-то в комнате раздался щелчок. Принц-империал покачнулся от головокружения, настолько был поражен. Мраморная с позолотой стена, опустившись, просто откинулась наружу, повернувшись на хитроумной центральной петле.

Перед ними открылся черный коридор, в котором свет рассеивал сумрак лишь на несколько футов при входе.

– И дворец тени.


– Твой дядя, – проговорила мать. – Я не доверяю ему.

Они устроились там, где всегда сидели, когда императрица, по ее выражению, «принимала лучи утреннего солнца»: полулежа на оттоманках, расположенных почти в центре Сакральной Ограды, между двумя высокими сикоморами. Высоко в голубом небе плыла череда легких облаков. Императорские покои окружали их со всех сторон колоннадами галерей, верандами на верхних этажах, на которых кое-где были спущены пологи, все вместе образуя широкий мраморный восьмиугольник, который и придавал Ограде всем известную форму.

Телиопа уселась возле матери на расстоянии, предполагающем доверие матери и дочери, но на самом деле оно говорило о полном непонимании девушкой правил, регулирующих степень близости. Ее лицо было все так же бледно, со впалыми щеками и прозрачной кожей, обтягивающей все кости черепа. На Телиопе было несколько пышных накидок, вместе образующих пестрое облачение, а рукава были украшены от плеча до запястья дюжиной усеянных драгоценными камнями брошей. Тени от листвы скользили по ней, отчего казалось, что она вся сияет солнечными бликами.

Одетая только в легкую утреннюю накидку, мать по сравнению с дочерью выглядела неприметно и неярко – что лишь придавало ей очарования. Келмомас играл в саду, примыкающем к Ограде. Перемазавшись в земле, он лепил стены и укрепления, небольшие постройки, чтобы потом разрушить, но прервал свое занятие, обнаружив муравьиную тропу, по которой сотни насекомых деловито бежали из своего подземного жилища к выложенной синей плиткой дорожке. Он принялся казнить их одного за другим, ногтем отрывая им головы.

– Чт-что ты подозреваешь? – спросила Телиопа бесстрастным голосом.

Протяжный вздох. На ее шею легла материнская рука.

– Что он каким-то образом причастен к бунту ятверианцев, – ответила Эсменет. – Что он намерен воспользоваться им для захвата Империи.

Из всех игр, в которые играл юный принц-империал, была одна, которая доставляла ему особенное удовольствие: постоянно добиваться внимания матери, в то же время ускользая из-под ее пристального наблюдения. С одной стороны, он строил из себя грустного, безутешного ребенка, травмированного трагической утратой своего брата-близнеца. А с другой – он действительно был просто маленьким мальчиком, слишком юным для какого-то понимания, слишком увлеченным своими играми, чтобы прислушиваться к словам. А ведь не так давно она бы отослала его прочь, когда затевались такие разговоры…

– Понятно, – проговорила Телиопа.

– Ты не удивлена?

– Не уверена, что удив-удивление – то чувство, которое я способна испытывать, мама.

Даже издалека Келмомас заметил, как на лице матери проступило утомление. Мальчишка знал – она неизбывно желала восполнить в детях то, чего им не хватало. Возможно, поэтому он не презирал Телиопу настолько, как эту потаскуху, Мимару. Любовь матери к Телли вечно натыкалась на неспособность дочери отплатить тем же. Но Мимара…

«Скоро… – прошептал голос. – Она полюбит тебя так же… Нет, сильнее!»

– Ты обсуждала это с от-отцом? – спросила Телиопа.

Сестра отлично читала по лицам. Она должна была заметить обескураженность матери не хуже него. У Телли что, совсем нет сердца, чтобы горевать подобно ей? В этом она была похожа на дядю Майтанета, только безвредного.

Если бы только раз императрица взглянула на него такими глазами…

– Дальновицы… – неохотно выговорила Эсменет. – Ничего не слышали о нем в последние две недели.

По бледному лицу Телиопы пробежала тень ужаса. Возможно, у нее все-таки сохранилась способность удивляться – увечная, как и ее душа.

– Что?

– Не пугайся, – ответила мать. – Твой отец жив. Великий Поход продолжается. По крайней мере, в этом я более чем уверена.

– То-тогда что случилось?

– Отец провозгласил Запрет. Он запретил всем адептам Великого Похода под страхом смертной казни любые сношения с кем бы то ни было в Трехморье.

Келмомас тут же вспомнил уроки по заклинаниям Дальновидения. Первейшим условием при контакте во сне было точное определение места, где находился спящий. Это означало, что кто-то из Похода должен был постоянно поддерживать связь, поскольку они ни дня не оставались на одном месте.

– Он подозревает, что среди адептов есть шпионы? – поинтересовалась Телиопа. – И именно для их обнаружения придумал такое правило?

– Вероятно.

Сестра обычно избегала смотреть в глаза, но в те редкие моменты, когда она удостаивала чей-то взгляд ответом, то смотрела с особенной интенсивностью – как птица, нацелившаяся подцепить червяка.

– Ты хочешь сказать, что отец ничего и тебе не сообщил?

– Нет.

– Он соблюдает собственный запрет? Мама… отец покинул нас?

Юный принц бросил игру в саду. Даже затаил дыхание, настолько глубоко проникся надеждой. Сколько Келмомас себя помнил, его богоподобный отец всегда внушал ему страх и ненависть. Воин-Пророк. Аспект-император. Единственный истинный дунианец. Все природные способности, рассеянные в его детях, сконцентрировались и усовершенствовались в нем за годы жизни. Если бы не требования его положения, из-за которого император больше напоминал постоянно приближающуюся и удаляющуюся тень, то он непременно разгадал бы сокровенную тайну Келмомаса, которую тот лелеял с младенчества. Тайну, которая придавала ему сил.

Пока ничего не менялось, это был вопрос времени. Он бы вырос, как его братья и сестры, и так же поплыл по течению, как и они, от душной материнской опеки к жесткой дисциплине отца. И однажды отец, заглянув глубоко в его глаза, увидел бы то, что не видел еще никто. И тогда, Келмомас знал, он обречен…

Но что, если отец бросил их? Или даже лучше: что, если он умер?

«Он владеет Силой, – прошептал голос. – Пока он жив, нам нет спасения…»

Эсменет вытерла слезы. Вот, понял принц-империал. Вот почему мать ударила его накануне! Вот почему этот толстый дурак, Пансулла, так легко вывел ее из себя, а вести из Шигека так встревожили…

«Если отец ушел…» – осмелился сказать внутренний голос.

– Это было бы ясно, – произнесла она с каким-то надрывом. – Боюсь, все это как-то связано с твоим дядей.

«Тогда мы спасены».

– С Майтанетом, – уточнила Телиопа.

Императрица постаралась обуздать свои чувства, глубоко вздохнув.

– Может, это… какая-то проверка. Как история о Гаме…

Келмомас тоже помнил этот миф. Гам был королем, который пустил слух о своей смерти, чтобы проверить честность своих четверых сыновей. Принц хотел было крикнуть «знаю, знаю», чтобы понежиться в лучах материнской гордости, но прикусил язык. На миг ему показалось, что сестра строго глянула на него.

– Но это вовсе не обязательно связано с дядей, – сказала Телиопа. – Возможно, это Консульт что-то подслушал из наших разговоров…

– Нет. Тут замешан Майтанет. Я это чувствую.

– Я вообще редко понимаю отца, – призналась Телиопа.

– Ты? – воскликнула императрица с горькой усмешкой. – Так чего же говорить о твоей бедной матери!

Келмомас рассмеялся именно так, как она ждала.

– Подумай, Телли. Отец, несомненно, знает о распрях между нами, его женой и родным братом, так зачем же ему потребовалось оставить нас тут с ним вместе?

– Ну уж это проще про-простого, – ответила Телиопа. – Оттого, что он верит, что лучшим решением будет то, которое ты примешь са-сама.

– Совершенно верно, – согласилась мать. – Он почему-то считает, что мое неведение окажется для меня спасительным…

В голосе ее послышалась задумчивость. Несколько секунд взгляд ее блуждал по предметам внутри Сакральной Ограды, после чего она тряхнула головой в порыве ярости и отвращения.

– Будь проклят твой отец и его махинации! – вскрикнула она так громко, что стражники у колоннады оглянулись. Эсменет панически подняла глаза к небу.

– Будь он проклят!

– Мама? – осторожно позвала Телиопа.

Императрица опустила голову и вздохнула.

– Со мной все хорошо, Телли. – Она оделила дочь горестным взглядом. – Мне не важно, что ты там читаешь на моем лице…

Она не договорила, слова повисли на языке. Келмомас даже задержал дыхание, настолько в ритме материнских чувств он теперь жил.

– Телли… – продолжила она, заколебавшись лишь на несколько мгновений. – Ты можешь… можешь прочесть его истинные намерения по лицу?

– Дяди? Только отец способен на такое. Отец и…

– И кто?

Телиопа помедлила, словно взвешивая, насколько будет мудро ответить честно.

– Инрилатас. Он бы разглядел… Помнишь, отец когда-то тре-тренировал его…

– Кого отец тренировал? – выкрикнул Келмомас с ревностью младшего брата.

– Кел, успокойся.

– Кого?

Эсменет сделала знак Телиопе и обернулась к сыну. Голос ее был строг, но в глазах читалось обожание.

– Твоего старшего брата, – объяснила она. – Отец надеялся обучить его искусству разгадывать чувства в других, чтобы научиться обуздывать свои.

Она вновь повернулась к дочери.

– А предательство? – спросила она. – Сумел бы Инрилатас разглядеть измену в такой коварной душе, как у Майтанета?

– Может быть, мама, – ответила бледнокожая дочь. – Но, полагаю, во-вопрос скорее не в том, сумел бы он, а согласится ли.

Священная императрица всего Трехморья пожала плечами, и на лице ее проступили все страхи, которые постоянно сжимали ей сердце.

– Мне нужно знать. Чего нам терять?


Поскольку Эсменет было пора идти на совещание с генералами, юный наследный принц обедал один – насколько вообще ребенок его статуса мог остаться наедине с собой. Келмомас выходил из себя, даже когда понимал причины отсутствия матери, и вечно изводил рабов, прислуживавших ему, считая именно ее виновной за каждый удар, который наносил.

Позже этим же вечером он вытащил из-под кровати доску и продолжил работу над своей моделью. Поскольку предательство дяди – тема дня, мальчик решил изобразить Храм Ксотеи, величественное центральное сооружение Кмиральского храмового комплекса. Он принялся вырезать и обстругивать миниатюрные колонны маленькими резцами, которые мать подарила ему вместо готовой модели.

– Человек вознаграждается своими творениями… – сказала она тогда.

Безошибочно, не прибегая ни к каким измерениям, принц вырезал их не только абсолютно одинаковыми, но и в точной пропорции к остальным строениям, которые уже закончил.

Он никогда не демонстрировал свою работу матери. Знал, что она встревожится его способностью с первого раза охватывать взглядом какое-то место, погружаясь в него со всех сторон, и постигать его сущность, подобно птице, пролетающей над ним.

Подобно Отцу, владеющему всем миром.

И к тому же если бы Келмомас показал свой город матери, то сжечь его, как он намеревался, уже было бы сложнее. Эсменет не нравилась его страсть к поджогам.

Насекомые, подумал он. Надо заполнить улицы маленького города насекомыми. По-настоящему горит, решил мальчишка, только то, что движется.

Он вспомнил муравьев в саду.

Потом в голове всплыли стражники колоннады, охраняющие Сакральную Ограду. Вечерний бриз доносил их голоса, болтающие о пустяках, чтобы время дежурства пролетело незаметно…

Он развеселился при мысли о том, что может наябедничать на них, подслушав их разговоры.

И прежние убийства встали перед его внутренним взором, и то таинственное существо, бьющееся в ловушке, которое он видел в глазах умирающего. Единственное, которое он любил больше матери, – оно, и только оно. Дрожащее, растерянное, испуганное и умоляющее… больше всего – умоляющее.

«Прошу! Не убивай меня!»

– Страждущий, – произнес принц вслух.

«Да, – шепнул тайный голос. – Хорошее имя».

«Самое странное существо, правда, Самми?»

Самое странное.

– Страждущий… – Келмомас взвесил его на языке, проверяя, как звучит. – Как он перемещается из одного тела в другое?

Может, если он заперт в комнате. Может, умирающий – это только дверь в этой комнате.

– Заперт в комнате! – вскричал Кел, смеясь. – Да! Очень-очень умно и хитро!

И он скользнул во мрак темных коридоров, и побежал, пригибаясь и прячась во тьме. Только слабое колыхание пламени в мерцающих лампах отмечало его путь.

Наконец он подошел к Двери… высокой бронзовой двери с семью киранейскими львами, отчеканенными на ее позеленевшей поверхности, чьи гривы переходили в распростертые соколиные крылья. К той самой двери, которую мать запретила рабам чистить, пока не настанет день, когда ее можно будет открыть без всякого страха.

Дверь в комнату брата, Инрилатаса.


Она была неплотно прикрыта.

Келмомас ожидал этого, даже надеялся застать ее такой. Рабы, обслуживавшие брата, всегда так делали, когда в перерывах между приступами буйства наступало затишье. Но и в эти спокойные периоды они соблюдали строгий распорядок, омывая Инрилатаса и принося ему пищу в полуденную и полночную стражу.

Келмомас помедлил в коридоре несколько мгновений, переводя взгляд с драконов, вышитых алыми, черными и золотыми нитями на ковре в коридоре, на то, что мелькало в узкой щелке двери, за которой находилась комната без ковра. Постепенно любопытство пересилило страх – только Отец пугал его больше, чем Инрилатас, – и он приблизил лицо к щели, стараясь разглядеть, что лежит за полосой из толстой кожи, которая шла по внешней раме, чтобы заглушать звуки и запахи, исходящие от безумца.

Слева мальчик заметил слугу-нильнамешца, который с озабоченным лицом намыливал щеткой стены и пол. Брат, ссутулившись, сидел справа, напоминая бритую обезьяну, контуры его тела были освещены единственным, закрепленным на колонне светильником. Он был по рукам и ногам скован цепями, которые, словно длинные языки, тянулись из пастей четырех каменных львов, установленных у дальней стены. Двое из них распластали гривы по потолку, а два других прижимались головами к полу. За стеной располагался, как знал Келмомас, механизм с колесами и замками для каждой цепи, благодаря которому слуги могли, если нужно, растягивать Инрилатаса на полированном камне или давать ему некоторую свободу.

Судя по извивам звеньев на полу, сейчас цепи отпустили на две длины, что одновременно успокоило и приободрило принца. Инрилатас обычно выл и метался на туго натянутых цепях.

Сначала Келмомас подумал, что он совершенно неподвижен, но оказалось, что нет.

Сумасшедший строил гримасы.

Не любые, а повторяющие выражение лица раба, который возил щеткой туда-сюда на расстоянии какого-нибудь броска, оттирая мочу и фекалии густой отдушкой. Глухонемой то и дело бросал испуганный взгляд в сторону пленника, каждый раз видя в нем свое отражение.

– Большинство сбегают, – сказал Инрилатас.

Келмомас знал, что слова обращены к нему, хотя брат едва взглянул на мальчика.

– Раньше или позже, но все выбирают кнут, не выдерживая моего взгляда.

– Они просто дураки, – отозвался Келмомас с порога, не решаясь открыть дверь пошире.

– Они всего лишь те, кем и кажутся.

Косматая голова повернулась. Инрилатас уставился на принца дикими, смеющимися голубыми глазами.

– В отличие от тебя, братец.

За исключением вытянутого овала лица, он выглядел абсолютно не таким, каким его запомнил Келмомас в младенчестве. Он вступил в пору взросления, и золотистый пушок волос покрыл все тело. Годы борьбы с железными оковами придали рельефность мышцам. Щетина покрывала подбородок и скулы, но щеки еще не заросли.

Голос был глубоким, манящим. Совсем не как у Отца.

– Подойди, младший братец, – произнес Инрилатас с дружеской улыбкой.

И вдруг прыгнул к двери так стремительно, что глухонемой слуга отшатнулся, сжав ручку щетки. Инрилатас приземлился как раз там, где еще чуть-чуть – и цепи отбросили бы его назад.

Келмомас смотрел, как брат, присев на корточки, испражняется. Потом он вернулся на прежнее место. Все еще улыбаясь младшему, Инрилатас взмахнул рукой вперед. Запястья у него уже были мощные, мужские: это были руки воина.

– Подойди… Я хочу поговорить с тобой об этом дерьме между нами.

Будь на месте Инрилатаса кто-нибудь другой, Келмомас решил бы, что это какая-то сумасбродная шутка.

Толкнув дверь, мальчик шагнул в смрадную комнату, остановившись в двух шагах от зловонной кучи. Раб, заметив Келмомаса боковым зрением, с тревогой резко обернулся. Но, узнав его, тут же опять принялся отчищать пол. Ужас приковывал его к своим обязанностям, как и всех других из прислуги.

– Ты не выказываешь отвращения, – заметил Инрилатас.

Келмомас, не зная, что сказать, промолчал.

– Ты не похож на других, правда, братец? Нет… Ты… вроде меня.

«Не теряй лицо, – предупредил внутренний голос. – Только Отец владеет большей Силой!»

– Я совсем не такой, – возразил наследный принц.

Странно было стоять по эту сторону двери. И неправильно.

… Совсем неправильно.

– Но это так, – посмеиваясь, ответил Инрилатас. – Все мы унаследовали отцовские способности в той или иной мере. Я… обладаю его чувствительностью, но у меня совершенно отсутствует его умение сплачивать… контролировать. Моя натура пронизывает меня насквозь – мои желания, восхитительные желания! – не ограниченные укорами совести, которые держат души других в абсолютном заточении. Разум Отца завораживает меня. Сострадание Матери вызывает дикий хохот. Я единственный абсолютно свободный человек в этом Мире…

С этими словами он поднял скованные руки и указал на грязный пол.

– Гажу, когда хочу.

В ушах у Келмомаса раздался звон, настолько пронзительным был взгляд старшего брата. Мальчик хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, словно он попался на крючок.

Инрилатас оскалился в широкой ухмылке.

– Что с тобой, братец? Ты сам-то гадишь, когда тебе захочется?

«Он видит меня насквозь… – прошептал голос. – Ты утратил осторожность в отсутствие Отца».

– Кто это? – рассмеялся Инрилатас. – Ты оцепенел, прислушиваясь к кому-то внутри. Так часто бывает, когда никто не говорит. Кто нашептывает тебе, братец?

– Мама говорит, что ты сумасшедший.

– Ты не ответил на вопрос, – рявкнул старший. – Услышал что-то поразительное, что поглотило все твое внимание, и потому уходишь от неприятного вопроса. Подойди ближе, братец… Подойди и скажи, что ты не можешь гадить, когда захочешь.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду!

«Он знает, что ты лжешь…»

– Отлично понимаешь… Подойди ближе… Дай-ка загляну тебе в рот. Послушаю, кто там шепчет. Кто? Кто говорит внутри тебя?

Келмомас сделал шаг назад. Инрилатасу удалось незаметно для него немного подползти, когда цепь слегка провисла.

– Дядя идет проведать тебя!

Миг оценивающего молчания.

– Ты вновь уходишь от ответа. Но на этот раз ты говоришь правду, ты знаешь, что это меня заинтригует. Имеешь в виду Высокородного Майтанета? Он идет навестить меня? Чую, мать замешана в этом.

Одно упоминание о ней придало мальчику сил.

– Д-да. Мама хочет, чтобы ты прочел его намерения по лицу. Она боится, что он замышляет заговор против Отца – против нас! И считает, что только ты сможешь это разглядеть.

– Подойди ближе.

– Но дядя уже знает, как обмануть тебя.

Еще не договорив, Келмомас внутренне проклинал всю неловкость этих слов. Припавший к земле перед ним человек был Анасуримбором. Божественное! Божественное начало пылало в крови Инрилатаса, как и в его собственной.

– Родной мой, – с гордостью произнес Инрилатас. – Родная кровь. Какой любовью ты пользуешься у матери! Я вижу, как она пылает в тебе! Горит! Пока все не обуглится и не станет пеплом. Из-за нее ты испытываешь неприятие к дяде?

Но Келмомас больше не знал, что лучше сказать или сделать. Он знал, что попытки ответить на вопросы брата заведут его в запутанные лабиринты, из которых нет надежды выбраться. Надо вести самому…

– Дядя научился прикрывать свое отвращение состраданием. А свою измену – участливостью!

Иного пути прорваться сквозь чудовищный интеллект брата не нашлось.

Это была ошибка…

– Шепот предупреждает тебя! – засмеялся Инрилатас с горящими глазами, в которых пылало нечто большее, чем отраженные языки пламени: предчувствие.

– Ты не любишь делиться… Маленький хитрец! Подойди же, малыш.

«Он видит меня!»

– Не позволяй ему одурачить тебя! – выкрикнул мальчик, пытаясь говорить с достоинством, которого не было и в помине.

– Я вижу того, кого ты скрываешь, да-да! Его, шептуна. Виииижууу его, – пропел Инрилатас. – Что он говорит тебе? Это он желает смерти дяди?

– Ты захочешь убить его, брат, когда он придет. Я могу помочь тебе!

Опять смех, теплый и добродушный, дразнящий и успокаивающий одновременно.

– А теперь ты предлагаешь зверю конфетку. Ближе, братик. Я хочу заглянуть тебе в рот.

– Ты захочешь убить дядю, – повторил Келмомас, и мысли у него завертелись от внезапного вдохновения. – Подумай… Целый букет грехов.

И одна эта фраза сняла адское напряжение, его настойчивость была вознаграждена – или ему так показалось.

Только что его брат излучал обезоруживающее всеведение, и тут оно внезапно свернулось. Даже его нагота, бесстыдная нагота зрелого, сильного мужчины, стала уязвимой, сделалась воплощением беззащитности дрожащей плоти. Инрилатас буквально сжался в своих цепях.

Стал таким же жалким, как и кучка дерьма на полу между ними.

Глаза юноши дрогнули под взглядом мальчика, взгляд укрылся на потолке, в темном верхнем углу его кельи.

– Ты хоть раз задавался вопросом, Кел, почему я так себя веду?

– Нет, – честно ответил принц.

Инрилатас взглянул на брата, потом на пол. Сделав глубокий вдох, он грустно улыбнулся, как проигравший в затянувшейся игре. Слишком затянувшейся, чтобы отказаться от нее. Но и продолжать тоже.

– Я делаю это, чтобы навалить на себя побольше проклятий, – сказал он, словно сознавая абсурдность этой фразы.

– Но почему? – спросил мальчик с искренним любопытством.

«Будь начеку…» – шепнул голос.

– Потому что не могу придумать большего безумия.

Что может быть безумнее, чем менять горстку восхитительных мгновений на вечные муки и страдания? Но Келмомас не решился задать этот вопрос.

– Я… не понимаю, – проговорил он. – Ты мог бы выйти из этой комнаты… в любой момент! Мама освободила бы тебя, я знаю! А ты просто подчиняешься.

Инрилатас медлил с ответом, разглядывая брата, словно искал иное доказательство родства, кроме кровного.

– Скажи, братец, что управляет порядком?

«Что-то не так…» – предостерег голос.

– Бог, – пожал плечами мальчик.

– А что управляет Богом?

– Ничего. Никто.

«Он дышит, как ты, – шептал внутренний голос, – и моргает точь-в-точь, даже сердце бьется с твоим в унисон! Он затягивает твою неразумную душу в ритм своих действий. Гипнотизирует тебя!»

Инрилатас важно кивнул.

– Значит, Бог… никому не подчиняется.

– Да.

Инрилатас с нежданной грацией встал и подошел ближе, пока не натянулись цепи. Он казался богоподобным во мраке: волосы светлыми густыми прядями ниспадали на плечи, все тело играло мускулами со вздувшимися венами, а длинный фаллос казался сизым в золотистом пушке чресел. Он наступил на свои экскременты и вытер ногу об пол, начертив скверно пахнущую дугу.

– Значит, Бог – как я.

Именно так, понял Келмомас. Бессмысленная значимость его действий. И огромность ставок в его безумствах. И вдруг эта комнатка, эта загаженная тюремная камера, спрятанная от позора во тьму, показалась ему священным местом, храмом, в котором свершится откровение, новым Небесным Гвоздем.

– Да… – пробормотал мальчик, сраженный мудростью – поразительной мудростью! – пристального взгляда брата.

И казалось, голос его впитывается в стены, заполняет все вокруг.

– Бог наказывает нас сообразно тому, насколько мы походим на него.

Инрилатас стоял, возвышаясь над ним.

– И ты похож на него, братец. И ты…

– Нет! – вскрикнул мальчик. – Я не псих! Я не такой, как ты!

Опять смех, тихий, незлобивый. Совсем как у матери, когда она, нежась, хочет только дразнить и обнимать своего ненаглядного сыночка.

– Посмотри, – повелел Анасуримбор Инрилатас. – Посмотри на этот клубок бессмысленных воплей, который ты называешь миром, и скажи, что не желаешь умножить их до небес!

«Он владеет Силой», – шепнул голос.

– Да, хочу… – признался Анасуримбор Келмомас. – Хочу.

Все его тело сотрясала дрожь. Сердце занялось, словно он летел в пустоту. Что рушилось в нем? Отчего он ощущает избавление?

Истина!

И голос брата стал звучнее, будто поднимался из глубины его существа.

– Ты думаешь, что добиваешься любви матери, братец – Маленький Убийца! Думаешь, что убиваешь во имя нее. Но эта любовь – лишь покрывало над невидимым, ткань, которую ты используешь, чтобы угадать очертания чего-то гораздо более значительного…

Воспоминания замелькали перед глазами Келмомаса. Воспоминания о Поглощении, как он шел вслед за жуком к ногам Улыбающегося Бога, Брата с Четырьмя рогами, как они смеялись, когда он покалечил жучка – смеялись вдвоем! Вспомнилась ему и жрица Ятвер, как она пронзительно кричала, истекая кровью, а Мать Плодородия ничем не могла помочь…

Он ощутил это в себе! Признание славы. Все возрастающую уверенность, которой он обладал и раньше, но не признавался себе… Да!

Божественность.

– Подойди, – сказал Инрилатас шепотом, который показался громом, прокатившимся по всему мирозданию.

Он кивком указал на полосу между ними, размазанную по полу.

– Переступи черту, которую другие установили для тебя…

Юный принц увидел, как его левая нога, маленькая белая голая нога, шагнула вперед. Но тут чья-то узловатая рука схватила его, удерживая с мягкой настойчивостью. Глухонемой слуга как-то незаметно обошел его кругом. Он с тревогой и страхом мотал головой.

Инрилатас рассмеялся.

– Беги, маленький братец, – произнес он со звенящей страстью в голосе. – Я чувствую… – Он облизал губы, словно наслаждаясь их вкусом, даже глаза расширились от звериной ярости. Его охватила какая-то исступленная дрожь. – Ярость! – прорычал Инрилатас каменным сводам. – Бешенство!

Схватив обвисшие цепи, он рванул их с такой силой, что звенья заскрежетали. Изо рта брызнула слюна, когда безумец дернул головой, оборачиваясь к Келмомасу.

– Я чувствую, как оно надвигается… накрывает меня…

Фаллос его поднялся, насмешливо изогнувшись.

– Божественное-е-е-е-е!

Мальчик стоял ошеломленный. Наконец он уступил слуге, который тянул его за плечо, позволив бедняге увести себя из комнаты брата…

Келмомас знал, что Инрилатас обнаружит маленький подарок, который он оставил в щели между каменными плитами на полу.

Маленький напильник, который он стащил у дворцового медника… не так давно.

* * *

> Иотия

Пламя, обжигающее кожу на расстоянии нескольких шагов. Дым, клубящийся маслянистыми столбами, разъедающий глаза, впивающийся иглами в горло. Крики, от которых замирает сердце. Крики. Слишком много криков.

Испытывая головокружение и тошноту, Маловеби ехал рядом с Фанайялом-аб-Каскамандри по улицам, то шумным, то пустынным, уже покинутым. Второму Переговорщику никогда не приходилось наблюдать разграбление даже деревни, не говоря уж о таком большом и могущественном городе, как Иотия. И он понял, что Высокий Священный Зеум, при всей своей прославленности, о войне знал очень мало. Он пришел к выводу, что Люди Трехморья воюют без всякого милосердия или благородства. Если династические сражения, которые его земляки именовали войной, подчинялись древнему коду и обычаю, то Фанайял со своими людьми не признавал никаких ограничений, за исключением военной целесообразности и физического изнеможения.

Они вели себя в точности как шранки.

Схоласт школы Мбимайю видел улицы, устланные мертвыми телами. Видел, как насилуют женщин, бессловесных или пронзительно кричащих, и столько публичных казней, что потерял им счет. Видел бледнокожего колумнария, который в одной руке держал вопящего младенца, а другой пытался отбиться от двух хохочущих кианийцев. Видел, как старик в пылающей одежде спрыгнул с крыши.

Фанайял, похоже, краем глаза заметил его смятение и постарался описать все беды, которые свалились на его народ во время Первой Священной Войны и последующих Войн Унификации. Нечто смахивающее на безумие прорывалось сквозь его возмущение, осуждение с тоном божественного откровения, словно ничто не могло быть истинней и правильней с их стороны, чем резня и грабеж. «Оправдание кровопролития», так назвал это мудрый Мемгова. Возмездие.

– Но это не просто необдуманная месть, – объяснил Фанайял, будто внезапно вспомнил о познаниях человека, к которому обращался.

Маловеби знал, что падираджа гордится собственным образованием, полученным в юности, но находил, что вернуться к состоянию образованного человека после десятков лет жестокой борьбы невозможно.

– Первого ты казнишь в поучение, – продолжал Фанайял, – а второму оказываешь милосердие. Сначала ты учишь их бояться тебя, а потом завоевываешь их доверие. Мы называем это «нирси шал’татра». Кнут и пряник.

Маловеби не мог не заметить, как легко кнут и пряник меняются местами. Повсюду, где они проезжали, кианийцы отрывались от своих грязных дел, чтобы поприветствовать своего господина криками ликования и благодарности, словно изголодавшиеся гости на роскошном пиру.

Налетчики. Ты бросил меня в гущу налетчиков, кузен.

Что-то в молчании Маловеби заставило падираджу разбойников сократить их маршрут. Они повернули в обратную сторону, но, казалось, целую стражу слышали несмолкаемый детский плач. От истошных криков младенца казалось, что кто-то позади них мучает кошку. Окна смотрели пустыми глазницами. Дым рваными клочьями висел в воздухе, придавая закатному солнцу мрачный, водянистый оттенок. Косые лучи пронизывали умирающий город. Всадники повернули к развалинам северо-восточных стен, разбитых Меппой.

Маловеби в очередной раз остановился с расширенными от ужаса глазами.

– Испугался, а? – спросил Фанайял, глядя на него сбоку. – Разлив Воды.

– Что это значит?

Падираджа одарил его снисходительной улыбкой.

– Мне рассказывали, что адепты считают сишауров Псухе смутными. Земными глазами ты видишь насилие – в слепящем свете магии, тогда как другое око, свербящее, видит лишь земное творение.

Маловеби пожал плечами, задумавшись о краткой схватке между Меппой и одиноким кудесником школы Саик, дряхлым, встрепанным стариком, который защищал злополучный город. Кишаур-разбойник парил в воздухе, неуязвимый для огня, изрыгаемого головой анагогического дракона, неспешно посылая потоки голубого мерцающего света, чистого и прекрасного. И не меньше, чем грозная сила Меппы, который, без сомнения, обладал Первосилой, именно красота зрелища поражала Маловеби и заставляла склониться.

Быть кудесником – значит пребывать среди искажений.

– Странно видеть Работу без Знака, – признался Маловеби, улыбнувшись благоразумной, скользкой улыбкой старого дипломата. – Но мы, адепты, привыкли к чудесам.

Последние слова он произнес резче. То, что он наблюдал, производило глубокое впечатление. Сила Меппы, прежде всего. Военная проницательность падираджи. Хитрость и бесстрашие фаниев, не говоря уж об их варварстве…

Но ничто не пугало больше, чем слабость Новой Империи.

Слухи оказались абсолютной правдой: аспект-император добивался побед с безумной целью продвинуться в пустоши, лежащие на севере. Недовольное население. Плохо вооруженные солдаты, едва обученные и еще хуже управляемые. Немощные, слабоумные адепты. И что самое интересное, совершенно без хор…

Нганка-наю, Зеуму, нужно было узнать. Эта ночь будет наполнена дальновидческими снами.

– Люди называют его Камнеломом, – сказал Фанайял. – Меппу… Поговаривают, что он был послан к нам Одиноким Богом.

Маловеби обернулся к нему, моргая.

– Что ты сказал?

– Я говорю, что он был послан мне! – расхохотался падираджа с соколиным профилем. – Я – дар Одинокого Бога его народу.

– А что он сам говорит? – спросил Второй Переговорщик теперь с неподдельным интересом.

– Меппа? Он не знает, кто он.

## Глава 6. Меорнская Глушь

> Все извечно скрыто. Нет ничего более обычного, чем маска.

> Айенсис «Третья Аналитика Людей»

> Если обнаружишь, что к тебе кто-то нагрянул, вспомни, что он открылся тебе так же, как ты ему. Когда такое случается с Людьми, а натура их воинственна, откровение всегда приходит обеим сторонам.

> Манагорас «Ода долгоживущему глупцу»

> Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Длинная Сторона

Оно преследовало их всю дорогу, пока отряд ломился через Глушь. Следило и алкало, исполненное ненавистью…

Как же оно ненавидело.

По большей части прячась среди деревьев, оно, забавляясь, скакало по сухим ветвям под кронами. Оно питалось белками, пожирая их сырыми, а однажды поглотило и дикую кошку, которая сама вначале пыталась его поймать. Ужин его составил ее мяучащий выводок, который он съел, посмеявшись над их шипением и попытками его царапнуть. Их крошечные черепа раскалывались, как лакомство.

Дни напролет. Недели.

Пробираясь по корявым сучьям, вымокая под ливнями. Оно смотрело на их усталую поступь, разглядывало их спящими. Наблюдало, как они ссорились и пререкались. Три раза оно было свидетелем их сражений с заблудшими детьми Праотцев, шранками, и, притаившись, следило широко открытыми, любопытными глазами, как переплетения волшебного света и теней скользили, колыхаясь, по темным чащобам.

Порой оно осмеливалось подползти поближе, как змея, подкрадывающаяся к жертве. Натирая свой фаллос о кору ближнего дерева, оно не сводило взгляда с девушки, которая спасла всех в старинных подземельях. Ему были ведомы вожделение и злоба. Оно смотрело с необычайной пристальностью, незнакомой Людям.

Оно звалось Сома.

Каждую ночь оно искало какое-нибудь дерево повыше, башню среди колонн поменьше, и забиралось, прыгая и раскачиваясь среди ветвей, сухих и зеленых, следуя по развилкам и веткам до самых тонких, пока не высовывалось за лиственный покров. Там, тихонько покачиваясь на ветру, оно оглядывало океан древесных крон.

И запрокинув голову на спину, издавало крик.

Вопль.

Стражу за стражей, ночь за ночью, оно пронзительно визжало на таких тонах, что даже собаки не улавливали этих криков. Только крысы слышали их.

Оно вопило, пока во рту не выступала кровь.


Ущербы не могли за ними угнаться.

Около полудня они принялись роптать, по крайней мере, сначала. Белморн, отличавшийся особой необузданностью галеот, который стал их предводителем де-факто, дошел до того, что стал обвинять Шкуродеров в черной магии. Акхеймион видел, как Капитан не спеша подошел к громадному Белморну, размахивающему руками, и вонзил нож ему в подмышку.

– Ваши жизни принадлежат мне! – крикнул он остальным. – Я волен избить! Пытать вас! Убивать!

Этой ночью два Ущерба исчезли, Акхеймион не помнил их имен. Никто не обмолвился о них ни словом ни в тот день, ни в последующие. Скальперы не говорили о мертвых, тем более таких презренных, как Ущербы.

Потом зарядили дожди, и под черными небесами в лесной глуши стало еще темнее. Молнии виделись через густую листву не очень ярко, но ветвистый сумрак не заглушал раскатов грома. Стекая по стволам, дождевые потоки лились бесчисленными ручьями, превращая землю в чавкающую жижу. И если для Шкуродеров, с их ежевечерней порцией кирри, дорога стала труднее, то Ущербам было еще тяжелее.

Один из них, Осильвас, с ритуальными туниерскими шрамами, сгинул при переходе через реку. С гноящейся раной на руке он всю дорогу шел, пошатываясь. Как-то вечером Акхеймион видел, что он обрезает себе волосы, прядь за прядью, видимо, чтобы облегчить ношу. Несмотря на состояние этого человека, старый колдун полагал, что Осильвас выживет, ошибочно принимая лихорадочный блеск в его глазах за решимость. Но стоило только оступиться в бурлящих водах, и его унесло прочь.

Второй, кривоногий сепалоранец, которого остальные звали Свитком, – очевидно, оттого, что его руки и ноги покрывали затейливые голубые татуировки, – просто однажды ночью принялся завывать, словно сумасшедший, и его убили как нытика. На следующий день Эридид, который не уставал повторять, что в смутные дни, предшествовавшие Новой Империи, он был сиронжийским пиратом, стал прихрамывать. Как ни боролся этот Ущерб, но и он упал, оставшись где-то далеко позади. Последнее, что запомнил о нем Акхеймион, – выражение лица: какая-то испуганная улыбка на несчастном лице, скривившемся от боли. И взгляд, который выражал неимоверные потуги при полном отсутствии сил.

Потом между Поквасом и Валгулу, горделивым туниерийцем, который на время взял на себя командование над собратьями, разгорелся спор. Акхеймион не знал, что послужило причиной препирательств, но вспыхнул он во время дележа мяса дикого кабана. В частности, Поквас с удовольствием закидывал Ущербов оскорблениями, называя их то собаками, то негодяями, но чаще – мибу, поскольку так назывались зеумские шакалы, которые пожирают сородичей в сезон засухи.

– Будь хорошим мибу, – не раз говорил он другим, – и мы скормим тебе дохлых подельников.

В один из вечеров, когда все сидели во мраке, еле живые от изнеможения, эти двое сцепились. Земля и листья летели у них из-под ног, когда они бросались друг на друга. Поквас легко взял верх: зеленоглазый силач скрутил Валгулу и прижал к земле. Затем принялся колотить поверженного туниерца по голове и лицу. Он все бил и бил, пока остальные с засаленными руками и лицами грызли и жевали свои куски. Никто не сказал ни слова, и в тишине было слышно только тяжелое дыхание чернокожего гиганта да глухие удары его кулаков. Удар за ударом. Меченосец продолжал избиение еще долго после того, как Вулгулу испустил дух, а все сидели и смотрели, не прерывая своей трапезы. Только Мимара отвернулась.

Позже Сарл принялся бормотать про себя:

– Говорил я тебе, Кьямпас! А? То-то и оно!

Что-то витало в воздухе…

Акхеймион чувствовал его изнутри – и ловил проблески его в глазах других. Особенно у Мимары. Он видел человеческую голову, превратившуюся в месиво от побоев, и не ощущал ничего, кроме… любопытства?

Это все кирри, должно быть. Снадобье, похоже, притупляло совесть, придавая телу быстроту, а духу – крепость. Постепенно сближаясь с Мимарой, Акхеймион сознавал, что его мало заботит выживание Шкуродеров, и уж совсем не волнует судьба несчастных Ущербов.

Старый Колдун не понаслышке знал действие гашиша и опиума, понимая, что наркотики способны видоизменять действительность, растягивая и скручивая узорчатую ткань жизни. В увеселительных заведениях Каритасала ему приходилось наблюдать, как мак легко подчиняет себе мириады человеческих желаний, и влечение к нему оказывается сильнее даже любви и страсти.

Он имел достаточно опыта, чтобы быть осторожным, но двигались они с кирри очень быстро, гораздо быстрее, чем Акхеймион смел надеяться. Проведя в пути несколько дней под проливными дождями, скальперы вышли к развалинам моста на берегу большой реки, моста, который Акхеймион по своим сновидениям узнал как Архипонт Вула, прославленное во времена Сесватхи творение Древнего Севера. Это означало, что они преодолели половину расстояния от Маимора до Кельмеола, древней столицы Меорнской Империи, всего за две недели, – впечатляющее достижение. Если удастся сохранить такой темп, то легко достигнут Сауглиша и Сокровищницы до конца лета.

Только новоприбывшие не выдерживали такой скорости. Оставшиеся Ущербы становились все больше похожи на заложников, угрюмых, растерянных, запуганных. Разговоры их стихли даже между собой, и так же как глаза Шкуродеров неумолимо притягивал к себе Клирик, взгляды Ущербов под угрозой его порядков неизменно обращались к Капитану. С наступлением ночи дожди пронизывали темноту серебряными нитями, и Ущербы укладывались спать, сжавшись в дрожащую кучу, а Галиан, Конгер и остальные, оголив им руки, дивились, что от них шел пар.

– Куда мы идем? – начал пронзительно вопрошать самый юный из них, галеот со странным именем Хересий, однажды вечером.

– Что за безумие? – выкрикнул он на ломаном шейском. – Вы помешались?

Все скальперы пристально уставились на него, настолько неожиданной и сумасшедшей была его вспышка. Наконец Капитан встал с явным намерением расправиться с юнцом, которое Акхеймион столько раз видел. Галеот, не будь дураком, бросился, как спугнутая лань, во мрак…

Позже Галиан утверждал, что видел нечто похожее на руки, утащившее беднягу навсегда.

Никто его не оплакивал. Ни Ущербы, ни Шкуродеры не упоминали его имя. Мертвым нет места в их истории. Они скальперы. Боясь безумного Капитана, они не смели обсуждать его простую и страшную логику. Смерть нытикам. Смерть бездельникам. Смерть тем, кто страдает от хромоты, болей в животе, кровоточащих ран…

Смерть слабости, главному врагу враждебности.

И так, день за днем, они устремлялись к горизонтам, которых не видели, с непостижимой бодростью тащились в туманные земли, где разверзались небеса и проливались воды, или солнце сияло сквозь завесы блестящей зелени. И день за днем Ущербов становилось все меньше – ибо они были слабы.

А Шкуродеры – исполнены силы.

В этом переходе не было места для сострадания, даже для сожаления. И это, как постоянно бормотал Сарл, был Величайший Поход. Чтобы выжить в Длинной Стороне, нужно быть не совсем человеком, поэтому становишься чем-то меньшим, притворяясь, что ты больше, чем человек.

В последующие дни Акхеймион, оглядываясь назад, вспоминал этот отрезок их путешествия исключительно с ужасом, не потому, что вынужден был жить во лжи, а потому, что сам в нее поверил. Он был человеком, который скорее признает и перечислит все свои грехи, терпя мучения от них, чем закутает себя в бесчувственную отрешенность и льстивые оправдания.

Веря в ложь, волей-неволей сам становишься лживым.


То, что поначалу в глубинах Кил-Ауджаса было вынужденной мерой, каким-то образом превратилось в привычку и стало сакральным ритуалом. «Причащением», – как однажды определила Мимара с досадой.

Каждый вечер все становились в очередь к нелюдю в ожидании своей щепотки кирри. Обычно Клирик сидел, скрестив ноги, молча запуская палец в мешочек, и подушечка его темнела от порошка. Один за другим шкуродеры опускались перед ним на колено, припадая губами к кончику протянутого пальца, чтобы не растерять ни крошки. Акхеймион также вставал вместе со всеми и преклонял колени, когда наступала его очередь. Кирри был горьким, палец – холодным от слюны и сладким от ежедневного использования. Эйфория охватывала старика, но всплывали тяжелые воспоминания о том, как он стоял на коленях перед Келлхусом во время Первой Священной Войны. И в какой-то момент он чуть не склонился под темным нечеловеческим взором. Но тут же отошел прочь, наслаждаясь своей порцией, как голодный ребенок, которого угостили медом.

Первый и последний Ущерб, который осмелился поднять на смех этот ритуал, на следующее утро был найден мертвым. Больше скальперы-отступники не высказывали своего мнения, сведя неприятие к хмурым взглядам на лицах, исполненных страха и отвращения.

Иногда нелюдь взбирался на какую-нибудь импровизированную кафедру – на поросшие мхом остатки упавшего дерева или горбатый валун, и мрачным голосом живописал чудеса. Чудеса и ужасы одновременно.

Он часто повествовал о войне и мучениях, о разбитых сердцах и несостоявшихся победах. Но как ни донимали его скальперы расспросами, Клирик никогда не рассказывал об обстоятельствах своих воспоминаний. Он говорил о событиях и эпизодах, умалчивая о временах и эпохах. В результате его рассказ складывался в какое-то поэтическое сказание, насыщенное тайнами и неясностями, не образуя цельного повествования, – по крайней мере, никто не мог его уловить. Но эти отрывки еще ни разу не оставили слушателей равнодушными.

Мимара постоянно донимала старого колдуна расспросами.

– Кто он? – свистящим шепотом допытывалась она. – Его истории должны говорить тебе о чем-то!

Но Акхеймион раз за разом изображал полное непонимание.

– Он просто вспоминает отдельные случаи. Большая часть мозаики всегда утрачивается – как для него, так и для нас! Я знаю только, что он стар… очень стар…

– Насколько?

– Он родился до изобретения железа. До возникновения письма…

– То есть он старше Бивня.

Все живущие ныне нелюди были чрезвычайно древними. Даже самые молодые из их числа были современниками Древних Пророков. Но если верить в его проповеди, то Клирик – или Инкариол, Лорд-Скиталец – был гораздо старше, его расцвет пришелся на период до Ковчега и прихода инхороев.

Он был современником Нин’жанжина и Ку’жара Синмоя…

– Иди спать, – проворчал Друз.

Какая разница, кем был Клирик, говорил он себе, когда за годы испытаний он превратился в нечто совсем другое?

– Вы смотрите на меня и видите нечто цельное… необычайное… – сказал Клирик однажды ночью, повесив голову на грудь, отчего лицо его потонуло во мраке.

Когда он поднял глаза, слезы прочертили серебряные полосы по его щекам.

– Вы ошибаетесь.

– Что он имел в виду? – спросила потом Мимара, устраиваясь на ночлег рядом с Акхеймионом.

Теперь они всегда спали бок о бок. Колдун даже привык к пятну пустоты, которое было ее Хорой. С тех пор как на них первый раз напали шранки, когда она оказалась с Сомой за пределами спасительного круга Чар, он старался не оставлять ее одну.

– Что он не… личность… в том смысле, как мы с тобой. А теперь спать.

– Как это может быть?

– Память. Она привязывает нас к тому, кем мы являемся. Ложись.

– Что это значит? Как кто-нибудь может быть иным? Это какая-то бессмыслица.

– Спи.

Друз лежал, закрыв глаза, пока перед ними маячил образ нелюдя – земная красота в вечном разладе с его темным искажением, уродством, поразившем его душу. Старый Колдун выбранил себя за то, сколько страж он провел впустую, беспокоясь об Эрратике. Клирик был одним из фарроика, Непредсказуемых. Кем бы он раньше ни являлся, он давно перестал им быть, и хватит думать об этом.

Если он совершенно не задумывался об Инкариоле в дни после битвы на развалинах Маимора, значит, так случилось благодаря шпиону и тому, что означало его присутствие. Но время обладает свойством притуплять наши самые острые вопросы, делая их привычными. Конечно, Консульт следил за ним, за человеком, который обучил аспект-императора Гнозису, и, следовательно, способствовал появлению Империи Трех Морей. Конечно, они заслали шпиона к Шкуродерам.

Ведь он был Друзом Акхеймионом.

Но чем дальше происшествие с Сомой отдалялось в прошлое, тем больше присутствие Клирика раздражало его любопыытство, тем больше вопросов мучило Колдуна.


Даже его Сновидения изменились.

Он потерял чернильный рожок и папирус в страшных глубинах Кил-Ауджаса, поэтому больше не мог вести запись важнейших видений из своих Снов. Да и не нуждался в этом.

Казалось, будто Друз отчаливал от берега, когда размышлял о трансформациях. Сначала он дрейфовал по центральному течению жизни Сесватхи, от чудовищных несчастий к деталям обычной жизни, и так узнал об Ишуале, тайной обители дуниан. Потом все стало казаться слишком мелким, чтобы ухватить ткань его души, и Акхеймиона отнесло от Сесватхи, чтобы увидеть то, что было недоступно взорам его древнего предка, остановиться там, где не ступала его нога, как в тот момент, когда он узрел, как горит Библиотека Сауглиша.

А теперь?

Ему все снилось, что он стоит в мрачном ряду с безымянными соратниками, в кандалах. Сломленные. Доведенные до животного состояния. Они двигались колонной по проходу, образованному сухим подлеском и кустарником, разросшимся вокруг настолько, что получился свод из переплетающихся веток. Поверх поникших плеч впереди идущих виднелся конец туннеля, залитый солнцем просвет, настолько яркий и ослепительный, что приходилось прикрывать привыкшие к сумраку глаза. Старик чувствовал страх, который совершенно не вязался с окружением, будто он пришел из другого времени, издалека.

И колдун не знал, кто он сам.

Раздался оглушительный рев трубы, и цепь всех потянула вперед; спотыкаясь, они пытались разобрать, что там, впереди. Друз наткнулся взглядом на истощенного беднягу, а перед ним плелось не меньше сотни таких же, которые один за другим ступали в пятно золотистого света и… пропадали.

И раздался крик, резко оборвавшийся.

Вновь и вновь видел Акхеймион этот бессмысленный сон. То он снился без изменений, то бывало, что он оказывался на одного человека ближе к концу цепи. Трудно сказать.

Может, все дело в кирри? В неослабевающей ненависти Косми или в жестокой прихоти Судьбы?

А может, какой-то роковой удар лишил его стойкости и забросил во сне в волчье логово мрачной фантазии навсегда?

Всю свою жизнь, с тех пор, как Друз заключил в ладони с высохшим сердцем Сесватхи в глубинах Атиерса, его сны приобрели… логику, пугающую, но тем не менее вполне понятную. Всю свою жизнь он просыпался с ясной целью.

А теперь?


– И каково там было? – как-то спросил Акхеймион Мимару, когда отряд пробирался сквозь очередной древесный лабиринт.

– Что именно?

Теперь они всегда общались между собой на айнонийском. Понять их мог только Капитан, и в этом было что-то дерзкое и одновременно воспринималось как должное. Вряд ли безумцам было дело до их секретов, но они старались следить, чтобы Капитан не подслушал.

– Жить на Андиаминских Высотах, – продолжал старик, – как Анасуримбор.

– То есть членом семьи, которую ты пытаешься уничтожить?

Старый колдун фыркнул:

– И бегать больше не придется.

Наконец-то она улыбнулась. Злоба и сарказм, понял Акхеймион, были для Мимары чем-то вроде защитного рефлекса, убежищем. Если ему удавалось сломить в ней изначальную враждебность, которая осложняла жизнь независимо от того, сколько он вкладывал беззлобного юмора в свои слова, то Мимара в какой-то степени раскрывалась.

– Сложно, – печально проговорила она.

– Ну тогда начни сначала.

– То есть с момента, когда они пришли за мной в Каритасал?

Старый колдун пожал плечами и кивнул.

Они замедлили шаг и отстали от всех. Их обогнали даже сурово молчащие Ущербы, которые, проходя мимо, украдкой бросали алчные взгляды на Мимару. Несмотря на хор птичьих голосов, тишина выросла вокруг них, покой неспешного роста и разложения словно накрыл их.

– Ты должен понять, – произнесла она с запинкой. – Я не знала, что совершено надо мной до конца. Повседневная жестокость… Ведь я же была ребенком… А потом стала рабыней в борделе, вот кем я стала… А это означало терпеть насилие, оскорбления, переживать их вновь и вновь, пока я не состарюсь и не подурнею, и тогда продадут на сукновальню. Так там было… принято… Поэтому, когда пришли эотийские гвардейцы и принялись избивать Яппи… Япотиса… хозяина борделя, я не понимала, почему они это делают. Не могла понять…

Акхеймион, осторожно посмотрев на Мимару, увидел полосу редкого здесь солнечного луча, упавшего ей на лицо.

– Ты думала, что на тебя нападают, а не спасают.

Она оцепенело кивнула.

– Они увели меня, прежде чем начать бойню, но я знала… Понимала по безжалостности солдат, как и у этих скальперов. Знала, что они убьют каждого, кто принял участие в моем… осквернении…

У нее была привычка переходить на тутсемский при неприятных воспоминаниях, грубый диалект, на котором разговаривали слуги и рабы в Каритасале. Сокращенные гласные. Напевные интонации. Если бы разговор не был настолько серьезным, Акхеймион посмеялся бы над ней, что она разговаривает, как айнонийская распутница.

– Меня посадили на корабль – видел бы ты их! Заикаются, все время кланяются и падают на колени – не солдаты, а имперские служащие, командовавшие ими. Они просили меня – умоляли! – хоть о каком-то распоряжении, чтобы они могли что-то сделать, чтобы мне стало хорошо и покойно, по их словам. Никогда этого не забуду! Всю мою жизнь единственной наградой мне было вожделение, которое вызывала в мужчинах моя внешность – лицо императрицы, а бедра и щелочка юной девушки, – и вот я стояла перед ними, гордая обладательница чего? Славы? И тогда я сказала: «Остановитесь! Прекратите убийства!» А у них вытянулись лица, и они ответили: «Увы, принцесса, это единственное, чего мы сделать не в силах». «Почему?» – спросила я их…

«Потому что такой приказ отдала Священная императрица», – сказали они…

И я стояла на носу корабля и смотрела…

Они бросили якорь на высокой воде, у пристаней, принадлежащих Алым Шпилям – помнишь их? – и видела трущобы, уходящие к горизонту на север. Видела, как они горят… Видела даже оказавшихся в западне людей на крышах… Они спрыгивали… Мужчины, женщины, дети…

Старый колдун хмуро смотрел на Мимару, стараясь скрыть любой намек на сочувствие. Каково проданной в бордель внезапно оказаться принцессой Империи? Вырвавшись из презренного рабства, стремительно вознестись к высотам величайшей империи со времен Сенеи? И смотреть, как сгорает в огне весь твой прежний мир?

Он понял, что Эсменет постаралась загладить свое преступление, отдав приказ совершить новое. Она ошибочно приняла месть за воздаяние.

– В общем, ты понимаешь, – продолжала Мимара, сглотнув. – Первые годы в Андиаминских Высотах были исполнены ненависти… даже стыда. Понимаешь, почему я старалась всеми силами наказать мать.

Акхеймион изучающе поглядел на нее, прежде чем кивнуть. Отряд перебрался через пологий холм и теперь спускался, ступая по переплетенным обнажившимся корням, как по ступеням. Над головой вспыхивали проблески солнечных лучей, просвечивая сквозь листву.

– Понимаю, – сказал он, когда они перевалили через холм, ощущая немалый вес собственной истории жизни и собственных огорчений.

Оба они были жертвами Эсменет и теперь шли молча, широким шагом, ни о чем не думая, так как спешили.

– Спасибо, – сказала Мимара спустя какое-то время, странно посмотрев на него.

– За что?

– За то, что не задавал вопросов, как все другие.

– О чем?

– Как я продержалась там столько лет. Как я могла позволить пользоваться собой. Любой сбежал бы, перерезав глотку хозяину, или убил бы себя…

– Ничто так не оглупляет людей, как жизнь в роскоши, – ответил Акхеймион, тряхнув головой. – Сказано, что те, кто принимает решения на мягких подушках, ошибочно считают их выношенными в лишениях. Услышав, что кто-то обманулся, они преисполняются уверенности, что знают, как лучше. А если кого-то притесняют, такие люди считают, если над их головой занесут дубинку – они-то ни за что не унизятся до мольбы не бить их и жаться в ужасе…

– Вот так они вершат правосудие, – мрачно произнесла Мимара.

– Но не на такую напали!

Этой лестью он добился улыбки – очередной маленькой победы.


Она начала рассказывать о своих младших братьях и сестрах, поначалу с заминками, но постепенно разошлась, углубляясь в подробности. Казалось, ее саму удивляли и волновали эти воспоминания. Она отреклась от своей семьи – Друз отлично знал это. Но слушая ее рассказ, исполненный горечи и гнева, он начал подозревать, что Мимара в своем отрицании семьи зашла слишком далеко, и следует ей напомнить, что теперь она осталась в полном одиночестве, без связей, знакомых и родни, которая могла бы быть опорой.

Неудивительно, что она так неохотно открывалась ему. Люди, как правило, избегают распространяться о том, что надо забыть, особенно о маленьких сокровенных тайнах, которые противоречат их острому чувству несправедливости.

Мимара начала рассказ с Каютаса, ребенка, которого Эсменет понесла в своем чреве в тот день, когда Акхеймион дал ей официальный развод перед Ассамблеей Лордов во время Священной Войны. Она сказала, что Каютас показался ей каким-то божеством, если бы ее отчим – Келлхус – не был настоящим Богом.

– Он просто копия своего отца, – говорила она, кивая, словно соглашаясь с собственным утверждением. – Не настолько отстраненный, конечно… В нем было больше…

– Человеческого, – хмуро подсказал старый колдун.

Затем она перешла к Моэнгусу, которого обрисовала как самого нормального и одновременно трудного ребенка из всех своих младших братьев и сестер. В детстве он был настоящей грозой, часто гневающийся, если его что-то расстраивало, и вечно насупленный, если не мрачный. Эсменет часто оставляла мальчиков на попечение Мимаре, надеясь привить им какую-то нежность. Самыми невыносимыми были часы купания.

Моэнгус обожал нырять и надолго оставаться под водой. Когда это случилось в первый раз, ей стало очень страшно – она даже позвала на помощь телохранителей, но тут увидела, как его голова показалась над сверкающей гладью на несколько гребков дальше. Моэнгус не обращал внимания ни на какие ее требования и угрозы, вновь и вновь повторяя этот трюк. Каждый раз Мимара убеждала себя, что он просто играет, но сердце громко стучало в ответ, и паника нарастала, пока она не выходила из себя от страха и негодования. А он немного погодя выскакивал из воды, сверкая мокрыми черными волосами под ослепительным солнцем, и, взглянув на Мимару, вновь погружался в пучину.

Устав от криков, Мимара обратилась за объяснениями ко второму брату.

– Он хочет, – отвечал Каютас с отрешенностью, которая буквально сражала ее, – чтобы все считали его умершим.

Старый колдун фыркнул, кивая в ответ. Когда он спросил Мимару, знал ли кто-нибудь о его настоящих родителях, она, нахмурившись, ответила:

– Спрашивать о нашем священном происхождении – святотатство.

«Ложь», – подумал Акхеймион. Обман за обманом. В первые дни ссылки он порой лежал ночами без сна, убежденный, что рано или поздно кто-нибудь увидит Келлхуса насквозь, невзирая на ореол славы, что истина восторжествует и все безумие рухнет…

Тогда он смог бы вернуться домой и потребовать вернуть ему супругу.

Но с годами ему это стало казаться явной глупостью. Ему – ученику Айенсиса, не больше и не меньше! Правда вырезана из того же дерева, что и ложь, – все это слова, которые с одинаковой легкостью могут пойти на дно или держаться на поверхности. Но поскольку истины явлены миром, они редко успокаивают людей и не утоляют их безмерное тщеславие. Люди не чувствуют вкуса простых фактов, ничем не приукрашенных, не обогащенных, и поэтому вольно или невольно обкладывают свою жизнь сверкающими и мудреными обманами.

Старшая сестра Мимары, Телиопа, пожалуй, единственная из всех родственников была способна вызвать у Мимары искреннюю улыбку. По ее словам, она была практически неспособна к выражению каких-либо чувств и страшно рассеянна – порой до смешного, – не забывая лишь самых явных формальностей. Ее, ужасно тощую, болезненно худую, все время заставляли есть, то умасливая, то запугивая. Но ее интеллект был просто невероятным. Она запоминала все, что читала, читала взахлеб, часто засыпая над книгой. Ее способности были настолько изумительны, что Келлхус назначил ее имперской советницей в нежном двенадцатилетнем возрасте, после чего она стала неизменной спутницей императрицы: бледная, истощенная, закутанная в немыслимые одеяния собственного покроя и изготовления.

– Трудно не жалеть ее, – сказала Мимара с затуманившимся от воспоминаний взором, – даже если восхищаешься…

– А что говорили другие?

– Говорили о чем?

– О ее… странностях. Из-за чего, по их мнению, они возникли?

Ничто не вызывает более злобных толков, чем уродство. В Конрийе даже существовал закон – задолго до образования Новой Империи, – ставивший всех убогих, попавших в беду детей под защиту короля. И придворные открыто считали, что заботливое отношение к их увечьям откроет немало тайн будущего.

– Говорили, что семя приемного отца слишком тяжело для земной женщины, – ответила Мимара. – У него ведь были и другие жены, их именовали Зиками, как называются чаши для возлияний в День Восшествия на престол. Но те, что забеременели от него, так и не смогли выносить – ни одна, погибали или ребенок, или мать… Только императрице это удалось.

Акхеймион мог только кивать, в голове у него все смешалось. Келлхус не мог не знать о таких последствиях. С самого начала он подозревал, что Эсменет обладает такой силой, которая позволит продолжить род. И потому он принялся покорять ее, как еще одно орудие, – оружие в непрекращающейся войне слов, взглядов и страстей.

Она нужна была тебе, потому ты и взял…

О своей сестре Серве Мимара поведала очень немногое, упомянув лишь о ее холодности и высокомерии.

– Сейчас она Гранд-дама Сваяли. Гранд-дама! Вряд ли мать когда-нибудь простит Келлхусу то, что он отправил Серву туда… Я ее видела очень мало, да и то в таком возрасте, когда только начали резаться зубы. Учиться с сестрами! Вот чего я действительно хотела добиться!

Об Инрилатасе же, напротив, она рассказала немало, отчасти потому, что Эсменет решила привлечь ее к воспитанию мальчика. По словам Мимары, никто из ее братьев и сестер не унаследовал от отца больше способностей и больше человеческих слабостей от матери, чем он. Заговорил гораздо раньше срока. Ничего не забывал. Обладал проницательностью, намного более глубокой, чем любой человек мог бы… или должен был обладать.

Последовавшее безумие было неизбежно. Он всегда терялся в присутствии других, общество ошеломляло его. В отличие от отца, Инрилатас видел только грубую правду, неприкрытые факты и искажения, которые подталкивали на определенный жизненный путь, и этого оказалось достаточно.

– Заглядывая мне в глаза, он говорил немыслимые вещи… отвратительные…

– Что ты имеешь в виду?

– Однажды сказал, что я наказывала мать не потому, что хотела отомстить за свое рабство, а потому…

– Потому что?

– Потому что я оказалась сломлена изнутри, – произнесла она, сжав губы горькой линией. – Потому что страдала так много, так долго, что доброта стала единственной жестокостью, которую я не смогла вынести – доброта! – и страдание… это все… что мне ведомо…

Мимара, замедлив шаг, отвернулась, чтобы смахнуть слезы, навернувшиеся на глаза.

– И тогда я сказала ему, – продолжила она, избегая смотреть на Акхеймиона, – я сказала ему, что никогда не знала доброты, потому что все – все! – что я имела, было просто украдено. «Нельзя погладить побитую собаку, – возразил он. – Потому что стоит ей увидеть поднятую руку…»

– Побитую собаку! Веришь ли? Какой мальчик может назвать старшую сестру побитой собакой?

«Дунианин», – дал старый колдун безмолвный ответ.

Мимара, должно быть, заметила какое-то сочувствие в его глазах. Лицо ее, только что казавшееся беспомощным, исказилось внезапным гневом.

– Жалеешь меня? – выкрикнула она, словно боль ее смешалась с яростью и решимостью. – Жалеешь?

– Не надо, Мимара. Не надо так…

– Что не надо? Что?

– Подтверждать слова Инрилатаса.

Злость сошла с ее лица при этих словах. Она молча уставилась на Друза, покачиваясь всем телом, поскольку ноги машинально несли ее вперед, а в глазах читалась тоска.

– А остальные? – спросил старый колдун, стараясь смягчить ее вспышку.

Он часто находил, что лучший способ спасти разговор от катастрофы – говорить как ни в чем не бывало.

– Я знаю, что есть еще близнецы. Расскажи о них.

Мимара некоторое время шла молча, видимо, собираясь с мыслями.

Ступать стало труднее: по лесному ковру вился ручей, вымывая почву у подножия могучих вязов, извивающиеся корни которых оплетали склон по правую руку от путников. Акхеймион видел, как остальные пробираются по низу, прокладывая путь под павшим великаном, не сбавляя шага, за что Ущербы жестко расплачивались. Клирик шел рядом с Капитаном, белокожий, лысый, нечеловеческий. Даже с такого расстояния Знак портил неземную красоту, пятная его отвратительным уродством.

Ручей поблескивал в сумраке, как полоса жидкого обсидиана. Воздух источал запах глины и холодной гнили.

– Да, верно… – промолвила наконец Мимара. – Близнецы. Знаешь, я была с ними… с самого начала. Видела, как они с писком вылезают из чрева матери…

Она шла, не сводя глаз со своих ботинок, ступавших по земле.

– Кажется, в тот момент я по-настоящему… любила ее.

– Ты ни на миг не прекращала любить ее, – сказал Акхеймион. – Иначе тебя бы не занимали мысли о ненависти к ней.

Гнев вновь затуманил ей глаза, но, к чести Мимары, ей удалось сохранить в голосе спокойствие. Она старалась изо всех сил. У нее было желание довериться Друзу. Более того, Мимара хотела понять, что он видит, когда смотрит на нее, – пожалуй, хотела чересчур отчаянно.

– То есть?

– Любовь простой не бывает, Мимара. – Голос его срывался, будто в горле стоял комок, а из глаз были готовы брызнуть слезы. – По крайней мере, достойная именоваться любовью.

– Но…

– Никаких но, – перебил старик. – Слишком многие из нас путают сложность с нечистотой или даже загрязнением. Слишком многие из нас горюют, когда надо бы праздновать. В жизни нет жестких правил, Мимара. Только глупцы и тираны полагают иначе.

Мимара притворно нахмурилась с выражением «ну вот, опять началось».

– Айенсис? – спросила она, лукаво поддразнивая его.

– Нет… просто мудрость. Не все мои слова заимствованы!

Она замолчала, озадаченная, и улыбка ее растаяла, уступив место задумчивости. Акхеймион тихо шел рядом.

Затем рассказ о близнецах, Келмомасе и Самармасе, возобновился. Последний был явным идиотом, как слышал Акхеймион. Но, по словам Мимары, придворные лекари поначалу опасались, что оба ребенка родились слабоумными. Братья только и делали, что смотрели друг другу в глаза, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Разлученные, они отказывались от пищи, словно делили один аппетит на двоих. Только после того как Эсменет выписала знаменитого лекаря из Конрийи, близнецов удалось отделить друг от друга, и выявили идиотизм только у Самармаса.

– Так странно, – воскликнула Мимара, словно сцены лечения пронеслись у нее в голове. – Это было так странно… Проснуться и увидеть двух очаровательных мальчишек, нормальных во всех отношениях.

– Ты любила их.

– А как же иначе? Невинные младенцы, попавшие в запутанный мир. Другие, сколько бы ни сетовали, сколько бы ни причитали, не разглядели бы здесь лабиринта, никогда бы не поняли, для чего были выстроены Андиаминские Высоты.

– А для чего?

– Как тюрьма. Постоянный карнавал. И храм, больше всего как храм. Такой, где грехи считаются скорее по пережитому вреду, чем нанесенному. Это не место для детей! Я столько раз говорила об этом матери, предлагала увезти близнецов в одно из дальних поместий, куда-нибудь, где они будут расти при свете солнца, где все было бы… было…

Они остановились перед упавшим деревом, которое Друз заметил раньше, и потому решил, что Мимара замешкалась, чтобы лучше сосредоточиться. Ветви исполина согнулись и поломались, отклонившись в стороны или уйдя глубоко в почву. Сухие листья висели, шурша на ветру. Отыскать проход было нелегко.

– Где все было бы каким? – спросил он, когда стало ясно, что Мимара не собирается продолжать.

– Простым, – отрешенно сказала она.

Акхеймион улыбнулся, как старый, мудрый учитель. Ему пришло в голову, что Мимара пыталась найти, чем защитить воспоминания о собственном детстве, равно как и невинность двух младших братьев. Но вслух этого не сказал. Люди редко ценят нестандартные, своекорыстные интерпретации своих поступков, особенно когда страдания постоянно выбивают из равновесия.

– Попробую угадать, – рискнул он. – Твоя мать отказалась, объяснив, что нужно познать все опасности и трудности государственного управления, чтобы стать принцами.

– Вроде того, – согласилась она.

– А ты доверяла ему, Келмомасу.

– Доверяла? – воскликнула она возмущенно. – Он был ребенком! Он восхищался мной – до того, что это начинало раздражать!

Она с досадой посмотрела на старика, будто говоря: «Хватит…»

– Вот из-за кого я и сбежала, чтобы разыскать тебя.

Старого колдуна встревожили эти слова, но, как часто бывает в напряженных разговорах, он выбрал один момент, чтобы выяснить до конца.

– Да… Но он – сын Келлхуса, в нем течет кровь Анасуримборов.

– И?

– И значит, дунианская кровь. Как и в Инрилатасе.

Они перешли вброд ручей, хлюпающий под ногами, и теперь взбирались по противоположному склону балки. Остальные уже поднялись выше, напоминая сплетенную из тростника веревку, вьющуюся среди величественных стволов.

– А, я все забываю, – обиженно сказала она. – Наверное, он просто обязан быть аморальным манипулятором…

Мимара смерила Друза насмешливым взглядом, которым, вероятно, оглядывала бесчисленных обитателей Андиаминских Высот.

– Ты слишком долго просидел в глуши. Иногда ребенок – просто ребенок.

– Они рождаются только для этого, Мимара. Чтобы стать дунианами. Их растят исключительно для этой цели.

Она отвергла его слова взмахом ресниц. У нее не шевельнулось ни малейшего подозрения, как и у всех жителей Трехморья, понял он. Келлхус был для Мимары только тем, кем был на поверхности.

В первые годы ссылки, самые трудные годы, Акхеймион проводил нескончаемые часы в раздумье, заново переживая события Первой Священной войны, больше всего вспоминая Келлхуса и Эсменет. Чем больше он размышлял об этом человеке, тем более ясными становились слова сильвендийского откровения, пока воспоминания не стали тягостными, как и жизнь вне ореола славы. Представить, что он все еще любит человека, который соблазнил Эсменет! Он провел столько бессонных ночей, пытаясь простить – придумывая оправдания! – для него.

И до сих пор, после стольких лет, внешние стороны жизни продолжали выступать в защиту этого человека. Все, что поведала Мимара касательно подготовки к Великому Походу – даже скальперы присоединились к ней! – свидетельствовало о том, о чем Келлхус твердил уже не один год: что он был послан, чтобы предотвратить Второй Апокалипсис. Несколько раз в спорах с Мимарой Акхеймион вспоминал, как, в бытность свою адептом школы Завета, он при всех дворах Трехморья отстаивал те самые идеи, которые Келлхус сделал религией (в этом заключалась вся ирония). Беспокойная потребность нагромождать слова одно на другое, будто залатать недоверие. Мучительное ощущение, что не удается пробиться.

Может, так и нужно… Чтобы тебе не верили.

Ему и раньше такое встречалось: люди терпели острую несправедливость так долго, что уже не могли отказаться от нее, постоянно сталкиваясь с ней, скрытой под разными личинами. Мир был преисполнен самомучениками. Страх порождает страх, как гласит нансурская пословица, и скорбь, еще скорбь.

Может, он был не в себе. Может быть, все – страдания, пройденные пути, жизни утраченные и обретенные, – не больше, чем мартышкин труд. Признавая это допущение и силу сильвендийских слов, Акхеймион был полностью готов признать собственное безрассудство. Он был истинным учеником Айенсиса в этом отношении…

Если бы не Сновидения. И не совпадение с Сокровищницей.

Старый колдун продолжал путь в молчании, размышляя над рассказом Мимары. Картина, которую она нарисовала, была столь же интересна, сколь и пугающа. Келлхус постоянно где-то отсутствовал. В детях его смешалось человеческое и дунианское, из-за чего не было среди них нормальных. Все играли в игры, чаще всего – горя и обиды. Эсменет привлекала сломленную дочь к воспитанию братьев только затем, чтобы бросить ее на арену Андиаминских Высот, – туда, где не выдерживала ни одна душа.

Ни ее, ни тем более ее дочери.

Разве это не было доказательством вины Келлхуса? Он оставлял за собой боль, как мятежи и война. Каждый, кто попадал в сферу его влияния, страдал от какой-то утраты или деформации. Разве это не был потусторонний знак его… злого начала?

Возможно. А может, и нет. Страдание всегда было платой за бунт. Чем больше истины, тем сильнее боль. Никто не понимал это так глубоко, как Друз.

С другой стороны, это было и подтверждением стойкости Мимары. Наши слова всегда рисуют два портрета, когда мы описываем свою семью другим. Посторонние замечают лишь мелкие обиды, которые морщат гладь наших отношений с близкими. Утверждения, которые мы провозглашаем с защитной уверенностью – что это с нами поступили несправедливо, мы хотели сделать как лучше, – неизменно встречаются скептически, поскольку все продолжают сотрясать воздух теми же самыми уверениями в добродетели и невинности. Мы всегда являемся чем-то большим, чем хотим казаться в чужих глазах, просто потому, что мы не представляем всей значимости собственной личности.

Келлхус научил Друза этому.

Мимара хотела предстать перед ним жертвой, раскаявшейся страдалицей, больше пленницей, нежели озлобленной, наглой дочерью, такой, которая зачастую считала других ответственными за ее неспособность держаться в безопасности, видеть что-либо без изъяна из-за постоянных уколов совести…

И больше всего он любил ее именно за это.

Позже, когда сумерки спустились по ступеням лесных крон, Мимара замедлилась, он смог ее догнать, но она так и не ответила на его вопрошающий взгляд.

– То, что я тебе рассказала, – наконец промолвила она, – глупости.

– Что именно?

– То, что рассказала.

Этот последний обмен репликами погрузил его в меланхолические раздумья о собственной семье и безотрадной нронийской рыбацкой деревушке, где он родился. Теперь они казались чужаками, а не просто людьми, которые заполняли воспоминания детства, равно как и чувства. Нежная любовь к сестрам… Даже тирания отца – маниакальные окрики, бессловесные побои – казалось, принадлежала кому-то другому, а к нему не имела никакого отношения.

Вот, понял он… Вот его истинная семья: безумные отпрыски человека, который украл у него жену. Новая династия Анасуримборов. Это его братья и сестры, его сыновья и дочери. И это значит, что нет у него никакой семьи… Он один.

Если не считать одержимой, идущей рядом.

Его малышки…

Раньше, когда Друз был наставником в Аокниссе, он усвоил древнюю сенейскую практику размышления над трудностями во время пеших прогулок – странствований, как называли их древние. Он отправлялся в долгий путь из своего жилища неподалеку от Премпарианских Казарм, спускался по деревянным улочкам города Ке вниз, к порту, где на пирсах высился голый лес мачт. Там стоял бездействующий храм, где всегда сидел один и тот же нищий. Это был один из тех лохматых, иссохших бродяг, убогих и безмолвных, которые, казалось, лишились дара речи, сломленные многолетними лишениями. И почему-то у Акхеймиона каждый раз екало сердце при взгляде на него. Друз проходил мимо, не сводя глаз с нищего, оцепенело замедляя шаг, а тот просто глядел в сторону, не заботясь о том, смотрит на него кто-нибудь или нет. Акхеймион забывал, что привело его сюда, что он отправился на прогулку для раздумий о жестокой алхимии возраста, любви и времени. Страх сковывал его, сознание того, что это, именно это и было истинным одиночеством – вести убогое существование доходяги, выброшенного на исходе лет на обочину, утратив любовь и надежду, от которых остался только дым воспоминаний, жажды, страданий…

И ожидания. Больше всего ожидания.

А мать его, вероятно, умерла, предположил чародей.


Мимаре было трудно в походе справлять большую нужду. Она не могла просто отступить за дерево, как другие, не из чувства приличия, которое было выбито из нее с детских лет, а из-за острого внимания мужчин и их безудержной похоти. Ей нужно было удалиться поглубже в лес, подальше от цепких взглядов. «Взгляд – это обещание, – не раз повторяли наставницы в борделе. – Только покажи им, что они могут украсть, и они не упустят этого!»

Присев на корточки со спущенными штанами, она смотрела на сложные переплетения веток, пока облегчалась. Следила за силуэтными линиями темных сучьев, громоздившихся средь листвы, где там и сям мелькали просветы, один ярче другого. И не видела того существа… поначалу.

Но потом его форма стала безошибочно узнаваема: человеческие руки сжимали ветви, ноги болтались в воздухе. В отличие от других лесов, где деревья росли согласно своему расположению относительно солнца, в Косми ветви тянулись понизу, словно хотели захватить все свободное пространство. Существо свисало с нижних веток, неестественно спокойное, исполненное жадного внимания и злобы.

Его звали Сома.

Рассудок быстро подавил в ней страх. Если бы оно хотело убить, то Мимара была бы уже мертва. Если бы желало похитить, то ее бы уже здесь не было.

Нет. Оно хочет чего-то другого.

Следовало бы закричать, обратить его в бегство глубоко в дебри, охваченного треском магических вспышек. Но она не сделала этого. Чего-то ему было нужно, и надо узнать, что. Мимара нарочито медленно поднялась, подтянув гетры, и поморщилась от влажного запаха, исходящего от нее.

Его лицо склонилось так низко, что стало различимо в темноте. Сома словно проявлялся сквозь завесу черной дымки. Мерцающий свет высоко над кронами окрашивал контуры его тела зеленым ажуром.

– Он убивает тебя, – проворковало существо. – Этот Нелюдь.

Мимара застыла с остановившимся взглядом, у нее перехватило дыхание. Она уже знает об этом, напомнила она себе, знает так же хорошо, как скальперы – о шранках. Убийцы. Обманщики. Сеющие обиды и подозрения. Разногласия притягивают их. Жестокость тем более. Как однажды сказала ей мать, превосходный союз порочности и чести.

– Тогда я убью его первой, – сказала Мимара, ужаснувшись собственной решимости.

Всю жизнь она поражалась собственной способности проявлять силу.

Но не такого ответа ожидало существо. Трудно было угадать, но некое сомнение или, может, нерешительность, пролетело, как дым, по его лживому лицу. Не обращая на это внимания, Мимара и сама сознавала, что не желала смерти Нелюдю… по крайней мере, пока.

– Нет, – прошептало оно. – Это не в твоей власти.

– Мой оте…

– Он слишком изнурен.

Мимара напряженно вгляделась вверх, стараясь различить в дробных складках его лицо, но не смогла.

– Есть только один способ спастись, – резко крикнуло оно.

– Какой же?

– Убить Капитана.


Мимара догнала отряд, словно ничего не случилось. Нужно поделиться с Акхеймионом. Она решилась на это, даже не успев осознать. Рефлекс подталкивал ее спрятаться, откладывая новости на потом, – несомненно, это подсказывал опыт жизни в борделе. Слишком многое было у нее отнято.

Сома пришел ко мне…

Она очерчивает эту мысль, неотступно следит за ней, возвращается, то и дело дотрагиваясь до Хоры, висящей на шее. Встревоженная, напуганная, она в то же время ликует, не только завороженная этой тайной, но и потому, что существо выбрало именно ее.

Почему оно сохранило ей жизнь при нападении Ущербов? Ценой собственного разоблачения?

Почему следовало за ними с самого начала?

И почему решилось обратиться к ней?

После ужасов Маимора Акхеймион не раз за этот долгий путь вслух размышлял о шпионах, об их возможном присутствии в рядах Шкуродеров. С самого начала он сделал допущение, простительное допущение, что шпион внедрился в ряды Шкуродеров сразу же после того, как Друз договорился с ними о походе. Это он, бесприютный наследник их древнего и непримиримого врага, Сесватхи, стал поводом для проникновения. Что поручением было его убийство в случае, если он обнаружит что-то слишком существенное… И так далее.

Больше всего мешал Мимаре открыться старому колдуну страх, что он избрал неверный путь, совершенно, катастрофически неверный. И подозрение, что шпиона направил Консульт, не для того, чтобы вероломно убить Акхеймиона или саботировать экспедицию, нет. Страх, что у Консульта была цель помочь им, чтобы убедиться, что они дошли до Сауглиша и Сокровищницы.

Почему бы и нет, если Друз Акхеймион – враг их врага? По словам матери, Консульт выжидал несколько месяцев, прежде чем атаковать Келлхуса во время Первой Священной Войны.

– Единственное, что может быть ужаснее отчима, – как-то сказала она, – это вероятность того, что есть другие, похожие на него.

Вероятность Ишуаля.

Места происхождения аспект-императора. Если Акхеймион так жаждал знаний, чтобы судить Анасуримбора Келлхуса, почему бы дьявольскому Консульту не желать этого еще больше?

Мимара узрела колдуна Оком Судии, увидела его мучения. В тот момент она просто допустила, что причиной тому было колдовство, противоположное принципам ее отчима, и оно осталось непростительным прегрешением. И довериться Акхеймиону с его отчаянной тяжбой против человека, который украл у него жену, казалось вполне разумным. Но вдруг причина была в другом? Вдруг эти самые поиски и были основой его проклятия? В этой идее была поэзия, при всей извращенности, и это больше, чем что-либо иное, оттачивало ее страх. Нанести удар во имя любви, только чтобы развязать величайший ужас, который видел свет? И чем больше Мимара об этом думает, тем больше чует тут запах Шлюхи… войне такая тактика по душе, насколько ей известно.

Вот отчего рассказать все колдуну не поворачивается язык. Что ей говорить? Что вся его жизнь и жизнь всех поддавшихся на его обман, бесславно погибших, напрасны? Что Друз – всего лишь орудие того самого Апокалипсиса, который он надеется предотвратить?

Нет. Она не скажет того, что он не в силах услышать. Сома должен остаться ее тайной, по крайней мере пока. Нужно узнать побольше, прежде чем рассказывать колдуну…


Убей Капитана…

Она знает это существо. Может сосчитать все косточки на его фальшивом лице. Она даже знает, какие вопросы задать, чтобы смутить его, намекнув ему на отсутствие души. Оно воюет совсем на другом поле битвы, широком и призрачном, терпеливо выжидая тысячи лет. И по какой-то причине ему нужен Лорд Косотер, чтобы стать орудием этой тайной битвы.

Убить Капитана. Стоит разгадать этот приказ, и тогда замысел Сомы станет ясен.

Мимара была свидетельницей медленной трансформации привязанности и соперничества в отряде. Видела, как вспыхивает в глазах Галиана крамольная идея подстрекательства к бунту. Отмечала, как Акхеймион начал ценить Капитана и его беспощадные методы. Лорд Косотер доведет их до Библиотеки Сауглиша, несмотря на все опасности и сомнения. Он просто из тех людей, которыми овладевает желание настолько яростно, настолько властно, что миру остается только уступать этому натиску.

Он был Капитаном. Неприятной тенью, кровожадной и безжалостной, вечно стоящей рядом.

Мимара была наблюдательной, и взгляд ее всегда был критическим, но она не прощупывала почву специально, не проверяла свои сомнения. По словам Сомы, что-то происходит, что в конечном счете ставит под угрозу их жизни. По его словам, раскроется то, что ни она, ни старый колдун пока не видят.

Значит, она будет смотреть вглубь вещей, невзирая на очевидное, вглядится в суть, скрытую во мраке. Притворится спящей, обдумывая свои способности и подбирая вопросы. Разгадает эту тайну…

Станет шпионкой.

А Космь забиралась все дальше, захватывая все вокруг, взбираясь на склоны холмов, извиваясь по высоким берегам рек, возвышаясь колоннадой по широким равнинам. Мимара вглядывалась в зеленый сумрак, ступая по вздыбленной корнями земле так долго, что уже стал забываться сухой аромат открытых полей, сияние солнца и поцелуи ветра, летящего без препятствий. Все было влажно, закрыто. Мимара чувствовала себя кротом, вечно бегущим под стерней, вечно опасающимся проносящихся теней. А Ущербы, страдавшие от изнеможения, уже представали павшими перед ее внутренним взором.

Наконец они подошли к каменистому утесу, торчащему из земли, как огромная раздробленная кость. Лишь кустарник жался к его крутым уступам, а в вышине виднелись рваные просветы неба, пробивающегося сквозь листву. Капитан, стоя поодаль, призвал всех, с изумлением взирающих на утес, поискать путь наверх. И хотя еще не стемнело, они принялись разбивать лагерь.

Солнце слепило глаза. Воздух студил кожу. Космь металась, как безбрежный океан колышущихся крон. Какое бы отдохновение ни надеялись найти Шкуродеры на ветру и под солнцем, всякая надежда умерла, когда они взглянули друг на друга. На почерневших лицах поблескивали глаза. Одежда была изодрана, как на нищих. Во мраке, царившем внизу, они настолько слились с окружающим, что казались неотъемлемой его частью, как мох или земля. Здесь, в вышине, ничто не скрывало их нужды и отчаяния.

Они выглядели как проклятые. Особенно Акхеймион, отмеченный Знаком.

Расположившись у подножия утеса, где набралось немного земли, едва прикрытой растительностью, все устроились, рассыпавшись на кучки, и смотрели, как алое солнце садится в дальние кущи. Космь, в свою очередь, становилась изменчивой и манящей, нашептывая нечто неслыханное миллионами листьев, шелестящих на замирающем ветру.

Напротив лагеря утес образовывал мыс, изогнутый в форме большого пальца. Капитан встал на уходящем свету, подозвав Клирика следовать за ним. Мимара сделала вид, что не следит за ними, пока они не скрылись за уступами. Отсчитав, пока сердце стукнуло полсотни раз, она бросилась к противоположному склону, где устроили отхожее место. Стараясь не вдыхать вонь, Мимара, буквально рискуя жизнью и здоровьем, взобралась по зубчатому скату. Потом, припадая к земле, осторожно поползла вперед на звук приглушенных голосов.

Ветер или игра отзвуков на каменистых склонах сбили ее с толку, так что она чуть не наткнулась на двух собеседников. От обнаружения ее спас лишь инстинкт, заставивший замереть. Не дыша, Мимара спряталась за слой породы, похожий на панцирь черепахи.

– Они вспоминают тебя…

Голос Капитана. Он поражал, как удар ножа, нанесенный сзади в шею.

Она подобралась ближе по внешнему краю камня-черепахи. Еще ближе… Частое, поверхностное дыхание обжигало сжавшееся горло. Сердце глухо стучало.

– Что происходит? – говорил Нелюдь. – Я не… понимаю…

– Значит, ты и вправду проклятый идиот.

Мимара сделала шаг из-за вздымающегося каменного панциря, оказавшись почти на виду. Ее спасало только то, что разговаривающие смотрели в другую сторону. Клирик сидел с удрученным видом, прекрасный и в то же время гротескный из-за глубоких шрамов Знака. Капитан стоял, нависая над ним, как первобытное изваяние, и Хора склонилась к Нелюдю так близко, что Мимаре был виден тусклый налет соли, покрывающей его череп.

– Скажи! – приглушенно выкрикнул Инкариол. – Скажи, зачем я здесь?

Мимара смотрела на них, не отрываясь.

– Потому что они тебе напоминают.

– Но кого? Кого они мне напоминают? – При этих словах черные блестящие глаза Клирика скользнули возле Мимары.

– Тех, кого ты хорошо знал когда-то, – проскрежетал Капитан. – Кого ты однажды…

Он резко обернулся к Мимаре. Волосы его взметнулись разрозненными черными и седыми прядями.

– Что ты тут делаешь? – рявкнул он.

– Я… я, – промямлила она. – Мне, похоже, нужно еще… немного кирри.

Капитан на мгновение, показавшееся вечностью, задумался, но потом в его глазах появилось какое-то подобие усмешки. Он без слов повернулся к Нелюдю, который остался сидеть, как прежде.

– Нет, – ответил Клирик со странной торжественностью. – Не сейчас. Мои извинения… Мимара.

Он впервые произнес ее имя. Она отступила, дрожа под маниакальным взором Капитана. Вся кожа зудела от стыда за свое раскрытие.

Позже в памяти всплывал не голос Нелюдя, а прихотливый изгиб губ, белых с синеватым оттенком, который появляется у слишком долго просидевших в воде. Мимара так и видела, как они движутся в ритме гласных и согласных.

Мим… – ара-а-а…

«Как поцелуй, – думает она, и руки ее сжимаются от внезапного озноба. – Как поцелуй».


Весь следующий день она была погружена в себя. Колдун изображал напускную веселость, чтобы угодить ей. У тропы имелся собственный ритм, свои спады и подъемы. Порой кто-нибудь обменивался негромкими фразами, но большей частью все выглядели хмурыми и настороженными или просто погруженными в собственное тяжелое дыхание, и над свистящим хором птичьих голосов не слышалось ничего. При спуске обратно в Космь тревога обратилась в меланхолию.

Мимара полностью погрузилась в свои мысли, в смесь взаимных обвинений и болезненных воспоминаний, когда Клирик поравнялся с ней.

Она, к собственному ужасу, улыбнулась. Неземная красота его лица и тела выбивает из колеи почти столь же сильно, как ужасающая глубина Знака. Уголки ее глаз подрагивают, когда она осмеливается медленно их поднять. Клирик – воплощенная противоположность.

– Правда ли, – загадочно спросил он, – что касания у людей являются выражением определенных чувств?

Вопрос смущает ее, и к вспыхнувшему лицу приливает еще больше жара.

– Да… Наверное…

Он некоторое время идет молча, смотря себе под ноги. Нечто… ошеломляющее есть в его телосложении. Другие люди, не считая Сарла, распространяют вокруг себя одинаковую ауру физической силы и воинственной брутальности, как большинство воинов на Андиаминских Высотах. Но под его проявлениями силы и угрозы чувствуется плотность, напоминающая ей отчима и весь мир, прогнувшийся при его шествии.

Она думает обо всех шранках, которых он убил, о легионах, сожженных раскатами его голоса, черпающего самую суть. И он выглядит отягощенным этим множеством смертей, которое резко вспыхивает перед ее внутренним взором – в Кил-Ауджас, в Маиморе, в Косми, – словно убийства обнажают его плоть до кости. Интересно, каково это – умирать у него на глазах, черных и блестящих.

Красивая смерть, решает Мимара.

– Кажется, я когда-то знавал такое, – произносит он наконец.

Поначалу Мимара не улавливает страсти, сквозящей в его голосе. Акхеймион не раз рассказывал ей о Нелюдях, о том, как часто их души стремятся следовать по пути пересечения с человеческими чувствами. Ей хочется выразить сожаление, но здесь таится нечто большее…

Интересно, а может ли трагедия быть чувством?

– А теперь узнаешь еще раз, – говорит она, улыбаясь с застывшим взглядом.

– Нет, – отвечает он. – Больше никогда не узнаю.

– Тогда зачем спрашивать?

– Есть какое-то удовлетворение… в повторе забытых движений, канувших в прошлое.

Она невольно кивнула, словно они были ровней, обсуждающие знакомый обоим вопрос.

– Мы в этом похожи.

– Мимара, – говорит он, и голос его звучит настолько просто, что на мгновение кажется – он обычный смертный.

– Твое имя… Мимара…

Нелюдь повернулся к ней со смеющимися глазами. Она вздрогнула, увидев сомкнутые зубы, – улыбка вышла чересчур мрачной.

– Прошли целые века, – с удивлением отмечает он, – пока мне удалось вспомнить человеческое имя.

Мимара.


Мысли у нее в голове завертелись, и внезапно она осознала всю абсурдность памяти и тот простой факт, что дар может сделать кого-то столь же могущественным, сколь и трогательным в своей неуверенности. Но колдун все, конечно, заметил. Он, похоже, всегда наблюдает за ней. Вечно чем-то озабочен. Вечно… старается.

Как мама.

– Чего он хотел? – яростно проскрипел он на айнонийском.

– А почему ты боишься его? – огрызнулась Мимара в ответ.

Она сама не знала, откуда берется этот инстинкт – знать, как отшить собеседника.

Старый колдун хмуро пошел рядом, тщедушный на сумрачном фоне колоссальных стволов и поросшей мхом опавшей листвы. Деревья, растущие на кладбище деревьев.

– Потому что я не уверен, что смогу убить его, когда придет время, – проговорил он наконец.

Он сказал это скорее земле, чем Мимаре, прижав бороду к груди, обратив взгляд в никуда, как человек, делающий чересчур откровенное признание.

– Когда придет время, – передразнила она.

Друз повернулся к ней с изучающим взглядом.

– Он эрратик, Мимара. Когда ему взбредет в голову, что он любит нас, он попытается нас убить.

Слова, что Мимара подслушала прошлой ночью, будто сжимают их в своих пальцах, царапая когтями острых перьев…

«Но кого? Кого они мне напоминают?»

«Тех, кого ты хорошо знал когда-то».

Мимара изобразила на лице напускную скуку.

– Откуда такая уверенность? – спросила она колдуна.

– Так поступают все эрратики. Убивают тех, кого любят.

Задержав на мгновение взгляд, она опустила глаза к устало переступающим ногам. И тут заметила череп какого-то животного – возможно, лисы, – выступающий из земли.

– Чтобы вспомнить.

Мимара не спрашивала, сама ясно понимая это, и колдун ничего не ответил. Он всегда казался необычайно мудрым, когда так поступал.

– Но его память… – проговорила она. – Как он может быть могущественнее тебя, если едва поспевает за бегом дней?

Акхеймион поскреб подбородок, покрытый жесткой проволокой волос.

– Это больше, чем память… События и отдельных личностей он большей частью забывает. Но навыки – совсем другое. Они не накладываются один на другой в течение столетий. Но, как я тебе говорил, колдовство зависит от чистоты намерений. Магия, которая не открывается тебе для изучения, по тому же принципу придает Клирику немалое могущество, даже если он забыл немало из того, что знал когда-то. Десять тысяч лет, Мимара. Ясность, ускользающая от тебя, которой так трудно добиться и мне, – просто рефлекс для подобных ему.

Друз посмотрел на нее так, как всегда делал, когда очень старался убедить в каком-то решающем вопросе: разомкнув губы, с умоляющим видом свел брови.

– Маг Куйя, – произнесла она.

– Маг Куйя, – эхом отозвался Друз, с облегчением кивнув. – Немногое в этом мире столь же значительно.

Мимара попыталась улыбнуться ему, но отвела глаза из-за внезапно навернувшихся слез. Волнение и страх овладели ей. Из-за Клирика и Капитана, из-за шпиона и его проникновения. Сделав глубокий вдох, она рискнула взглянуть на Друза. Он меланхолически, заверяюще улыбнулся, и вдруг все показалось достижимым, здесь, рядом с хриплым, чутким стариком.

Акка. Единственный в мире колдун без школы. Единственный в своем роде.

– Акка, – пробормотала Мимара с нежной мольбой.

Теперь она поняла, почему мать до сих пор любила его, даже после стольких лет, даже после того, как она разделила ложе с Богом на земле. Мягкое сияние улыбки. Отблеск сострадания, смягчающий самый недобрый взгляд. Сердце и простые переживания человека, который, несмотря на все неудачи, нашел в себе силы поставить на карту все – жизнь и мир – во имя любви.

– Что? – ворчливо спросил он, моргая.

Краска залила ей лицо от бесконечной робости. Он был первым человеком, которому удалось внушить ей чувство безопасности.

– Может быть, наша судьба одинакова, – сказала она со сдержанным кивком.

Старый колдун улыбнулся:

– Может быть, Мимара.


Камешек, который бросило существо, был круглым, со щербинками и трещинками, скатившимся с высоких скал, с отполированной годами поверхностью – результат разрушительной работы воды и передвижения гравия. Он проложил путь в сетке сухих ветвей, скатился по низко нависшей арке, прежде чем упасть в самую гущу лежащих вповалку людей, пронесся над спящим Поквасом, запутался в волосах Мимары.

Она тут же проснулась, мгновенно все поняв.

Сома.

Отшатнулась от этой мысли, сознавая, что Сома, настоящий Сома лежит мертвый где-то неподалеку от Марроу – а то, что ожидает ее во тьме, безымянно, поскольку у него нет души.

Мимара отошла от лагеря прогуляться, идя по дорожке низко падающих лучей, вне досягаемости любых зарождающихся Чар. Она скорее нутром чуяла, чем видела, тень на тупой оконечности ветви над своей головой. Затаив дыхание подняла глаза…

Тень склонилась вниз, и стали видны пристально глядящие, широко раскрытые в ожидании глаза…

Ее собственное лицо…

– Я чувствую запах плода в тебе… – услышала она собственный голос.

– Убей Капитана, и он будет в безопасности.

Нет. Нет. Нет.


Обман! Коварство и обман!

Всю свою жизнь она размышляла, таясь. Привычка рабов, которые должны упражняться в оковах, чтобы спастись от них.

Но вся ее сущность кричала, словно она пыталась вернуться в свой сон.

Ложь. Вот чем они занимаются, шпионы. Они заражают неуверенностью; сеют страх и замешательство.

– Они соблазняют, – как-то сказала ей мать. – Они играют на твоих страхах, твоей уязвимости, и пользуются ими, чтобы превратить тебя в свое оружие.

Но что, если…

Совокупление. Это было привычкой… Пустота выросла внутри нее, там, где должны зарождаться человеческие чувства. Мужчины неизменно хотели ее, и Мимара всегда презирала их за это. Порой, когда ей нужны были какие-то вещи или она просто хотела почувствовать себя мертвой, ее тело отвечало на их желание, и она впускала их в себя. Держала в объятиях, пока те потели и дрожали над ней, терпела их, как тяжелую ношу. И почти никогда не думала об этом после, просто продолжала бежать в быстром потоке собственной жизни.

Пока она жила на Андиаминских Высотах, ее осаждали бесчисленные поклонники, невыносимый парад фатов и вдовцов, порой жестоких, а порой жалких, но всех без исключения жадных до имперской власти. Ее отказы спровоцировали даже серию формальных протестов. Один из отвергнутых, Отец Дома Израти, даже представил иск Судьям, потребовав выдать Мимару за него замуж насильно в качестве наказания за злословие. Мать расправилась с этим глупцом.

Но Мимару тем не менее склоняли к близости. И несмотря на годы, проведенные с маской блудницы на лице, несмотря на давно сбитый менструальный цикл, беременность не была исключена. Сильное семя атаковало ее лоно…

Ее мать тому доказательством.

Трое, сказала она себе. Было лишь три случая, три причины, что проклятое существо смогло сказать правду. Один – милый раб, почти мальчик, который помогал ей с книгами расчетов до бегства. Как это ни абсурдно, но она владеет имениями по всему Трехморью, как каждый член императорской семьи. Вторым был Имхаилас, тщеславный капитан эотийской гвардии, который помог ей сбежать, вкусив в обмен от ее персика.

Ну и третий – Акхеймион, который истосковался по матери, которую она так напоминала. Она уступила ему, и они совершили «первую ошибку вместе», по выражению Друза, в обмен на колдовское искусство, которого она больше не желала знать.

Трое, сказала Мимара себе, хотя на самом деле есть только один вариант.

Она сосредотачивается на шпионе и его откровении, противопоставляя его словам арену собственной души.

«Я чувствую запах плода в тебе…»

Она беззвучно опровергает его. «Лжец! – бранится про себя. – Мерзкий обманщик!» Но у нее самой непростая натура, вечно усложняющая простоту нежеланными домыслами. И ей слышится голос колдуна, который дополняет…

«Око Судии – это око Нерожденного…»

Старается объяснить, откуда непрошеный ужас такого видения:

«Око, которое взирает с точки зрения Бога».

Вновь и вновь голоса колдуна и шпиона перебивают друг друга, пока не сливаются в один.

«Убей Капитана, и все будет спасено».

Нет, говорит Мимара себе. Нет. Нет. Нет. Бордель научил ее притворяться до такой степени, что очевидные факты меркнут в забвении, если пылко их отрицать.

Так она и сделает.

Да. Да. Да.

Несколько дней Сома не появлялся. Мимара убеждала себя, что можно расслабиться, но, оставаясь наедине с собой, бродила в темноте, вглядываясь в сухие ветви и прислушиваясь к скрипу и треску.

Однажды ночью она нашла маленький прудик, залитый волшебным лунным светом. Присев на берегу, стала смотреть на луну, висящую будто в конце туннеля из деревьев. Мимара глядела на ее лик, обрамленный колышущимися листьями, и на душе было неспокойно. В последний раз свое собственное лицо она видела при встрече со шпионом. Ей захотелось прихорошиться, как встарь, почистить перышки, принарядиться, но все это, вся жизнь до этого их Великого Похода, показалась ужасно глупой.

И вот, в промежутке между вдохами, открылось Око Судии.

Некоторое время она сидела в оцепенении, после чего расплакалась от своего вида.

Волосы ее были коротко обрезаны, как у кающейся грешницы. Одежда нормальная, но пахла, как чужая. Живот низко опустился, обремененный ребенком…

А вокруг головы серебристое яркое сияние, прямо как священный серебряный венец. Окружающая вода темнела в его сиянии.

Она сотрясалась от беззвучных рыданий, уронив голову на колени в острой тоске…

Ибо Мимара увидела, что она хороша, – и не могла этого вынести.

Старый колдун принялся донимать ее расспросами, когда она вернулась. Его встревожили опухшие глаза Мимары. Но она отстранилась, как делала всегда, когда смятение нарушало ясность мысли. Взгляд колдуна был исполнен замешательства, и она знала, что старик очень дорожит той близостью, которая сложилась между ними, и он на самом деле стал воспринимать Мимару, как родную дочь…

Но этого не может быть, потому что отцы не возлегают со своими дочерьми.

Потому она и отталкивает его, даже позволив свернуться рядом.

Для охраны.


Прошли недели. Недели переходов в сумраке со щепотками кирри. Недели сражений с кланами шранков.

Недели, исполненные пристального слежения за линией своего живота.

Наконец Космь кончилась, и выход из нее напоминал восхождение, первый шаг по земле, открытой солнцу. Шкуродеры растянулись в линию на гребне невысокого холма. Их осталось всего тринадцать вместе с Ущербами, кожа и одежда их почернели от сна на покрытой мхом земле, пластины и кольца доспехов заржавели от дождя, покорежились в битвах со шранками. Шкуродеры остались невредимы, но из Ущербов уцелели всего трое: тидонийский тан Харм, который сохранил крепость как никто; гражданин из галеотов Колл, тело которого, казалось, было иссушено сильной волей; и помешанный конриянин Хиликас, или Насмешник, как его прозвал Капитан, который словно подпитывался от своего безумия.

Земля у них под ногами раскинулась широкими склонами, покрытыми камнями и гравием. Редкие деревца льнули к подножию холма, отделенные зарослями крапивы и сумаха, разноцветной путаницей стеблей, которая внезапно прерывалась сине-зелеными полосами камыша, протянувшимися на многие мили в мглистую даль, перерезанную многочисленными протоками. Соляные болота. Церишское море на севере лежало, как совершенно ровное блюдо из темного металла, и солнце серебрило его далекие волны.

Светло-зеленая рябь морщила поверхность болот – это ветер проносился, как призрак, по зарослям тростника. И вот их взорам явился остов некогда могучих стен, рама ворот и поля, усеянные руинами. Мимара с молчаливым изумлением смотрела кругом, и взгляд ее задержался на тени облака, беззвучно наливавшегося серым и синим вдали.

– Смотри! – воскликнул Акхеймион подле Мимары. – Древний Кельмеол. Колыбель Сынов Меорна. Древняя столица этих пустошей до Первого Апокалипсиса.

Мимара посмотрела на него, неосознанно поглаживая рукой живот.

Твой отец.

Она крепко прикусила губу, подавляя тошноту.


Акхеймиону с трудом верилось в собственную удачу.

До того как он увидел Кельмеол, он просто не понимал, насколько сам не верил в свою миссию. Еще со времен Марроу некий мятежный дух в нем сомневался, что ему удастся продержаться так долго. И казалось просто чудом, что люди вынесли такие испытания при отсутствии веры. Стоило сложить легенды и песни о силе сомневающейся воли.

Не найдя тропинки, люди пошли вброд через трясину, окруженные тучами москитов и кусачих мух. Некоторые буквально вскрикнули с облегчением, когда наконец выкарабкались на твердую землю. На Сарле просто живого места не было.

Перед ними лежал Кельмеол, холмистая местность с курганами, где травы выросли такими высокими, что он казался полем в Массентии. Невдалеке сохранились величественные руины башен и храмов. Акхеймиону и раньше приходилось бродить среди развалин древних городов, но не настолько обширных или старых. Сесватха явился в Кельмеол в 2150 году, после падения великих норсирайских народов. И хотя видения об этих событиях насчитывали две тысячи лет, Акхеймион не мог спокойно думать о том, что Кельмеол пал при его жизни, что он был свидетелем его разрушения. Не хотелось верить.

Вот здесь стояли две величественные статуи Аульянау, провожавшие взглядом процессии, выходящие из гавани и отправлявшиеся в путь по бирюзовому морю. Позже он нашел голову одной из них среди высокой травы, наполовину погребенную в земле, но все же выше человеческого роста. Гавань вся заросла камышом, ее очертания пропали под натиском земли и времени.

А вон там стояла Внешняя стена, окружавшая город. В некоторых местах от некогда прославленных укреплений сохранились лишь уступы, но другие участки остались удивительно нетронутыми, только не хватало бронзовых отполированных шпилей, некогда украшавших ее верх.

А там, сквозь строения Главы, прибрежного района, где всегда держали мечи наготове и подставляли грудь под удар, виднелись массивные очертания Мавзолея Науска. Остатки его стен возвышались, как бивни, проглядывая сквозь развалины фасада из черного камня, испещренного белыми и зелеными наростами лишайника. Внешняя стена была полностью поглощена зеленью.

А дальше стоял Хеилор, священный акрополь, где три гадалки когда-то предсказывали будущее на крови оленей. Он возвышался, как пень, на фоне голубой глади Церишского моря. Цитадель была разрушена до основания. Дворец, где Сесватха скрывался от Смерча, выглядел обломком зуба среди портиков с мраморными колоннами.

Лагерь решили разбить среди развалин акрополя, которые защищали от любых нападений шранков, рассеянных по болотам. В Косми они обычно шли друг за другом. А теперь рассеялись по полю, растянувшись в нестройную линию. Их взорам открывались все новые фрагменты зданий и остатки орнаментов, кучи рассыпавшихся камней и квадратные колонны, упавшие так давно, что земля поглотила их почти полностью, оставив на поверхности лишь склоненные навершия. Где-то стены попадали одна на другую, разрушив сами себя.

Грусть охватила старого колдуна, скорбь дурного предчувствия. В утрате и разрушении была некая поэзия, мудрость, которая понятна даже детям и слабоумным. На какой-то миг у него возникло мрачное чувство, что он бродит по одной из древних столиц Трехморья, что это развалины Момемна, Каритасала или Инвиши, а их отряд – последние из людей, тринадцать выживших вместо ста сорока четырех тысяч по легенде, и неважно, как далеко они зашли и сколько преодолели, – в конце их ожидали лишь покрытые сажей каменные обломки.

Здесь было странно одиноко. И тихо, очень тихо.

Лишь насекомые вились в воздухе. И шелестели высокие травы на ветру.

Друз неосознанно протянул руку Мимаре. И ничего не сказал в ответ на ее вопрошающий взгляд.

По чистой случайности он оказался рядом с Галианом и одним из оставшихся Ущербов, бывшим тидонийским таном, Туборсой Хармом.

Харм был, пожалуй, самым странным из Ущербов, и по внешности и по поведению. Он единственный продолжал бриться еще долго после того, как даже Галиан отказался от этого. На исходе дневного перехода, когда его собратья едва могли говорить от усталости, он усаживался, чтобы наточить свой кинжал, который был узким, как нож для рыбы, и выбрить им щеки. Должно быть, это был своего рода ритуальный протест против длиннобородых тидонийцев, способ выражения украденной чести.

С другой стороны, это говорило о его стойкости: даже без кирри ему, похоже, не составляло особого труда следовать за отрядом. Сухощавого телосложения, с мощными плечами, вечно склоненными вперед, словно готовый в любую минуту припустить еще сильнее. Лицо, остававшееся краснощеким даже в постоянном сумраке Косми, имело абрис лука, с близко посаженными глазами и женственным ртом под крючковатым носом, похожим на акулий плавник.

Галиан донимал его расспросами о Ущербах и скальперах, которых они грабили и убивали, – бестактными даже при жестоких порядках похода.

– Гали… – услышал Акхеймион упреждающее бормотание Покваса.

Бывший колумнарий бросил сердитый взгляд на возвышающегося перед ним зеума.

– Я хочу знать, что толкает человека на убийство своих собратьев, когда на горизонте собираются кожистые.

– Скальпы, – ответил с ухмылкой Харм. – Дом Пошлин вел им счет. Так что нет никакой разницы между подобными тебе и мне.

– Не понимаю, – сказал Галиан с притворной угрозой в голосе.

Акхеймион с неким смятением понял, что этот человек утратил страх перед Капитаном.

– Ведь на то Священная Награда и Священна, не так ли?

– Да ну?

– А как иначе?

– Золото, – сказал Харм, бесстрастно харкнув. – Золото. Золото за выпивку. Золото за свинину, тушенную с луком…

Его сальный взгляд блуждал с места на место, пока не остановился на Мимаре, пожирая ее с липкой похотью. Губы растянулись, обнажив гнилые зубы.

– Золото за сладкие, сладкие персики.

На этот раз Акхеймион первый почуял все безумие происходящего.

– И ты рискнешь быть навечно проклятым ради этого? – спросил Галиан.

– Проклятым?

Лукавая усмешка.

– Священная Награда ведь такова, поскольку так повелел аспект-император.

– Аспект-император? Не хочешь ли знать, что я думаю о нашем славном тиране?

Во взгляде колумнария ясно читался триумф. Галиан использовал ту же подначку, что и с Сомой, только тогда в глазах его было больше озорства, чем ехидства.

– Очень хочу.

Тидонийский тан усмехнулся с бессердечной удалью.

– Полагаю, его золото существует для того, чтобы наполнить мой кошель. Он просто упускает из виду подобных мне… и тебе! А все эти славословия и проволочные Кругораспятия – пустые старания! Потому что в конце, – продолжил он с заговорщицким видом, – он не будет ничем отличаться от тебя или меня. Грешник. Пес. Демон, слишком глубоко погрязший в своей колее! Глупец. Обманщик. Скальпер ду…!

Возникший рядом с ним Лорд Косотер вытащил нож… Акхеймион замер в смятении. Замах и удар. Харм прижался щекой к плечу, словно комар залетел ему в ухо.

Мимара вскрикнула. Акхеймион стоял ошеломленный.

Капитан, вцепившись Харму в волосы, свободной рукой взрезал ему шею. Мгновение кровь не показывалась. А потом резко брызнула из подергивающегося тела.

– Богохульник! – захихикал Сарл, обнажая блестящие зубы и десны, глаза его сузились до щелочек. – В походе нет места богохульникам!

Галиан прекрасно знал, к чему все приведет, понял чародей.

Капитан продолжил свое варварское дело, кривясь с желтозубой гримасой отвращения. Он не столько отсекал голову от тела, сколько наоборот. Тело в черных пятнах глухо шлепнулось на траву. Голова рванулась вверх, как отпущенный воздушный змей.

– Анасуримбор Келлхус! – взревел Капитан. – Бог! А это, – он потряс головой Харма, так что капли крови разлетелись в разные стороны, – его работа!

Акхеймиону только и оставалось, что бесстрастно смотреть на то, как внезапные конфликты сокрушают оставшихся в живых. Он видел. Знал. Но это не вызывало ни малейшего отклика в душе.

Он только задавал себе вопрос, скоро ли Клирик будет раздавать кирри. Он нуждался в снадобье. До того, что сжимал руки в кулаки, стискивал зубы.

Капитан, похоже, был истинным фанатиком.

Заудунианином.


Нечто похожее на мысль вилось в обманной сущности, притворявшейся душой…

Он бежал, как пес, пригнувшись, и травы хлестали его мокрыми стеблями по лицу и плечам. Низко висело утреннее солнце, бледно просвечивая сквозь дымку, которая всегда встречала рассвет на берегу великого моря. Золото украсило грани камней, лежащих под открытым небом. Акрополь вставал из своей чернильной тени, силуэт в тумане, не имеющий глубины. Развалины обладали своей красотой, они были свидетелями мощи Праотцев и их власти. Воля и могущество людей иссякли под ненасытным натиском Порождений. Здесь великое их множество с криком совокуплялось со сломленными и мертвыми.

Таковы были священные факты. Но существо по имени Сома не поднимало головы, чтобы созерцать и поразмыслить над этим. Не смело. Ведь среди людей был следопыт Ксонгис, миндалевидные глаза которого мало что упускали. И был еще Нелюдь, чей нюх превосходил даже его собственный в некоторых отношениях.

У него была миссия.

Существо остановилось над обезглавленным телом Ущерба, прислушиваясь к жужжанию трупных мух. Оно помедлило минуту, наслаждаясь разбухшей плотью меж ляжек, а затем продолжило бег по неверному пути отряда.

На возвышенности, некогда называвшейся Хейлорской, оно пронеслось сквозь руины концентрических оборонительных сооружений, проползло по фундаментам, поглощенным дебрями, не обращая внимания на открывшийся вид: город, рассыпавшийся, как кости, болота, над которыми клубились испарения, гладь Церишского моря. Вместо этого существо устроилось среди остатков лагеря скальперов, вдыхая сладкий запах, оставшийся там, где их анусы соприкасались с травой. Оно нашло место, обмоченное женщиной, и отшатнулось, почуяв резкий запах ее плода.

Помедлило над кислым мускусом Нелюдя.

Что-то происходит… не предусмотренное Праотцами.

Оно сжалось от страха, похлопало себя по лицу. Случись кому-нибудь лицезреть его в этот момент, его глазам предстало бы безумное существо, сложенное, как мужчина, но с прекрасным женским лицом, измазанным кровью и грязью, прыгающее с ноги на ногу, как осиротевшая обезьяна.

Запрокинув голову назад, оно прижало затылок к спине, чтобы открылся его второй голос.

И издало вопль.

– Не надо… – пропел тонкий голос откуда-то сверху. – Я следовала за тобой с восхода солнца.

Существо резко обернулось, охваченное дикой тревогой.

Позади высились разрушенные стены, напоминая линиями горную гряду. На ближайшей из руин сидела птица, ее блестящее черное тельце отливало фиолетовым, а голова, будто высеченная из мрамора, была человеческой.

Синтес… создание Праотцев. Цветущие травы трепетали на ветру у его ног. Дневная луна, бледная, как бельмо на кошачьем глазу, всходила над его обсидиановой спиной.

Существо по имени Сома упало ничком на свое фальшивое лицо.

– Ты должен был наблюдать за ним, – произнесла птица, нахмурившись.

– Все меняется.

Глаза, похожие на голубые бусинки, закрылись и открылись.

– Каким образом?

Существо по имени Сома осмелилось поднять лицо, принявшее облик Мимары.

– Кудесник, гностический кудесник собрал отряд несколько недель назад… Он надеется найти Сокровищницу.

Минутное замешательство.

– Из Завета? Человек из Завета нанял Шкуродеров?

– Нет… Я не уверен… Он величает себя колдуном, волшебником без школы. Даже сейчас в нем мощно горит Чигра. Очень мощно.

Синтес склонила свою крошечную головку, на секунду задумавшись.

– Значит, старый глупец нашел путь назад к бенжукской пластине. Он обнаружил тебя? Друз Акхеймион?

– Нет… С ним женщина, одна из тех, кого научили узнавать нас. Беременная…

Отрывистый кукольный кивок.

– Лицо, что ты носишь… вижу. – Тени заколыхались подле птицы, словно кто-то заморгал. Мощный и яростный. – Мимара.

Существо съежилось и отступило.

– Да.

– Она беременна. Ты уверен в этом?

– Зловоние не обманывает.

Птица снова заколебалась, словно распутывая очередную мысль… В головку величиной с яйцо без труда помещался могущественный дух.

– Тогда ей нельзя причинять вред. Ко всем предсказаниям следует относиться с почтением, как ложным, так и верным.

– Да, Праотец. Я предполагал, вот почему… воздержался.

Птица подергала головкой.

– Она сторонится других?

– Только чтобы помочиться и испражниться. Я дважды говорил с ней. В свое время она раскроет тайну.

– А адепт еще не вмешался?

– Он пока не знает.

Маленькая головка откинулась назад. Смех стеклышками зазвенел в воздухе. Синтес Консульта посмотрел с Хейлорских высот кругом, его взгляд скользнул по заросшим тростником полям до совершенно ровных берегов Церишского моря. Ветер ерошил кончики ее перышек, с невнятным ревом запустения широко дул по равнине.

Сома глубоко вдохнул запах бренных останков, ставших землей.

– Смелая девушка… – проворковал Праотец, размышляя над обломками времен, долгим пиршеством, которым была Меорнская Империя. – Продолжай следовать за ними, Цуор. По крайней мере они доведут тебя до дома.

## Глава 7. Равнины Истиули

> …И они насмехались над героями, говоря, что Судьба уготовила бедствие многим, и немногим – блаженство. Они утверждали, что воля – это слепота, тщеславие нищих, которые полагают, что вырывают милости из пасти льва. Только Блудница, сказали они, решит, кто воистину смел, а кто – безрассуден, кто будет героем, а кто останется в дураках. Так все и пребывают в царстве жертв.

> Кволлас «Об Инвитийских мудрецах»

> Люди имеют обыкновение создавать тайну при оценке тех, кого любят, вот почему они менее честны со своими братьями и более сдержанны с друзьями.

> Касид «Анналы Сенеи»

> Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> Верхняя Истиули

Они спасались бегством, собираясь, как опилки под взмахом руки плотника.

Шранки.

Кланы, осаждавшие Границу Сакарпа, сбежали задолго до того, как Великий Поход ступил на землю, что их кормила.

В отличие от своих более диких собратьев с севера, они уже были научены древним и горьким опытом, познав все коварство людей. Им было ведомо все безрассудство приближающейся битвы без ошеломляющего числа воинов, и потому они бежали туда, куда поспешили уйти с невнятным бормотанием другие кланы, навстречу своей гибели. Они бежали, повторяя имя ужасных Изрази’Хорулов, Сияющих Людей, которые шли по пятам с сокрушительной силой.

Собратья с севера остерегались их, как и они – в свою очередь. Сотни превращались в тысячи, тысячи – в десятки тысяч. И кланы отступали назад, как никогда содрогаясь при мысли о встрече с заставами людей, образуя крепкую как никогда оборону, по мере того, как они уходили по опустевшим стоянкам кланов. И рост их все ускорялся.

Бегство разрозненных кланов переросло в обширную миграцию. Палящий Ветер высоко взметал пыль, поднимавшуюся при стычках, вздымал слой сухого помета к своду неба. Солнце затягивалось мутной дымкой. Шранки кишели, как насекомые, заполонив низины и возвышенности, и земля после них становилась безжизненной пустыней, вытоптанная и разрытая до полного истощения.

И чем больше разбухало число их, тем слабее становился страх перед Сияющими Людьми.

Вскоре после разделения Великого Похода генерал Сибавул-те-Нурвул, намереваясь продемонстрировать умения и отвагу своих сепалоранов, ослушался приказов принца Каютаса и проскакал гораздо дальше кидрухильских застав. Он первый из людей увидел массу, бурлящую на пустынных равнинах Истиули. Вступать в бой не имело смысла, повсюду, куда хватало глаз, все чернело от тьмы полчищ. Не меньше трети его всадников полегли в тот день, поскольку самые быстрые из шранков были быстрее, чем самые медленные из сепалоранских всадников. Сибавул со своей конницей поскакали прочь к заставам, а за ними в погоню кинулись тысячи шранков, и эта битва на бегу, первая со времен падения Сакарпа, была с трудом выиграна только благодаря кидрухильским отрядам, которые выступили, чтобы не подпустить шранков к заставам. Несколько сотен конников пали еще до наступления ночи – бесполезная утрата.

Когда Сибавула привели к Каютасу, принц-империал отругал его в самых жестких выражениях, сказав, что аспект-императору уже давно было известно о Сборе, но, понимая весь пыл, который могло вызвать в сердцах его людей это событие, он выжидал наиболее благоприятного момента, чтобы объявить о нем Священному Войску.

– Как ты, командир, наказываешь тех, кто не подчиняется твоим приказам? – спросил Каютас.

– Секу, – бесстрашно ответил Сибавул.

Так высекли первого Лорда Великого Похода за военное нарушение.

А заудуниане узнали, что за горизонтом на севере собираются тучи врагов, числом гораздо больше, чем их собственные войска. Те, кто утверждали, что бескровно дойдут до Голготтерата, теперь, сидя у костров, молчали.

И никто не смел отрицать, что скоро они понесут неизбежные потери.


Король Нерсей Пройас множество раз наблюдал, как накапливаются в войсках слабости и недуги. Поставки сокращались, воодушевление спадало, распространялись болезни, и воины, которые раньше казались непобедимыми, начинали походить на дрожащих стариков. Так было на войне против тидонийских ортодоксов, конечно, и во время злополучной кампании по Сехарибским равнинам, где он чуть не умер от лихорадки. Но еще чаще он вспоминал о том, как в Первой Священной Войне самая крупная армия Трехморья, пройдя далеко в глубь Фанийских земель, за месяцы пути докатилась до истощения и каннибализма.

И Великий Поход, понял он, ничем не лучше. Трещины раскрылись, и Рок вогнал в них клинья так же резко, как судостроители отсекают доски с подпиленных дерев. То, что расколото, может разбиться на куски. Армия Среднего Севера шла под несомненной угрозой надвигающейся катастрофы.

И вновь, и вновь, по крайней мере, раз в неделю, его Лорд-и-Бог отзывал его в запас, и он приходил в обитую кожей опочивальню в Амбилике, чтобы пуститься в… безумные рассуждения.

– Ты часто впадаешь в уныние от того дня в Шиме.

Тот самый день, когда Келлхус был провозглашен аспект-императором. Пройас, откашлявшись, отвел глаза. Двадцать лет прошло, двадцать лет мучений и раздоров, а образ старого наставника, ныне отверженного, стоял перед глазами Священного аспект-императора, мучая, как никогда. Воспоминание, похожее на ожог, полученный в детстве, который уже не болит, но слишком изуродовал кожу, и к нему не хочется прикасаться.

– Я любил Акхеймиона.

А как мог мальчик, особенно такой любопытный и развитый не по годам, не любить своего первого настоящего учителя? Дети способны почувствовать разницу между обязанностью, которая является лишь разновидностью самоуважения, и подлинным интересом. Акхеймион учил его не из чувства долга, а для того, чтобы научить вести за руку ребенка, заблудившегося в причудливом мире. Он учил юного господина Пройаса, а не второго сына короля конриян.

– Но тебя тревожит то… – заметил Келлхус, – как может настолько мудрый и кроткий человек осуждать меня.

– Его отвергли, – ответил Пройас, тяжело вздохнув. – Ни один обманутый муж не обладает мудростью и смирением.

Он вспомнил, как Акхеймион приходил к нему – приходил под угрозой смерти, когда Первая Священная Война разгорелась в Карасканде. Вспомнил собственное малодушие, как он не нашел в себе сил наблюдать, как кудесник примет весть о невозможном…

О том, что Эсменет, его жена, утратив надежду, разделила ложе с Воином-Пророком.

– До сих пор тебя это беспокоит.

Экзальт-генерал пристально посмотрел на своего Повелителя-и-Бога и поджал губы, с трудом признавая правоту этих слов.

– Да.

– Так сильно, что ты читаешь его «Компендиум».

Пройас улыбнулся. Многие годы он задавал себе вопрос, когда же Келлхус вызовет его на это маленькое откровение.

– Я читаю список обвинений против тебя.

– И ты в них поверил?

– Конечно, нет.

Священный аспект-император нахмурился, словно недовольный пылкостью этого возражения. Он опустил глаза к огню, трепещущему в восьмиугольнике камина.

– Почему же, если они истинны?

Зрячее пламя затрещало в тишине.

Экзальт-генерал уставился на Повелителя-и-Бога с напряженным недоумением. Простая одежда. Скульптурный профиль лица, которому придавали серьезность и глубину архаично подстриженные волосы и борода, мудрость и ясность взгляда. Свечение, витающее у его ладоней, будто невидимые облака навечно сгустились над ними.

– Что… Что вы сказали?

– Что люди для меня – дети, точь-в-точь как утверждает Акхеймион.

– Как и вы – отец для нас!

Анасуримбор Келлхус смерил его бесстрастным взглядом.

– Какой отец убивает столько сыновей?

Откуда эта печаль? Что за сомнение? После такой долгой кампании, оставшись в живых после стольких бедствий, как мог человек, придававший ей большое значение, задавать настолько каверзные вопросы?

– Божественный, – заявил экзальт-генерал.


Шранки становились все более дерзкими по мере того, как голод среди них нарастал. Вскоре не проходило и дня без жестоких стычек. Теперь на разведку и патрулирование кидрухильцы отваживались выезжать лишь крупными эскадронами, уязвленные потерей двух отрядов, одним из которых командовал младший сын короля Коита Нарнола, Агабон. Армия Среднего Севера выступала и становилась лагерем, готовая к атаке. Днем они собирались в огромный, в милю длиной шеврон, с тяжело вооруженными туньерийцами впереди, галеотами на левом фланге, тидоннийцами на правом, и навьюченными животными позади и в середине. Ночью разбивали лагеря плотными, концентрическими кругами, и не меньше четверти бойцов отправлялись в дозор, обходя по периметру лагерь. Строевые учения устраивались с нерегулярными интервалами, чтобы каждый человек знал свое место. Проявлявших вялость публично секли. Последние отряды в колонне назначались следить за отхожими местами.

Несмотря на нарастающую усталость, люди Великого Похода, отправляясь в путь, запевали песни, исполняя, как правило, заудунианские гимны, но порой звучали и народные песни с далекой родины. Одни были веселыми и скабрезными, другие печальными, но одна песня – «Плач нищего» – стала особенно популярна. Порой хор в тысячу голосов затягивал эту песнь, жалуясь на все вокруг – от натертых задов до язв на членах, – а в ответ многие тысячи разражались еще более вопиющими злосчастьями. Один из воинов, галеотский агмундрман по имени Шосс, приобрел популярность благодаря своим веселым стишкам.

Так Армия Среднего Севера, шутя, приближалась к Полчищу.

Но на вечерних советах Каютаса никакого веселья не наблюдалось. Принц-империал всегда начинал собрания с того, что у него нет никаких вестей из дома, поэтому забрасывал всех вопросами. Он объяснял, что его встречи со своим Святым отцом слишком редки и кратки, чтобы позволить себе такие расспросы, особенно когда перед ними стоит такая тяжелая задача.

Поставка провизии оказалась под угрозой настолько, что рабам, сопровождавшим Поход, урезали паек, в котором они нуждались для восстановления сил, больше, чем вполовину. От недоедания стали заболевать гораздо больше; каждый день слегало по дюжине, иные сразу умирали или обреченно плелись позади всех, и участь их была предрешена.

Наличие рабов, как напоминал Каютас командующим, было не больше чем уступкой Святого отца аристократам. Скоро придется ими пожертвовать. Принц-империал призывал вспомнить события Первой Священной Войны и бесславную бойню проституток, обслуживающих армию.

– Наступят времена, когда каждому придется убить своего раба, – говорил он. – Каждому. Тот, кто не решится на такое, будет казнен вместо раба. Помните, братья: жестокость на войне – является преступлением лишь в отсутствие необходимости. Сострадание. Щедрость. Все это скоро станет грехом чрезмерности.

Не было нужды говорить очевидное, что такая необходимость может прижать их буквально через несколько дней, если только фуражирам не удастся найти способ снабжать армию большим количеством дичи. Даже пони и вьючный скот не могли прокормиться из-за засухи.

И как всегда, обсуждение возвращалось к причине их бедствий: Полчищу. Каютас допрашивал одного командира за другим, добиваясь наиболее разумных соображений на основе их наблюдений: тактики выманивания шранков для их истребления, а также насколько агрессивнее сделает их голод.

Не было сомнений в том, что принц-империал был осведомлен о натиске врага, о том, что шранки становятся все ожесточеннее и наглее. Он провел сравнение со снегом, который собирается на высоких горных кряжах, накапливаясь неделю за неделей, из сезона в сезон, до тех пор, пока нижние слои уже не могут выдержать верхних.

– И тогда шранки обрушатся на нас, – заявил Каютас. – А когда они это сделают, их не так-то легко будет усмирить, как сейчас. Они будут все прибывать и прибывать, пока вы не возопите в своих молитвах о передышке.

– Сколько их? – спросил король Хогрим.

В армии не было недостатка в имперских математиках, бледных, как колдуны, под своими зонтиками от солнца, которые ежедневно совершали вылазки с Анасуримбором Моэнгусом во главе.

– Больше, чем нас, мой друг. Гораздо больше.

Король Нарнол, до сих пор пребывающий в скорби по любимому сыну, использовал этот момент, чтобы высказать мнение, общее для их сословия: о том, что раскол Великого Похода – дурные вести.

– Нам нужно держаться вместе! – запротестовал он. – Плечом к плечу с нашими братьями! Если разделимся, нас поглотят и сокрушат одного за другим. А если Великий Поход встретит Полчище целиком…

– Мы не в состоянии прокормить себя, как они, – возразил принц-империал. – Мы везем вчетверо больше пропитания, чем может увезти один, и все-таки голодаем. Держаться вместе – значит вместе голодать.

Но, несмотря на доводы, Каютас видел, что слова Нарнола, подкрепленные аргументами, вселили серьезные опасения в сердца командующих.

– Верьте в моего отца, – с нажимом сказал он, – который предвидел и запланировал решение этих проблем. Подумайте о том, что пятьдесят наших рыцарей могут разбить многотысячную шайку! Шранки бьются, как одержимые, без всякого плана и согласованности. Вам нечего бояться за фланги, нужно только удержать позиции! Рубить и сечь!

Он указал на свою сестру, Анасуримбор Серву, Гранд-даму Сваяли, чья красота была магнитом для праздных глаз.

– И самое главное, вспомните своих учителей и представьте, какие силы они могут обрушить на наших врагов! Не бойтесь, братья!

И Лорды Великого Похода вышли с совета, бия себя в грудь с новым воодушевлением. До чего легко распалить кровожадность людей. Даже заброшенных за тысячу миль от дома.


Смотреть в ясное, яркое небо и чувствовать невидимую тьму.

Воины Великого Похода шли, покрытые пылью, немногим отличаясь от теней. Зная о тучах, собирающихся вдали, они вглядывались вперед, обдумывая то, что не видели. Тяжелее всего было вынести нависшую угрозу, неизбежность столкновения, которая терзала душу так же, как набитые мешки натирали плечи. Они окидывали взглядом проклятую даль Истиули, обсуждая витавшие слухи о загадочном противнике. Полчище. Спорили о количестве, обменивались предположениями, обсуждали давние битвы, канувшие в прошлое. Кто-то втянулся в игру, подсчитывая сотни столбов пыли, по которым можно было узнать кидрухильцев, также патрули конных рыцарей, выступающих перед ними. Они спорили на пайки, кому принадлежит какой плюмаж, и забава эта стала такой популярной, что некоторые отряды возвращались под приветствия тысяч глоток.

На заставах всем уже казалось, что они дошли до края земли. Почва к этому времени превратилась под их ногами в пыль, и Полчище казалось пыльной бурей, клубящейся на горизонте, прибитой к неровной земле. Желтоватые облака сбились в одну большую завесу, что высилась в дымке, заслоняющей небо на севере, скрывая ночью низко висящие созвездия. Пыльные полосы тянулись от нее, будто прибитые, отмечая путь тех кланов, которые бежали позади всех, ослабев от недоедания. Пыльное облако все росло, поднимаясь к волнистой линии гор, прекрасное в своем неторопливом расцвете, поражающее невероятными масштабами. Чувство безнаказанности нарастало среди всадников, одно из тех бездумных убеждений, которые возникают, когда чего-то ждешь, а оно никак не прибудет. Они ехали по пути без следов, а невидимые полчища все отступали перед ними, постоянно отступали. Так повелось.

Но порой ветер Ганган-нару, внезапно переменившись, расчищал проход на горизонте, принося с собой отдаленные звуки Полчища, нарастающий, но в то же время пронзительный рев.

– Как дети, визжат, – заметил один из кидрухильских капитанов генералу Каютасу. – Сколько ни живу на свете, их вопли всегда мне напоминают детский визг.

Или, что случалось реже, один из отступающих потоков Полчища, преследуемый огромным числом отрядов, менял направление и принимался бежать прямо к пыльному следу, оставляемому всадниками. И тогда начинался стремительный танец, в котором отряд старался присоединиться к основному войску, оттесняя отбившийся клан все дальше от Полчища, и гнал его прямо на пики отрядов, скачущих с фланга. Бои так и случались по сторонам, если вообще случались. Призрачные всадники появлялись из облака пыли, поднявшейся с сухой земли, преследуя пронзительно кричащих шранков. Некоторые из них были настолько истощены, что походили на веревочных кукол. Люди с меловыми лицами поздравляли друг друга, обменивались мелкими новостями и скакали дальше с трофеями, которые удалось захватить.

Поначалу они вели счет убитым с намерением оценить масштабы разгрома шранков. Отряды после боя возвращались к войску с копьями, отяжелевшими от отрубленных голов. Но счет решили упразднить, когда дошли до десятка тысяч, – зачем утруждать себя неиссякаемыми подсчетами? И головы перестали приносить, когда усталые пехотинцы начали глумиться над приближающимися копьеносцами. Сердца людей похожи на буи: чем больше прибывает воды, тем больше надежды на плавание. Все, что осталось от этого ритуала, – копье стали использовать в качестве мерки дюжины – именно такое число голов шранков могло выдержать стандартное кидрухильское копье.

Так родилось молчаливое согласие между людьми Великого Похода и шранками Полчища, ложное перемирие, зародившееся из-за скудности рациона – пехотинцам настолько урезали паек, что им приходилось глодать объедки. Каждое утро к небесам поднималась очередная партия душ от умерших рабов. Разбивали лагерь, и армия начинала продвигаться на север, оставляя среди обломков несколько дюжин несчастных и сломленных на верную смерть от недомоганий. Многие просто исчезали, и среди вассалов разных лордов начали ползти слухи, что их по ночам убивали. Некоторые из этих сплетен, например история барона Ханрилки, который требовал, чтобы его таны окунали бороды в кровь рабов, вышли за пределы круга приближенных и гуляли по всему Великому Походу.

Все меньше и меньше костров загоралось в ночи, поскольку Полчище шранков так подчистило землю, что Судьи запретили собирать траву – или еще что-нибудь, что могло пойти на корм, – в качестве хвороста. Самые предприимчивые разводили костры из чертополоха и кустарника, но большая часть – тысячи людей – с унынием и с самыми дурными предчувствиями просто вглядывалась во мрак, сидя тесными, темными кучками, и только Гвоздь Небес освещал тревогу, поселившуюся в глазах. Копить недовольство в процессе кампании свойственно всем солдатам. В цивилизованных странах, где переходы коротки, а боя не приходится долго ждать, командир может рассчитывать на любую победу, чтобы очистить строй от нытиков, или на поражение, чтобы вынести его на обсуждение. Но этот переход не был похож ни на какие другие, а окружающая пустыня не предлагала ничего для поднятия боевого духа.

Они еще не утратили веру, ведь были заудунианами и боялись Судей настолько, что старались держать язык за зубами, но все же они были простыми людьми и полагали, что избавиться от мучений тоже просто.

Битва. Нужно только подобраться поближе к врагу и сразить его.


Раньше, когда Полчище было скорее мифом, чем реальной угрозой, Предводители Великого Похода надеялись, что одна из многочисленных рек Истиули задержит шранков, как водяная ловушка, вынудив их остановиться. Но от жестокой засухи даже самые полноводные реки Истиули превратились в грязные протоки. Полчище проносилось по ним, словно их и не существовало вовсе, засоряя воды своими отходами.

И Великий Поход оказался беззащитным перед недугом, ужасным Аккеагни, который пронесся по войску, сжимая людей в своих смертоносных объятиях. Ряды заболевших все росли, плетясь позади каждой из четырех армий. Они быстро превратились в рассадники смерти и бедствий. Люди шли, понуро опустив головы, многие из них с обнаженной нижней половиной тела, поскольку ее покрывали кровоточащие язвы. Кровавый понос был, несомненно, самым распространенным и самым страшным заболеванием, учитывая отсутствие чистой воды. Только при таком безумии, как война, люди могли умирать от жажды, пока пили. И вот о чем умалчивают поэты и историки: большинство воинов умирают в собственных нечистотах, а не в крови от ран, полученных в бою.

А шранки продолжали прибывать, заполняя каждую складку на поверхности земли безумным бурлением. Все больше и больше кланов сталкивались с конными отрядами, которые гнались за ними весь день, и эти столкновения наводили на мысль, что Полчище само нападает на Поход. Так в ложных тревогах целые мили пути остались позади.

Из бесчисленных стычек две стали особенно знамениты. Генерал Сиройон уже прославился тем, что во главе своего фамирского отряда вступал в бой с обнаженным торсом, и еще благодаря легендарной красоте и скорости своего коня, Фьолоса. Поскольку фамирцы могли легко уходить от шранков, отряд стал ехать так близко к Полчищу в потоках пыли, тянущихся за беспорядочно бегущими шранками, что у всадников разболелись шеи от того, что приходилось постоянно вытягивать их в надежде разглядеть врага.

– Будто в дыму скачешь, – говорил Сиройон королю Пройасу на военном совете. – Будто грозовые тучи спустились к самой земле. И воплей слишком… много… Все просто… звенит. А потом ты видишь их, похожих на рой насекомых, копошащихся на земле, они скачут, шарахаются из стороны в сторону, сбиваются в кучи без всякого смысла и порядка… Безумие. Полное безумие! Только крайних видно, да и они поначалу кажутся бестелесными, настолько плотная пыль их окутывает. Но потом замечаешь в просветах тьму-тьмущую роящихся шранков… и понимаешь, только понимаешь, не видя, что это – только край вопящих миль…

Край вопящих миль. Эта фраза стала передаваться из уст в уста, пока в Восточной армии не осталось ни одного человека, которому не доводилось слышать ее.

Понимая, что своим приближением излишне тревожит шранков, фамирский генерал позаботился о том, чтобы ехать ближе к отряду айнонийцев с королем-регентом Нурбану Сотером во главе. Выстроившись в нескольких милях от Армии, тяжело вооруженные отряды Сотера и его верные рыцари ждали возвращения отряда Сиройона. Они с удивлением наблюдали за приближением полуобнаженных фамирцев, летящих по равнине, растянувшись в тонкую линию, и за шайками скачущих теней, преследующих их. Расступившись, они пропустили всадников и, вновь сомкнув ряды, бросились в атаку…

Тысячи шранков пали замертво.

Когда эти истории дошли до Сибавула-те-Нурвула из Армии Среднего Севера, он отдал приказ своим сепалоранам скинуть броню, чтобы по примеру облегченных фамирцев обогнать тварей. Помешанный на реванше, он уведомил нескольких офицеров и кидрухильских капитанов о том, что собирается повторить тактику Сиройона, чтобы крушить шранков тысячами. Но он не учел, что неравномерные скопления шранков перед Армией Среднего Севера оставят за собой гораздо меньше корма его лошадям, чем лошадям генерала Сиройона. Сепалораны ворвались в клубы пыли, как и фамирцы, и разъехались флангами, когда шранки направились к ним. А потом помчались прочь, весело улюлюкая.

Но их кипучее веселье быстро стихло, когда шранки догнали отстающих. Сибавул скомандовал горнистам дать сигнал о помощи, но генерал не обсуждал непредвиденных случаев ни с кем из лордов или капитанов, которые следили за тисками ловушки. Шранки с непристойными воплями радовались своему триумфу. Люди, припав к седлам, хлестали своих пони до крови, пытаясь оторваться от исходивших слюной тварей, поглощавших их…

Почти две тысячи подчиненных Сибавула пали в этой погоне. Это было первым серьезным поражением Великого Похода. А злосчастный генерал заработал вторую порку и вечный позор, увековеченный в летописях.

Прошли дни, и для тех, кто размышлял о нуждах Великого Похода, неизвестность стала обретать ясные формы. Их враг оказался более подвижным на открытой местности, что означало верную смерть. Они не могли приближаться к противнику и в результате получить провизию, которая была необходима для выживания. Рассказы о разных исторических битвах, особенно о тех, в которых участвовали скильвендийцы, прославленные воины, начали просачиваться по рядам войска, встречаемые задумчивыми взглядами и пожатием плеч. И люди Похода узнали, что не один древний император вел своих подданных в дальние дали на погибель.

– Не бойтесь, – заверил Каютас своих генералов. – Они нападут, скоро.

– Правда? – спросил король Нарнол.

Сломленный смертью сына, он стал говорить резко, почти дерзко.

– Откуда вам это известно?

– Ха! – вскричал седобородый галеот. – Так они придут за едой, которой у нас нет?

Каютас ничего не ответил, выждав, пока Нарнол сам не устыдится своей грубости.

– Мы! – вырвалось у короля Вукиэльта. – Мы и есть еда, идиот!

Каждый из маршалов четырех армий подавал прошение аспект-императору о том, чтобы он выступил с речью перед войском, и с ответным молчанием нарастали дурные предчувствия. Он сделал выговор каждому из них, сказав: «Если ваши народы не в состоянии вынести таких ничтожных испытаний, тогда Великий Поход и вправду обречен».

И люди Похода поднялись по утреннему звону колокола. Они подтянули пояса и обоймы, взвалили на плечи мешки, которые с каждым днем казались все тяжелее, будто в них подкладывали по камню. И устало потащились на сборы, с удивлением взирая на клубы пыли, поднимавшиеся при каждом шаге. Некоторые долго моргали, то ли от усталости, то ли от крупного песка, приносимого ветром, словно оказавшиеся в ловушке ночных кошмаров.

У Сорвила не было братьев, факт, который не вызывал у него ни малейшего сожаления в детстве. Но он почему-то чувствовал себя ответственным за то, что мать не смогла выносить второго сына, а отец отказался жениться еще раз после смерти матери. Время от времени мальчик слышал, как отец спорил со своим мудрым советником о слабости династии, говорившим: «Но если мальчик умрет, Харвил!» Он тихо ушел в детскую, оцепеневший, ошеломленный, удрученный странной поспешностью, и принялся мастерить игрушечное оружие, вот и все, что было в его силах, чтобы успокоиться. И тогда ему пришло в голову, насколько было бы легче, если бы у него был младший брат, кто-то, кого можно защитить, с кем разделить бремя ужасного будущего.

Так Сорвил рос в поисках братьев, не теряя надежды найти его в каждом товарище по играм. Он был принцем. Единственным, кто взойдет на трон Рога и Янтаря. Обладал стойкостью, и все-таки ему всегда казалось, что это не так. А теперь, нуждаясь в брате больше, чем когда-либо, Сорвил даже не был уверен, что у него есть друг.

Вот какого исхода он страшился: полчище шранков преградит путь Великому Походу, и Наследники не смогут пройти дальше. Они мельком видели войско шранков несколько раз, поднимаясь на редкие возвышенности: бесконечные ряды полков, шагающих, как один. Пару раз Эскелес выкрикивал заклинание, преломляющее воздух, благодаря чему им удалось рассмотреть войско более подробно. Пока другие подсчитывали количество воинов, Сорвил просто смотрел на них затаив дыхание: крошечные фигурки под силой заклинания становились большими и прозрачными, исполняя беззвучные приказы на глазах у Наследников.

Нелюди, которых король Сорвил заметил первыми, поддерживали порядок с флангов. Эрратики, как их называли адепты школы Завета, ехали на черных конях, одетые в затейливые кольчуги. Собственное бессмертие сводило их с ума. Внешность нелюдей, особенно лица, привела Сорвила в замешательство. С незапамятных времен его народ боролся со шранками. А теперь для Сорвила шранки были нормой, а нелюди – дикостью. При взгляде на них ему казалось, что на тела статных людей нацепили головы шранков.

Их было не больше сотни. Гораздо большим числом сопровождали войско те, кого Эскелес назвал уршранки, особи, выращенные для послушания.

– Как собаки, выведенные от волков, – сказал адепт.

Они казались выше и шире в плечах, чем их дикие собратья, но, помимо отсутствия свободы, они на самом деле отличались только обмундированием: на них были кольчуги из чернометаллических пластинок. Сционам оставалось только гадать, сколько их, потому что уршранки не только прочесывали все ряды, хлеща и избивая пленников-дикарей, но также неплотными сотенными отрядами рассеялись по долинам, как и люди.

Неважно, сколько их было, но по сравнению с необузданными шранками они представляли жалкое зрелище. Поначалу Сорвил едва мог поверить своим глазам, взирая через магические линзы адепта на огромные квадраты войсковых соединений. Шранки были прикованы один к другому цепями. Они огрызались. Беззвучно завывали. Волочили ноги в пыли. Эскелес насчитал сотню голов по одной стороне, значит, в каждом квадрате их было не меньше десяти тысяч. Сквозь тучи пыли трудно было разглядеть все четко, но все же Сорвил с капитаном Харниласом, поспорив, решили, что в колонне примерно десять квадратов. И это означало, что Сорвил был свидетелем того, что его народ знал только по легендам: закованное в цепи полчище под ударами хлыста становилось частью великой армии.

Легион рабов, как с содроганием назвал его Эскелес, избежавший этой участи. Нелюди и уршранки, объяснил он, гонят несчастных пленников до тех пор, пока след Великого Похода витает в воздухе, а затем просто перерубают цепи, соединяющие кандалы. Голод вырывается на свободу. Голод и адская похоть…

Консульт оказался реальностью. Если в Амбилике разоблачение шпиона убедило Сорвила не полностью, то теперь у него не осталось сомнений. Аспект-император воевал с настоящим врагом. И пока Наследники не придумают способ предупредить Каютаса, Армия Среднего Севера обречена.

Две недели прошли в бесплодных попытках нагнать Армию. Они двинулись на восток, постепенно заворачивая на север, день и ночь скача в надежде приблизиться к ее краю, а затем обогнать войско Консульта. Через три дня напали на следы Армии Среднего Севера, ушедшей в пыльную даль. Но как ни пришпоривали они коней, ужасное войско легко могло их нагнать. День за днем они понукали пони, но пятно серовато-коричневой дымки на горизонте, сопровождавшее Рабский легион, неизменно удалялось от них.

В конце первой недели чудесная стойкость их жиунатских пони начала идти на спад, и Харниласу ничего не оставалось, как оставлять все больше людей из отряда, ковылявших пешком, где-то далеко позади. Правило у него было простое: сильные всадники продолжают двигаться вперед, а слабые остаются сзади, независимо от состояния лошадей. Оботегву отвергли одним из первых: Сорвил успел только оглянуться, увидев, как старый сатиотиец философски улыбается, медленно переставляя ноги в пыли, оставшейся после них. Чарампа и остальные Наследники, не привыкшие к лошадям, скоро разделили его участь. Единственным исключением оказался Эскелес, хотя за ним уже закрепилось прозвище «Коновал». Каждый день его брюхо отнимало силы у очередного пони, и еще один сцион был осужден идти пешком. Маг ощущал острый стыд настолько, что начал отказываться от своего пайка.

– Я ношу его у себя на поясе, – говорил он, делано смеясь.

Остальных он стал раздражать, порой до неприкрытой ненависти. Когда Эскелес изувечил пятого пони, Харнилас выбрал вспыльчивого молодого гиргаша по имени Барибул, чтобы отдать его пони адепту.

– Что? – вскричал молодой парень. – Не можешь идти по воздуху?

– Куйя на горизонте! – воскликнул кудесник. – Мы все умрем, если я привлеку их внимание!

– Уступи свою скотину! – рявкнул Харнилас юнцу. – Я не буду просить дважды!

Барибул подъехал ближе к командиру.

– Тогда повоюем! – заорал он. – О моем отце услышат в Высоком Ши…

Харнилас поднял копье и метнул его в горло гиргаша.

Кидрухильский ветеран пустил своего пони вокруг умирающего юноши.

– Мне плевать на ваших отцов! – крикнул он остальным с резкой решимостью в глазах. – Плевать на ваши законы и обычаи! И не считая моей миссии, плевать на вас! Только одному из нас нужно добраться до Священного генерала! Одному! И Великий Поход будет спасен- так же как и ваши отцы и их дурацкие обычаи!

Адепт, пыхтя, вскарабкался на пони Барибула с потемневшим от гнева лицом, который слабые люди напускают на себя, чтобы скрыть стыд. Остальные уже повернулись к нему спиной, продолжив путь на север. Барибул был мертв, а они слишком устали, чтобы волноваться из-за этого. Все равно он был несносным выскочкой.

Сорвил задержался, разглядывая мертвое тело в пыли. Впервые он понял всю жестокость их усилий – насколько мог представить. Наследникам грозила неминуемая гибель, и если не оставлять в стороне свое малодушие и гордыню, он умрет не только без братьев, но и без друзей.

Отряд ехал по равнине, рассыпавшись в беспорядке, за каждым пони тянулся столб пыли. Цоронга ехал один, огорченный постоянными потерями верховых. Повесив голову, он то и дело опускал веки, словно вот-вот заснет. Рот у него приоткрылся. За усталостью наступила хандра, ступор перед бесконечной дорогой.

– Я следующий, – произнес наследный принц с внезапным отвращением, когда с ним поравнялся Сорвил. – Толстяк уже положил глаз на моего Мебби. Да, Мебби?

Он запустил пальцы в гриву своего пони, украшенную плюмажем.

– Подумать только. Сатакхан Высокосвященного Зеума, ковыляющий в пыли…

– Уверен, мы выка…

– Да все отлично, – перебил Цоронга, подняв руку. – Теперь, когда подданные начнут жаловаться на свои невзгоды, я могу сказать: «А вот я помню время, когда вынужден был ковылять в одиночку по долам, кишащим шранками…».

Он засмеялся, словно увидел их побледневшие лица.

– Кто стал бы плакаться такому сатакхану? Кто посмел бы?

При этих словах он обернулся к Сорвилу, но говорил, ни к кому не обращаясь, словно полагал, что слушатель его не понимает.

– Я не Наместник! – выпалил Сорвил.

Цоронга заморгал, будто проснувшись.

– Ты теперь говоришь на шейитском?

– Я не Уверовавший король, – с нажимом повторил Сорвил. – Знаю, ты думал иначе.

Наследный принц фыркнул и отвернулся.

– Думал? Нет, предводитель. Я знал.

– Как? Откуда знал?

Изнеможение снимает все покровы и маски с людей, не столько оттого, что вежливость требует усилий, а оттого, что усталость – враг пустых разговоров. Зачастую невыспавшиеся и изнуренные глухи к обидам, которые остро задевают просто бодрствующих.

Цоронга ухмыльнулся с таким выражением, которое можно было принять только за ехидство.

– Аспект-император. Он видит людей насквозь, предводитель. Думаю, и тебя он рассмотрел вполне ясно.

– Нет, я… я не знаю, что случилось в… в…

Он притворился, что язык не слушается его, а познания в шейитском настолько скудны, что только позорят его, но слова были готовы, закреплены в тех бесконечных бдениях, что он провел с Эскелесом.

– Я не знаю, что случилось в совете!

Цоронга отвел глаза, посмеиваясь над ним, словно над младшей сестренкой.

– Я думал, все и так ясно, – проговорил он. – Изобличили двух шпионов. Двух лжецов…

Сорвил вспыхнул. Разочарование накрыло его с головой, захотелось просто закрыть глаза и упасть с седла. В голове все смешалось, завертелось в бессмысленном вихре. Земля показалась мягкой подушкой. Лучше просто заснуть на ней! А его пони, Упрямец, пусть достается Эскелесу. Он сильный. Мебби останется у Цоронги, и ему не придется хвастать своими лишениями перед ноющими подданными…

Молодой король быстро отогнал от себя эти нелепые мысли.

– Цоронга. Посмотри на меня… Прошу. Я враг твоего врага! Он убил моего отца!

Наследный принц провел по лицу, словно стараясь стереть усталость.

– Тогда почему…?

– Чтобы изжить… эту травму… раздор между нами! Изжить внутренний разлад! Или… или…

– Или что? – спросил Цоронга с равнодушным отвращением.

– Может быть, он ошибся.

– Что? – расхохотался Цоронга. – Ты оказался настолько изворотлив? Варвар? Избавь меня от этих врак, пастух! Чушь!

– Нет… Нет! Потому…

– Потому… потому… – передразнил Цоронга.

Почему-то этот укол проник сквозь оцепенение, уязвил настолько, что на глаза навернулись слезы.

– Ты бы счел меня сумасшедшим, если бы я рассказал, – сказал юный король Сакарпа надтреснутым голосом.

Цоронга посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом – оценивая.

– Я видел тебя в бою, – сказал он наконец с какой-то безжалостностью, которую применяют в разговоре, чтобы оставить другу место для слабости.

Потом, собрав все силы, заставил себя улыбнуться.

– Я уже думаю, что ты сумасшедший.

Достаточно было один раз пошутить, и трещина подозрительности, возникшая между ними, чудесным образом срослась. Людям часто не хватает разговоров вокруг да около, чтобы сойтись, но после этого они надолго запоминают, о чем шла речь.

Слишком уставший, чтобы испытывать благодарность или облегчение, Сорвил принялся рассказывать наследному принцу все, что случилось после смерти отца и падения святого города. Он поведал об аисте, опустившемся на стены за миг до нападения Великого Похода на город. Не стал утаивать, как рыдал в руках аспект-императора. Признался во всем, невзирая на стыд и проявленную слабость, зная, что при всей холодности во взгляде Цоронги этот человек больше не будет судить его, как всех.

А потом рассказал о рабе, Порспериане…

– Он… он… вылепил лицо, ее лицо, из земли. И – клянусь, Цоронга! – собрал… грязь… слюну с ее губ. И провел по моей ще…

– До совета? – изумленно спросил Цоронга, почему-то нахмурившись. – До того, как Анасуримбор назвал тебя одним из своих верных подданных?

– Да! Да! И с тех пор… Даже Каютас поздравляет меня с моим… обращением.

– Переходом в другую веру, – поправил Цоронга, склонив голову в раздумье. – Твоим переходом.

До сих пор юный король Сакарпа говорил, преодолевая утомление, которое цеплялось свинцовыми грузилами к каждой мысли, вынуждая прилагать неимоверные усилия, чтобы вытащить их на поверхность и облечь в слова. И вдруг он словно оказался в воздушном пузыре, удерживая в голове те мысли, которые готовы были кануть в бездну.

– Скажи, что думаешь! – выкрикнул Сорвил.

– Плохо дело… Праматерь… Для нас она богиня рабов. Ниже наших моли…

– Я и так стыжусь этого! – выпалил Сорвил. – Я один из воинов! Во мне течет кровь древнего и благородного рода! Я дал клятву верности Гильгаолу в пять лет! Она позорит меня!

– Но это не умаляет нашего уважения, – возразил Цоронга с оттенком суеверного беспокойства.

Пыль убелила его курчавые волосы, и теперь он был похож на Оботегву, казался старше и мудрее.

– Она среди старейших богов… и самых могущественных.

– Что ты сказал?

Наследный принц с отсутствующим видом погладил шею пони. Даже сомневаясь, Цоронга сохранял направление мысли, парадоксальным образом избегая колебаний. Он был из тех редких людей, которые всегда пребывают в гармонии с собой, словно их душа скроена и пошита из одного куска ткани, совершенно непохожая на лоскутное одеяло натуры Сорвила. Даже когда у наследного принца были сомнения, он излучал абсолютную уверенность.

– Полагаю, – сказал Цоронга, – предполагаю… что ты тот, кого в Трехморье называют нариндари…

Все его тело покачивалось, кроме взгляда, остававшегося неподвижным.

– Избранный Богами, чтобы убить.

– Убить? – выкрикнул Сорвил. – Убить?

– Да, – ответил наследный принц, опустив зеленые глаза от тяжких раздумий.

Когда он вновь взглянул на Сорвила, в глазах его читалось явное смущение, словно он испытывал отвращение, а не сожаление, к бесчестью друга.

– Чтобы отомстить за своего отца.

Сорвил уже знал об этом, но сам боялся себе в этом признаться. Знал так же глубоко, как и все остальное, и все же раньше ему удавалось убеждать себя, что это неправда.

Он избран убить аспект-императора.

– Тогда что мне делать? – воскликнул он с большей паникой, чем ему хотелось бы. – Чего Она ждет от меня?

Цоронга фыркнул с преувеличенным весельем.

– Чего ждет Праматерь? Боги – это дети, а мы – их игрушки. Посмотри на себя, дурачок! Они один день поласкают тебя, а на другой – сломают.

Он вытянул руки, словно пытаясь изобразить вековое ожесточение человеческого рода.

– Мы, зеумы, молим наших предков о благоразумии.

Сорвил заморгал, весь сопротивляясь словам Цоронги.

– Тогда как ты считаешь, что мне следует делать?

– Стоять передо мной, сколько сможешь! – рассмеялся наследный принц.

Лучшим качеством Цоронги была способность находить смешное в любой ситуации. Черта, которую надо постараться перенять.

– Оглянись на прошедшие дни, повелитель, – продолжил чернокожий, когда стало ясно, что Сорвил не подхватит шутку. – На каждый бросок number-sticks, который ты получил! Во-первых, Она отметила тебя. А теперь превозносит в славе на полях сражений, поднимает в глазах окружающих. Разве не видишь? Ты был похож на подкидыша, когда только вступил в отряд сционов. А теперь старый Харни и чихнуть не может без твоего совета…

Цоронга с каким-то удивлением оглядел его.

– Она определяет твое место, Сорвил.

Еще больше истин, которые он уже знал, но отказывался принимать. Внезапно молодой король Сакарпа пожалел о своем признании, о первом откровенном разговоре со смерти отца. Поиски брата в лице зеума вдруг показались душераздирающе абсурдными, поскольку сакарпы всегда считали их слишком далекими и странными, чтобы доверять.

– А что, если я не хочу быть меченым?

Цоронга с изумленным сожалением тряхнул головой. «Вот дурачок… – говорили его глаза. – Мы, зеумы, молим своих предков о благоразумии».

Облака поднимались на горизонте, и люди Среднего Севера возликовали, думая, что Боги наконец-то смилостивились к ним. Облака плыли по небу с изяществом китов, только более скученно, наливаясь темно-синим на брюхе, но дождь все не приходил, если не считать кратковременных осадков. От безветрия воздух был перенасыщен влагой, от чего все тело пропитывалось сыростью, а поклажа будто наливалась свинцом. На исходе дня усталость и растерянность овладевали людьми, такая же как заудунианами, только у последних утомление было непреходящим, а жажда – неутолимой. Единственным отличием было отсутствие пыли.

Ночь приносила с собой полную тьму.

Шранки напали во время первой вахты. Двадцать копий выскочили из темноты и обрушились на галеотский фланг. Люди, тихо беседовавшие, чтобы скоротать время, успели только вскрикнуть от ужаса, и их уже не стало. Шранки смели караул, промчались, круша ряды, к ночным дозорным. Люди закрылись щитами, опустили пики. Одни сыпали проклятиями, другие молились. И вот твари, размахивая оружием и завывая, столкнулись с ними, теряя руки и ноги, падая с проткнутыми животами. Галеоты отражали атаку, рассекая неровную линию нападающих, и смогли устоять. Издавая боевые кличи, сразили одержимых тварей наповал.

Звуки рога и сигналы тревоги пронеслись по всему войску. Люди поспешили на позиции, на ходу обувая сапоги, накидывая кольчуги. Агмундрманы с завязанными в узел волосами, нангаэлы с голубыми татуировками на щеках, нумайнерийцы с длинными развевающимися бородами: люди, закованные в броню, из великих племен галеотов, туниерасов и сетидоннийцев, выстроились в боевом порядке, растянувшись по плоским равнинам и неглубоким лощинам. Бранясь, они готовились к бою, настраивая себя на воинственный лад, а затем, когда был застегнут последний ремень и поднят последний щит, устремили взгляды в темную даль. Позади мерцающих броней рядов теснилась конница – кидрухильцы и рыцари, многие приподнимались в стременах, стараясь что-нибудь разглядеть.

Но в кромешной тьме никто ничего не увидел. Когда заступила следующая вахта, по рядам только и ходили разговоры о легкой победе над шранками. Циники предсказывали недели ложных тревог и бессонные, безрезультатные ночные бдения.

Генерал Каютас отправил несколько кидрухильских отрядов на разведку. Всадники с содроганием заметили несколько групп, превышающих по размерам заставы, выжидающих в засаде, и устрашились скорее не их самих, а внезапного нападения. Со времен Сакарпа около восьмидесяти человек сгинуло в ночи, сотни были ранены или покалечены. После того как Судьи казнили кидрухильского капитана за умышленное нанесение увечий лошадям с целью накормить людей, отряды отказались от обычая отмечать победу, готовя угощение из искалеченных животных.

Северяне обрели уверенность, и вскоре войско загудело от нетерпеливого гомона. Несколько шутников устроили пляски, сломав линии рядов и бурно жестикулируя в темноте. Таны, как ни кричали, никак не могли их успокоить. Поэтому, когда крики донеслись до ушей генерала Каютаса, он не сразу встревожился…

Он вызвал свою сестру, Серву, только когда не вернулся первый отряд разведчиков.

Как и маги других школ, сваяльские колдуньи оставались в основном внутри войска. Обособленные от случайных встреч в лагере, заудуниане видели их только во время сигнальных тревог, когда одна из Сваяли поднималась в ночное небо, чтобы начертать огненные зашифрованные послания саикским адептам в Армии Востока.

Причины такой осторожности были окутаны многими слоями тайны. Прежде всего Сваяли были колдуньями. Невзирая на аспект-императора, многие прочно придерживались старых убеждений. А как иначе, когда их заклинания являлись также проклятиями? К тому же они были женщинами. Нескольких мужчин уже подвергли публичной порке, а одного даже казнили, за проявление безрассудной страсти. Но самое главное, аспект-император хотел лишить Консульта всякого расчета на легкий захват власти. По правде говоря, все многотысячное войско Похода было не больше, чем средством безопасного передвижения Школ.

Принц Анасуримбор Каютас решил, что время осторожничать подошло к концу.

По приказу брата Серва выстроила колдуний позади общей линии, оставив более сорока самых младших и самых могущественных в резерве. Глубокий вздох пронесся по лагерю при их появлении. «Лазоревками» называли их люди. В широких желтых накидках, служивших защитой от Хор, Сваяли и вправду походили на лазоревок.

Защитные поля вокруг них потрескивали во мраке, и колдуньи одна за другой поднялись в воздух. Они прошествовали над рядами общей линии. Мужчины, все как один, свернули шеи, следя за их бесшумным полетом. Кто-то бормотал, некоторые даже вскрикивали, но большинство затаили дыхание от изумления. Школа принимала на обучение юных девушек, и все колдуньи были молоды, с лицами, как гладкий алебастр или тиковое дерево, с губами, светящимися от вспышек, исходящих от них. Оказавшись над землей, они развязали туго замотанные накидки, затянув песнь, которая оживляла их. Ткань спала, взлетев воздушными арками вокруг Лазоревок, исполняющих песнь неземными голосами. Одна за другой сваяли расцвели, раскрылись, как цветы с лепестками из золотистого шелка, и люди Похода, пораженные, лишились дара речи.

Сваяли из Школы Ведьм.

Они поднялись над основной линией вторым шевроном, как математически выверенный призрак, и две сотни огней полетели в черноту долины. Потом остановились, похожие на свечки без фитилей. Волшебное пение, пугающее и манящее, раздалось из каверн ночи, полилось в уши, как сокровенный шепот.

Поддавшись некоему беззвучному сигналу, они все вместе осветили пространство.

Слепящие белые полосы поднялись от вытоптанной земли к окутанным тучами небесам.

Лица колдуний померкли над краями серебристых щитов, а люди Среднего Севера, прищурившись, наблюдали за беззвучными вспышками, добела освещающими все вокруг. Многие не верили своим глазам. И стояли, моргая, будто пытались проснуться.

Всю землю покрывали шранки. Все пространство до горизонта было заполнено ими.

Целые поля шранков, ползущих на брюхе, как черви.

Они приближались, как саранча, и вожделение их передавалось от одного к другому, как цепная реакция, пока все не оказались охвачены ею. Прибывали, исполненные похоти, древней, как их отвратительная натура. Прибывали, чтобы наслаждаться и совокупляться, ибо не знали иных удовольствий.

Волшебный хор Лазоревок рассыпался какофонией. Одна светящаяся фигура вспыхнула от ярости. Потом другая. И вот уже все ярко запылало огнем преисподней.

В воздухе поднялся свист и треск, настолько громкий, что многие вздрогнули за своими щитами. Этот шум заглушал рев горящих шранков. Воины Похода стояли, ослепленные пламенем. Спустя семь сердцебиений Судьба смилостивилась над ними. Спустя семь сердцебиений их враг метался, сгорая в огне. Спустя семь сердцебиений в небе остались только девушки, которые спустились на землю с пылающим пением.

Семь сердцебиений, и все же, несмотря на то, что бестии в неисчислимом множестве погибли на глазах у войска, все вокруг позади ведьм было усеяно шранками. И гораздо больше тварей остались живы, карабкаясь меж очагами колдовского уничтожения. Отдельные пущенные стрелы, быстро превратившись в густой, темный поток, разбивались о защитные поля Лазоревок, которые свернулись в светящиеся голубые шары, осыпаемые черным градом стрел. Большая часть летела мимо, а поверженные шранки веером ложились внизу.

Дикий вой вырвался из хриплых глоток, отчего люди побросали оружие, чтобы заткнуть уши. Крик, от которого похолодели затылки самых бесстрашных…

Шранки бросились в атаку.

Не было ни одного хвастуна, который бы теперь не пожалел о своих словах. Сваяли понеслись над полями, волновавшимися от бегущих шранков. Люди в ужасе переминались с ноги на ногу. Рев и вопли волнами разносились повсюду. И ни одного человеческого слова. Ни единого звука горна или барабана.

Но дунианам не требовалось никаких сообщений; они подчинялись одному непреложному порядку…

Не уступить ни пяди земли.

С беззвучными криками люди Среднего Севера смотрели на исполинский натиск. Они видели, как земля пропадает под волнами океана завывающих лиц. На фоне всепожирающего пламени мелькали силуэты с высоко поднятыми зазубренными клинками, с яростью лягаясь, как свора голодных псов.

Полчище гибло на глазах у людей…

Никакие наказы, никакая подготовка не могли подготовить к такому врагу. Многие бросали взгляды вдаль, ожидая увидеть, как аспект-император шествует по миру, не понимая, что Полчище окружило каждую из Четырех Армий, а сам он далеко отсюда с Восточной Армией во главе с Пройасом.

Самые быстрые из шранков ринулись вперед, рассыпались с безумными выпадами. Они рвали когтями и молотили руками, как кошки, упавшие с крыши. Но люди едва обращали на них внимание, такой обрушился град…

Месиво карабкающихся рук. Летящая линия клинков и топоров. Искаженные белые лица, одни – потрясающие в своей нечеловеческой красоте, другие – устрашающие в своем инфернальном уродстве. Вспышки сваяльского колдовства… Призраки с руками и ногами, как палки.

Люди Среднего Севера подняли щиты и копья.

И Полчище обрушилось на Армию Среднего Севера. Убитым некуда было падать, настолько скученной и жестокой была свалка. Паникой были охвачены лица. Нелюди визжали и лязгали зубами. Шранки, смятые необъятной волной напирающих собратьев, устремлялись вперед, подчиняясь каждой клеточкой своей звериной сущности инстинкту разрушения. Люди съежились от этой ураганной скорости, задохнулись от отвратительной вони: будто неслись продавцы тухлой рыбы в загаженных лохмотьях.

Но Люди устояли. Тяжело вооруженные, с твердой решимостью в сердце и мощью в теле, они знали, что этот полет несет им гибель. Потоки стрел и копий заполняли чернотой пространство, обрушивались на ряды с бесшумным стуком, но только те, кто по глупости поднял голову, были ранены или убиты. Учитывая уроки предков, люди сражались крупными фалангами, передние прижимались спинами или плечами к щитам стоящих сзади, так что все построение ощетинилось, как репейник, застрявший в волосах земли. Галеоты и тидоннийцы сжимали в руках копья и нансуры – короткие мечи для ближнего боя, протыкая тварей, налетающих на их щиты. Туниеры предпочитали боевые топоры, излюбленное оружие своих отцов.

Лучники защищали свои позиции сразу за основной линией, дугой пуская стрелы одну за другой над головами своих соплеменников. Все, даже прославленные агмундрманы, стреляли вслепую, зная, что их стрелы даже если попадут в цель, то потери будут незначительными до безнадежности.

Для рыцарей и танов, оставшихся на своих пони позади основной линии, происходящее казалось безумным представлением, вроде тех, что исполняет на сцене большая труппа танцоров при дворе короля. После недель мелких стычек со шранками такой напор и массовое уничтожение будоражили кровь. Но им оставалось только наблюдать, так как шранки поглотили саму землю, по которой они намеревались проехать. Сотни людей бросили своих коней в надежде пробиться вперед к товарищам по оружию, но Судьи остановили их под страхом смертной казни и проклятия, напомнив об аспект-императоре и военных запретах. В каждой фаланге велся строгий учет бойцов, и каждый из них был связан жесткими правилами незаменимости.

Граф Хиренгар из Канута презирал Судей. Он был из тех воинственных мужей, которые не могут спокойно наблюдать, как его бойцы терпят поражение, предоставив им самим обдумать последствия его действий. Пока Судьи пытались задержать его, он убил двоих и тяжело ранил третьего. Затем, поскольку из-за шума не было слышно никакого сигнала, он вместе с танами беспрепятственно проскакал к фаланге своих земляков в самую гущу свалки. Его отряду удалось пробиться на тридцать ярдов перед основной линией, где бородатые тидоннийцы, издавая беззвучные боевые кличи, яростно размахивали мечами и топорами. Но шранки смяли их, взобравшись по спинам своих собратьев, прыгнули навстречу злополучным рыцарям. Хиренгара стащили с седла за бороду. Граф бесславно погиб в смертельном водовороте.

Ошеломленные, растерянные, его подчиненные дрогнули, смяли ряды. Но когда паника вспыхнула среди них, как лесной пожар, четыре Лазоревки пронеслись над ними в развевающихся золотистых накидках, бормоча заклинания над звенящей тишиной. Зависнув на высоте верхушек дерев, они уничтожали шранков сверкающими световыми косами, дав передышку измученным канутцам.

Сваяльские ведьмы каждый раз спешили туда, где людям приходилось особенно трудно, проливая волшебный свет своего ужасного промысла, отчего их накидки поблескивали, как медузы в глубине. Их уста излучали снопы света. Руки бледно мерцали, сея смерть вокруг. Оправившись от первоначального шока, воины Среднего Севера собрались, с некой долей изумления признавая, что они были готовы ко всему происходящему. Как пройти десять шагов, когда вокруг горы трупов. Как вытянуть раненых и убитых товарищей из своей линии. И даже как сражаться в воздухе, поскольку шранки в своем неистовстве, цепляясь когтями за спины и плечи собратьев, прыгали на передние ряды.

Смерть собирала богатый урожай. Шранки гибли в огне. Их прокалывали насквозь и растаптывали. Они сползали в предсмертной агонии, скребя когтями по щитам. Но они продолжали прибывать, колыхаясь под летящими ведьмами и их истребляющими лучами, вопя так, что лопались барабанные перепонки. Дрогнувшие передние ряды смешались с арьергардом. Вскоре раненые оказались за основной линией, стеная о воде и бинтах или просто падая в пыль. Судьи прошлись вдоль линии, с высоко поднятыми золотыми кругораспятиями, без конца призывая к порядку, но их никто не слышал. Словно сама преисподняя поднялась на поверхность. И они удивлялись, как простые люди смогли выдержать такое испытание.

А потом медленно и неумолимо иной звук проник в оглушительный шум, с человеческими интонациями, сначала робко, но постепенно и неотступно нарастая… Пение.

Сияющие люди вскрикнули, ряд за рядом, племя за племенем, пока все не грянули в сверхъестественном унисоне, и крик этот вознесся высоко над ревом Полчища…

«Плач нищего».

Язвы нарывают,
От ног культи остались…

И люди Среднего Севера принялись хохотать, в сече и рубке, рыдая от радости уничтожения.

Все монеты, что бросают,
Вору достались!

Люди выкрикивали одни и те же строчки, повторяя, как слова молитвы. Они стали осколком чистоты, лозунгом, высоко взметнувшимся над оскверненным миром, и не было человека, отвергнувшего его. Призыв и обет. Брань и молитва. И Сияющие люди сравнялись со шранками и их сверхъестественной яростью, взревели хором, круша черепа и вскрывая внутренности. В едином порыве они ощупью шли к своей вере, высоко поднимая щит своих убеждений…

Так они стали непобедимыми.


Наследники скакали сквозь мрак, земля под ногами казалась жидкой тьмой. Сорвила то и дело клонило в сторону, настолько он устал. Глаза слипались, а голова моталась из стороны в сторону. Темнота обрушивалась на него, и на мгновение он поплыл, теряя сознание… но тут же пришел в себя от резкого толчка. По крайней мере, его пони, Упрямец, оставался верен своей кличке и не выказывал ни малейшей неуверенности.

Время от времени Сорвил выкрикивал ободряющие насмешки Цоронге, который неизменно огрызался. Никто из них не обращал внимания на слова: слова имели значение сами по себе, напоминая о том, что и другие пережили те же самые беды и каким-то образом уцелели.

Наконец, после многих дней блужданий они обогнули Рабский Легион и опередили его, хотя число всадников сократилось до пятнадцати. И теперь, собрав последние силы, они поскакали к пятну мерцающих огней на горизонте, но то, что они приняли за грозу, было не что иное, как лязг и шум сражения…

Он доносился до них сквозь отрывистые удары копыт, бьющих по пыли, сквозь недовольное ржание пони, уставших от удил. Звук, высокий и глухой, звенел, как в пустом баке. Он все нарастал и нарастал, и невозможно было определить расстояние до места, откуда он исходил. Завывая, как тысячи волков, гогоча, как тысячи потревоженных гусей. Звук безмерной силы, по крайней мере для смертных.

Полчище.

Звук был настолько мощный, что Харнилас, при всей его беспощадной решимости добраться до генерала Каютаса, приказал потрепанному отряду остановиться. Сционы застыли в седлах, поглядывая на мрачных спутников в надежде, что пыль скроет их из виду. Сорвил вгляделся вперед, стараясь понять, что там за вспышки и проблески, которые протянулись широкой лентой по горизонту.

Он посмотрел на Цоронгу, но тот, опустив голову, в ужасе закрыл пальцами глаза.

По требованию капитана Эскелес опять создал оптическое увеличение. Волшебное стекло сияло, как алмаз, в окружающей тьме. Сорвил взглянул на остальных, их лица были искажены страхом, измождены, под глазами от невзгод и ожесточения появились темные круги. Затем в воздухе перед адептом сгустились немые изображения…

Наследники ахнули, вскрикнули даже те, кто не мог говорить от усталости.

Весь мир сотрясался от пронзительных воплей. Бросающиеся с воем массы, бледные, серебристые, как косяки рыб в темной воде. Неистовые шранки, заполонившие все пространство, как единый организм, который извивался, как шарф, протянувшийся по всему горизонту. Армию Среднего Севера почти не было видно, она стояла разрозненными, ощетинившимися заставами, соорудив баррикады из наваленных трупов. Только ясно были видны ведьмы Сваяли в пышных накидках из золотой фольги, которые оставляли за собой смертоносные гностические шлейфы… но это не помогало.

Крутнув пальцами, Эскелес изогнул увеличительное стекло невысокой аркой, показывая все больше ужасов. При всей своей мощи и славе Армия Среднего Севера казалась лишь маленьким островком в бурлящих волнах темного моря. Обсуждать увиденное не требовалось.

Северяне были обречены.

И Сорвил вновь подумал в немом изумлении, что эта война реальна…

Отведя глаза от зрелища, он посмотрел на адепта, сидящего на измученном пони с выступающими ребрами, каждое из которых резко оттеняли свет и тьма.

– Зрелище из моих снов… – пробормотал Эскелес.

Сорвила встревожили его бегающие глаза, приближающаяся паника.

Он непроизвольно протянул руку и сжал круглое плечо толстяка, чтобы успокоить, как сделал бы король Харуил.

– Помни, – сказал он, произнося слова, в которые ему страстно захотелось поверить, – на этот раз Бог идет рядом с нами.

– Да… – ответил бородатый кудесник, прочистив горло. – Ко-конечно…

А потом они услышали многоголосый хор человеческих голосов, который летел, словно эхо в завывающем ветру, и слышались в нем надежда, гнев и вызов, больше всего вызов.

– «Плач нищего!» – крикнул кто-то позади. – Вот ненормальные!

И все услышали слово среди хриплых воплей, застольную песню, взметнувшуюся к небесам. Издалека неслась она из надорванных глоток людей, и неминуемая гибель обернулась легендарной славой. Поредевшие линии северян устояли…

Священная армия одолела неизмеримое Полчище.

Но вот раздался другой звук, скрежещущий рев… промчавшийся сквозь тьму по дрогнувшим травам.

Подоспевшие шранки.

Позади них.

Невообразимая бойня.

Каютас со своими наместниками знали, что фланги можно быстро окружить, но благодаря предкам им также было известно, что окружение может стать результатом случайности, если шранки нападут всей толпой. Подстегиваемые безумным желанием, они скорее всего просто побегут навстречу людям и их мерзкому запаху, постоянно отклоняясь от курса из-за толпы собратьев, бегущих перед ними. В этом случае Полчище рассыплется по сторонам, как потоки воды, бегущие по желобам. Но от тех, кто достигнут концов галеотских флангов, останутся только брызги по сравнению с потоками сверху.

– Полчище взовьется, как взбитые волосы у айнонийских куртизанок, – объяснил Каютас смеющимся командирам. – И локоны непременно рассыпятся по нашим щекам. И только несколько завитков пощекочут нам подбородок.

Такое бесчестное задание по обороне лагеря и тыла было передано лордам Великого Похода. Так называемые «карнизные фаланги» разместились в разных концах основной линии, сформированные из бесстрашных воинов, обученных сражаться во всех направлениях. Троицы Сваяли зависли вверху, нанося удары по бесчисленным шранкам, бурлящим вокруг них. А кидрухильцы вместе с танами и рыцарями следили за порядком на смутно видных равнинах между ними.

Если картины, нарисованные принцем-империалом, наполнили воинов ожиданием легкой победы, то действительность быстро вывела их из заблуждения. Многие пали, споткнувшись на неровной земле с предательскими норами и муравьиными кучами. Граф Аркастор из Гесиндаля, известный своей жестокостью в бою, сломал шею прежде, чем вместе со своими галеотскими рыцарями встретил хоть одного шранка. С другой стороны, вся эта темнота и безумные метания масс были на руку похотливым кланам. Отряды слились в одну большую когорту для легкого нанесения ударов, но успели только удивиться яростному приступу противника. Разбитые отряды один за другим отправлялись в лагерь, пустые глаза воинов были исполнены диким ужасом. Лорд Сиклар из Агансанора, двоюродный брат короля Хогрима, пал, пронзенный шальной стрелой, неизвестно где.

Лорд Хингеат из Гаенри пал в бою метательных орудий вместе со всеми ближайшими подчиненными, как и лорд Ганрикка, ветеран Первой Священной Войны, смерть которого многие оплакивали.

Так смерть косила людей, кружась в гибельном вихре.

Но, несмотря на потери в стане людей, никто из выживших тварей не смог переступить границы лагеря.


Люди бежали в мир, освещенный колдовским сиянием.

Спасались, словно за их спиной край земли осыпался в прах.

Обманчивая полость, поблескивающая, как груда металла у огня. Свет, который может погаснуть под натиском ужаса. И тяжелые доспехи, тянущие к земле, и каждый миг – предчувствие падения в грязь.

Сознание не справляется. Глаза мечутся в поисках несуществующего пути, пытающиеся пронизать окружающий мрак.

Упрямец скакал под Сорвилом галопом, словно пес, по невидимой земле, задыхаясь от пыли. Цоронга, взглянув на Сорвила, заметил, как рыдания рвутся наружу сквозь гримасу ужаса на его лице. Остальные казались просто тенями…

Мир под их ногами разлетался в клочья. Все было предоставлено на растерзание шранкам.

Рабский Легион.

Пронзительные вопли, и четырнадцать оставшихся в живых сционов.


– Они погонят нас, как мы гнали рабов по Трехморью, – выдохнул адепт, – доводя до истощения, пока от голода не начиналась лихорадка. А потом, дойдя до того места, где шранки учуют запах человеческой крови в воздухе, цепи разрубали и рабов заставляли бежать…

Сорвил бросил охваченный ужасом взгляд через плечо, в непроницаемую тьму, которая скрежетала и ворчала позади них…

И увидел, как Эскелес полетел на землю со спины споткнувшегося пони, шлепнулся, как рыба на разделочном столе.

Натянув поводья, он крикнул Цоронге остановиться, спрыгнул на землю и бросился к неподвижному адепту. От пронесшихся мимо сционов остались только шлейфы рассеивающейся пыли. Он вдохнул дрожащий от криков воздух, резко остановился. Потом закинул кудесника себе на спину, выкрикнул что-то, но не услышал собственного голоса. Подняв глаза, скорее почувствовал, чем увидел, натиск беснующихся шранков…

И улыбнулся на мгновение. Король конных рыцарей умирает за левнерааль…

Последнее унижение.

Твари повернулись к нему, словно нависнув над его распростертым телом. Бледные лица, дикие, безумные. Оружие, вымазанное кровью. Сполохи над головой. Множащийся страх.

Сорвил смотрел на них, не переставая улыбаться, даже когда тело напряглось под занесенными мечами. Он ясно видел подскочивших к нему…

И тут вокруг них вспыхнуло голубое сияние, образовав накаленную защитную полусферу.

Нарастающий рев пронесся над ними, и Сорвил очутился в волшебном пузыре, гроте, где можно было перевести дух.

Пыль и песок метались, кружились меж кожистых стеблей травы. А снаружи раздавался вой, лязгало оружие, и сжатые кулаки потрясали со всех сторон.

Он смотрел на них с каким-то опустошенным изумлением: белые плети рук, зубы, похожие на разбитые раковины, алчный блеск бесчисленных черных глаз…

Каждый вдох давался с трудом.

Эскелес, вырвавшись из забытья, расплакался, со стоном посмотрел по сторонам, замахал кулаками. Сорвил обнял его за плечи, стараясь унять панику. Опрокинул толстяка на спину, прижал к земле и закричал:

– Посмотри! Посмотри на меня!

– Не-е-е-т! – простонал тот с белой от пыли бородой.

Штаны его потемнели от мочи.

– Делай! – рявкнул Сорвил, стараясь перекричать натиск обезумевших тварей, которые колотили и царапали волшебную оболочку.

Трещины побежали по светящейся пленке, извилистые, как полет мошек.

– Ты должен что-то сделать!

– Вот, вот оно! Благостное Седжу! Бла… бла…!

Сорвил со всей силы ударил его по губам.

– Эскелес! Ты должен! Сделай что-нибудь!

У адепта школы Завета растерянно забегали глаза.

– Жирный дурак! Предупреди Великий Поход!

Каким-то образом последний окрик привел кудесника в чувство, человека, который принес в жертву все во имя аспект-императора. Заудунианин. Аскет. Его глаза стали осмысленными. Протянув руку, он с заверением сжал плечо молодого короля.

– С-свет, – выдохнул Эскелес. – Да, свет!

Он отстранил Сорвила и встал, пошатываясь, на ноги, хотя его защитное поле начало распадаться. Свечение, исходящее от его монотонного пения, прорывало лохмотья колдовского купола. Хрипло визжащие твари заметались, задрожали, как струны на ветру. Из десен их сочилась кровь. Воспаленная кожа покрыта слизью и гноем. Оружие с зазубренными краями задрожало в их руках от злобы и судорог. Сотни черных глаз, устремленных на Сорвила, сверкали, пылали от алчности и неистовства. На губах пузырилась слюна…

Будто ночной кошмар. Или фреска на стене в преисподней, выбеленная донельзя сиянием колдовской песни адепта. Слова в ней были настолько обтекаемые, что смысл ускользал, к тому же их заглушал ужасный рев Легиона, эхом прорываясь сквозь невидимые каньоны.

И она словно пронизывала все существо толстого кудесника, столбом вырываясь из-под земли, слепила глаза, останавливала нападающих белым соляным сиянием…

Возносилась ввысь, освещая подбрюшье хмурого ночного неба.

Небесный Перст.


Генерал Каютас первым заметил столб света посреди шума и криков, посреди бушующего моря шранков с островками северян и лучами света сваяльских ведьм, словно прорывающимися сквозь грозовые тучи и освещающими неиссякаемые воды. Он увидел свет в промежутке между сыплющимися арками стрел и сверкающей струной белого света на южном горизонте…

Там, где должна быть только мертвая земля.

Каютас обернулся к сестре, которая вслед за ним посмотрела вдаль на необъяснимое сияние. Остальные сопровождающие кортеж тоже заметили его, но их тревожные крики не были слышны в звенящем реве.

Серве хватило лишь одного взгляда на уста брата, чтобы понять, ведь они были детьми дуниан.

Она шагнула вверх вместе с ближайшими сестрами.

Пахло палеными змеями.

Сорвил видел, как облака закручиваются в бескрайние косматые диски, пронизанные вспышками внутри и снаружи. А под ногами кружилась земля, видная до мельчайших подробностей, усеянная тысячами тысяч смертельных схваток. Люди, закованные в броню, с криками рубились с несметными полчищами шранков, которые умирали в корчах и судорогах, и на их место прибывали новые. А в воздухе парили женщины, сваяльские колдуньи с длинными шлейфами, распевающие невообразимые песни, которые накаляли все вокруг до белого сияния.

И вдруг что-то подняло Сорвила высоко в воздух, и он дернулся, пытаясь рассмотреть, что…

Богиня держала его в руках и пронесла, как ребенка, через преисподнюю.

– Мама? – ахнул он, имея в виду не ту женщину, что родила его, а божество.

Ятвер… Праматерь Родящих, которая приговорила его к убийству самого смертоносного человека, чтобы пройтись потом по опаленной войной земле.

– Нет, – ответили величественные уста.

Казалось чудом, что она слышит его, настолько оглушительный шум стоял внизу. Рев, исполненный такого буйства, что, казалось, сам воздух сочится кровью.

– Хуже.

– Ты… – ахнул он, узнав женщину под сверкающей вуалью ее красоты.

– Я, – ответила Анасуримбор Серва, улыбаясь с несравненной жестокостью. – Сколько сотен должно умереть ради твоего спасения?

– Брось меня, – прохрипел он.

Она отпрянула от его взгляда, исполненного бешеной яростью, всмотрелась во всепоглощающую тьму, нахмурившись, словно наконец поняла, что держит в своих магических объятиях короля. Сквозь завесы горького дыма он ощущал волны запаха, исходящего от нее: мирру славы и вседозволенности и соленый запах напряжения.

Отпусти меня.

## Глава 8. Западное Трехморье

> Сложность порождает неясность, которая открывает широкий простор предубеждению и скупости. Осложнение не столько берет верх над людьми, сколько вооружает фантазией.

> Айенсис «Третья Аналитика Людей»

> Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> Нансурия, к югу от Момемна

В Гиельгате на него напали двое грабителей, и Воин Доброй Удачи наблюдал, как пьяные, доведенные до отчаяния люди схватились с человеком, который был их погибелью. Они вышли, пошатываясь, из темных закоулков, от их криков прохожие понижали голос до шепота, боясь быть услышанными. И они ползли по булыжникам и нечистотам, мертвый и умирающий, один вялый, другой порывистый. Он вытер об умершего свою селеукаранскую саблю и успел поднять ее, чтобы отразить их бешеную атаку. Потом перешагнул через споткнувшегося и занес саблю, встречая панический удар второго… от которого на отточенном лезвии кривой сабли осталась зазубрина – тонкая, как кожица на веке.

От этой трещинки сабля сломается, и тогда можно будет вонзить сломанное лезвие в сердце аспект-императора. Он даже чувствовал, как кровь стекает по пальцам, когда удалялся в полный опасностей темный закоулок.

Нечистая кровь. Дурная без всякого сравнения.

Никто не заметил его в окружающей сутолоке и смятении. Он видел себя со стороны, незаметно проскальзывающего сквозь толпы зевак – даже в такие беззаконные времена убийство двух человек – не пустяк. Он шел по лабиринту древних, убогих улочек Гиельгата. Одна из нищенок, когда он прошел мимо суконной мастерской, крикнула:

– Эй, ты! Ты!

Миллион раз он видел эту тоску по радости в глазах нищих монашек.

На землях, по которым он потом прошел, следуя за самим собой, плантации, где трудились рабы, расширились, порядки ужесточились. Он видел себя настолько истощенным, что пришлось прислониться к ограде, чтобы погладить окровавленными руками метелки проса и пшеницы. И Богиня с милостью наблюдала за ним целые века, и это было хорошо.

Он проходил мимо телящейся коровы и опускался на колени, чтобы посмотреть на воплощение своей Матери. Проводил пальцами по последу и мазал кровью мочки своих ушей.

Он находил сбежавшего из дому ребенка, который прятался в заросшей канаве, видел себя, отдающего ему последнюю еду.

– Нет большего Дара, – слышал он свой голос, которому внимали широко раскрытые карие глаза, – чем отдавать до самой смерти.

И он гладил темную от загара щеку, которая была также черепом, гниющим среди сорной травы.

Он видел аиста, парящего в невидимых воздушных потоках высоко в небе.

И он вечно шел по следу человека, идущего впереди, и вел того, кто шагал сзади. Он видел его очертания, черные в сиянии солнца, размытые над возделанными холмами, а когда оборачивался, за спиной темнела его фигура.

И, ступая по его следам, он шел по его пути, в поисках того, что уже прекратило существование со смертью Лжепророка.

Он шагал, пока, наконец, не остановился на возвышении, и впервые вгляделся в стены и улицы, которые видел столько раз.

Момемн. Родной город. Великая столица Новой Империи.

Он видел все закоулки, по которым никогда не проходил. Видел Храм Ксотеи со знаменитыми куполами, слышал мятежные крики, от которых дрожали камни. Видел Дворцовую территорию вдоль стен, выходящих к морю, подернутые дымкой, заброшенные кампусы. Видел сложное строение и мраморную красоту Андиаминских Высот, и взгляд его блуждал, пока не наткнулся на веранду позади тронного зала аспект-императора…

Где в лучах заходящего Дара Ятвер стояла Святейшая императрица.

* * *

> Момемн

– Почему матери трудно смотреть на ребенка, который так любит себя? – спросил Инрилатас из тени. И выдохнул с едва сдерживаемым трепетом удовольствия. – Ласкает себя?

Солнечный свет струился сквозь единственное окошко кельи, веером лучей освещая поверхности в дымчатом сумраке. Эсменет видела абрис волос, левого плеча и руки сына. Скорее, ее пугали размышления о мастурбации, а не наблюдение самого акта.

Она посмотрела на него бесстрастным материнским взглядом. Возможно, причина в блудливом прошлом, или он просто изводит ее своими выходками; в любом случае ее это не волнует. Инрилатас уже ничем не может шокировать или смутить Эсменет.

Для нее поставили дубовый стул с затейливой резьбой и подушками, постелили коврик на полу. Рабы-телохранители в белых одеждах встали по бокам, держа в руках плетеные щиты, готовые в любую минуту заслонить императрицу, если сын вздумает кидаться в нее фекалиями или еще от какой-нибудь его блажи. Такое уже случалось. После этого цепи натянут так, что тело сына прижмется к стене, а слуги отмоют пол. Однажды ему удалось сделать нож из ткани своей туники, пропитанной спермой, которым он убил одного из слуг.

– Я хочу, чтобы к тебе пришел Майтанет.

Она чувствовала, как он вглядывается ей в лицо, прощупывает, познает. Со всеми детьми от Келлхуса она испытывала некое чувство разоблачения, но с каждым по-разному. Каютас просто отражал ее несоответствие, это можно было с легкостью отбросить или забыть. Серва доводила ее до бешенства, поскольку сознательно причиняла матери боль, а потом спокойно, равнодушно наблюдала за ней. С Телиопой они много времени проводили вместе и наладили отношения, когда дочь научилась подстраиваться под желания матери.

Но с Инрилатасом все казалось гораздо глубже, навязчивей, как-то…

Она чувствовала себя так же, как под взглядом супруга, только без ощущения… уступки.

– Святейшего дядю, – произнес он.

– Да…

– Знаешь, а от тебя исходит запах, – перебил он. – Запах страха.

– Да, – ответила она, глубоко вздохнув. – Знаю.

Келлхус когда-то говорил ей, что Инрилатас взял абсолютно поровну от родителей: интеллект отца и сердце матери.

«Дуниане не в состоянии управлять страстями, – объяснил он, – они просто разрушают их. Но мой интеллект не настолько могуч, чтобы обуздать твое сердце. Представь, можно ли удержать льва на веревке?»

– Да… Знаю, Инрилатас.

Какая сила может помочь матери взять верх над сыном? Она видела, как Инрилатас доводил до слез и ярости генералов, людей жестких, несгибаемых, а со всеми своими колкостями в ее адрес, всеми истинами он добился только того, что ее жалость к нему возросла. И это, похоже, разжигало в нем тоску, отчего он и вел себя вызывающе, стараясь покорить некую вершину. Под спутанным клубком своего безумия он оставался всего лишь измученным маленьким мальчиком.

И как же трудно было изображать Бога на глазах у матери, убитой горем.

Инрилатас фыркнул. Потом выпустил газы. Эсменет старалась не замечать пятна спермы на залитом солнцем полу в нескольких шагах от своих ног.

Он всегда так делал – метил места своими выделениями. Вечно все пачкал. Портил. Осквернял. Выражал телом свои поиски совершенства слов и выражений. Мужчины всегда гордятся собственными грехами, как говорил ей Келлхус, поскольку они упиваются властью, а любая власть базируется на насилии над чужим телом или желаниями.

«Бесчисленные предписания ограничивают сношения между людьми, те правила, которых они и в глаза не видели, даже если они посвятили всю жизнь изучению джнана. Наш сын живет в мире, совершенно отличном от твоего, Эсми, – видимого мира. Запутанный мир, что давит, душит бездумными запретами, по которым мы привыкли выносить суждения друг о друге».

– Ты не удивлен? – спросила она.

Сын приложил палец к губам.

– Ты полагаешь, что Отец оставил Империю тебе, потому что он опасается притязаний своего брата. Поэтому ты подозреваешь дядю в измене. И хочешь, чтоб я расспросил его. Прочел его мысли по лицу.

– Да, – сказала Эсменет.

– Нет… Ты сейчас просто включаешь рациональность. Истина в том, мама, что ты уже знаешь о своем проигрыше. Уже сейчас ты чувствуешь, что Новая Империя ускользает из твоих рук, нависла над бездной. И зная это, ты понимаешь, что Майтанет будет вынужден отобрать у тебя Империю, не ради собственного удовлетворения, а ради брата…

Началась игра всерьез.

«В его присутствии ты всегда должна быть начеку, – предупреждал Келлхус. – Потому что правда – его самое острое оружие. Он будет отвечать на вопросы, которые ты никогда не задашь, хотя они давно наболели в душе. Призовет на помощь всю свою эрудицию, чтобы покорить тебя, Эсми. Каждое открытие, каждое озарение, которые ты считала своими, станут его».

Так, стараясь вооружить ее против сына, он в то же время настраивал Эсменет против себя. Точь-в-точь как утверждал Акхеймион много лет назад.

Подавшись вперед, она оперлась локтями на колени, чтобы рассмотреть его, как делала в то давнее время, когда он был ребенком.

– Я не проиграю, Инрилатас. Если Майтанет хочет воспользоваться моей неудачей, он ошибается. Если он так поступит, то он нарушит божественный закон аспект-императора.

Инрилатас мягко, будто прощая, рассмеялся, как самый разумный человек.

– Но ты проиграешь, – заявил он с бесстрастностью работорговца. – И зачем тогда мне помогать тебе, мама? Может, я приму сторону дяди, потому что, по правде говоря, только он может спасти Империю Отца.

Верить ли ему? Инрилатасу, уродливому чуду Келлхуса и Эсменет…

– Потому что в твоей груди бьется мое сердце, – неосторожно выпалила она в материнском порыве. – Потому что половина твоего безумия – от меня…

Но она растерялась, смутилась оттого, что Инрилатас едва слушал ее, обличая фальшь этих сантиментов, которые казались просты и искренни одновременно.

Он дернулся, загремели цепи.

– Меня пучит. Уходи. Сейчас же.

– Потому что я знаю – ты хочешь, чтобы Империя пала.

Раздался странный смех, будто чувство юмора теперь держалось на безумии.

– И ты веришь… тому, что я говорю? – спросил он надтреснутым от необъяснимого напряжения голосом. – Словам… сумасшедшего?

– Да. Только потому, что знаю: Истина – твое безумие.

В этих словах прозвучало некое торжество, о котором Эсменет тут же пожалела, зная, что сын уже все заметил, и боясь, что он откажет просто в силу своей испорченности. Еще ребенком он всегда старался задушить все, что было в ней светлого.

– Вдохновенные слова, мама, – сказал он тусклым, безжизненным голосом, словно передразнивал свою старшую сестру, Телиопу. – А ведь отец предупреждал тебя именно об этом – не верить. Ты не видишь темноты, которая окутывает твои мысли, но, в отличие от других, знаешь, что она есть. И понимаешь, как редко твои слова и дела являются твоими собственными…

Он поднял закованные в кандалы руки, чтобы похлопать, но аплодисменты так и не раздались.

– Я впечатлен, мама. Ты понимаешь такую штуку, которую в мире именуют душой.

– Такая штука может быть спасена… или проклята.

– А что, если искупление – всего лишь иная форма проклятия? Что, если единственное истинное спасение заключается в том, чтобы видеть насквозь эту штуку и выбирать забвение?

– А что, если, – ответила Эсменет слегка раздраженно, – эти вопросы можно обсуждать бесконечно без надежды на прояснение?

В мгновение ока манеры Телиопы исчезли, уступив место повадкам злобно посмеивающейся, дикой обезьяны.

– Узнаю слова отца!

Может, ей следовало бы рассмеяться. Может, она бы так и сделала, несмотря на полное отсутствие доверия. Но Эсменет была так запугана, что не было никакой надежды на возможное веселье.

– Я устала от твоих игр, Инрилатас, – сказала она в гневе, который, казалось, придавал сил голосу. – Я понимаю, что ты видишь мои мысли по лицу и голосу. Понимаю твои способности настолько, насколько может человек, в котором не течет дунианская кровь. И сознаю все трудности, с которыми сталкиваюсь всего лишь при разговоре с тобой!

Опять смех.

– Нет, мама. Не понимаешь. Если бы понимала, то утопила бы меня много лет назад.

Она буквально вскочила на ноги, настолько резко вспыхнула в ней ярость. Но сдержалась.

«Помни, Эсми, – предупреждал Келлхус, – никогда не позволяй своим страстям управлять тобой. С тем, кто обуреваем страстями, легко совладать. Только извиваясь и управляя своими мыслями, можно выскользнуть из его хватки…»

Инрилатас подался вперед, на лице его живо проступили противоречивые чувства, оно напоминало пику, целенаправленно пробирающуюся меж механизмов ее души.

– Тебе трудно подчиняться советам отца… – заметил он голосом Келлхуса. – Но следует знать, что я такой же твой супруг, как и он. Даже дядя, когда рассуждает, анализирует и подбирает слова, чтобы показать, как говорят другие, делает это для того, чтобы скрыть бесчеловечность, которой я так горжусь. Мы, дуниане… мы не люди. И вы… вы дети для нас. Смешные, обожаемые. И нестерпимо глупые.

Святейшая императрица Трехморья в ужасе застыла на месте.

– Но ты это и так знаешь… – продолжил Инрилатас, пристально глядя на нее. – Кто-то уже сообщил тебе… И почти теми же словами! Кто? Колдун? Легендарный Друз Акхеймион – да! Он сказал тебе это, в последний раз попытавшись вернуть твое сердце, так? А… Теперь я вижу тебя гораздо яснее! Ты провела все эти годы в обвинениях и раскаянии, разрываясь между страхом и любовью, обремененная детьми, – такими испорченными и одаренными детьми! – которых ты никогда не надеялась понять и полюбить.

– Но я люблю тебя!

– Нет любви без доверия, мама. Только потребность… жажда. А я – лишь отражение этого, не больше и не меньше.

У нее сжалось горло. Слезы хлынули из глаз, потекли горячими потоками по щекам.

Он добился своего. Наконец-то добился…

– Будь ты проклят! – прошептала она, смахнув слезы с глаз.

Разбитой, опустошенной – вот как она себя чувствовала, побыв с сыном всего лишь несколько минут. А слова! То, что он сказал, давно уже мучило ее по ночам.

– Это была ошибка, – пробормотала она, избегая смотреть на его мрачную фигуру.

Но, как только она повернулась к рабам, чтобы дать сигнал уходить, он сказал:

– Отец прекратил всякое общение.

Эсменет тяжело опустилась на стул, глубоко дыша, уставясь невидящими глазами в пол.

– Да, – вымолвила она.

– Ты одинока, ты заблудилась в дебрях искусных интриг, которые не в силах понять.

– Да…

Наконец она решилась поднять глаза.

– Ты сделаешь это для меня, Инрилатас?

– Вера. Это единственное, что ты ищешь.

– Да… Я…

Ее накрыла какая-то пассивность.

– Ты мне нужен.

Сердце ее забилось сильнее, в душе забурлили невидимые переживания. Дурные предчувствия. Сомнения. Вожделение.

– Но нас должно быть трое… – наконец проговорил Инрилатас.

Опять в его голосе послышались неизвестные страсти.

Императрица опять расплакалась, на этот раз с облегчением.

– Конечно. Только я и твой дядя.

– Нет. Не ты. Мои братья…

У него перехватило дыхание.

– Братья? – спросила она скорее встревоженно, нежели удивленно.

– Кел… – прорычал он. – И Самми…

Императрица остолбенела. Если Инрилатас искал ее самое слабое место, то он его нашел.

– Не понимаю, – проговорила она, сглотнув. – Самми… Он же…

Но человек, к которому она обращалась, уже мало походил на человека. Анасуримбор Инрилатас медленно поднялся, словно готовясь к танцу, и бросился вперед. Руки и ноги его вытянулись, сдерживаемые цепями. Изо рта брызнула слюна, глаза сузились, обнаженное тело задрожало от напряжения, вены и жилы вздулись. Эсменет не могла не заметить, как ее щитоносцы сжались за плетеными экранами, предназначенными для нее.

– Мама! – выкрикнул сын с горящими жаждой убийства глазами. – Мама! Подойди! Ближе!

К ней вернулась первоначальная непроницаемость. Вот… Вот ее сын, каким она знала его лучше всего.

Зверь.

– Дай мне заглянуть тебе в рот, мама!

– Иотия.

Женщина по имени Псатма Наннафери, которую привели к Падирадже с его неотесанными придворными, выглядела как все именитые пленницы – ее раздели и заковали в кандалы. Но если других привлекательных женщин встречали сладострастными возгласами – поскольку унижение было частью судебного процесса Падираджи, как понял Маловеби, – то сейчас странная тишина сопровождала недолгий проход Псатмы Наннафери к ногам Фанайяла. Слухи об этой женщине быстро распространились среди пустынников. Тот факт, что колдун школы «Мбимайю» не слышал их, только разжигал его любопытство и еще напоминал о том, что он здесь чужой.

Фанайял захватил один из уцелевших храмов с огромным куполом, который примыкал к рынку Агнотум, откуда в Зеум попадало немало роскошных товаров. Алтарь опрокинули на волокуши и увезли. Гобелены и панели, изображавшие Трактат и Хроники Бивня, сожгли. Те, что изображали Первую Священную Войну, вывезли из Иотии к конюшням, захваченным разраставшейся армией Фанайяла. Фрески были изуродованы, резные работы разбиты. На стены вывесили несколько красно-зеленых знамен с двойными саблями Фанимри. Но Бивней и Циркумфикосов было так много, что невозможно было их все уничтожить. Куда ни кинь взгляд: вдоль колонн, под карнизы, на своды боковых архитравов – везде Маловеби видел неповрежденные свидетельства религии аспект-императора.

Купол – чья высота и ширина сами по себе казались чудом – без арок рассыпался на осколки, как и сам Маловеби, отделившийся от своего народа. Огромный плафон с фресками повис в туманной высоте над неверными. Пять росписей изображали Инри Сейенуса в разных положениях, откуда он, простирая руки, окруженные золотистым сиянием, великодушным взором серебряных глаз смотрел в бездонную глубину храма.

Фанайяльские сановники не выказывали никакого беспокойства, в отличие от Второго Негоцианта. Но Маловеби всегда поражался человеческой бесчувственности к иронии и противоречиям. Если кианийцы раньше выглядели порочно и убого, то теперь и вовсе абсурдно, обвешанные трофеями великого имперского города. Шайка пустынников обрядилась в причудливую смесь одежды и оружия: высокие конические шлемы из Айнона, черные туниерские кольчуги, серебряные плащи, которые, похоже, были из женского гардероба, и обвисшие красные панталоны, явно принадлежавшие раньше рабам-евнухам. Один даже щеголял с нильнамешским щитом, украшенным перьями. Большая часть этих людей провела жизнь в пустыне, охотясь, как дикие звери. Они почитали за роскошь каждый глоток воды и любую защиту от солнца и ветра, и становилось понятным их ликование, стремление упиваться немыслимыми дарами, которые обрушила на них Судьба.

Даже сейчас они больше напоминали карнавал небезопасных безумцев, чем возможных союзников Высоко Священного Зеума.

И вновь Фанайял единственный из всех являл собой саму элегантность и осторожность, которые так отличали его от своего народа. За передним краем разбитого алтаря поставили деревянное кресло для Падираджи, одежда которого мерцала даже во мраке храма: золотистая кольчуга на белой с серебром тунике – форма кояури, прославленных тяжеловооруженных всадников, которыми он командовал в молодости во время Первой Священной Войны.

По правую руку от него стоял Меппа с откинутым капюшоном, глаза его, как всегда, прикрывала серебряная повязка. Сишауримская змея, похожая на крюк из черного металла, поднималась из его шеи, пробуя языком воздух и поворачиваясь на каждую реплику.

Маловеби было поручено встать слева и чуть позади, в тени, откуда он видел не меньше сотни обнаженных женщин и мужчин, которых по мстительной прихоти Падираджи протаскивали перед ним волоком. В этой жалкой процессии некоторые выглядели гордо и вызывающе, но большинство – униженными и сломленными, умоляя о помиловании, которого они так и не увидели. Независимо от статуса всех пленных спрашивали, готовы ли они отречься от аспект-императора и присягнуть на верность Пророку Храма. Тех, кто отказывался, выводили, чтобы незамедлительно казнить. Согласившихся уводили на невольничий рынок, где продавали с молотка. Вдов и девочек-сирот из дворянского сословия просто отдали на растерзание захватчикам.

Судебные процессы продолжались, становясь все более грязными и фарсовыми, и с каждым новым обреченным старому адепту казалось бессмысленным задумываться о злодеяниях верующих, как после долгого пути ноги старика уже не чувствуют ни боли, ни зуда.

Но Псатма Наннафери мгновенно развеяла его тоску и беспокойство.

Стража бросила ее на мозаичный пол храма к ногам Падираджи. Но с ней, в отличие от других пленников, им не удалось получить грязное удовольствие – они делали это с неохотой, механически, словно стараясь спрятаться за своими действиями.

Фанайял, подавшись вперед, поглаживал свитую бороду, изучая пленницу. Это было нечто беспрецедентное.

– Мой инквизитор поведал мне очень интересную историю…

Женщина медленно, грациозно выпрямилась, невзирая на железные оковы. В ней не было заметно ни страха за будущее, ни стыда за наготу. Она обладала определенной красотой и в то же время жесткостью, которая противоречила мягким изгибам темного тела. И нечто в ее позе и взгляде наводило на мысль, что она старше – гораздо старше – своих тридцати лет.

– Он говорит, – продолжил Фанайял, – что ты – Псатма Наннафери, Верховная жрица культа Ятвер.

Мрачная, снисходительная улыбка.

– Да, я.

– Он также утверждает, что это по твоей вине мы нашли эти земли охваченные огнем, когда прибыли сюда.

Она кивнула:

– Я всего лишь сосуд. Изливаю то, чем наполнена.

Хватило всего нескольких слов, чтобы понять, насколько это грозная женщина. Вот она стояла, нагая, скованная, но ее взгляд и осанка говорили об уверенности, слишком глубокой, чтобы называться гордыней, о величественности, которая опрокинула колья между ней и прославленным разбойником Падираджой.

– А теперь твоя богиня предала тебя?

– Предала? – фыркнула она. – Это еще не конец. Не рискуй своим превосходством над проигравшим. Это дар! Воля нашей Богини-Матери.

– Значит, богиня желает разрушения своих храмов? Мучений и казни своих рабов?

Чем дольше Маловеби смотрел на эту женщину, тем большая тяжесть давила ему на лоб. В ее влажных глазах светилась уязвимость, тело соблазняло девичьей тонкостью. И в то же время она будто была суровой седовласой старухой. Даже в нежном холмике лобка чувствовалась жесткость… Псатма была воплощением противоречий, словно под видом юной девы скрывалась старая ведьма, и ощущение этого висело вокруг нее дымчатым ореолом.

И даже сейчас, когда она взирала на Фанайяла, нечто змеиное сквозило в ней, злобное и беспощадное во взгляде зардевшейся, напряженной женщины, такой притягательной и манящей.

– Мы принимаем те дары, что нам дают, – нараспев сказала пленница. – Мы страдаем в мирской суете, а Она спасет нас! Спасет от забвения! От тех демонов, которых порождают бесчинства! Это всего лишь сцена, где души готовятся к вечности. Наши страдания – пустяки в сравнении с грядущей славой!

Фанайял расхохотался, забавляясь от всей души. Но его веселье резко оборвалось под тревожными взглядами придворных.

– Выходит, даже плен… ты считаешь даром?

– Да.

– А если бы я отдал тебя на растерзание моим людям?

– Ты этого не сделаешь.

– Почему же?

В мгновение ока жрица стала жеманной и развратной. Она даже посмотрела на свою грудь, неправдоподобно молодую и упругую.

– Потому что я переродилась, став черной землей, дождем и жарким солнцем, – сказала она. – Богиня явила благодатное Плодородие в моем образе. Ты не позволишь другим торговать мной, пока твои ляжки не сго…

– Мои ляжки? – вскричал Фанайял с деланым недоверием.

Маловеби не верил своим глазам. Псатма буквально звенела от желания, и при этом была неприступна, как скала. Что-то… Что-то не так…

– Даже сейчас, – произнесла она, – твое семя готово упасть на глубоко вспаханную, мягкую землю.

Грубый хохот прокатился по зале, нерешительно оборвавшись. Даже старый Маловеби почувствовал, как теснит грудь и такое же напряжение растекается по бедрам…

Колдун Мбимайю осознал присутствие Богини, не испытывая ни малейшего страха. В воздухе витала опасность, большая опасность. Эта женщина ступала одной ногой по ту сторону реального мира…

Он уже разомкнул губы, чтобы предупредить об опасности, но в последний момент сдержался.

Друг ли он этим дикарям? Всего лишь наблюдатель, переводчик. Если поставить Фанайяла в известность, будут ли соблюдены интересы Зеума? Союзник он или нет, но факт остается фактом: этот человек – фанатик в худшем смысле этого слова, одержимый своей верой, которая создает из Богов демонов и ад из рая. Чтобы разрушить союз, заработанный общей неприязнью к Праматери, нужно быть полным дураком. Зеумцы, может, и не молятся на Сотню, но несомненно почитают и уважают ее.

– Мягкая, глубоко вспаханная земля, – повторил Фанайял, пожирая ее глазами.

Он обернулся к своим поджарым воинам.

– Вот самое настоящее искушение, друзья мои! – воскликнул он, тряхнув головой. – Вот оно, искушение!

Последовал очередной взрыв смеха.

– Твои сестры мертвы, – продолжил Падираджа, словно на него не подействовали ее уловки. – Ваши храмы разрушены. Если это – дары, как ты говоришь, то я настроен на самый щедрый лад.

Он сделал паузу, раздалось несколько слабых смешков.

– Я могу подарить тебе виселицу или, скажем, тысячу ударов плетьми. Или мне придется обратиться к Меппе, чтобы он показал, какой тюрьмой может быть твое тело.

Маловеби поймал себя на мысли, моргнула ли хоть раз эта женщина, настолько непреклонен был ее взгляд. И весьма тревожило то, что Фанайял выдерживает его с такой бездумной легкостью. Был ли он просто рассеян или владел собой так же, как и она?

И то и другое не сулило союзу ничего хорошего.

– Моя душа уже покинула это тело и вернулась в него, – сказала она нежным голосом, в котором прорывались скрипучие старушечьи нотки. – Нет страданий, которые ты можешь причинить мне.

– Вот упрямица! – смеясь, воскликнул Фанайял. – Какое адское упорство! Да ты ведьма, служительница дьявола!

И вновь раскаты смеха сотрясли двор пустынников.

– Я не буду истязать твое тело, – внезапно произнес Меппа.

До сих пор он стоял молча и неподвижно подле своего повелителя, устремив взгляд вперед. Только змея, которая изогнулась на его левой щеке, как лук из оникса, взирала на женщину.

Псатма Наннафери ответила сишауриму усмешкой.

– Моя душа за пределами твоей черной магии, Змееголовый. Я поклоняюсь Богине-Матери.

Впервые Маловеби стал свидетелем такого сверхъестественного общения: слепой, говорящий в пустоту, и женщина в кандалах, словно безумная королева среди восставших рабов.

– Ты поклоняешься демону.

Верховная жрица с горечью рассмеялась. Смех отразился от стен, эхом прокатился по высоким нишам, покрытым письменами, которые запрещали всякое веселье до этого. И вдруг все собравшиеся мужчины превратились в смешливых мальчишек, вся их гордость улетучилась, словно от шлепков строгой матери.

– Скажи ей, что пожелаешь! – воскликнула Псатма Наннафери. – Демон? Да! Я поклоняюсь демону! – если тебе нравится так ее называть! Ты думаешь, мы поклоняемся Сотне, потому что они хорошие? По ту сторону мира царит безумие, Змееголовый, а не боги или демоны – даже не Бог! Глупец! Мы поклоняемся им, потому что они имеют власть над нами. А мы – ятверианцы – почитаем лишь ту, кто обладает наибольшей силой!

Маловеби подавил в себе очередное желание высказаться, убедить фанимцев пощадить ее, освободить, а потом принести в жертву тысячу быков в честь Ятвер. Праматерь была здесь! Здесь!

– Боги – всего лишь демоны покрупнее, – ответствовал сишаурим, – алчущие на поверхности вечности, желающие только испытать ясность наших душ. Разве не видишь?

Женщина вначале рассмеялась, а после губы ее сложились в лукавую улыбку.

– Ну конечно, алчность! Толстяки насытятся. А как же святость? И вера? Вот что следует прославлять!

В голосе Меппы не было слабости, но его тембр бледнел на фоне хватающего за душу скрежета в голосе Верховной Жрицы. Даже когда он настаивал на своем, тон искреннего убеждения был единственной его опорой, чтобы удерживать равновесие на своей чаше весов.

– Мы для них – как наркотик. Боги питаются дымом от наших жертвенных костров. А из наших мыслей и страстей делают себе украшения. Они забавляются нашими страданиями и восторгами, коллекционируют нас, дергают, как струны, берут аккорды из целых народов, играя музыку, созданную из наших мучений, века напролет. Мы видели это. Видели это своими глазами, которых теперь нет!

Маловеби нахмурился. Фанимское безумие… Не иначе.

– Тогда вам должно быть известно, – ответствовала Псатма Наннафери с каким-то рычанием, от которого у Маловеби побежали мурашки по телу, – что трапезе не будет конца, когда Она возьмет вас. Ваша кровь и плоть станут неиссякаемы по смерти. Почувствуй, как мало воздуха ты можешь вдохнуть, Змееголовый. Ты полагаешь, что твой Одинокий Бог похож на тебя. И лепишь свой образ по его подобию. Считаешь, что тщательно выводишь линии и контуры, пересекая границу Запределья, как тот глупец, Сейенус, определивший, чту принадлежит Верховному Богу, а что – нет. Абстрактные заблуждения! Гордыня! Богиня ждет, Змееголовый, а ты – не больше, чем крохотное пятнышко на фоне ее терпения! Лишь Рождение и Война способны охватить суть того, что делает Она!

Кудесник Мбимайю обвел взглядом разряженных придворных, которые тихо роптали от ярости. Лица были охвачены гневом и ужасом. Кое-кто даже пытался, жестикулируя, повлиять на жрицу народными заклинаниями. На них обрушилось столько непостижимых суждений, что понять что-либо им было не под силу.

– Прекрати! – выкрикнул Фанайял, веселье которого наконец обратилось в бешенство.

Женщина дико расхохоталась, что никак не вязалось с ее нежным обликом. Пыль заклубилась в солнечном луче, пробившемся внутрь, рассеялась во внутренних потоках воздуха.

– Да! – крикнула она в пространство тоном Меппы. – Возьми его! Это будет Твоя благодать! Да!

– Дьяволица! – прорычал последний сишаурим.

Он сделал несколько шагов к ней. Лицо его застыло, как у куклы.

– Мне известен истинный объем твоего могущества. О тебе пишут уже немало лет, и все-таки тебе нужны инструменты – люди. А люди могут подвести. Мы основа! И мы сокрушим тебя твоими же инструментами! И ты будешь умирать от голода в собственной же тюрьме!

– Да! – вновь расхохоталась Псатма Наннафери. – Все люди спасут одного!

Меппа опустил голову, словно только сейчас разглядел жрицу сквозь серебряную повязку.

– Воина Доброй Удачи, – произнес он.

– Доброй Удачи? – переспросил Фанайял.

Маловеби затаил дыхание. Эти фанимские варвары не в состоянии постичь масштабы бедствий, которые они устроили. Сотня. Сотня отправилась на войну!

– В хаосе событий существуют бесчисленные проходы, – объяснил Меппа своему владыке. – Как верят идолопоклонники, Добрая Удача – это совершенная линия действия и случая, с которой виден любой возможный исход. Воин Доброй Удачи – это человек, который придерживается этой линии. Все, в чем он нуждается, случается, но не потому, что он этого желает, а потому, что его потребность идентична происходящему. Каждый шаг, каждый бросок игральных костей – это…

Он бросил исполненный ненависти взгляд на ятверианскую жрицу.

– Это что? – спросил Фанайял.

Меппа пожал плечами:

– Это дар.

Маленькая женщина, расхохотавшись, топнула ногой, отчего зазвенели цепи.

– Ты всего лишь временный вредитель! Судья, который выбирает верных себе из грабителей. Трехморье охватила гораздо более великая война. Богиня разбила ярмо Тысячи Храмов. Культы готовы к сражению. Скачи, фанимский глупец! Вперед! Покоряй, сколько сможешь! Смерть и ужас пожрут тебя без остатка!

Фанайял-аб-Каскамандри взмахнул рукой, словно пытаясь схватить слова, которые она разбрасывала.

– Выходит, этот твой Воин Доброй Удачи, – рявкнул он, – охотится за аспект-императором?

– Богиня гонится за демоном.

Фанайял с широкой улыбкой обернулся к сишауриму:

– Скажи-ка мне, Меппа, она тебе нравится?

– Нравится? – недоверчиво переспросил слепец, привыкший к его шуткам. – Нет.

– А мне – да, – заявил Падираджа. – Даже ее брань доставляет мне удовольствие.

– Хочешь ее помиловать?

– Она кое-что знает, Меппа. Нужное нам.

Но Маловеби, весь покрывшийся гусиной кожей, понимал, как и каждый присутствующий, за исключением, возможно, сишаурима: главарь разбойников, Падираджа, просто придумывает отговорки. При всем вызывающем поведении, при всех крайностях, Псатма Наннафери оставалась, по ее же словам, мягкой, глубоко вспаханной землей…

И ужасная Праматерь исполнит свою неисповедимую волю.

* * *

> Момемн

Горе парализовало ее. Смерть младшего, самого любимого и незащищенного, Самармаса. Утрата старшей, самой озлобленной и заблудшей, Мимары.

Гнев спасал ее. Гнев на мужа за то, что бросил ее в беде. Гнев на слуг за обманутые ожидания и сомнения в ней – больше всего за сомнения.

Гнев и любовь к любимому малышу Келмомасу.

Она завела привычку шествовать по залам дворца в те ночи, когда сон никак не шел. Уже два раза она заставала стражу, играющую в кости, а один раз заметила рабов в Гепатинских Садах, занимающихся любовью, – прегрешения, за которые ее супруг вынес бы наказание, но она сделала вид, что не заметила этого. Каждый раз ноги приводили ее в Имперский зал аудиенции, где Эсменет усаживалась на подушки в нише. Во время этих прогулок ее глаза бессмысленно смотрели в пустоту, шея склонялась вперед, как у слуг, из какого сословия она и была, а в голове вертелись мысли обо всех тех людях, которые скрывались за броней символов, повисших меж отполированных колонн. Взобравшись на возвышение, она проводила пальцами по подлокотнику великолепного трона своего супруга, а затем отправлялась на веранду, откуда смотрела на широко раскинувшийся лабиринт своей столицы.

Как? Как простая, посредственная блудница, которая в трудные времена способна продать родную дочь, стала Благословенной императрицей всего Трехморья? Этот вопрос Эсменет всегда считала величайшим вопросом своей жизни, выдающимся фактом, над которым будут ломать головы историки будущих поколений.

Она была объектом охоты, добычей, измазанной грязью, за которой гнались на колеснице, а теперь вожжи оказались у нее в руках.

В великих переменах есть тайна и красота. Гениальность и сила Циркумфикса, парадокс Бога Всемогущего, повешенного нагим на железном кольце. Все люди рождаются беспомощными, и большинство, вырастая, остаются такими же инфантильными, только в более сложных формах. И поскольку они являются единственной вершиной, которая им известна, они неизменно видят себя смотрящими вниз, даже когда пресмыкаются на коленях перед сильными мира сего.

«Все рабы становятся императорами, – писал с мудрым цинизмом Протат, – стоит только рабовладельцу отвернуться».

Ее восхождение – невероятное, чудесное – выражало исконное тщеславие всех людей. Аномальная линия ее жизни стала путеводной нитью для них. А для высшего сословия, давно привыкшего выбивать всякие стремления из своих рабов, само ее существование вызывало инстинктивное желание наказать ее. И для слуг и рабов, давно привыкших подавлять свои имперские замашки, ее восхождение ежедневно напоминало об их собственном униженном положении.

И вопрос у них возникал такой же. Кем она была, что вознеслась так высоко?

Вот. Вот главный вопрос ее жизни, тот, который историки не догадаются задать. Не как блудница смогла стать императрицей, а как она могла ею быть.

Кто она такая, чтобы так вознестись?

Она покажет им, кто.

С того самого момента, когда пришло известие о падении Иотии, Эсменет неустанно трудилась. Чрезвычайные советы с Каксисом Антирулом, экзальт-генералом, и вечно раздраженным Вержо, премьер-министром Насенти. Видимая активность на границе с скильвендийцами, где за прошедшие недели усилились волнения, привела к сведению их на нет, что ободряло императрицу, поскольку это дало возможность передислоцировать войска, и в то же время тревожило. Она читала «Анналы», и хотя Касид умер задолго до того, как скильвендийцы отдали на разграбление Сенеи, Эсменет то и дело вспоминала написанное – о том, как вся давняя слава была стерта Людьми Войны.

Подвижные. Жестокие. Хитрые. Эти слова лучше всего описывали скильвендийцев. И ей это было известно благодаря тому, что она знала Кнайура-урс-Скиоту, и еще потому, что вырастила его сына, Моэнгуса, как своего собственного.

И хотя у генералов были планы отомстить за своих солдат в Шигеке, Эсменет понимала, что грабить скильвендийскую границу рискованно – безумно рискованно. Несмотря на то что от поборов стонала вся империя, Келлхус без всякого основания выставил три отдельные колонны для охраны пограничных разрывов.

Но Фанайял и окаянные ятверианцы не оставили ей выбора. Решено было ввести войска в Гедею, пока Имперская Западная армия соберется в Асгилиохе. В Хиннерет продовольствие будет доставляться по морю. Генерал Антирул заверил императрицу, что у них наберется пять целых колонн, готовых вернуть Шигек до конца лета. И хотя каждый из присутствующих понимал, что замыслил Фанайял, никто не осмеливался высказать это при ней вслух. Разбойник Падираджа посягал не столько на империю, сколько на законность положения императрицы.

И он пострадает за это. Впервые в жизни Эсменет торжествовала, предвидя смерть другого человека. И это нисколько ее не волновало, несмотря на то, что раньше она бы в ужасе отшатнулась от таких помыслов. Фанайял-аб-Каскамандри будет молить ее о пощаде, прежде чем все будет сказано и сделано. Что может быть проще.

Она также регулярно встречалась с главой шпионов, Финерсой, и полномочным представителем визиря, Вем-Митрити. Императрица боялась, что Финерса, который всегда казался ненадежным из-за своей нервозности, сломается от экстраординарных требований, которые она предъявила ему. Но, как бы там ни было, этот человек хорошо делал свою работу. В течение недели после падения Иотии Финерса практически полностью перестроил свою сеть шпионов по всему Шигеку. Когда она спросила его о предлогах для ареста Кутия Пансуллы, он отправил его за решетку на следующий же вечер, позволив поставить на его место в Имперском Синоде Биакси Санкаса.

И не меньший страх она испытывала, что Вем-Митрити вот-вот умрет, настолько хилым он казался. Но он также преуспевал, занимаясь организацией штата адептов, школяров и тех, что, подобно Вему-Митрити, были слишком немощны, чтобы присоединиться к Великому Походу и защищать Империю. Весь мир считал, что сишауримы были полностью уничтожены в Первой Священной Войне. Рассказы об их возвращении быстро распространялись, как сенсационные новости, пробуждая решимость в оставшихся адептах.

Это просто чудо, что министры мужа сплотились вокруг нее. С самого начала она понимала, что величайшая сила империи при ее размерах в то же время является и ее наибольшей слабостью. Империя существовала так давно, что население верило в ее могущество и успех, в то, что она способна поставлять практически неограниченное количество ресурсов, чтобы выдерживать натиск врагов, будь то внешние или внутренние. Но как только вера ослабевает, эти настроения быстро распространяются среди воинствующих племен. Сами ресурсы, составлявшие ее мощь, становятся ее врагом.

Вот что стало причиной рокового падения Иотии. Да, Фанайял поверг весь Шигек в хаос бесчинств. Да, он расколол Западную Империю надвое. Но Шигек – всего лишь одна из многих провинций, а сообщение между севером и югом всегда было морским благодаря Великому Каратаю. Стратегически потеря Иотии была не больше досадной неприятности.

Однако символически…

Кризис, с которым она столкнулась, был кризисом доверия, не больше и не меньше. Чем меньше ее подданные верили в империю, тем меньшим они были способны пожертвовать, а противники только набирались сил. Простая арифметика. Шаткое равновесие песочного замка, и весь мир, наблюдающий, как он вот-вот обрушится. Анасуримбор Эсменет решила действовать так, будто необходимо досадить всем тем, кто сомневался в ней, а они – вот парадокс! – наоборот, начали проникаться к ней доверием. Это был урок, который Келлхус вбивал в нее бессчетное число раз, тот, который она решила больше не забывать.

Владея знанием, ты имеешь власть над всем миром; веря в него, имеешь власть над людьми.

А с верой и умением она перетянет великую цепь империи, чтобы склонить чашу весов в пользу своих детей. У нее больше нет иллюзий. Она понимала, что если проиграет, то все ее сыновья и дочери обречены.

И она просто не сможет – не вынесет еще одной утраты…

Она уже потеряла Самармаса.

А ее сенешаль, Нгарау, как всегда, доказал свою незаменимость. Чем больше она погружалась в управление делами Новой Империи, тем больше понимала, что этот аппарат обладает собственным языком и шифрами. И не только понимала, почему такие люди, как Нгарау, были настолько незаменимы, но и почему Келлхус, независимо от того, насколько кровавыми были его завоевания, никогда не имел недостатка в должностных лицах среди завоеванных народов. Все требует перевода. Чем быстрее действует Аппарат, тем меньше возникает неверных толкований, тем быстрее рождаются выводы, тем решительнее действия.

Единственное колесо, которое Эсменет не могла повернуть без согласия с другими, была Тысяча Храмов. Но скоро, очень скоро она найдет решение этой дилемме.

Императрица всматривалась в темный пейзаж Момемна, меряя шагами веранду. Она думала о том, что, если смотреть издали, беспорядочные нагромождения зданий кажутся карточными домиками, а стены их – не толще пергамента. И в них спят тысячи людей, как бесчисленные крошечные личинки, уютно устроившись в своих мягких коконах. А Эсменет думает о том, как сохранить им всем жизнь.

«Мы идем по Кратчайшему Пути, – говорил ей божественный, бессердечный супруг, когда она виделась с ним в последний раз. – По Лабиринту Тысячекратной Мысли. Бог возложил на нас это бремя, бремя, которому завидуют Боги…»

Целесообразность должна стать ее правилом жизни. Столь же безжалостная, сколь и святая.

К этому часу, она знала, Келмомас уже проснулся и ждет ее возвращения. Эсменет позволяла ему спать с ней в одной кровати, просто потому, что была слишком занята.

Только в эти ночи она звала Санкаса или Имхаиласа, чтобы было спокойнее.

Сам день казался вызывающим. Ветер дул беспрерывно. Небо было практически ясным, горизонт очистился. Менеанорское море в скалистых берегах казалось темным под солнечными лучами, вспыхивающими на рябой поверхности.

Императрица присела за маленький столик рядом с Телиопой, наблюдая, как шрайя Тысячи Храмов выходит из темного Зала для аудиенций на залитую светом веранду. Анасуримбор Майтанет. Его белая ряса при каждом шаге переливалась золотом от бесчисленных, вытканных по всей ее длине, золотистых бивней. Его пышные волосы, как и свитая борода, казались неправдоподобно черными.

– Это безумие, Эсми, – воскликнул он. – Империя охвачена огнем, а ты пренебрегаешь моими советами?

Она надеялась, что выглядит не менее ярко в своем сером платье и длинной, без рукавов, накидке из золотых колец. А покрытый дымкой город был ее мантией с затейливым мозаичным узором из белого и серого цветов, протянувшейся до самого горизонта. Лицо скрывала фарфоровая маска с белой глазурью, тончайшей, искусной работы, прекрасная, как она сама, но слишком уж она давила на глаза.

– Теперь и ты носишь маску? Айнонийскую маску?

Эсменет не раз задумывалась, с чего же он начнет. До разговора с Инрилатасом она полагала, что Майтанет будет настроен дружелюбно, выражаясь темно и заумно, чтобы расшевелить ее.

– Сделай это, Эсми. Доверься…

Но после слов сына она изменила решение. Он пробудил в ней обиду и возмущение, как она поняла в конечном счете, придя к выводу, что ее глубокие сомнения легли в основу его хода мыслей.

И она была права.

– Что касается Шарацинты… – продолжил Майтанет тем же возмущенным тоном, и каждое его слово эхом отзывалось у нее внутри. – Ты считаешь, что я замешан в ее убийстве!

Эсменет не ответила просто потому, что боялась – голос изменит ей. Она могла говорить, только когда чувствовала внутри «холод», – как учила ее Телиопа.

Он с нескрываемой яростью подвинул к себе приготовленный для него стул. Даже на свежем воздухе ощущался запах, исходящий от него, – мирры и мускуса.

– Или утрата…?

Майтанет запнулся, будто поймав себя на слове, но смысл был ясен.

– Или утрата сына повредила тебе рассудок…

Эсменет поняла, что он сказал так не только потому, чтобы подавить в себе некий инстинкт сострадания. Он хотел закончить ее собственную мысль! Вот тогда уже можно посочувствовать и постепенно расположить к себе, как он не раз делал в прошлом.

Но Эсменет уже решила, как повернуть разговор.

Она отломила лепешку и отщипнула кусочек свинины. Обмакнув все это в мед с корицей, протянула кушанье гостю, пытливо высматривая какие-то признаки колебания.

Но ничего не заметила.

Он не одарил ее традиционным поклоном или какими-то вежливыми словами, впрочем, как и она.

– Пройас… – начала Эсменет, придавая сердцу хладнокровие, а голосу – ясность. – Вскоре после падения Каритасаля он взял меня на охоту на канти, такую антилопу, в Фамири… Я рассказывала тебе эту историю, Майта?

Он посмотрел на нее с явным замешательством.

– Нет.

Маска подрагивала у нее на щеках. Интересно, подумала она, как шпионы чувствуют себя под своими фальшивыми накладными лицами? Видимо, в безопасности.

– Это было после завоевания Айнона, – продолжала Эсменет. – Мы напали на след самки с детенышем, когда солнце было еще высоко. Но когда наконец увидели их, то поняли, что мы не единственные охотники. Волки. Они тоже шли за ними по пятам. Взобравшись на невысокий кряж на мелководье, откуда все было видно, мы смотрели, как канти с детенышем погрузились в темный поток, а волки все приближались…

Хищники промелькнули у нее перед глазами, лоснящиеся, как рыбы, пробиравшиеся среди высокой травы.

– Но самка услышала их, а может, уловила их запах. Она отскочила в сторону прямо перед арканом, готовым вот-вот затянуться, – отскочила прямо к нам! Просто удивительно! Потом толкнула детеныша на отмель – прямо под нами – и повернулась к своим преследователям, чтобы дать им отпор. Волки кинулись на нее, но канти довольно сильные животные, как норовистые лошади, и она принялась лягаться и топтать, и бить их копытами, и волки отступили. Я чуть не закричала, ликуя, но Пройас, схватив меня за руку, указал прямо вниз…

Она примолкла, чтобы облизать сухие губы под фарфоровой маской.

– Волки, Майта. Волки знали, что сделает антилопа, даже знали, куда она побежит. И пока стая окружала перепуганную самку, двое волков, прятавшиеся в зарослях у подножия горы, прыгнули на детеныша и перегрызли ему горло. Мать вскрикнула, попыталась прогнать их, но было слишком поздно. Волки просто ждали, когда она отойдет от тела своего ребенка.

Эсменет даже не представляла, какие выводы сделает шрайя, судя по ее голосу. Она повторяла эту историю, чтобы помешать его проницательности. Старалась скрыть всякие признаки чувств, прорывающихся в голосе, но как можно утаить то, что уже спрятано?

– Понимаешь, Майта? Мне нужно знать, что ты не волк, выжидающий в зарослях.

На мгновение в его взгляде отразилась внутренняя борьба гнева и сострадания.

– Как ты можешь так думать? – воскликнул он.

Императрица глубоко вздохнула. Как она стала такой подозрительной? Как часто прошлое кажется сосудом, в котором плещутся растворившиеся голоса! Инрилатас сказал, что она боится Майтанета потому, что не ставит ни во что себя. Как же ему не стараться спасти Империю от ее несостоятельности? Но что-то в ней сопротивлялось этой возможности. Всю свою жизнь она не подпускала к себе страхи, источник которых неясен.

Это просто тактика, сказала Эсменет себе. Попытка овладеть мною морально, заставить обороняться. Она постучала по айнонийской маске отполированным ногтем – жест, имеющий большее значение для нее, чем для Майтанета.

– Как? – ответила она. – Ты же дунианин.

Наступило продолжительное молчание. Наблюдая за его обиженным видом, который постепенно рассеялся, уступив место бесстрастному изучению, Эсменет не могла избавиться от назойливой мысли, что сводный брат и в самом деле замыслил убить ее.

– Твой муж – дунианин, – наконец проговорил Майтанет.

– Так и есть.

Интересно, задумалась она, можно ли подсчитать все невысказанные истины, повисшие между ними, все извилистые пути, приведшие к взаимному недоверию. Есть ли еще такая ненормальная семья, как их?

– Если я и унижусь до этого, то эта проверка только убедит тебя в обратном, Эсми, – произнес он наконец.

В его тоне не было ни тени самолюбия или возмущения, факт, который в ее глазах просто говорил о бесчеловечности.

– Я твой брат. Более того, я добровольный раб твоего супруга. Мы связаны кровными узами и верой.

– Тогда сделай это для меня, Майта. Я принесу извинения, если ошибаюсь. Омою твои ноги на ступенях Ксотеи! Волки преследуют меня…

Для них это игра, поняла Эсменет. Без слов, без выражений, просто игра. Все окружающее – лишь средство, тактика продвижения к таинственной и далекой цели.

Даже любовь… Точно, как говорил Акхеймион.

Конечно, она знала об этом уже много лет, но, как всякий угрожающий факт, он таился где-то в темных уголках души. Но сейчас, вступив в игру с одним из дуниан, Эсменет, похоже, поняла, что это явление имеет более глубокий смысл.

Если бы не маска, он бы уже взял верх.

Майтанет замолк с видом человека, который оказался на пике своего остроумия. Его агатовая борода на солнечном свету казалась горячей. Интересно, подумала Эсмене, какой краской он пользуется, чтобы скрыть светлые норсирайские волосы.

– А ты склонна доверять мнению безумного недоросля?

– Я доверяю своему сыну.

– Прочесть меня по лицу?

Он старается растянуть разговор, поняла императрица. Чтобы лучше изучить ее голос? Какая-то интонация вызвала его интерес?

– Чтобы прочесть тебя по лицу.

– И ты сознаешь всю сложность подготовки к этой необходимости?

Эсменет кивнула дочери. При всех своих недостатках Телиопа всегда была для нее поддержкой. Она тоже была из дуниан, но, как Келмомас манипулировал материнской любовью, так и Телиопа владела ее потребностью нравиться. Вот чему, решила Эсменет, можно доверять: тем отношениям, что связывают ее с детьми.

Или же считать весь мир своим врагом.

– Способность чи-читать чувства в значительной степени природная, – сказала Телиопа, – и, не считая от-отца, никто не может видеть так глубоко, как Инрилатас. Чтение мыслей требует тренировки, дядя, это мера, которую при-принимает отец.

– Но ты и так это знаешь, – добавила Эсменет, стараясь скрыть обвиняющий тон в облаке искреннего смущения.

Задыхаясь от ярости, шрайя Тысячи Храмов откинулся на спинку стула.

– Эсми…

Тон голоса и вся его поза говорили о безвинно запуганном и ошеломленном чьей-то безрассудностью.

«Если его действия согласуются с твоими, – говорил ей Келлхус, – значит, он обманывает тебя. Чем более невообразимым кажется лицемерие, Эсми, тем больше он притворяется…»

И хотя муж имел в виду их сына, то же самое относилось и к Майтанету. Инрилатас сам говорил об этом: дуниане – не люди.

А она играет свою роль в этом лицедействе.

– Не понимаю, Майта. Если ты невиновен, то что тебе терять?

Эсменет уже знала, что Инрилатас увидит в лице дяди, что он скажет.

– Этот мальчик… Может сказать что угодно. Он же безумен.

Ей требовалась лишь опора.

– Он любит свою мать.

Раньше юный принц-империал бегал вокруг лабиринтов Андиаминских Высот, а теперь он бегал среди них.

Чем больше Келмомас думал об этом, тем больше ему казалось, что он знает: все существующие туннели, все извилистые переходы и противоречия в размерах – укороченные комнаты и чересчур толстые стены – раздражали и привлекали его внимание. Ему не нравилось, когда от него что-то скрывали.

Принц бродил впотьмах. Он прикрывал ладошкой пламя свечи от сквозняков, но не столько боялся заблудиться, сколько упустить что-нибудь интересное, если огонь погаснет. Он тихонько шел по узким коридорам, смотря во все глаза, и круг света скользил по черным туннелям. Все, что он видел, несло на себе жесткий отпечаток личности его отца. Голые стены. Необработанный камень. Простое железо. Кое-где стены покрывала растрескавшаяся краска, а один раз Келмомас наткнулся на целый зал со сводчатым потолком и карнизами: остатки старого дворца икурейцев, понял он, который отец переделал под собственный вкус. Принц быстро сообразил, что эти лестницы и залы составляют малую часть сложного комплекса. Вдоль каждой лестницы шло, по крайней мере, по пять ламп, установленных по железным ступенькам, одни вели наверх, другие уходили вниз, в головокружительную глубину, на которую он осмелился спуститься. И из каждого коридора отходило, по меньшей мере, дюжина ответвлений, которые составляли, наверно, весь дворец.

И слишком много закрытых дверей, перекрытий и люков. Келмомасу так и мерещилось, как мать или отец отправляют поверенных в эти залы, чтобы, проходя через эти двери, всегда знать, сколько костей здесь погребено.

Принц решил, что нужно найти способ сорвать замки.

Он знал, что рискует навлечь на себя гнев матери, но решил исследовать один из немногих незапертых проходов, ведущий вдоль залов Аппарата, как вскоре обнаружил. Он слышал бесчисленные голоса, которые в основном смеялись и злословили. За мраморными стенами со старой бронзой промелькнуло даже несколько теней. Вот послышалось прерывистое дыхание какой-то парочки, и, поискав кругом, Келмомас обнаружил тяжелый занавес, ниспадающий крупными складками, через который увидел потные спины.

– Вот так ты придешь ко мне, – прошептал он своему внутреннему «я».

А я – к тебе.

Светлый и темный.

Сузив глаза до щелочек, Келмомас некоторое время наблюдал тайное совокупление. Исходящий запах волновал его, казалось, что он улавливал похожий от каждого мужчины, от каждой женщины, которых встречал на протяжении всей своей жизни. И от матери в том числе. Наконец, уступив нарастающему беспокойству, он отошел. Ступенька за ступенькой он успел вернуться назад, пока свеча совсем не оплыла. Затхлый сумрак проносился, как потоки ветра, по волосам и лицу, настолько быстро мальчик мчался назад, в покои императрицы.

Но мать уже ждала его, лицо ее застыло от гнева.

– Кел! Что я тебе говорила?

Он мог уклониться от пощечины. Мог схватить ее руку и сломать любой палец. И пока она пребывала в шоке от боли, вырвал бы у нее из прически шпильку и вонзил глубоко в глаз. До смерти.

Он мог сделать что угодно…

Но лучше было прижаться щекой к занесенной для удара ладони, чтобы звук пощечины получился гораздо громче, чем ожидалось, и расплакаться, фальшиво сокрушаясь, пока мать сжимает его в объятиях, и ликуя от ее обожания, жалости и страха.

Псатма Наннафери приподнялась, отрываясь от него. Она распрямилась, наслаждаясь прикосновениями прохладного воздуха к груди, чувствуя, как его семя стекает по бедрам, не попав в лоно. После соития он забылся таким глубоким сном, что даже не пошевелился, когда она с презрением плюнула на него. Она могла бы нанести ему смертельный удар, а он бы так ничего и не узнал. Целую вечность он бы корчился в агонии, думая, что стоит только проснуться, чтобы спастись.

Фанайял-аб-Каскамандри, разбитый в пух и прах.

Она резко расхохоталась.

Потом прошлась по его сумрачному павильону, взирая на останки разрушенной империи. Опаленный штандарт, кое-как прислоненный к стулу, отделанному перламутром. Блестящие кольчуги на манекенах из красного дерева. Личный раб Падираджи, внушительного роста старик-нильнамеш, такой же дряхлый, какой и она была когда-то, съежился, втиснувшись между двумя диванчиками, и взирал на нее, как ребенок на волка.

Псатма остановилась перед маленьким, но богатым киотом.

– Ты один из Ее детей, – сказала она, не глядя на слугу. – Она любит тебя, несмотря на всю злобу твоих поработителей.

Она провела пальцем по корешку книги, лежащей на небрежно накинутом алом бархате на маленьком алтаре: Кипфа’айфан, «Свидетельство храма».

Кожаный переплет скрипнул от ее прикосновения.

– Ты даешь, – пробормотала она, оборачиваясь к старику. – Он берет.

Слезы заблестели на его щеках.

– Она придет к тебе, когда твоя плоть истощится и ты переместишься в Запределье. Но ты тоже должен прийти к Ней. Только тогда…

Она шагнула к нему, и раб еще больше сжался в своем укрытии.

– Придешь? Придешь ли ты к Ней?

Он с заверением потряс головой, но женщина уже отвернулась, зная ответ. Не спеша она приблизилась к занавешенному входу, мельком оглядев себя в длинном овале стоящего серебряного зеркала.

Помедлила у светильника, рассеянно блуждая глазами по гибким линиям своего возрожденного тела. Показала язык своему отражению, наслаждаясь увиденным…

Вернуться, пережить непостижимую утрату, сморщиться и поблекнуть – а потом вновь расцвести! Псатма Наннафери никогда не страдала суетным тщеславием своих сестер. Она не жаждала, как другие, тайных сношений. Только при исполнении обрядов ее плоть просыпалась. Она до сих пор бурно радовалась этому Дару, которым обладала только она одна. Триумф молодости, расцвет сил и знание своего тела, облаченного в плотные шелка, а не в старческое рубище.

Ее храмы разграблены и сожжены. Сестры изнасилованы и убиты, а она стоит здесь, опьяненная бурным весельем.

– Ты – как собака? – задала она вопрос, стоя у входа. – А, Змееголовый?

На пороге стоял Меппа. Узорчатые полы одежды разлетелись и застыли в воздухе у него за спиной. Внутрь проник высокогорный холод.

– Ты, – тихо, но резко произнес он.

Он держал голову ровно, но его соляная випера направила свой черный шип прямо на сжавшегося от страха раба. Верховная жрица улыбнулась, сознавая, что старик не доживет до рассвета. Он принесет себя в жертву ради нее и тогда придет к…

– Вечно на страже у двери хозяина, – рассмеялась она.

– Прикройся, наложница.

– Тебе не нравится то, что ты видишь?

– Я вижу внутри тебя увядшую старуху.

– Значит, ты еще мужчина, а, Змееголовый? Ты судишь о моей красоте и ценности по юности моего чрева… Моей плодови…

– Попридержи язык!

– Полай, полай, пес. Разбуди хозяина. Посмотрим, чью морду он разобьет.

Сверкающая змея наконец обернулась к ней. Губы на лице с серебряной повязкой сжались в тонкую линию.

Псатма Наннафери вновь принялась рассматривать своего чудесного двойника в зеркале.

– Ты несешь Воду в себе, – сказала она последнему сишауриму, погладив ладонью плоский живот. – Как океан! Ты можешь сокрушить меня по своей малейшей прихоти. А сам просто стоишь, изрыгая угрозы и оскорбления?

– Я служу своему господину.

Верховная жрица расхохоталась. Вот, поняла она, ее новый храм, армия дикарей, несущихся по землям, куда избегают заходить даже пастухи. И эти варвары, эти фанимцы – ее новые жрецы. Какая разница, во что они верят, если им удалось осуществить необходимое?

– Но ты лжешь, – прохрипела она старческим голосом.

– Он был помаза…

– Был помазан! – проворчала Псатма. – Да не тем!

– Прекрати кощунство…

– Глупец! И все они тоже. Все люди, все эти воры! Все думают о себе, что они – центр земли. А ты нет. Ты видел. Ты один знаешь, как мы ничтожны… всего лишь пылинки, пятнышки в бурном черном потоке. И ты обращаешь свою веру к абстрактному заблуждению – Единому Богу! Кидаешь кости, надеясь на спасение, когда всем нам нужно преклонить колени!

Сишаурим ничего не сказал в ответ. Випера изогнулась, чтобы заглянуть жрице через плечо, и перекрестный узор змеиной чешуи замерцал при свете лампы.

Женщина оглянулась и увидела нагого Фанайяла, который стоял, пошатываясь, позади нее. В неверном свете он казался каким-то иллюзорным.

– Теперь видишь? – спросил Меппа. – Предательство! Бесовщина! Господин, прошу тебя, скажи, что ты видишь!

Фанайял-аб-Каскамандри провел рукой по лицу, глубоко вздохнул, шумно втянув воздух.

– Оставь нас, Меппа, – грубо ответил он.

Последовало минутное противостояние, взаимное оценивание трех сильных личностей.

В тишине слышалось только дыхание. Затем, едва поклонившись, сишаурим удалился.

Падираджа приблизился к хрупкой женщине сзади.

– Ведьма! – крикнул он, разворачивая к себе.

Сжав руки на шее, наклонил ее назад и опять выкрикнул:

– Проклятая ведьма!

Жрица, хрипя, схватила его мускулистые руки, выгнулась обнаженной дугой у его пояса.

И Фанайял еще раз изнасиловал ее.

Раб, все еще сидевший меж диванами, обреченно взирал на них, и по лицу его катились слезы…

Мягкую землю глубоко вспахали.


Скромная церемония приветствовала прибытие Святейшего дяди в Анлиаминские Высоты у потайных ворот мрачными словами и подозрительными лицами. Рабы держали вышитые тенты, защищая его от дождя, образуя туннель из поднятых рук, чтобы Майтанет избежал унижения промочить свою одежду. Келмомас украдкой передразнивал позы матери и ее свиты. Дети, несмотря на всю свою рассеянность, всегда очень бдительны в своем страхе перед родителями и быстро меняют поведение согласно обстоятельствам. И Келмомас не был исключением.

Нечто очень важное должно было вот-вот произойти – даже дураки-министры матери это понимали. Келмомас заметил, как горбатый старик Вем-Митрити недоверчиво мотал головой.

Шрайя Тысячи Храмов ждал допроса от самого одаренного сына своего Господина.

Майтанет с явным раздражением стряхнул капли с рукава. Он едва не оттолкнул в сторону Имхаиласа и лорда Санкаса, чтобы предстать перед хрупкой императрицей, которая даже под белой сверкающей маской держалась с вымученной холодностью. И уже не в первый раз Келмомас почувствовал ненависть к дяде, не столько из-за его крупного телосложения, а скорее, из-за того, сколько места он занимал. Какой бы ни совершался обряд, будь то восхваление Господу, венчание, проповедь или омовение ребенка, от Анасуримбора Майтанета исходила аура сокрушительной силы.

– Уволь меня от этого легкомыслия, – рявкнул он. – Я справлюсь сам, Эсми.

Он надел белую рясу с вышитой золотой каймой и все свои солидные регалии. Единственным украшением его одеяния, не считая массивного Бивня с Кругораспятием на груди, были золотые наручники, выполненные в стиле древних сенейских мотивов.

Не говоря ни слова, императрица склонила голову настолько, сколько требовал джнан. Келмомас при этом почувствовал, как ее рука крепко сжала ему плечо.

Юный принц-империал с наслаждением вдыхал запах дождя, который процессия внесла в кабинетные залы дворца. Влага коробила шелк и фетр. Мокрые ноги хлюпали в сандалиях. Волосы прилипали к лицу.

Никто не проронил ни слова, кроме Вема-Митрити, который, как только они поднялись к дверям Секретариата, с извинениями спросил Эсменет, может ли он продолжить путь в своем темпе, щадящем для его старых костей. Оставив немощного адепта школы Саик позади, они пошли дальше по бесконечным лестницам и переходам, где на каждом углу стояли эотийские стражники с каменными лицами. Настенные светильники тщетно пытались разогнать сумрак, потому приходилось шагать в темноте. В отличие от матери, которая шла, устремив сосредоточенный взор только вперед, Келмомас не мог удержаться от того, чтоб не глазеть по сторонам, пытаясь сравнить два дворца – видимый и невидимый.

В конце концов они дошли до императорских покоев и остановились у двери.

Она показалась мальчику выше и шире, чем он запомнил, возможно, потому, что мать недавно распорядилась ее отполировать. Позеленевшие от времени киранианские львы теперь ярко горели медным румянцем. Келмомас хотел спросить у матери, означает ли это скорое освобождение Инрилатаса, но тайный голос предостерег его, что лучше промолчать.

Императрица медлила, склонив лицо в маске, словно молилась. Стояла полная тишина, если не считать легкого скрипа доспехов Имхаиласа. Келмомас прижался щекой к шелковому поясу матери. Она неосознанно принялась перебирать пальцами его волосы.

Наконец Майтанет спросил:

– Зачем здесь мальчик, Эсми?

Всех задел его тон, донося истинный смысл вопроса – «что за нездоровое пристрастие?».

– Не знаю, – отозвалась она. – Инрилатас отказывается говорить с тобой, если его не будет.

– Значит, это будет публичное унижение?

– Нет. Только ты и два моих сына, – ответила Эсменет, все еще не сводя глаз с двери. – Твои племянники.

– Безумие… – пробормотал шрайя с притворной брезгливостью.

Императрица наконец обернула лицо, скрытое маской, к нему.

– Да, – сказала она. – Дунианское безумие.

Она кивнула Имхаиласу, который отодвинул засов и толкнул тяжелую дверь внутрь.

Шрайя Тысячи Храмов взглянул на Келмомаса, сжал маленькую белую руку в своей необъятной пересохшей ладони.

– Ты тоже боишься меня? – спросил он.

Мальчик, не ответив, посмотрел на мать, ища горячего сочувствия.

– Ты принц-империал, – проговорила она. – Иди.

И он вошел вслед за дядей в келью брата.

На единственном окне кельи ставни были сняты, открывая квадрат темного неба и заливая комнату холодным, сырым воздухом. Поначалу мальчику слышался только дождь, гудящий по конькам крыш, журчащий по извилистым водосточным трубам. Единственный светильник согревал комнату, посылая во тьму оранжевый отблеск. Стул, покрытый искусной резьбой, стоял лицом к стене, с которой свисали цепи, прикованные к четырем каменным львам. Светильник, как заметил мальчик, был установлен так, чтобы освещать только обладателя стула, и никого больше.

Инрилатас нагой сидел в каких-нибудь четырех шагах от стула, положив руки на колени. Свет был настолько тусклый, что не отражался на его коже. Молодой человек посмотрел на них с полнейшей безмятежностью.

«Нужно понять, чего он хочет от нас», – прошептал внутренний голос.

Инрилатас определенно чего-то хочет от него. Иначе зачем он здесь?

Дядя выпустил его, как только дверь со скрипом захлопнулась за ними. Не глядя ни на одного из братьев, он сунул руку в левый рукав и извлек деревянный клин из-под наручника. Затем бросил его со стуком на пол и пнул ногой под основание двери…

Запер их изнутри.

Инрилатас рассмеялся, выгнул руки, словно гладкие, твердые ветви без коры.

– Святейший дядя, – произнес он, склонив голову набок и прижимаясь левой щекой к коленям. – Истина горит в тебе.

– Истина горит, – отозвался Майтанет, занимая место, приготовленное для него.

Келмомас, не отрываясь, смотрел на деревянную палку, втиснутую в черную щель между полом и дверью. Что происходит? Не случалось еще такого, чтобы все шло по дядиному плану…

«Кричи, – настойчиво зашептал внутренний голос. – Зови ее!»

Мальчик бросил вопросительный взгляд на старшего брата, который просто моргал и улыбался.

Далекие раскаты грома глухо донеслись через окно кельи. Но маленькому мальчику из-за искаженных пропорций окружающей обстановки они показались гораздо громче. Что происходит?

– У тебя есть намерение убить мать? – спросил Инрилатас, все еще не сводя глаз с Келмомаса.

– Нет, – ответил Майтанет.

«Мы что-то упустили!» – воскликнул внутренний голос.

– Намереваешься убить мать? – вновь спросил Инрилатас, на этот раз пристально глядя на дядю.

– Нет.

– Святейший дядя, ты намереваешься убить мать?

– Я же сказал, нет.

Мальчик еле дышал, его словно всего сковал железный прут тревоги. Все можно объяснить. Инрилатас играет, как всегда, оскорбляя забавы ради. Дядя перекрыл дверь на всякий случай… Принц чуть не расхохотался.

Все они здесь дуниане.

– Столько лет, – продолжал Инрилатас, – множились заговоры и интриги. Может, ты просто забыл, как остановиться, дядя?

– Нет.

– Столько лет в окружении полоумных. Столько лет мучений. Сколько ты выстрадал ради этих детей-уродцев с недоразвитым интеллектом? Сколько терпел их невежество, их абсурдное тщеславие? А потом отец, этот неблагодарный неряха, возвысил одного из них над тобой. Почему так? Почему отец поставил блудницу над набожным шрайей Тысячи Храмов?

– Я так не считаю.

– Но ты склоняешься к этой мысли.

– Боюсь, мой брат не вполне доверяет мне.

– Потому что он о чем-то знает, не так ли? Ему ведома тайна нашей крови.

– Возможно.

– Он знает тебя, знает тебя лучше, чем ты сам.

– Возможно.

– И он узрел проблеск крамолы, огонек, готовый разгореться при благоприятных обстоятельствах.

– Возможно.

– И они уже наступили?

– Нет.

Раздался смех.

– Но, Святейший дядя, они уже наступили, совершенно точно!

– Я не понима…

– Лжец! – вскрикнул человек со всклокоченными волосами.

Шрайя только моргнул. Его лицо омывал колышущийся оранжевый свет. Майтанет по-дуниански внимательно разглядывал Инрилатаса, его взгляд будто потрескивал, как угли в костре. Тысячу раз Келмомас видел этот профиль если не во плоти, то вышитым на знаменах. Высокие скулы, зрелое лицо, волевой подбородок, который угадывался, несмотря на густую бороду.

«Он первая воистину сложная загадка, – прошептал голос. – Нужно быть осторожней».

Глаза Инрилатаса блестели во мраке. Он уселся, как прежде, его цепи повисли дугами над полом. Если пристальное изучение и смутило его, то он не подавал виду.

– Скажи, Святейший дядя. Сколько детей было у деда?

– Шесть, – ответил шрайя. Теперь в обмене репликами господствовала бесстрастная лаконичность, словно они истратили все условности, которыми пользовались в общении с обычными людьми.

– Были среди них похожие на меня?

Секундная заминка.

– Понятия не имею. Он топил их при первых же проявлениях странностей.

– А ты был единственным, кто проявлял… уравновешенность?

– Да.

– Значит, дед… Он бы меня утопил?

– Вне всякого сомнения.

Придирчивый осмотр дунианина, не заботящегося ни о достоинстве, ни о такте. Место действия заполняли слепые и нищие, а он вместе со своей семьей были единственными актерами на сцене. Они играли, как слепцы, – подталкивая друг друга, сочувствуя, расхваливая один другого, – просто потому, что вели слепцов. Только соперничая друг с другом, понял принц-империал, они могли расчистить пространство и играть свою роль в чистейшей, утонченнейшей форме.

– Тогда почему, – спросил Инрилатас, – ты считаешь, что отец пощадил меня?

Шрайя Тысячи Храмов пожал плечами:

– Потому что над ним Око Мира.

– Не из-за матери?

– Она наблюдает вместе с остальными.

– Но ты этому не веришь.

– Тогда просвети меня, Инрилатас. Что я думаю?

– Ты считаешь, что мать компрометирует отца.

Очередное секундное замешательство. Взгляд Майтанета то сосредотачивался, то становился рассеянным.

Инрилатас воспользовался удобным случаем.

– Ты считаешь, что мать притупила стремление отца идти по Кратчайшему Пути, потому он шел извилистыми дорогами, чтобы угодить ей, тогда как ему следовало бы держаться непримиримой прямоты Мысли Тысячи Покровов.

Вновь Святейший шрайя Тысячи Храмов дрогнул. Похоже, Инрилатас нащупал нить. Возможно, с дяди удастся сорвать маску…

Пожалуй, Майтанету следовало бы казаться слабее в своем маленьком племени.

– Кто тебе такое сказал? – спросил дядя с нажимом.

Инрилатас пропустил его вспышку мимо ушей.

– Ты считаешь, что отец рискует всем миром ради императрицы – ради абсурдной любви!

– Это ее слова? Она рассказала тебе о Мысли Тысячи Покровов?

– А ты понимаешь меня, – заметил обнаженный юноша. – Тот факт, что меня решили посадить в клетку, а не утопить, несмотря на самое яркое проявление безумия.

И опять Келмомас заметил, что взгляд дяди стал рассеянным, и вновь сосредоточился – внешнее проявление Транса Вероятности. Несправедливо, подумал он. Это ему следовало бы родиться таким одаренным, чтобы отказаться от необходимой подготовки, в результате которой можно выковать настоящее оружие. Какая польза от отца, если он так долго позволяет ему делать ошибки? Как мог аспект-император быть для сына кем-то еще, кроме как величайшей угрозой, величайшим врагом, когда он всегда видел глубже, гораздо глубже?

– Боюсь, что так… – проговорил шрайя. – Допустим. Но если ты это видишь, Инрилатас, тогда и отец это разглядел, причем гораздо более полно. И если он не заметил никакого подстрекательства к мятежу, почему ты этим озабочен?

В очередной раз дядя попытался взять инициативу в свои руки. И опять Инрилатас просто проигнорировал его слова и продолжил задавать свои вопросы.

– Скажи мне, дядя, как ты собираешься меня убить, когда захватишь власть?

– Оставь эти трюки, Инрилатас. Эту тактику… Они работают, когда их скрывают. Я вижу не меньше твоего.

– Странно, не правда ли, дядя? Мы, дуниане, при всех своих талантах, не можем поговорить?

– Мы говорим сейчас.

Инрилатас рассмеялся этим словам, вновь опустив заросшую щетиной щеку на колени.

– Как же это получается, если мы имеем в виду совсем не то?

– Ты…

– А что бы, по твоему мнению, Люди сделали, если бы увидели нас? Если бы постигли способ, которым мы сбрасываем их, словно одежду?

Майтанет пожал плечами.

– А что сделает какой-нибудь неразумный ребенок, если все смогут видеть твоего отца насквозь?

Инрилатас улыбнулся.

– Это зависит от отца… Вот ответ, которого ты ждал от меня.

– Нет. Это и есть ответ.

Опять смех, точь-в-точь как у аспект-императора, от которого по телу побежали мурашки.

– Ты и вправду думаешь, что мы, дуниане, чем-то отличаемся? Что одни из нас, подобно отцам, могут быть хорошими, а другие – плохими?

– Именно так, – ответил Майтанет.

Что-то словно опутывает брата, решил Келмомас. Как он лениво склоняет голову, выгибает руки в запястьях, раскачивается на пятках, словно неловкий, изнеженный мальчик, – ложное впечатление. Чем невиннее он кажется, тем смертоноснее становится.

«Все это просто спектакль», – предупредил внутренний голос.

Инрилатас шутил, но и в самом деле подразумевал совсем не то, что говорил.

– Да, у нас свои странности, я соглашусь с тобой, – сказал он. – Смесь силы и слабостей. Но в итоге мы все страдаем одним и тем же чудесным недугом: рефлексией. Когда другие нагромождают мысли одна на другую и падают вперед, как слепые, мы размышляем. Одна мысль цепляется за другую, как голодная собака, что гонится за лакомым куском. Ход размышлений обычных людей напоминает походку пьяного: они спотыкаются, шатаются из стороны в сторону, бесчувственные к своим недолговечным корням, а мы распутываем, вносим ясность. Играем на них, как на инструментах, извлекая из струн мелодии любви и славы, которые они считают своими собственными!

Что-то вот-вот произойдет.

Келмомас невольно подался вперед, настолько страстным было ожидание. Когда? Когда же?

– Мы все лжем, дядя. Все, все время. Это дар рефлексии.

– Они делают свой выбор, – возразил Майтанет.

– Прошу тебя, дядя. Ты должен отвечать мне, как перед отцом. Я вижу все твое вранье, будь оно простым или искусным. Никакой выбор в нашем присутствии невозможен. Никогда. Ты сам это знаешь. Единственная свобода существует выше.

– Ну что ж, очень хорошо, – ответил Святейший шрайя. – Я устал от твоей философии, Инрилатас. Ты мне отвратителен. Боюсь, весь этот ритуал говорит лишь о слабости твоей матери.

– Матери? – воскликнул старший брат. – Полагаешь, все это устроила она?

Очередное секундное смятение, трещинка в фальшивой маске.

«Что-то не так», – прошептал голос.

– А кто же, если не она? – спросил шрайя Тысячи Храмов.

Инрилатас нахмурился и одновременно улыбнулся, явно переигрывая. Высоко подняв брови, он посмотрел на младшего брата…

– Келмомас? – переспросил Майтанет, не с недоверием, свойственным людям, а с бесстрастием дунианина.

Инрилатас, не отрываясь, смотрел на юного принца-империала, словно на щенка, брошенного в реку…

Бедный мальчик.

– Тысячи слов и намеков обрушиваются на них в этих стенах и за их пределами, – проговорил молодой человек. – Но поскольку их память не в состоянии удержать их все, они забывают, и им остается только надеяться на лучшее и подозревать худшее, а не предпринимать какие-то действия. Мама всегда любила тебя, дядя, считая тебя более человечным, чем отец, – иллюзия, которую ты долго и упорно поддерживал. А теперь вдруг, когда она особенно остро нуждается в твоем совете, она испугалась и возненавидела тебя.

– Это дело рук Келмомаса?

– Он не тот, кем кажется, дядя.

Майтанет взглянул на мальчика, который стоял рядом с ним неподвижно, будто щит, и снова повернулся к Инрилатасу. Келмомас не знал, что страшнее: unscalable черты дядиного лица или внезапное предательство Инрилатаса.

– Я подозревал это, – сказал шрайя.

«Скажи что-нибудь…» – твердил внутренний голос.

Инрилатас покачал головой, словно расстроенный каким-то трагическим фактом.

– Безумный, как и все мы, вечный источник бед для матери, он, мне кажется, самый худший из нас.

– Ты, конечно,…

– Ты знаешь, что он один из убийц Самармаса.

Очередная трещинка в непроницаемой маске дяди.

А юный принц-империал мог только стоять и тяжело дышать, вспоминая все свои преступления, совершенные в затмении высокомерия. Если бы дядя подозревал, что принц способен на такое – на убийство Самармаса, Шарацинты, – при своей одаренности он быстро разглядел бы его вину. Но при всем своем могуществе дуниане оставались слепы и уязвимы, поскольку были рождены в миру.

А теперь… Впервые за всю свою недолгую жизнь Келмомас испытывал такой ужас. Чувство обжигающе стыдливой неопределенности, словно он – водяной столб, который вот-вот обрушится, хлынув во все стороны. Чувство натянутой неловкости, словно внутри него лебедка, на которую намотана каждая ниточка его существа, и с каждой секундой все меньше воздуха, чтобы дышать…

И ему показалось это любопытным, да и само любопытство это было странным.

– Самармас погиб от дурацкой шалости, – спокойно сказал Майтанет. – Я был там.

– И мой маленький брат. Он ведь тоже присутствовал?

– Да.

– А Келмомас разве не пользуется своими способностями, чтобы водить дураков за нос?

– Может… порой.

– А что, если он вроде меня, дядя? Что, если он с рождения знает, как пользоваться своими способностями?

Келмомас слышал, как бьются сердца всех собеседников: его – с кроличьей поспешностью, у дяди – медленно, как у буйвола, а у брата – с блуждающим ритмом, будто в танце.

– Ты утверждаешь, что он убил родного брата?

Инрилатас кивнул, в точности как мать, подтверждающая горькие истины.

– И других…

– Других?

Келмомас стоял, застыв от изумления. Как? Как же так? Как все могло обернуться столь быстро?

– Посмотри на него, дядя. Удели внимание. Вглядись в его лицо и спроси, братоубийца ли он.

Что делает этот безумец? Дядя единственный, кого нужно унизить – уничтожить!

Шрайя Тысячи Храмов, нахмурившись, вопросительно обернулся к мальчику, не с человеческой порывистостью, а с дунианской пустотой.

– Собрание грехов, – продолжал Инрилатас. – Нет ничего более праведного, чем убийство. Ничего более абсолютного.

Первый раз в жизни Келмомас оказался пойманным в ловушку пристального изучения.

«Прячься! – кричал внутренний голос. – Он заметил… видит!»

– Подойди, Келмомас, – со смехом подозвал брат. – Покажи Святейщему дяде, почему тебя нужно посадить на цепь вместо меня.

– Обманщик! – плача, пронзительно вскрикнул наконец мальчик. – Это вранье!

– Келмомас! – резко окликнул шрайя, в каждом звуке его голоса зазвенели авторитетные струнки, от отеческих до религиозных. – Повернись ко мне! Смотри мне в глаза, отвечай: Ты уби…

Два щелчка, почти одновременных. Два тихих писка – будто мыши, раздавленные под ногой. Взмах железных цепей. Лязганье звеньев. Скрип подпиленных колец. Одна цепь со свистом пронеслась над головой мальчика, вторая обвилась позади дяди…

Они переплелись, пролетев навстречу друг другу возле шеи Майтанета. Обмотались, как бичи.

Келмомас едва успел отвести глаза, когда его брат бросился вперед, раскрыв руки, словно крылья, выгнувшись луком. Шрайя упал головой к его ногам.

Инрилатас легко поднял его, будто ребенка. Он взревел в диком ликовании, потрясая цепями…

И Келмомас смотрел, как тот душит шрайю Тысячи Храмов.

Майтанет с потемневшим лицом упал на колени, исступленно пытаясь освободиться от цепей. Шелковые рукава задрались, обнажив наручник с искусной отделкой.

Инрилатас с воплем скрутил цепи, руки и плечи его свело от напряжения. Майтанет уже не думал о дыхании, стараясь лишь защитить сонную артерию. Инрилатас резко дернул вверх раз, другой, чтобы поднять Майтанета с колен. Но в тот миг, когда цепи ослабли, шрайя взмахнул левой рукой, выхватив из рукава кинжал длиной с палец. Он блеснул, будто вытащенный из воды.

Первый удар попал Инрилатасу прямо в глаз. Второй – под ребра. Цепь выскользнула у него из рук. Майтанет стал хватать ртом воздух, как любой смертный, но пришел в себя гораздо быстрее. Через несколько мгновений он отшвырнул цепи и метнулся к умирающему племяннику.

Инрилатас, шатаясь, отступил назад, рот у него открылся, рукой он прижимал рану, из которой хлестала кровь. Слова были излишни. За дверью уже слышались приглушенные крики и удары. Шрайя Тысячи Храмов не мог поверить словам умирающего безумца. Он занес кулак. Юноша был совсем не готов к удару. Он сокрушил его левую бровь и глазницу, которые развалились, как сухая хлебная корка.

Принц-империал упал на спину. Звон железных цепей смешался с глухим стуком упавшего тела. Он подергивался, словно в огне. Кровь струйками растекалась по щелям меж каменных плит.

– Мягкий… – заметил Майтанет с натуральным удивлением.

Он обернулся к онемевшему от ужаса мальчику. Его правый рукав был обагрен кровью.

– А ты? – прошептал он без тени какого-либо чувства. – У тебя материнские косточки?

Бронзовая дверь резко распахнулась. Дядя и племянник быстро обернулись к толпившимся на пороге. Исполненные гнева, изумленные глаза ощупывали сумрак, пытаясь определить, кто жив, кто мертв.

– Мама, мама, мамочка! – взвизгнул Келмомас, обращаясь к единственной фарфоровой маске в центре толпы. – Дядя против тебя! Он убил Инри, чтобы ты ничего не узнала!

Но мать уже заметила лежащего ничком сына и, расталкивая остальных, выдвинулась вперед.

– Эсми… – начал Майтанет. – Ты должна поня…

– Меня не волнует, как это случилось, – перебила она.

Ноги словно сами несли к телу сына, которое стало серым от потери крови. Она зависла над ним, как свинцовый отвес.

– Это ты сделала, Эсми? – упорно продолжал шрайя высокомерным тоном. – Ты замыслила…

– Что я сделала? – спросила она таким спокойным голосом, который мог принадлежать только помешавшейся. – Замыслила, чтобы ты убил моего сына?

– Эсми… – начал он.

Но что-то заставило его замолчать, даже несмотря на дунианскую кровь. От ужаса у Келмомаса закружилась голова, и он видел не мать, тяжело опустившуюся на колени, а поверженную Императрицу Трехморья. Незнакомку. Он убеждал себя, что это из-за маски, но, когда она сняла ее, родное лицо, видное в профиль, показалось ему чужим.

Дрожащими пальцами Эсменет положила маску на разбитую бровь Инрилатаса.

За окном прогремел близкий гром. Дождь со свистом шумел и барабанил по крыше.

– Раньше, – сказала она, не поднимая головы. – Раньше я думала, что могу одолеть тебя…

Святейший шрайя Тысячи Храмов стоял хмурый и высокомерный.

– Как?

Императрица устало пожала плечами, словно обессиленная страданиями.

– История, которую как-то поведал мне Келлхус о пари между богом и героем… испытание мужества…

Майтанет взирал на нее без всякого выражения.

Она подняла красные, полные слез глаза.

– Мне порой кажется, что он предостерегал меня… Против него самого. Против моих детей… Против тебя.

Эсменет снова обернулась к мертвому сыну.

– Он рассказал мне историю, в которой говорилось о крайней уязвимости дуниан.

Она отвела с маски, лежащей на лице Инрилатаса, локон светлых волос. Из раны продолжала течь кровь, растекаясь по полу, заполняя щели, пропитывая полы ее платья.

– Стоит только пожелать, чтобы охотно принести себя в жертву…

– Эсми… Тебя обма…

– Я так этого хотела, Майта. И я знала, что ты увидишь… разглядишь во мне готовность разжечь войну по всей Империи против тебя, и тогда ты сдашься, как все остальные, перед моей державной волей.

– Эсменет… Сестра, прошу тебя… Оставь эти безум…

– Но что… что ты наделал… здесь…

Голова у нее упала, как у сломанной куклы, и голос померк до шепота.

– Майта… Ты убил моего мальчика… моего… моего сына.

Она нахмурилась, будто только сейчас постигла все значение случившегося, и взглянула на экзальт-капитана.

– Имхаилас… Взять его.

Ошеломленная свита толпилась у входа. Неподвижно стоявший высокий офицер-норсирай повернул к императрице бледное от ужаса лицо. Келмомас чуть не фыркнул от смеха, настолько комически тот выглядел.

– Ваша Светлость?

– Эсми… – угрожающе произнес Майтанет. – Никто меня не возьмет.

И он просто развернулся и широким шагом пошел по анфиладе мраморных залов.

Все остались стоять, пораженные, часто дыша.

– Взять его, – резко крикнула императрица Имхаиласу.

И обернувшись к трупу сына, склонилась над ним, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала ее хрупкое тело, бормоча:

– Нет-нет-нет-нет…

«Вот и еще одного не стало», – прошептал внутренний голос, смеясь.

Телохранители императрицы до этого только и делали, что освещали ей путь, когда она выходила из своих покоев. Тьма царила в комнатах, переходящих одна в другую, и одинокие лампы лишь оттеняли ее. Мир в глазах мальчика казался мягким и теплым от тайн, все его острые грани тонули в тени. Здесь поблескивала пузатая урна, там мерцали нити искусного гобелена – знакомые предметы, становившиеся чудными при скудном свете.

«Да, – решил он. – Нужен другой мир. Лучше».

Они легли вместе на широкой кровати, мать – опершись спиной на подушки, сын – у нее под боком. Оба молчали. Газовые занавеси на балконе смягчали холодный темный мрамор.

Принц-империал, не зная, чем заняться, принялся считать удары сердца, пытаясь постичь всю степень своего блаженства. Он насчитал три тысячи четыреста двадцать семь ударов, прежде чем из мрака появился Лорд Санкас с исполненным тревоги лицом.

– Он просто вышел из дворца.

Императрица сжалась, но не двинулась с места.

– И никто не посмел поднять на него руку?

– Никто.

– Даже Имхаилас?

Санкас кивнул:

– Имхаилас посмел, но ему никто не помог…

Келмомас чуть не скорчился от волнения.

«Прошу, прошу, прошу, пусть он умрет!»

Инрилатаса нет. Дядя изгнан. А когда умрет Имхаилас, это будет лучший из лучших дней!

Но мать подле него не двинулась с места.

– Он… Он в порядке?

– Гордость этого глупца поутихнет на месяц, но тело останется неприкосновенным. Могу я предложить, Ваша светлость, освободить его от командования?

– Нет, Санкас.

– Его подчиненные взбунтовались, Ваша светлость, и это очевидно всем. Его власть над ними, его командование сломлено.

– Я сказала, нет… Сломлено больше, чем его власть. Все мы сегодня опозорены.

Глаза патриция широко раскрылись.

– Конечно, Ваша светлость.

Неловкий момент, исполненный всем тем, что занимает место рухнувших надежд, прошел. По всему телу матери, охваченной горем, пробежали судороги. Эсменет стискивала и отпускала сына, сжимала и разжимала объятия, будто что-то внутри нее нащупывало дорогу, сделав ее руки своими пальцами, кожу ее – перчаткой. Потом она расслабилась, дыхание замедлилось. Даже сердце будто распухло и тяжело билось в груди.

И Келмомас каким-то образом понял, что она обрела покой в фатальной решимости.

– Ты верховный патриций, Санкас, – сказала она.

Мальчик чувствовал горячее дыхание на затылке и знал, что мать смотрит на него с грустью и восхищением.

– Ты принадлежишь одному из самых древних родов. Ты владеешь сферами… средствами, совершенно независимыми от Имперского аппарата. Я уверена, что ты обеспечишь меня всем необходимым.

– Все, что угодно, Ваша светлость.

Келмомас закрыл глаза от наслаждения, чувствуя, как материнские пальцы перебирают его кудри.

– Мне нужен человек, Санкас, – сказала она из темноты прямо над ним. – Один человек… Который может убить.

Длинная, признательная пауза.

– Какой-нибудь человек, который может убить другого, императрица.

Слова. Как пригоршня яда, способная перевернуть мир.

– Мне нужен способный человек. С выдающимися умениями.

Верховный патриций вытянулся, застыл.

– Да, – произнес он через силу. – Понимаю…

Лорд Биакси Санкас был сыном иного времени, обладая чувствительностью, которая никак не вписывалась в новые порядки. Он постоянно совершал странные поступки, которые поражали мальчика: не только осмеливался приближаться к императрице, но даже садился на край ее кровати. Вот и сейчас он посмотрел на нее с дерзкой непредвзятостью. Тусклый свет и изменчивые тени не приукрашивали его, прочертив длинные борозды по его лицу.

– Нариндар, – сказал он, важно кивнув.

Юный принц-империал всячески старался сохранить на лице скорбь. Ему не доводилось слышать никаких историй о нариндарах, фанатиках Культа, чье имя было синонимом ужаса до того, как отец раскрыл одного из шпионов Консульта.

Как много места оставляют люди своим страхам.

– Я могу устроить все, что желаете, Ваша светлость.

– Нет, Санкас. Это я должна сделать сама…

Она задержала дыхание, прикусив нижнюю губу.

– Это проклятие должно быть только моим.

Проклятие? Неужели мама должна быть проклята, чтобы убить дядю?

«Она не верит в это, – прошептал внутренний голос. – Не верит, что дунианин может быть искренним, не считая шрайю…»

– Понимаю, Ваша светлость, – сказал Биакси Санкас, кивнув с невеселой улыбкой, которая напомнила мальчику дядю Пройаса и его меланхоличную преданность. – И преклоняюсь перед Вами.

Келмомас повернул голову, чтобы увидеть слезы, застилавшие глаза матери. Становится все труднее находить способы, чтобы заставить ее плакать…

Она крепко прижала мальчика, словно он был единственной неповрежденной частью ее тела.

Изможденный патриций поклонился так низко, как того требовал джнан, и удалился, оставив императрицу наедине с ее горем.

## Глава 9. Равнины Истиули

> Форму добродетели очерчивает похоть.

> Айнонийская поговорка

> Начало лета, 20-й год Новой Империи (4132 Год Бивня),

> Верхняя Истиули

– Я дым, поднимающийся от ваших городов! – выкрикнул Нелюдь. – Я ужас, который пленяет! Красота, что гонит и понукает!

И они собрались перед ним, один – упав на колени, иные – держась поодаль с недоверием и страхом. Один за другим они открывали рты под его указующим перстом.

– Я лот!

Двенадцать путников, похожие на серые тени в облаках пыли, склонились в ритме напряженной ходьбы. Леса, обширные и густонаселенные, остались позади. Волнующееся море, на котором не остается следов, также лежало за спиной. Павшие по пути давно превратились в гниющие останки.

Степи расстилались, словно во сне.

Еды осталось мало. Ксонгис беспрестанно обследовал землю в поисках полевок и других грызунов, ведя отряд по ветру к той или иной высоко кружащей птице. Набредая на охотничьи угодья, он приводил Колдуна, чтобы разрыть землю, пока другие стояли наготове с оружием в руках. Магические огни вспахивали землю широкими пластами. Когда имперский охотник догадывался о случившемся, большая часть зверьков была уже убита, а остальных, оглушенных или изувеченных, было легко насадить на вертел. У Мимары, жадно поедавшей толстых крыс, лицо и пальцы лоснились от жира в вечернем сумраке. Но поскольку угодья попадались не всегда, путники складывали недоеденные остатки в свои сумки.

Вот это и убило Хиликаса: хворь от испорченного мяса.

От двенадцати осталось одиннадцать.

Ночью путь им освещали только звезды. Капитан говорил только с Клириком, изрекая продолжительные негромкие наставления, которых никто не мог разобрать. Остальные жались друг к другу, как потерпевшие кораблекрушение, жалкие кучки, разделенные бездной изнеможения. Галиан добивался расположения Ксонгиса и Покваса. Эта троица притесняла других мнительным тоном, насмехаясь над ними, а порой и нагло разглядывая, только чтобы отвести глаза, когда объект осмотра оборачивался к ним с вопросом. Конгер и Вонард редко заговаривали, но неизменно держались плечом к плечу, в пути и на привалах. Сарл сидел один, отощавший и уже гораздо менее склонный разыгрывать прежнюю роль сержанта. Мимара не раз замечала, как он смотрит на Капитана, но так и не смогла понять, что мелькает в его глазах – обожание или желание его убить.

Из Ущербов остался только Колл. Мимаре еще не приходилось встречать человека настолько обманчивого. Но он просыпался без слов и так же молча присоединялся к их долгому маршу. Казалось, что он отказался от речи, полагая, что все удовольствия принадлежат толстякам. Он бросил оружие и свой пояс, довольствуясь шнурком с эфеса своего палаша, который нес, примотав к голове, так что лезвие болталось без ножен у него за спиной.

Однажды Мимара заметила, как он сплевывает кровь. Десны его начали кровоточить.

О своем животе она старалась не думать.

Порой, бредя в пыльной прохладе утра или под резким иссушающим полуденным солнцем, она крепко зажмуривалась и открывала глаза, как узник, которому больше всего нужно поспать. Остальные устало тащились в пыли, рассеявшись по серовато-коричневой равнине, протянувшейся до выцветшего неба…

Они шли, словно во сне.

– Как я любил вас! – причитал Нелюдь. – Так сильно, что готов был свернуть горы!

Звезды пологом покрывали небо, и ночной купол мерцал бесчисленными точками света. В тени ненастоящего человека скальперы клонили свои головы, открывали рты с младенческой потребностью, с детским изумлением.

– Настолько, что отрекся от своих братьев!

Они с ликованием взмахивали руками, смеясь, восторженно вскрикивали.

– Настолько, что принял проклятие!

Колл взирал на них из темноты.

Колдун читал давно умерших поэтов, его голос звучал удивительно мягко и звонко. Рассуждал о метафизике, истории и даже астрологии.

Старик в полусгнивших лохмотьях. Древний маг-гностик.

Но больше всего – учитель.

– Кирри, – сказал он Мимаре как-то вечером. – Оно заостряет память, делает ее такой, будто… тебе ведомо все, что когда-либо узнал.

– Я счастлива, – ответила она, прижимаясь щекой к поднятым коленям.

Лучезарная улыбка осветила его бородатое лицо.

– Да… и я иногда.

Он на секунду нахмурился.

Но тут же опять улыбнулся.

– Степи проносились, как во сне.

– Она сидела одна в высокой траве, думая: «Как можно быть такой красивой?»

Ее саму зачаровывала пленительная линия подбородка и щек, мягко загибающаяся к мочке уха. Она понимала все удовольствие, которое зеркала дарят красивым. Ей не было чуждо тщеславие. В борделе они с другими девицами беспрерывно прихорашивались и наряжались, обмениваясь дурацкими комплиментами и завистливыми взглядами. Красота, может, и была средством их порабощения, но это было их единственное богатство, и они добивались ее, как пьяницы – вина и ликера. Отнимите ее, и люди станут высоко ценить свои горести. Если только не винить в них весь мир.

– Я знаю, что ты делаешь, – прошептала она существу по имени Сома.

– И что же я делаю?

Есть разные виды уверенности. Одна облачается в обноски, подобно Соме. И это существо погрязло в скверне глубже Мимары – мысль, которая никак не пришла бы ей в голову до встречи с ним здесь, вдали от остальных. Особенно лицо и шея, где вся кожа была покрыта пятнами и остатками еды…

Ее кожа.

– Подмена, – говорит она. – Шпионы Консульта, как правило, начинают работу со слуги или раба – того, кто позволяет им рассмотреть свою цель, познать манеры, голос и характер. И после тщательного изучения они начинают преображаться, принимая форму этого человека: лепить плоть, отливать кости, чтобы подготовиться к последующему убийству и замещению цели.

Существо приняло почти такой же истощенный вид, как и все идущие.

– Твой отец говорил тебе об этом?

– Да.

И растущий изгиб живота…

– Думаешь, я делаю вот это?

– А что еще ты можешь делать? – с внезапной резкостью спросила она.

Она покажет ему… красоту.

– Являешь свою красоту, – ответило существо.

– Нет, Сома. Не играй со мной в эти игры. Ты не можешь пропустить через себя ничто человеческое, потому что у тебя нет души. Ты не настоящий.

– Но я говорю. Как бы я мог говорить, не имея души?

– Попугаи тоже говорят. Ты просто очень способный попугай.

– Боюсь, что представляю из себя гораздо больше.

– Могу даже доказать это тебе.

– Сейчас?

Теперь она играет в игру, в которой задает много острых вопросов, решающих их судьбу. Каждую ночь она повторяет их, но почему-то теперь они кажутся… неуместными. Пожалуй, даже абсурдными, надуманными, оторванными от реальности, такими, которые задают заплывшие жиром жрецы голодным детям. Даже ключевой вопрос, только подумаешь о нем, как тело наливается свинцом от нежелания его задавать…

И все-таки нужно спросить, растормошить и потребовать ответа на неосторожные слова: «Что ты имел в виду, когда говорил, что Нелюдь пытается нас убить?»

Но Мимара не в силах.

И оно ведет себя соответствующе, избегая всякого проявления беспокойства.

Чтобы играть в игру с убийцами нечеловеческого происхождения.

– С тобой говорит человек, – начинает она с лукавой улыбкой. – Не верь ни единому моему слову, потому что я лгунья.

Она делает паузу, дожидаясь, пока звуки слов не стихнут в воздухе.

– Скажи мне, в чем здесь парадокс?

– В том, что странно обманщику говорить такое.

Этот ответ порождает маленькую вспышку ликования. В высшей степени удивительно быть свидетелем того, что изучал только абстрактно, а теперь видишь наяву, что дает очередное доказательство божественного происхождения отчима. Перед глазами у Мимары маячит ясное лицо аспект-императора, который говорит с ласковой улыбкой: «Помни, Мимара… Если боишься, просто задай этот вопрос…»

До встречи с ней у существа и вправду не было никакой души. Но весь ужас состоит в том, что это был… фарс.

– Вот мое доказательство.

– Как же ты докажешь?

Она чувствует, что притворяется кипящей водой, несмотря на то, что огонь давно погас, и все за столом поднимают холодные, как камень, чаши, причмокивают губами, изливая потоки благодарности за то, как чай согревает их души, а сами в это время вздрагивают от холода, наполняющего их внутренности.

– Парадокс может существовать только в душе, – объясняет она. – Поскольку истинное значение парадокса от тебя ускользает, ты можешь уловить смысл лишь непарадоксальных вещей. В данном случае, странных. Только душа способна постичь противоречивые истины.

– Но если у меня нет души, тогда кто же я?

Как? Как все становится таким фарсом?

– Абакус, сконструированный из кожи, плоти и костей. Невероятный, сверхъестественный инструмент. Продукт Текне.

– То есть нечто совершенно особенное, да?

«Что-то не так», – понимает она. Их голоса стали звучать чересчур громко. И Колдун принимается вглядываться во мрак. С любопытством и тревогой.

– Мне нужно идти… Я слишком задержалась.

Клирик первым заметил ее в далеких порывах ветра. Белую с золотом ленту – цвета Тысячи Храмов, – что трепетала и колыхалась в воздухе. Первый знак присутствия человека спустя несколько недель после того, как они миновали Меорнские развалины.

Акхеймион, естественно, разглядел ее в туманной далекой дымке один из последних.

– Там, – вновь и вновь повторяла Мимара, показывая вдаль. – Вон там…

Наконец ему удалось различить ее, извивающуюся, как червь в воде. Он стиснул зубы, сжал кулаки.

Великий Поход, понял он. Где-то по этой же равнине шло войско Келлхуса и его Наместников, следуя в Голготтерат. На каком расстоянии от них?

Но эта тревога, как и многое другое, оказалась вырванной с корнем, когда еще один стяг показался над опаленной землей. Казалось, все плыло в воздухе, будто вырванное из родной земли и отправленное по медленному невидимому течению.

Некоторые возвращались после такого многонедельного или даже многолетнего похода – Акхеймион знал это не хуже других. Смесь впечатлений, обычаев, народов оказывает влияние на человека, изменяя его порой до неузнаваемости. Но, по мнению Акхеймиона, истинным толчком к изменению служит простое действие ходьбы и размышления, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Бесчисленные мысли проносятся в голове путешественника в долгой дороге. Друзья и родные подвергаются осуждению и оправданию. Рассматриваются и пересматриваются надежда и вера. Волнения растравляются до незаживающих язв или улетучиваются. Тех, кто способен долго придерживаться неизменных идей, вроде Капитана, дорога приводит к фанатизму. Те, у кого не хватает мужества бесконечно повторять одно и то же, люди вроде Галиана, приходят к подозрительности и цинизму, убеждению, что никакой идее нельзя доверять. А тех, кто обнаруживает, что их мысли не повторяются, кто вечно удивляется новым граням и возникающим вопросам, путь приводит к философии – к мудрости, которая ведома лишь узникам и отшельникам.

Акхеймион всегда причислял себя к последним: странствующему философу. В младые годы он даже составлял список своих убеждений и сомнений, чтобы лучше понять разницу между собой прежним и нынешним. Он был тем, кого древние сенейские сатирики величали «акулмирси», дословно «человек-веха», тот, кто проводит время в дороге, вечно всматриваясь в следующий мильный камень, – путник, который никак не прекратит думать о пути.

Но это путешествие, бесспорно, самое значительное за всю его долгую жизнь… чем-то отличалось от всех остальных.

В нем происходило нечто необъяснимое. Нечто желающее существовать…

Его Сновидения также изменились.

Той ночью, когда они расположились на вершине Хейлора, он опять увидел себя среди скованных пленников, бредущих в длинной колонне, все больше слабевших с каждым шагом, беззубых после забытых побоев, погрязших в пучине страданий, – но все было иным. Когда он сморгнул, перед глазами вспыхнула и погасла череда воспоминаний: образы таких страшных мучений и крайних непристойностей, что даже жалости к ним не возникало. Шранки, сведенные яростной похотью. Вкус их слюны, брызгающей изо рта. Смрад их черного семени…

Осквернение настолько глубокое, что его душа выскочила из тела, из прошлого, из сознания.

И он в ложном пробуждении широко раскрыл глаза, с какой-то безумной сосредоточенностью взирая на тварей перед ним, пытаясь разглядеть просвет, который откроет его предназначение. Там, где кусты и заросли скрывали процессию впереди, Друз теперь увидел мерцающие торцы и изогнутые золотистые поверхности: покосившийся проход из металла, словно там лежало какое-то опрокинутое здание или огромная лодка, вытащенная на берег. А вместо просвета, которым оканчивался туннель, теперь появилась комната, несущая некий скрытый смысл, хотя ничего не было видно, кроме маленького кусочка, освещенного потусторонним светом, который колыхался в неверном ритме и то и дело угасал.

Золотая Комната, назвал он ее. Собрание ужасов.

Затрубил невидимый горн, издавая такой рев, который не могло выдержать человеческое ухо. Темные фигуры двинулись, и процессия, пошатываясь, сделала вперед шага два, не больше. Акхеймион услышал крики, настойчивые, пронзительные, как у младенца, будто Золотая Комната поглотила еще одного несчастного.

Думай, думай же… Пусть все закончится.

Деревья, понял он, проснувшись. Сон рассыпался на куски под наплывом вялого возмущения. Проход среди дерев. Просвет вдали. Жесткий покров из коры спал, обнажив истинное местоположение его пленения, которое он сразу узнал, хотя оно долго не открывалось…

Страшный Ковчег. Мин-Уроикас. Ему снились испытания кого-то другого, пленника Консульта, обреченно волочившего ноги в самом чреве отвратительного Голготтерата.

И все же, несмотря на безумное значение этой последней трансформации, несмотря на все многолетние старания постичь смысл Снов, он обнаружил, что с какой-то необъяснимой небрежностью перестал думать об этих пространных посланиях. Несмотря на то что ужас последних снов превосходил прежние видения об Апокалипсисе, они просто казались не имеющими значения… почему-то… по какой-то причине…

Старый Колдун порой смеялся, до чего мало его это заботило.

Семнадцать дней они уже шли по степям Истиули. На следующий день после того, как они заметили стяг, Мимара неожиданно спросила Друза, почему он влюбился в ее мать.

Мимара всегда величала ее Императрицей, отзываясь о ней с осуждением и презрением. При этом она часто перенимала ее интонации и тембр голоса, поджимая губы и настороженно глядя из-под сведенных бровей, – попытка напустить на себя непроницаемый вид, которая на деле создавала ощущение хрупкости. Это была привычка, которая забавляла и в то же время тревожила старого Колдуна.

И хотя Акхеймион всегда старался защищать Эсменет, упрекая Мимару в отсутствии милосердия, он добился только того, что сам стал избегать проявления своих истинных чувств. Он инстинктивно сдерживался раздавать советы, как часто делают матери в разговоре с детьми, даже взрослыми. Похоже, материнство значило гораздо больше, чем слепое следование истине.

И он источал сладкую ложь, давая вежливые реплики, которые отбивали охоту к дальнейшим рассуждениям. Если Мимара настаивала или, того хуже, донимала его прямыми вопросами, он сердился и огрызался, пока она не отставала. Слишком больно, говорил он себе. И, кроме того, ему полюбилась роль колючего старого ворчуна.

Но на этот раз Друз не стал делать ничего такого.

– Почему? – спросила она. – Почему из всех женщин ты выбрал именно ее?

– Потому что она обладала проницательностью, – услышал он свой ответ. – Вот почему я… я вернулся. И еще из-за ее красоты. Но твоя мать… Она вечно спрашивала меня обо всем, о мире, о прошлом, даже мои Сны ее завораживали. Лежа в постели, мы все говорили и говорили, и интерес ее не угасал. Однажды она задавала вопросы всю ночь, пока рассвет не позолотил все щелочки в ставнях. А она все слушала и…

Он погрузился в молчание, остановленный не столько трудностью того, что хотел сказать, сколько удивляясь самому факту повествования. В какой момент стало так легко исповедоваться?

– И что?

– И она… она верила мне…

– Твоим россказням. О Первом Апокалипсисе и Не-Боге.

Он оглянулся, словно боялся, что их услышат, но на самом деле его это не заботило.

– Да… Но, на мой взгляд, здесь было нечто большее. Она верила в меня.

Почему все было так просто?

И он продолжал. Слышал, как разъясняет явления, о которых даже не подозревал, что понимает их, поскольку сомнение и нерешительность настолько овладели его существом и рассудком, что он едва мог действовать, погружаясь в бесконечные размышления. Почему? Зачем? Вечные вопросы. Слышал, как рассуждает о своих кошмарах, которые истрепали ему нервы донельзя. Рассказывал Мимаре, как пришел, ослабевший, к ее матери, человек, который скорее готов был похоронить все свои помыслы глубоко в душе, чем предпринять хоть какое-то действие…

Как Друз Акхеймион, единственный колдун в Трехморье, стал низкопоклонником и трусом…

И странное дело: он и вправду тосковал по тем дням – не столько по тому страху, а скорее, по потребности чего-то иного. Живя с Эсменет в Самне, где она продолжала принимать клиентов, сидя на оживленной рыночной площади и посматривая на бесчисленных жителей города, а сцены ее совокупления с незнакомцами, стоявшие у Друза перед глазами, отравляли ему душу. Возможно, в этом лежало объяснение того, что случилось позже, когда она оказалась в постели с Келлхусом, думая, что Акхеймион погиб в Сареотической Библиотеке. Если и существовал какой-то факт из прошлого, который до сих пор вызывал у Колдуна изумление, то это была его негасимая любовь к ним обоим после их общего предательства. После стольких лет у него все так же сжимались кулаки, когда голову заполняли воспоминания, и охватывал благоговейный трепет перед Келлхусом и той легкостью, с которой он правил Гнозисом, и бессильная ярость, порожденная его уходом… с женой, его женой!

Эсменет. Какое странное имя для блудницы.

– Страх… – произнес старый Колдун обреченно. – Я всегда боялся твоей матери.

– Потому что она была падшей женщиной, – выпалила Мимара скорее со злорадством, чем с состраданием.

Она была права. Он любил шлюху и пожинал соответствующие плоды. Похоже, последние дни Первой Священной Войны были продолжением тех первых дней в Самне. Те же несчастья, то же неистовство, только осененные потусторонними чарами Анасуримбора Келлхуса.

– Нет… – возразил он. – Потому что она была очень красива.

Подходящая ложь.

– Чего я не понимаю, – воскликнула Мимара с видом, говорящим о том, что она долго обдумывала это, – почему ты не попытался удержать ее. Она принадлежала к касте слуг, которую не продали в рабство, как меня. Она сама выбрала такую профессию… так же как выбрала предать тебя.

– Разве она…?

Казалось, он больше прислушивается к собственному голосу, чем говорит.

– Она что? Выбрала? Конечно.

– Выбор – явление весьма своенравное, девочка.

– А по-моему, все просто. Одно из двух: верность или измена.

Он внимательно посмотрел на нее.

– А ты? Была цепями прикована к подушке в Каритасале? Нет? Выходит, выбрала там находиться? И заслужила все свои страдания? И не могла спрыгнуть с корабля, когда работорговцы, которым мать продала тебя, отправились в море? Почему ты осуждаешь мать за собственный добровольный отказ от побега?

Ее взгляд преисполнился ненависти, но в то же время и сомнений, которые преследовали все их пылкие споры в последнее время, поиск соответствующего чувства, словно фрагмент тела какой-нибудь рептилии, о которой она совершенно не заботится. Мимару задело, отчасти понял он, потому, что он сказал что-то обидное, а не потому, что она и вправду испытывала боль. Болевая чувствительность, похоже, была начисто утрачена в темных недрах Кил-Ауджаса.

– Там цепи, – глухо сказала она, – и там тоже.

– Точно.

Какое-то смирение охватило ее после этого, но вызванное скорее утомлением, нежели истинным озарением. Пусть даже так, он был рад и этому. Гордыня – покровительница осуждения. И хотя большинство людей живут с полной глухотой к иронии и противоречиям, которые скрепляют ткань их жизни, они инстинктивно понимают силу лицемерия. И они притворяются в неправдоподобной невинности. Чтобы лучше спать. Чтобы легче выносить приговор. Тот факт, что все считают себя скорее безупречными, чем заслуживающими наказания, как писал Айенсис, был когда-то самым смешным и самым трагическим среди человеческих недостатков. Смехотворным потому, что был очевидным и все же совершенно невидимым. А трагическим потому, что обрекал их на бесконечные войны и распри.

В обвинении было больше силы, в нем была презумпция невиновности, первое, к чему прибегают несчастные.

В первые годы ссылки, во время молчаливых бдений перед сном Акхеймион мысленно наказывал Эсменет бессчетное число раз. Он обвинял и еще раз обвинял. Но он слишком долго жил с этой обидой, чтобы постоянно осуждать жену за все, что она могла бы сделать. Никто не принимает неверных решений, если считает, что ошибается. Чем умнее человек, как любили говорить нронийцы, тем больше склонен считать себя дураком. Мы все спорим сами с собой, выискивая ошибки.

И Эсменет, не обладай она острым умом, ничего бы из себя не представляла.

Так он простил ее. И отчетливо запомнил этот момент. Большую часть того дня он провел в поисках записей одного сновидения, связанного с пленением Сесватхи в Даглиаше – сейчас уже не помнилось, почему это было так важно. Разозлившись на самого себя, он решил спуститься во двор, чтобы помочь Жеросу наколоть дрова. Мысли его странным образом сфокусировались. Раб безуспешно пытался разрубить одно из бревен, которое он подтащил к ларю, где хранились дрова. Схватив ненаточенный топор, Акхеймион принялся колоть, но почему-то щепки каждый раз отлетали в лицо Жеросу. Первую он не заметил. От второй хмуро улыбнулся. Третья вызвала смех и последующие извинения. Пятая попала ему в глаз, и он, моргая и кривясь, пошел к бадье с водой.

Акхеймион еще раз извинился, но не больше, чем подобает между хозяином и рабом. Неисповедимыми путями он пришел к йнанскому этикету, который так презирал, когда путешествовал по великолепным просторам Трехморья. И он стоял, наблюдая, как человек еще и еще раз промывал левый глаз, и чувствовал вину и обиду одновременно. В конце концов, он хотел помочь человеку…

Жерос повернулся к нему, горестно покачав головой, и осторожно посоветовал вернуться к высоким материям. Смутная ярость Акхеймиона улетучилась, как всегда бывало при соприкосновении с неизменно доброй натурой этого человека. А потом невероятным образом до него донесся запах пустыни, будто где-то прямо за зелеными зарослями, окружавшими его башню, стоит только заглянуть, как покажутся дюны громадного Каратая.

И в тот же момент он простил Эсменет… Блудницу, ставшую императрицей.

Онемевшими пальцами он положил топор на место.

– Лучше остерегаться Богов, – одобряюще заметил Жерос.

Конечно, от привычек так же трудно избавиться, как от блох, особенно от привычки, владеющей мыслью и чувством. И тем не менее Эсменет была прощена. Даже не прекратив обвинять, он ее уже простил.

А потом, оказавшись с бандой убийц в самом сердце исчезнувшей цивилизации, ему удалось объяснить это Мимаре.

Он рассказал ей об их первой встрече, когда ее мать, выглянув из окна, принялась непристойно зазывать его к себе.

– Эй, айнониец, – крикнула она.

В Самне было заведено называть всех длиннобородых чужеземцев айнонийцами.

– Такому дутышу нужно выпустить пар, а то он взорвется…

– Я был довольно толстым в те дни, – объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Мимары.

И он поведал ей о ней самой, или, по крайней мере, о воспоминании о ней.

– Это было летом, в неурожайный год. Самна, да и вся Нансурская Империя жестоко страдала от голода. Бедняки продали столько детей в рабство, что император выпустил указ, объявляющий недействительными все подобные сделки между нансурскими гражданами. Как и все из касты слуг, твоя мать была слишком бедна, чтобы добиться гражданства, но в городе существовало немало исключений, установленных сборщиками податей. Твоя мать никогда не рассказывала мне о тебе, поскольку это было, скорее всего, незаконно… Шестнадцатый вердикт Вольной, так он назывался, кажется. Понимаешь, ей нужны были деньги. Золото просто сводило ее с ума, но, как бы там ни было, она могла пустить их на взятку.

– И ты заплатил ей.

– Твоя мать даже не мечтала, что сможет вернуть тебя. На самом деле, она даже не надеялась пережить голод. И была уверена, что таким образом уберегает тебя от собственной участи. Ты просто представить себе не можешь, в какой нужде она пребывала, какие цепи сковывали ее. Она продала тебя айнонийским работорговцам потому, что надеялась – потом ей удастся вызволить тебя из Нансурия.

– То есть указ императора не имел никакой пользы.

– Я пытался переубедить ее, но она отказалась слушать… Просто отказалась, – добавил он, посмеиваясь, и провел пальцем по маленькому шраму на левом виске. – Но все же ей удалось заручиться исключением… от человека, нет, чудовища, по имени Полпи Тарий, которого я до сих пор мечтаю убить. В первый же день, когда закон вступил в силу, она спустилась к порту. Не знаю, как сейчас, но тогда в округе Эрши – помнишь? – в северной части гавани, под сенью Хагерны, у работорговцев был рынок. Эсменет не позволила проводить ее… Ей нужно было… сделать это самой.

Странно было мужчине вступать в мир падшей женщины. Явная диспропорция между случайностью и продуманностью. Бесконечные ямы на пути словесных блужданий. Безумная алхимия сострадания и осуждения. Такая точка, где ни одни весы не придут в равновесие, где некуда положить компас, стрелка которого никогда не покажет на север.

– Знаешь, девочка, пожалуй, тогда я действительно влюбился в нее… в тот день, жаркий и влажный, как все дни в дельте Саюта. Я сидел на том же подоконнике, с которого она зазывала проходящих внизу мужчин, и смотрел на ее хрупкую фигурку, потонувшую в толпе черни…

Он почему-то не мог вызвать ее образ в воображении. Вместо этого ему мерещился толстый евнух, с которым она скрылась в толпе: с приклеенной улыбкой на жирном лице и темными кругами пота под мышками.

Вот изменчивость памяти. Неудивительно, что Нелюди сходят с ума.

– И она была не одна, – продолжал Друз. – Исключения продавались тысячами, почти все они были поддельными. Может, это и неважно, но ты оказалась в Каритасале, подальше от императора и его плохо продуманного закона. Работорговцы, предчувствуя опасность, обращались к наемным солдатам. Вспыхнули мятежи. Сотни людей были убиты. Один из кораблей работорговцев загорелся. Когда я увидел дым, то поспешил в город, чтобы разыскать Эсменет.

Интересно, видел ли кто-нибудь столько сожженных городов, как он. Наверное, многие, если слухи о Войнах Унификации были правдой.

И Сарл с Капитаном в том числе.

– В лучшие времена люди ведут себя, как дураки, – продолжал старик, – но когда они собираются в толпы, они теряют остатки разума, который у них еще был в одиночестве. Один крикнет – и все начинают кричать. Один бьет или поджигает – и все повторяют за ним. Удивительно и страшно, когда царей и императоров отправляют в изгнание.

Мне пришлось дважды прибегать к Гнозису только затем, чтобы добраться до порта, и это в городе, где не было недостатка в Хорах, а кудесники соскабливали устриц со своих якорей. Я уже плохо помню. Только дым, бегущие тени, тела в пыли и этот… этот холод, который прожигал все внутренности.

Даже после стольких лет фантасмагорическое чувство того дня до сих пор волновало его. Впервые жизнь наяву приблизилась к ужасам его Сновидений.

– Так ты нашел ее? – спросила Мимара.

Она шла, опустив, даже повесив голову. Поза, не предвещавшая ничего хорошего, особая смесь раздумья и победного запала.

– Нет.

– Нет? Что значит нет?

– Значит нет. Помню, мне показалось, что нашел ее. У стен Хагерны, лежащей лицом в собственной крови.

Этот момент сам собой всплыл у него в памяти. От дыма и волнения накатила тошнота, его полное в прошлом тело скрутило. Увидев ее, он застыл, мысли вылетели из головы, дыхание перехватило.

Акхеймион просто стоял, пошатываясь, а крики и возгласы раздавались в воздухе неподалеку за спиной. Сначала он даже не усомнился, что это Эсменет. То же тонкое тело и взбитые черные волосы. И точно такая же розовато-лиловая накидка, хотя, может, ему только показалось, что покрой и цвет те же. Страх обыкновенно искажает увиденное. Она лежала лицом вниз, завернув стопы внутрь, одна рука покоилась вдоль тела, вторая была подвернута. Кровь струилась вокруг нее, очерчивая тело алым и черным. Друз вспомнил, как по всему порту трубили горны – рыцари шрайи подавали сигнал – и как волна трубных звуков смыла его оцепенение, и он услышал, как кровь капает – кап-кап – прямо из ее сердца на землю: она упала поперек одной из прославленных самнийских канав.

– Но это была не она? – допытывалась Мимара.

Несколько молодых мужчин пронеслись мимо, даже не взглянув на них. Он потянулся вниз онемевшими пальцами, уверенный, что девушка легкая, как узел тряпья. Оказалось, что нет, и ему вспомнилось, как ребенком он пытался сдвигать камни на мокром песчаном берегу. Он перевернул ее на спину, чтобы рассмотреть лицо, и отступил к стене.

Радость и облегчение… которые он не испытывал со времен Первой Священной Войны.

– Нет, – ответил он. – Просто еще одна несчастная. Твоя мать вернулась домой без единой царапины.

Когда колдун вернулся, она сидела на подоконнике, вглядываясь в просветы меж домов в сторону порта. В комнате было темно, и потому Акхеймиону, стоявшему на пороге, показалось, что Эсменет вся светится.

– Больше она о тебе не говорила… Ни мне, ни кому-либо другому.

Пока не отдалась Келлхусу.

Старик с Мимарой погрузились в молчание, устало переставляя ноги, словно старались постичь потусторонний смысл его рассказа. Они смотрели на рассеявшихся впереди скальперов: Покваса с тушкой полевки, висящей поперек большой кривой сабли, которую он носил в ножнах на спине; коротко остриженного Галиана рядом с ним, чей шаг был столь же быстр и легок, как и его язык. Конгер и Вонард шли стремительно, как торопливые призраки, их волосы были скручены в узлы так поспешно, что немытые пряди рассыпались по плечам. Колл хромал и пошатывался, его плечи остро выпирали из-под одежды.

– Твоя мать осталась жива, девочка, – осмелился сказать Акхеймион. – Так же, как и ты.

Но тут же подумал, что все-таки настоящая Эсменет, или какая-то часть ее, умерла в тот день в порту. Эсменет вернувшаяся была уже не та, ушедшая, совершенно точно. Чуть что, на нее накатывала хандра. А ему-то казалось, что она исцелилась. С того дня какая-то апатия притупила ее любопытство и озорство острот. Или так казалось в то время.

– Все ее грехи зачтутся на том свете, – добавил он.

Друз старался уклониться от такого разговора. Слишком уж часто мир казался лишь снятой кожурой, обнажающей нечто ужасное, где смерть принимала угрожающие размеры. Однажды все его грехи будут представлены на рассмотрение, и ему уже не понадобится Мимара со своим Оком, чтобы узнать свою конечную участь.

Он шел, ожидая, что Мимара примется донимать его новыми вопросами и unflattering высказываниями. Но она смотрела вдаль, открывающуюся впереди, в бесконечные линии открытого пространства, по которому гулял ветер.

Они вели разговор на айнонийском, и потому, вероятно, Акхеймиону вспомнилось время, когда он в Каритасале пытался что-то выследить на Алых Шпилях, а один старый пропойца – Посодемас, так он себя называл, – потчевал его разными байками в таверне под названием «Святой прокаженный». Этот человек, который утверждал, что за его плечами семь морских сражений и пятилетний плен у ширайзских пиратов, говорил только о своих женах и повелительницах. В мучительнейших подробностях он описывал, как его предавали или относились с унизительной небрежностью. Акхеймион сидел, слушая этого беднягу с воловьими глазами, или разглядывал толпу и с деланым воодушевлением кивал, говоря себе, что человек мало что лелеет так же, как собственный позор, – именно это ощущение порождало у него бесконечное пьянство.

И это, понял Друз без всякого смятения, именно это, похоже, происходит и здесь, на долгом пути к Ишуалю.

Бесконечное отравление. Медленное подавление стыда. Что хорошего в честности, если она не несет никакой боли?

Пыль на горизонте. Горячий ветер донес запах присутствия человека.

Они рвались вперед по густой траве, наклонившись так низко, что травы цеплялись за плечи, рассыпавшись так широко, что пыль от их приближения не могла спугнуть жертву. Они выкрикивали ругательства безжалостному солнцу. Они были скользкими тварями, неустанными и неумолимыми в своей ужасающей алчности. Грязь была их пищей, жестокость – источником блаженства. Они приняли образ своего врага, нечеловечески красивые в покое и нелепо гротескные и потревоженные.

Шранки… Орудия древней войны, наводящие порядок в пустом мире.

Уже доносился их запах. Уже можно было различить окровавленные куски плоти, которые шранки отрезали для своих утех. Глаза путников широко раскрылись от невыразимого ужаса. С тех пор как их предки в последний раз сталкивались с людьми, минуло много веков, но факт их существования впечатался в плоть и кровь. Болезненное наслаждение их криками. Тепло их крови. Завидное великолепие их борьбы.

Они бежали, как стая волков, при этом суетясь, подобно паукам. Они бежали за истинами, которых не ведали. Бежали в предвкушении насилия…

Бежали, чтобы внезапно застопориться в изумлении, когда из зарослей кустов и травы появился человек.

Женщина.

Озадаченные, они перешли на шаг, приблизились к ней широкой дугой. Ветер гладил ее тело, ерошил волосы и лохмотья, донося до них крепкий аромат ее тела.

Запах человека, гнили, фекалий и… чего-то еще…

Чего-то волнующего и заманчивого.

Они стеной окружили ее, пошатываясь и что-то хрипло выкрикивая, одни угрожающе потрясали примитивным оружием, другие опасливо бормотали, предчувствуя недоброе. Их предводитель вышел вперед, волоча по пыльному торфу свои длинные кинжалы. Он остановился перед ней, почти такой же высокой. Мухи с жужжанием вились над его истлевшим кожаным облачением.

– Кто ты? – рявкнул он.

– Дитя того же отца, – ответствовала она.

Предводитель топнул ногой. Заскрежетал зубами, злобно оскалившись.

– Отца… отца! На земле у нас не осталось отцов!

Она по-матерински снисходительно улыбнулась.

– Но у тебя-то он есть. А другие отказываются это признать.

– Смерть! Смерть тебе! Смерть всем несогласным!

– И все же ты не так сильно жаждешь меня…

– Не так…

– Потому что мы дети одного отца.

– Смерть! – вскричал предводитель. – Смерть!

Он потряс головой, как волк, грызущий кость, поднял свои изъеденные ржавчиной ножи к равнодушному небу.

Существо по имени Мимара подпрыгнуло высоко над головой предводителя. Солнце вспыхнуло на обнаженной стали. Кувыркнувшись в воздухе с неестественной томностью, приземлилось в боевую позицию. Предводитель за его спиной дернулся, вскрикнул, хватая руками воздух, словно старался удержать кровь, темным потоком хлынувшую из его шеи. Крутнувшись на месте, он тенью упал в белую пыль.

– Мы дети одних отцов, – сказала женщина, обращаясь к остальным. – Чувствуете истинную силу этого?

По рядам пронеслись резкие возгласы…

– Черное небо скоро призовет вас к себе.

Она с улыбкой взирала на пресмыкающихся тварей.

– Скоро он призовет вас к себе.


– Каково это было? – спросила Мимара. – Я имею в виду, в первый раз встретить Келлхуса?

Ответ старого колдуна был, как всегда, пространен.

– Айенсис, – начал он, – имел обыкновение попрекать учеников за сбивающую с толку рассудочность, которая смущала поистине глубокие натуры, которые так редки. Ты, моя девочка, даешь повод нашему высокомерию. Как бы ты ни согнулась, само искривление ясно определяет твою прямоту. И всякий, кто подходит тебе со своей меркой… В общем, можно просто сказать, что он неизбежно достигнет той степени самонадеянности, на которую его притязания отличаются от твоих, и это поразит тебя. Неважно, насколько ты глупа и неисправима, ты будешь думать, что чуешь это «нутром», как говорят галеоты.

– Значит, истинная мудрость невидима? Ты говоришь, что мы не видим ее, когда она встречается нам.

– Нет. Мы только можем почувствовать, когда с трудом распознаем ее присутствие.

– Тогда чем отличается мой отчим от остальных?

Старый колдун погрузился в раздумья, уставившись на свои башмаки, мнущие жесткие травы.

– Много часов я размышлял над этим. Теперь власть в его руках… Он могущественный, всезнающий аспект-император. Подданные подходят к нему со своими мерками, но с явным ожиданием вразумления с его стороны. Но, с другой стороны… Он просто беглый нищий.

Друз замялся, размышляя. У него была привычка удивляться вещам, которые стали настолько привычны, что о них никто уже не задумывается.

– У него есть дар обнажать скрытый смысл происходящего… – произнес он и снова ненадолго умолк, нахмурившись.

Губы его среди жестких волос бороды сжались.

– Айенсис всегда говорил, что невежество разглядишь не сразу, – вновь заговорил он, – и это обманывает нас, когда мы полагаем, что знаем истину, не обращая внимания на сложные моменты. Он считал, что уверенность – признак глупости, самое деструктивное чувство. Но, рискуя обидеть Великого Учителя – или тень его, давно ушедшего, – я бы сказал, что незнание бывает… разное. Думаю, что есть и правда, глубинная правда, о которой мы знаем не умом…

Мимара смотрела по сторонам, как часто делала во время подобных разговоров. Поквас шел к ним ближе всех, согнувшись в тяжелых доспехах, темная кожа его была припорошена белесой пылью. Неподалеку волочил ноги Галиан – эти двое стали неразлучны. Клирик шествовал в нескольких шагах впереди, череп его сиял под ярким солнцем, светившим с широко раскинувшегося неба. Сарл плелся рядом с Коллом, на лице его застыла несмываемая гримаса. Шкуродеры. Они больше походили на кучку беженцев, чем на воинственный отряд, отправившийся на поиски приключений.

– В этом… – произнес Акхеймион, все еще погруженный в воспоминания, – в этом был гений Келлхуса. Он мог смотреть в глаза и выдергивать эти… полуправды из тебя… и за секунды разговора с ним ты начинал сомневаться в собственном мнении, начинал все больше и больше смотреть с его точки зрения…

Ее глаза широко раскрылись от внезапного прозрения.

– Большего дара лжецу и не придумаешь.

Колдун пронзил ее таким взглядом, что поначалу она испугалась, что обидела его. Но в глазах его светилась такая признательность, что она поняла, что попала в точку.

– Все эти годы, – продолжал он, – я никогда до конца не понимал культа. Что происходит с теми, кто падает ниц перед другим? Я слишком долго занимался чародейством. И все-таки я сам почитал его… какое-то время. Так сильно, что даже простил покражу твоей матери…

Друз потряс головой, словно отгоняя пчел, и посмотрел вдаль, на неизменную линию горизонта, а потом зашелся в кашле.

– Какое бы поклонение ни было, – сказал он, – я думаю, что оно вынуждает тебя отступать от своего мнения… открыться непрекращающейся правке со стороны другого…

– Обрести веру в неведении, – добавила она с кривой усмешкой.

Он рассмеялся так резко, с таким безумным весельем, что почти все скальперы обернулись к нему.

– Вот самое большое огорчение, которое ты причиняла матери! – воскликнул он.

Мимара улыбнулась этой шутке, но неясная тревога сбивала веселье. Когда она успела так поумнеть?

Кирри, поняла она. Оно ускоряет не только шаг.

Внезапно насторожившись, они прикусили языки. Тишина бесконечного напряжения вновь нависла над ними. Мимара вгляделась в даль, уходящую на север, в длинный раздел между небом и землей. Она думала о том, как где-то далеко Келлхус с ее матерью занимаются любовью. Рука ее потянулась к животу, но она отогнала слишком смелую мысль… Пока рано.

У нее возникло чувство искажения реальности.

Мир стар и полон чудес и глубокой тоски, которой никто не в состоянии постичь. И Нелюдь, поняла Мимара, пропитан ею.

– Было время, – говорил он, – когда мир сотрясала поступь нашего марша…

Клубы пыли катились по равнине, тонули во мраке. Порывистый ветер нес колючий песок. Раскаты грома проносились по небу, темному, мерцающему сполохами, но, не считая странных теплых брызг, дождя так и не было.

Нелюдь стоял перед скальперами, обнаженный по пояс, десять пар глаз были устремлены на него одного. Его лишенное всякой растительности тело было совершенно по сложению и пропорциям, идеальное воплощение мужской грации и силы, словно статуя, вылепленная без скульпторов.

– Было такое время…

Гром прокатился по дразнящим дождем небесам, и скальперы, подняв глаза, закрутили головами. Гром бередил душу, и все взгляды принялись искать убежища, когда молния расколола небеса, но на равнине до самого горизонта не было видно ничего похожего на кров. Поля не предлагали никакого укрытия, лишь направления для побега.

– Время, когда нас, – сказал Клирик, – нас! – было много, а этих тварей – кожистых – мало. Это было время, когда наши отцы плакали при малейших слухах о немилости, в которую мы попали, когда мы предлагали нашим сыновьям и дочерям отвести в сторону наш причудливый гнев!

Мимара не могла оторвать глаз от него, Инкариола. Он был тайной, загадкой, которую нужно разгадать, если они с Акхеймионом останутся в живых. Его вид притягивал, как тотем или идол: нечто, возбуждающее исследовательский пыл.

– Глупейший среди нас, – продолжал Клирик, – забыл больше, чем мудрейший из вас когда-либо знал. Даже ваш колдун – просто ребенок, ковыляющий в ботинках своего отца. А вы – обгоревшие тонкие свечки, которые горят быстро и ярко, освещая гораздо больше, чем позволяет постичь ваш срок жизни.

Он откинул голову назад, пока линия челюсти не образовала треугольник с выступающими мышцами шеи. И издал крик в небеса, изрекая слова, которые засветились голубым и белым светом… А потом чудесным образом вознесся в небо, раскинув руки, пока облака не легли мантией ему на плечи, размытой ветром накидкой из тумана, настороженно мерцающей огнями.

– А теперь взгляните на нас, – обрушился он на изумленные тени внизу. – Нас мало. Мы осели на дно. Растеряны, утратив воспоминания. Нас преследуют, как лжецов. Охотятся, загоняя в самую глубь, где уже ничего не скрыть, в самую тьму, которую мы пытаемся осветить.

Он завис над скальперами. Посмотрел вниз лучезарным взглядом. Слезы вспыхивали серебром в лучах света. Грохнул оглушительный гром, словно тысячи молотов ударили в тысячу щитов.

– Вот парадокс, правда? Чем дольше живешь, тем меньше становишься. Прошлое всегда задерживает настоящее, даже при такой стремительной скорости, как ваша. Однажды утром вы, проснувшись, поймете, что сейчас… этот самый момент… не больше, чем искр в пещере. Однажды утром вы обнаружите, насколько вы сами представляете из себя… гораздо меньше…

Инкариол, думает она. Ишрой…

– Меньше, чем вам хотелось бы. Меньше, чем вы когда-то были.

Влюблена, поняла Мимара. Не в него, но в силу и чудо, которым он был.

– Однажды вы, которые никогда не были ни могущественными, ни великими, спросите, куда ушла слава. Сила теряется. Нервы слабеют. Вы обнаружите, что спотыкаетесь на каждом повороте, и ваша сломленная гордость занимает защитную позицию. Возможно, вы обратитесь к сыновьям и их затмевающей все гордыне. Возможно, закроетесь в своем жилище, как и мы, скорее объявив презрение миру, чем встретитесь лицом к лицу с его жестокой меркой.

В его присутствии она вырастает, подумала Мимара. Она уже не будет прежней, исчезнет ли он, погибнет или совершенно запутается в себе. Потому что узнала его… Клирика.

– Однажды вы, которые никогда не обладали ни величием, ни могуществом, всмотритесь в лабиринт своей опустошенной жизни и увидите, что потеряны…

Он откинул свою облачную мантию и спустился, словно по проводу, приземлившись на сухую, пыльную землю.

Мимара вместе с колдуном и остальными скальперами вытянула шею, чтобы лучше видеть. Рты их открылись от изумления.

– Потеряны, как и мы, – пробормотал он и сунул руку в мешок в поисках чуда, что там скрывалось.

Раскаты грома продолжали свой марш в темноте ночи.

А дождь, как всегда, отказался идти.

Кил-Ауджас, решила она. Что-то надломилось в Кил-Ауджасе. Нечто между ними, внутри. И теперь здравый смысл покидает их, капля за каплей.

Вот новое правило Похода, и хотя об этом никогда не говорилось, Мимара была абсолютно уверена, что злодеи понесут смертную кару, как и все остальные. Правило, которое заверяет, что о безумии, которое постепенно овладевает ими, не будет сделано ни малейшего упоминания.

Никаких вопросов. Никаких сомнений.

Когда сходишь с ума, самое странное, что все кажется нормальным. Думая о том, как бесцельно растраченные дни просто пропадали, растворяясь в ночных вакханалиях, она не поразилась, ничто внутри не шевельнулось. Все, от чего она могла бы вздрогнуть, например, прикосновение пальца Клирика к щеке, ее не трогало, а было лишь частью развития, ничем не примечательным камнем в фундаменте.

Только когда Мимара отступила назад и задумалась, безумие стало очевидным.

– Он убьет тебя… – сообщило существо по имени Сома. – Нелюдь.

Ноги сами понесли ее к задним рядам, где стоял Сарл. Полностью сломленный человек, полагала она, должен знать кое-что о трещинах, которые образовались в их душах. По словам старого колдуна, сержант знал лорда Косотера со времен Унификационных Войн, то есть всю жизнь, по меркам скальперов. Может, ему удастся разгадать шпиона.

– Великий Поход, – сказала она с запинкой, не зная, с чего начать разговор с сумасшедшим. – А, Сарл?

Остальные давно уже отказались общаться с ним. Никто даже не осмеливался бросать взгляд на него, опасаясь, что это даст повод для сбивчивой тирады.

Уже несколько недель Мимара ждала, и пару раз у нее даже появлялась надежда, что капитан заставит его замолчать. Но хриплый голос все так же продолжал сотрясать тьму ночи, и ничего не говорилось и не происходило.

Сарл, похоже, был единственным исключением из правил.

– Она заговорила со мной… – сказал он, глядя куда-то вбок, словно она была фантазмом, который слишком долго досаждал его размышлениям, и потому не стоит обращаться к нему прямо. – Еще одно прекраснейшее явление…

Когда Мимара впервые увидела его, то подумала, что, пожалуй, такого морщинистого человека она еще не встречала. А теперь кожа его стала походить на мятое белье. Туника истлела, незакрепленная кольчуга болталась на шишковатых плечах, а у килта сзади порвался подол, обнажая усохшие ягодицы.

– Скажи мне, сержант, давно ли ты знаком с Капитаном?

– Капитаном? – седовласый старик погрозил пальцем и с насмешливым упреком покачал головой. – Капитаном? Хе-хе-е-е! Подобных ему не разгадать. Он не из этого мира!

Мимара вздрогнула от громкого голоса, рефлекторно понизила тон.

– Ну так сколько?

Он затрясся от беззвучного смеха.

– С людьми порой выходит такая путаница. Бывает, что и мертвые выскакивают из могил! А старики просыпаются малыми детьми! А волки…

– О чем ты?

– Не перечь ему, – проскрипел он с каким-то заговорщицким видом. – Хе-хе! Нет, дочка. Никогда не перебегай ему дорогу!

– Но он же такой славный парень! – воскликнула Мимара.

Старик понял ее шутку, но, похоже, полностью утратил чувство юмора. Смех стал бессмысленным рефлексом. Все чаще он просто издавал хихиканье, не смеясь…

И внезапно Мимара почувствовала, что ложь пронизывает их всех, как гусеница, которая, пожрав весь смысл, оставила только телодвижения. Смех без юмора. Дыхание без вкуса. Слова, сказанные в определенной последовательности, чтобы умолчать о невысказанном – о том, чего нельзя сказать.

Всю жизнь она прожила во лжи. Всю жизнь шла наперекор, зная о чем-то непознанном и ошибаясь раз за разом.

Но ложь бывает разная. Эта ложь не причиняет такой боли, как другие. Этот обман дробит мир на красивые составляющие.

В этом обмане – счастье.

Стоит только взглянуть на остальных, чтобы понять, что и они знают это с той же неистребимой уверенностью. Даже Сарл, который давно сбежал от жестокого мира и довольствовался пустыми, безумными фантазиями, казалось, понимал, что присутствует… некая… фальшь.

– А Клирик… Как ты запала на него?

Рядом с сержантом что-то обволакивало ее. Он шагал широко и размашисто, руки его болтались, как у тощего человека, который притворяется толстым.

– Нашла его, – уточнил он.

– Нашла? Как? Где?

В его глазах вспыхнула злость.

– Нашла, как монету в грязи!

– Но где? Как?

– После того как мы взяли Каритасал, когда восточные заудуниане были разбиты… нас отправили на север к Ханореалу, хе-хе!

– Отправили? Кто?

– Министрат. Святейшие. Сокрушите кожистых, сказали нам. Тащите тюки и берегите золото – им наплевать на золото. Просто стойте на юго-восточной границе с галеотами. Больше негде? Нет. Нет. Только там…

Эти слова смутили ее. Мимара всегда считала скальперов добровольцами.

– Но при чем тут Клирик? – снова спросила она. – Инкариол…

– Ты нашла его! – разразился он бесстрастным ревом. – Как монету в грязи!

Еще больше глаз устремились на них, и Мимара внезапно почувствовала себя в центре внимания, испытывая странную вину. Не считая других сумасшедших, только воры шутят с сумасшедшими, чтобы их одурачить. Даже старый колдун посмотрел на нее настороженно.

Разговор с этим человеком просто скомпрометировал ее. Теперь все знают, что она чего-то ищет… И Капитан в том числе.

– Великое испытание, – сказала она невпопад. – По всему Трехморью звучат песни о нем. Сержант, подумай об этом! Псалмы о скальперах.

У старика потекли слезы, словно его растрогало милосердие ее своекорыстных слов.

– Седжу благословит тебя, дочка, – кашляя, выговорил он, мигая мутными глазами.

Он почему-то начал хромать, словно эти слова поразили и тело тоже.

А потом вдруг улыбнулся, и по красному лицу побежали морщины, а глаза превратились в узкие щелочки.

– It’s been lonely, – прохрипел он сквозь гнилые зубы.

Они увидели белый столб пыли вскоре после того, как разбили лагерь. Он поднимался вертикально вверх, а потом призрачным потоком ветра его относило к горам. Поля на севере раскинулись широкими иссушенными полосами, одни из которых морщинились, уходя вверх, а другие клонились вниз, виднеясь лишь как пеньки или рожки. Линия горизонта поднималась и опускалась, скрывая источник пыли. Все, насторожившись, продолжили путь на север. Мимара услышала, как Поквас с Галианом бормочут что-то насчет шранков. Отряд никого еще не встречал с тех пор, как вышел в степи Истиули, поэтому стоило задуматься.

Столб пыли приближался и рассеивался, следуя невидимому рельефу, но уже сильно разросся. Но Капитан не отдавал никаких приказов, даже когда показались первые пятнышки, ползущие по склону далекого холма.

Заслоняя глаза от колючего солнца, все всмотрелись в даль.

Всадники. Человек сорок-пятьдесят, вполне достаточно, чтобы дать отпор отдельному клану кожистых. Разношерстная компания из низшей касты в грубых кольчугах поверх грязных сине-золотых туник. С бородами по пояс, они покачивались в седлах на пони, скачущих легким галопом. Над головой их развевался штандарт, который Мимара прежде не видела, хотя и узнала черные, в клетку, щиты нангаэльцев.

– Нангаэльцы, – вслух сказала она. – Тидоннийцы.

Колдун, бросив на нее сердитый взгляд, заставил замолчать.

Великий Поход, поняла Мимара. Наконец-то они приблизились к ее громадной тени…

Страшное предчувствие переполнило ее, будто она оступилась под взглядом чего-то чудовищного по своей мощи. Интересно, когда она стала бояться своего отчима, если он столько лет казался единственным разумным существом?

– Заблудший патруль? – спросил Галиан.

– Когорта с продовольствием, – авторитетно заявил Ксонгис. – Наверно, телеги бросили.

И хотя шкуродеры видели, что приближающиеся всадники обсуждают их, споря, кто же это такие, они хранили молчание. Они опередили свое время настолько давно, что уже не нуждались в бессмысленных словах, связующих их друг с другом.

Седобородый нангаэльский командир с длинным, угловатым лицом и низкими, выдающимися бровями ехал с перебитой левой рукой. Капитан жестом приказал Галиану пойти с ним. Два человека выступили вперед на несколько шагов, чтобы поприветствовать приближающегося командира.

Престарелый офицер учтиво спешился, так же как и два ближайших всадника. Но его глаза на несколько мгновений задержались на Клирике. И ему не понравились взгляды, устремленные на него.

– Тур’иль хальса брининауш вирфель? – выкрикнул офицер.

– Скажи ему, что мы не говорим на гибберийском, – приказал Капитан бывшему колумнарию.

Мимара посмотрела на старого колдуна с внезапным испугом. Он едва заметно покачал головой, словно предупреждая об опрометчивом шаге.

– Мануа’тир Шейярни? – выкрикнул Галиан в ответ.

Нангаэльцы, загоревшие, в походной одежде, были одеты в истрепанные килты, их лица покрывала потемневшая от пота пыль. Но Мимару поразил контраст между ними и ее спутниками. Одежда скальперов истлела до черных лохмотьев, лоснившихся от грязи. У Конгера от туники остались лишь полоски ткани. Вид был как у мертвецов.

Офицер подошел к двум скальперам. Высокий, как все тидоннийцы, но согнувшийся под тяжестью прожитых лет, он казался одного роста с лордом Косотером. Капитан рядом с ним выглядел скорее бесплотным духом, чем человеком.

– Кто вы? – спросил он на шейитском.

– Шкуродеры, – просто ответил Галиан.

– Скальперы? Забрели так далеко? Как вам удалось?

– Кожистые окружали. У нас не было выбора. Только бежать на северо-запад.

На мгновение офицер прищурился с житейской мудростью:

– Вряд ли.

– Да, – сказал Капитан, выхватив нож, и вонзил его тидоннийцу в глаз. – Вряд ли.

Тело с глухим стуком упало вперед. Крики взметнулись к бесплодному небу, и Мимара поняла, что командир в отряде пользовался заслуженной любовью. Люди, стоявшие возле офицера, в ужасе отступили. Лорд Косотер, оскалив зубы, посмотрел на них и привязал нож к правому бедру. Глаза его злобно сверкали на лице, заросшем спутанной бородой. Раздался звон вытащенного из ножен оружия. И среди криков ярости и боевой тревоги раздался иной голос, трогающий струны иного мира…

Это пел Клирик.

Он стоял бледный, обнаженный по пояс. Сияние исходило из всех отверстий на его лице. Он потянулся вперед, его руки сжались в кулаки. Полосы белого света пробежали по задним рядам колонны оборванцев…

Седьмая теорема Куйя или нечто похожее.

Раздались испуганные крики и ржание лошадей. В лучах солнца промелькнули тени. На людей обрушилась волна света. Лошади, взметая тучи пыли, завертелись на месте, подстегиваемые всадниками. Мимара увидела кричащего, упавшего на колени, человека. В первый момент он показался просто тенью, но каким-то чудом в завесах пыли открылся просвет, и стало видно, что его борода объята пламенем.

И битва обрушилась на Мимару.

Воинственные крики нангаэльцев огласили воздух. Ближайшие тидоннийцы, пришпорив пони, помчались вперед, сжимая щиты и размахивая над головой широкими мечами. Скальперы встретили их натиск со сверхъестественным спокойствием. Они бросились в стремительную атаку, рубя всадников и подсекая лошадей. Поквас, подпрыгнув, завертелся на месте с кривой тяжелой саблей в руке. Пони, споткнувшись, рухнул во взметнувшуюся пыль. Голова всадника с бородой, похожая на комету, крутнувшись в воздухе, упала вниз. Ксонгис, уклонившись от атаки тидоннийца, вонзил ему меч в бедро. Капитан выманил другого в полукруг скальперов и нанес удар в горло. Несчастный упал на спину, и пони потащил его по земле с застрявшей в стремени ногой.

Хаос и неразбериха. Фигуры воинов появлялись и исчезали в желтовато-коричневой дымке. Волшебные огни вспыхивали и мерцали, как молнии в небе. Один пострадавший нангаэлец вышел, шатаясь, за пределы этого безумия, потряс дубинкой, сжимая ее в окровавленном кулаке. Мимара с изумлением увидела светящуюся белку у себя в руке. На лице воина с дубинкой была написана беспощадная решимость. Он замахнулся на нее, но Мимара легко уклонилась в сторону и проткнула ему предплечье до кости. Тидонниец взревел от боли и завертелся на месте, с бороды его летели капли крови. Но дубинка выскользнула из рук – Мимара задела сухожилие. Он подскочил снова, но девушка вновь оказалась быстрее. Сделав шаг в сторону, она сбила светящуюся белку вниз и перерубила шею противнику. Он упал, как пустой мешок.

Лязг оружия стих. Пыль, поднявшись вверх, молочными струями влилась в поток ветра. Скальперы стояли в немом изумлении, не веря своим глазам. Дымка рассеялась, обнажив корчившиеся тела на сожженной траве. Кровь их походила на смолу.

Мимара пристально смотрела на человека, которого одолела. Он неподвижно лежал на животе, мигая и задыхаясь. Татуировка с циркумфиксом украшала его левый висок. Девушка не могла заставить себя прекратить его страдания, как делали другие. Она отвернулась, моргая от пыли, и стала искать Акхеймиона…

Он оказался неподалеку от Колла, который стоял в той же позе, что и в начале битвы, его меч покачивался на шнурке, завязанном вокруг головы. Мимара попыталась перехватить взгляд колдуна, но он, прищурившись, всматривался куда-то в даль, поверх нее.

– Нет, – хрипло воскликнул он, словно очнувшись от глубокого оцепенения. – Нет!

Сначала Мимара решила, что эти слова относятся к убийству ни в чем не повинных людей, но потом поняла, что он провожает взглядом спасающихся бегством всадников. Они едва виднелись в пыли – человек восемь-девять, тяжело скачущих на север.

– Не-е-е-е-т!

Слова гностика разнеслись во всех направлениях, словно их издали легкие небес. Голубоватый свет полился из глаз и рта колдуна… Смысл, в этом был дьявольский смысл. Старик вознесся в ясное небо, шагая по призрачным ступеням. Заросший, седой, старый – на фоне расстилавшейся дали он казался высоко подвешенной марионеткой в лохмотьях.

Мимара стояла, онемев от изумления, наблюдая, как Друз догнал бежавших всадников и обрушил на них гибельные лучи. Пыль взвилась, заклубилась на горизонте, послышались шум и крики.

Остальные не обратили на это почти никакого внимания. Беглый осмотр выявил, что почти все остались невредимы, за исключением Конгера, который сидел в пыли с искаженным лицом, обхватив руками колено, из которого лилась кровь. Он с бессмысленным ужасом взирал на приближающегося Капитана. По лицу Конгера молниеносно пронеслась тень меча, занесенного лордом Косотером, и больше раненого не стало.

– Нет хромым! – вскричал Капитан с горящими алчностью глазами.

Начали собирать добычу, хотя присваивать чужое казалось кощунством. Старый колдун приземлился на уставшие ноги, окруженный клубами дыма. Степи были охвачены пламенем.

– Я уже проклят, – вот и все, что он сказал в ответ на взгляд Мимары.

Он уставился в землю и в следующие три дня не проронил ни слова.

Но Мимару не столько беспокоило его упорное молчание, сколько собственное равнодушие. Она понимала одно: обрушившись на тидоннийцев, старый колдун убил их из циничных соображений. Но девушка знала, что все движения пронизывает его чувство вины и смятение, так же как и ее сочувствие. Его молчание было фальшивым, и потому она не видела причин волноваться.

Мимара несла в себе бремя своего убийства.

Утро третьего дня прошло, как и все предыдущие, если не считать, что данники, с которыми они пересеклись, высохли и мало чем отличались теперь от пыли, их кожа обвисла настолько, что Капитан ограничил паек. Когда колдун наконец решился заговорить, он спросил без всякого вступления:

– Ты когда-нибудь наблюдала Келлхуса при этом?

Келлхус. Звук его имени почему-то задел ее настолько, что она с трудом сдержалась, чтобы не показать один из жестов, который узнала в борделе. Прежде она ни от кого не слышала, чтобы к отчиму обращались по имени, даже от матери, которая всегда называла его «твой отец». Ни разу.

– Видела отчима? – спросила она. – Ты имеешь в виду своими… другими глазами?

Судя по заминке, он долгое время боялся задать этот вопрос.

– Да.

Очищение, поняла она. Он убил тидоннийцев, чтобы предотвратить всякое упоминание об их уходе от Великого Похода. А теперь ищет, как отпустить самому себе грехи за их смерти через праведность своего дела. Люди убивают и ищут прощения. Эта связка совершенно неразрывна: убитые просто обязаны быть виноватыми, иначе за что им умирать? Но Акхеймион был из тех редких людей, которые в мыслях вечно застревают в местах соединения. Из тех, для которых все сложно.

– Нет, – ответила она. – Поверь, я видела его всего лишь несколько раз. Пророки уделяют немного времени своим дочерям, оставляя подобных мне в одиночестве.

Это была правда. Большую часть лет, проведенных ею на Андиаминских Высотах, аспект-император был всего лишь страшной молвой, он незримо присутствовал во дворце, заставляя толпы подданных суетиться в его галереях. И в этом образе действий, поняла Мимара со странным оцепенением, мало что изменилось. Разве он не был скрытым тираном этой самой экспедиции?

Впервые она посмотрела на мир глазами Друза Акхеймиона: мир, завязанный на махинациях Анасуримбора Келлхуса. Она отвернулась со странным чувством тяжкой ноши и повсеместного нажима, словно мир был колесом со спицами гор, ободами морей, таким огромным, что ось вечно лежала за линией горизонта, вечно была невидима. Армии шагали по земле. Жрецы подсчитывали пожертвования. Корабли отправлялись в плавание и прибывали. Шпионы протестующе выли и корчились на своих животах…

Все по милости аспект-императора.

Вот какой мир видел старый колдун, мир, прогибающийся под каждое его решение: одно живое существо подпитывалось от артерий всей империи, пронизанной жилами страха и веры…

Левиафан с черной язвой вместо сердца.

– Я верю тебе, – произнес Друз спустя какое-то время. – Просто… просто интересуюсь.

Она задумалась над образом аспект-императора и его власти, этой отвратительной печати, лежащей на всем. Ей вспомнилась великая нильнамешская мандала, висящая на форуме Аллозиум под Анднаминскими Высотами. Более тысячи лет мастера инвиши искали, как передать сотворение мира в различных символических схемах, соткав в результате гобелены беспримерной красоты и выделки. Мать как-то рассказывала ей, что мандала Аллозиума прославилась тем, что там впервые использовали концентрические круги вместо вложенных один в другой квадратов, чтобы передать существующие иерархии. Она была также печально известна тем, что в центре ничего не было изображено, в том месте, которое обычно приберегают для Верховного Бога…

За эти новшества, объяснила мать, мастера забили камнями до смерти.

Теперь Мимара видела внутренним взором мандалу собственного изготовления, больше мирскую, чем космологическую, но каждой частичкой губительную по своему смыслу. Она видела покрытую миллионом слоев нужду, толпы крошечных людишек, замкнувшихся в равнодушии и отвлечении. И огромные палаты Великих Фракций, гораздо более могущественных, но увлеченных вечной борьбой за престиж и доминирование. С ужасающей ясностью она увидела это, постигла мир символов, заполненный жизнью, но лишенный нервов, совершенно бесчувственный к пагубности, притаившейся в его пустом сердце.

Темный мир, сражающийся в давно проигранной войне.

Мир, казалось, был исполнен такими же истонченными чувствами, как у нее: бессилием, отчаянием, зияющей безнадежностью. Мимара какое-то время шла, наслаждаясь вкусом этого предположения, словно приговор был медовым пирогом. Мир, где аспект-император – само зло…

А потом поняла, что и противоположное легко может быть истиной.

– Что бы ты подумал, – спросила она старого колдуна, – если бы я сказала, что он, когда я его видела, был увенчан славой, был, вне всякого сомнения, Сыном Небес?

Вот оно, поняла она. Крыса, которая все грызет и грызет его изнутри…

– Трудные вопросы, моя девочка. У тебя к ним талант.

Всепобеждающий страх.

– Да. Но эти дилеммы остаются твоими, не так ли?

Он посмотрел на нее, и в глазах его на кратчайший миг промелькнула ненависть. Но, как и многое другое, она улетучилась без остатка. Просто очередное чувство, слишком скользкое и устаревшее, чтобы удержать его в руках настоящего.

– Странно… – ответил он издалека. – Я вижу две пары следов за собой.

Чувство облегчения.

Как будто истертые и запутанные нити разом распались от собственного натяжения. Будто все взлетело, как пушинки с порывом ветра. Будто отрезали пуповину, оборвались старые связи и жилы, что скрепляли швы. Будто паутины стали воздушными змеями, парящими высоко и свободно, хлопающими на ветру, привязанные к земле единственной тонкой нитью…

Кирри.

Святое, очищающее кирри.

Каждую ночь все выстраивались в очередь к Нелюдю, присасываясь к его пальцу. Порой он похлопывал их по щеке свободной рукой, задерживая грустный взгляд на их лицах, пока его палец ощупывал их языки, десны и зубы.

И было правильно и должно чувствовать вкус слюны предыдущего.

Они нашли новый Бивень для поклонения, обрели нового Бога для ободрения духа и поклонения. Кирри, справедливо распределяемое их пророком, Инкариолом.

Днем они шли, погрузившись в благодатную монотонность ходьбы. Передвигались, как жуки, опустив головы к земле, делая шаг за шагом, не отрывая глаз от башмаков, окруженных нимбом пыли.

Ночью слушали Клирика и его сбивчивые признания. И им казалось, что они улавливают логику, которая увязывает отдельные абсурдные высказывания в единое целое. И радовались ясности, неотличимой от хаоса, просветлению, лишенному уверенности, истины или надежды…

А степи проносились мимо, как во сне.


– Кирри… – решилась наконец вымолвить она. – Оно начинает меня пугать.

Колдун, будто сломленный, промолчал. Она ощущала его тревогу, усилие воли, которое заставляло его подавить упрек. Она знала слова, которые он мог бы сказать, потому что это были те же самые придирки и обвинения, которые возникали у нее в голове в ответ на подобные мысли. Вот глупости. Зачем кидать камни в волков? Все так, как должно быть. Все будет хорошо…

– Как так? – спросил он холодно.

– В борделе… – услышала она свой ответ и удивилась, потому что обычно испытывала отвращение, заговаривая об этом месте. – Некоторые девушки, по большей части которые сломались… Их пичкали опиумом – насильно. И спустя несколько недель они уже… уже…

– Готовы были на все, чтобы получить дозу, – мрачно закончил колдун.

Она не ответила. Где-то над их головой раздался кашель.

– Может, и Нелюдь делает с нами то же самое?

Этот вопрос словно тяжелым камнем выкатился у нее из груди. Почему так трудно оставаться честной в свете происходящего?

– Зачем же? – спросил колдун. – Он разве что-то… требует?

– Нет, – ответила она.

Пока нет.

Он, задумавшись, уставился в землю, взметая пыль башмаками.

– Нам нечего бояться, Мимара, – наконец проговорил он, но в его манерах чувствовалась некая фальшь, словно старик был испуганным мальчиком, перенявшим заверяющий тон и позу жреца. – Мы не похожи на остальных. Мы понимаем всю опасность.

Не зная, что на это ответить, она просто пошла дальше в немом смятении. «Да! – что-то кричало в ней. – Да! Мы знаем опасность. Мы можем принять меры предосторожности и отказаться от кирри в любое время! В любое!»

Только не сейчас.

– Притом… – наконец добавил он, – оно нам необходимо.

У нее уже был заготовлен ответ на это возражение.

– Но мы уже двигаемся слишком быстро, зашли слишком далеко!

«К чему эти разногласия? – проворчал ее внутренний голос. – Пусть говорит».

– Посмотри на шкуродеров, – продолжал спорить он. – Люди, рожденные для испытаний, питаются кирри уже не одну неделю. А как бы преодолели этот путь старик и молодая девушка?

– Тогда пусть остальные идут вперед. Или нет – давай лучше ускользнем ночью!

А самое лучшее, пришло ей на ум, – просто взять мешочек у Нелюдя… Да! Украсть! От этой мысли у нее внутри все заиграло, захотелось громко смеяться, хотя здравомыслие подсказывало, что никто не может что-то забрать у мага Куйя. На губах ее еще играла улыбка, а в глазах уже стояли слезы разочарования.

– Нет, – сказал старый колдун. – Нельзя нарушить обещание, которое мы дали этим людям. Они будут преследовать нас, и будут правы, полагая, что принесли себя в жертву.

Он научился искусно обосновывать свою позицию – так же как и она.

– Может, следует объявить ему конфронтацию, – предложила она. – Поднять этот вопрос на всеобщее обсуждение.

Еще не договорив, она почувствовала, что это решение обречено. Подумаешь! К чему эти хлопоты?

Ты никогда не испытывала к ним любви…

Акхеймион покачал головой, словно истина была настолько стара, что вызывала одну лишь усталость.

– Я не доверяю Галиану. Боюсь, что кирри – единственное, что удерживает его здесь…

– Пусть тогда уходит, – пожала она плечами скорее в ответ на свои слова, чем на его.

– Если Галиан уйдет, – возразил Акхеймион с непреклонной самоуверенностью, – он уведет за собой Покваса и Ксонгиса. А Ксонгис нам нужен. Чтобы находить пищу и не сбиваться с пути.

Они улыбнулись друг другу, хотя в глазах явственно читались дурные предчувствия. И разговор, который начался столь бурно, что буквально жег ей внутренности, превратился в пантомиму, игру теней и слов, преследующих своекорыстные цели.

Как она и ожидала все время.

Девять человек шли, согнувшись от изнеможения, единственное чувство, которое шкуродеры могли еще испытывать. Мимара уже плакала, тихо, так, что никто не слышал ее в шуме ветра. Она пару раз всхлипнула, настолько глубоким было ее облегчение. Бедра ее горели в предвкушении приближающейся тьмы…

И вкуса потемневшего кончика белого пальца Клирика.

Ветер свободно гулял по ночным равнинам, одна за другой широко раскинувшимся под небесами. Все подчинялось этим чудовищным просторам. Все двигалось в ритме их спадов и подъемов. И когда порывы ветра становились сильнее, все подламывалось или повергалось в пыль.

Ночью Мимара потихоньку ушла. Ветер носился по земле, как эскорт безбрежного полчища. Заслоняя лицо от колючего песка, она без всякого удивления оглядела себя, облаченную в изорванные лохмотья, которые некогда принадлежали Соме.

Казалось, она уже давно знала, что найдет его здесь, выжидающего, – шпиона Консульта. Отряд в сумраке продолжил путь, останавливаясь, лишь когда находил защиту от шквалистого ветра в неглубоких низинах. Мимара отправилась в дорогу, как всегда выбирая наиболее удобную для подкрадывающегося хищника линию обзора и направления ветра…

И вышла на него.

– Как? – выдохнула она.

Ее переполняло какое-то исступление, готовое разлететься в клочья, если бы вырвалось наружу.

– Как Нелюдь убивает нас?

Существо пригнулось, как и она. Оно сразу показалось безобидным, образом, не имеющим никакой глубины, не больше чем отражением, и вместе с тем смертоносным, как взведенный курок затвора в баллисте. Страх зашевелился в ней, но она чувствовала его отстраненно, как не свой.

– Скажи мне!

Существо улыбнулось той же покровительственной улыбкой, которая не раз мелькала на лице Мимары. Прекрасная и одновременно приводящая в ярость.

– Твоя Хора, – проговорило существо ее голосом. – Отдай ее мне, и тогда я спасу тебя.

Что? Она сжала мешочек, висящий у нее на груди.

– Нет! Хватит играть! Скажи, как?

Ее неистовство удивило обоих. Она видела, как существо ее глазами всматривается в темный лагерь позади нее, слегка наклонив голову и прислушиваясь чувствительным ухом к звукам в ночи.

А потом она услышала, как существо ее голосом бормочет заклинание, легко ступая под порывами ветра и поднимаясь над пыльной землей.

– Кирри… – произнесло существо. – Спроси его, что это такое!

И, высоко подпрыгнув, унеслось прочь в темноту не по-человечески быстро. Быстро обернувшись, Мимара увидела старого колдуна, поднимающегося в вихревых потоках со светящимися глазами и ртом. Его голос низким эхом разносился по равнине, отражаясь от различных углов и поверхностей. Лучи слепящего света пронизывали мрак, оставляя белые полосы по всей равнине. Пламя вспыхнуло на взорванной земле, взлетевшей на воздух вперемешку с черными травами.

Она следила, как бежит сама с изяществом газели, бросается с ловкостью змеи. Потом клубы пыли взметнулись вверх, скрыв старика и его уход.

Колл. Последний из Ущербов.

Она смотрела на него, пока старик бранился.

– Что? Что ты делала так далеко?

Человек сидел ссутулившись, единственный, кто не смотрел на нее и ее отца. Он был крупным, сильным мужчиной, когда Ущербы спасались от шранков в Косми. А теперь от него остался только скелет с выпирающими суставами. Он давно прекратил заматывать волосы в узел, и они спутанными прядями падали на лицо и плечи. Если у него и было раньше какое-то оружие, то он потерял его по дороге, и если бы не Капитан, то он давно, наверное, выбросил бы и свой палаш. В покрытой пылью бороде зияла щель вечно приоткрытого рта. Глаза всегда были опущены долу, но все равно в них было заметно безумие.

– Оно просто приходило ко мне, – солгала Мимара, ведь, по правде, было наоборот. – У него было мое лицо.

– Ты могла погибнуть! Зачем? Зачем уходить так далеко?

Колл. Только Колл. Из всех Ущербов только он еще не поддался оцепенению. Он единственный в их безумной компании сохранял ясность сознания.

Вот мерило, cubit их развращенности. Он единственный не пробовал кирри.

– Оно намеревалось занять твое место!

Она заметила, что человек дернул косматой головой, словно от укуса комара. Он прищурил мутные глаза, напряженно вглядываясь во тьму, словно пытался различить тени во мраке.

Он ничего не видит, поняла она. Не потому, что зрение изменяет ему, а потому, что ночь была безлунной, и тучи закрыли Небесный Пик. Он не видит, потому что его глаза остались человеческими…

В отличие от остальных.

– Дурочка! Какая же ты глупышка! Оно могло задушить тебя. Содрать кожу и заменить тебя!

Наконец она перевела глаза на колдуна. Он стоял спиной к ветру, лохмотья одежды и пряди спутанных волос взлетали к ней навстречу.

– Что? – спросила она на айнонийском.

Он заморгал, и хотя в нем еще кипела ярость, она почему-то знала, что, в сущности, ему все равно, что в душе у него, свившись в клубок, лежит голод, похожий на смазанный жиром мраморный шарик, и ждет только часа, чтобы выскользнуть и снова скрыться в кармане.

– Как что? – воскликнул он.

Он сердится, поняла она, потому, что она говорит на айнонийском, их тайном языке.

– Я с тобой говорю, девочка!

Боковым зрением она заметила Капитана, его седые волосы и аристократическая косичка развевались над правым плечом, глаза сверкали, как селеукаранская сталь. Нож его покоился в ножнах, высоко подвешенных на поясе, но все-таки она видела его отблеск на окровавленных костяшках пальцев.

– Ничего страшного, – сказала она колдуну, зная, что он ничего не понимает.

Кирри есть кирри…

Желание, которое вечно срывается с привязи сознания. Жажда, не оставляющая следов в сетях души.


– Прежде еды – вода, – сказал Ксонгис всем.

Они пошли, растянувшись в неизменную линию, так как их бурдюки с водой были пусты. Казалось, ничто не могло быть проще, чем идти прямо по нескончаемой плоскости. И все же смятение не ушло, не такое, которое заставляет быстрее биться сердце и сжимать руки, а то, что просто висит неподвижным коконом в душе. Все вроде бы – голос, мерный шаг, речь – прежнее, если не считать, что мир, с которым они столкнулись, стал призрачным.

Все охвачено непреходящей легкостью. Цвета, темно-красные завитки сорных трав, высыхающих и умирающих, участки охристой пыли, чернота недавно сгоревшей травы, холмы плоско накиданной земли, словно какой-то бог лил грязь поверх грязи просто, чтобы посмотреть, как она разливается за горизонт. Небо, где облака громоздились плотными рядами, то завиваясь пышными локонами, то рассеиваясь по сторонам оторочкой из снежного меланжа. Какое-то неверие царило во всем, словно все существующее было пеной, а мир – огромным пузырем…

В чем же дело?

– У тебя такой вид, – буркнул голос за спиной.

Она обернулась и увидела обнаженные зубы и десны, глаза, сощурившиеся до узких щелочек. Сарл, несмотря на яркое солнце, казался темным, давно не мытым гномом.

– Такой вид… Айе!

В горле у него заклокотала мокрота. Опасно заговаривать с сумасшедшими, поняла она, потому что они решают, что можно говорить с тобой.

– Не спорь со мной, дочка, это правда. У тебя вид истоптанной дорожки. Или я ошибаюсь? А? Скажи-ка мне, девочка. Сколько мужчин прошлось у тебя между ног?

Ей следовало бы возненавидеть его за эти слова, но внутреннего завода не было. Когда для проявления чувств стало нужно прилагать усилия?

– Много дураков. Но мужчин… очень мало.

– Значит, признаешь?

Она улыбнулась с неким рефлексивным кокетством, решив, что сможет использовать его плотский интерес, чтобы побольше разузнать о лорде Косотере.

– Что признаю?

Ухмылка сошла с его лица, но Мимара успела заметить sliver налитых кровью глаз. Он близко наклонился к ней с каким-то интересом, слишком близко. Она чуть не заткнула рот от исходящей от него вони.

– Она сожгла город ради тебя, да?

– Кто? – ошеломленно спросила она.

– Твоя мать. Святейшая императрица.

– Нет, – рассмеялась она с фальшивым изумлением. – Но я оценила комплимент!

Сарл, в свою очередь, тоже рассмеялся и закивал головой, глаза его опять сощурились, почти пропали на лице. Он смеялся и кивал, сильно отстав от нее…

Что происходит?

Она уже не она…

В ней уже две женщины, каждая живущая своей жизнью. Одна Мимара, которая думала и взирала на все, руководствуясь старыми мотивами и связями, постепенно распадалась. А другая собрала все старые интересы в круг возле отвратительной ямы.

В ней уже две женщины, но ей стоит только дотронуться до растущего живота, чтобы их стало три.

Над ней уже смеялись – столько она съедала. К вечеру она была уже голодна, как волк. Она попрекала старого колдуна за нерасторопность, когда ему следовало бы подготовить целое поле с дичью с помощью заклинаний, которые он использовал при приготовлении пищи. И бранила Ксонгиса, когда тому не удавалось много добыть.

Какие бы разговоры они ни вели, все они иссякали, когда солнце начинало клониться за горизонт. Они молча сидели в пыли с лоснящимися от жира бородами, а над потрохами их жертв гудели мухи. Стервятники кружили над ними. А они сидели и ждали наступления темноты… и мелодического тона первых слов Клирика.

– Я помню…

Все собирались перед ним. Кто-то, не вставая, просто подползал ближе, а другие подходили, волоча ноги, взметая призрачные столбы пыли, которые ветер тут же рассеивал, обращая в забвение.

– Я помню, как сошедший вниз с высоких гор вел речи с царями людей…

Он сидел, скрестив ноги, опираясь локтями на колени и повесив голову.

– Помню, как соблазнял жен… и исцелял инфантов…

Звезды коптили небесный свод, окрашивая согбенную фигуру Нелюдя мазками серебра и белил.

– Помню, как смеялся над предрассудками ваших жрецов.

Он раскачивал головой из стороны в сторону, словно убаюкивал тень, у которой были руки, гладящие его по щекам.

– Я помню, как пугали глупцов мои вопросы, а мудрых изумляли мои ответы. Помню, как трещали щиты ваших воинов и раскалывалось на куски бронзовое оружие…

И всем казалось, что они слышат далекие горны, грохот приближающегося войска.

– Я помню ваши приношения… Золото… драгоценности… младенцев, которые вы складывали к моим ногам в сандалиях.

Все успокаивались, заслушиваясь.

– Я помню любовь, которую вы питали ко мне… И ненависть, и злобу.

Он поднимал голову, моргая, словно оторвавшись от сна, нечеловечески безжалостного по своему блаженству. Серебристые струйки чертили полосы по его щекам… Слезы.

– Вы умираете так легко! – вскричал он, словно человеческая слабость была единственным подлинным оскорблением.

Он, всхлипнув, снова покачал головой. Голос его доносился, будто из колодца.

– И я никогда не забуду…

Один из скальперов тоже расплакался… Галиан.

– Никогда не забуду погибших.

Теперь он стоял, покачиваясь, словно марионетка на невидимых нитях. Божий промысел должен был вот-вот проявиться. Странные крики коробили и сминали царившую тишину, где властвовал ветер, похожие на лай собак на привязи. Мимара видела голод в их глазах. Она видела человеческое сдерживающее начало, от которого сжимались руки, а жесты становились неверными. Она не знала, когда это случилось, как ожидание порции из мешочка стало карнавалом фанатичных признаний, а слизывание снадобья с потемневшего пальца превратилось в некое совокупление.

Она стояла, застывшая и отчужденная, и смотрела на Клирика, тощего, как и их рацион, настолько, что был виден черный серп его ногтя. Вернее, она взирала на его мешочек. Интересно, как давно он подкосил их всех. Наконец, Нелюдь вырос перед ней, его обнаженная грудь сияла изгибами света и тени, а на протянутом пальце искрился заветный черный кусочек.

Она не двинулась.

– Мимара? – спросил Инкариол, вспомнив ее имя.

Он взывал к обеим внутри нее, и к этой, что знала, но не волновалась, и к той, что волновалась, но не знала.

Но на этот раз ответило третье существо…

– Нет, – сказало оно. – Убери от меня это зелье.

Наступил решающий момент. Клирик смотрел на нее, а остальные даже забыли о своем единственном желании.

В глазах колдуна читался ужас.

Лорд Инкариол смотрел на нее водянистыми белыми глазами, и каждый зрачок был не меньше монеты.

– Мимара…

– Нет, – с новыми силами повторила она свое непостижимое решение.

Желание, начала понимать она, не всегда необоснованно…

Материнство продиктовало его.

Ей грезилось, как ее охватывает пустота, углубление в самой ее сущности. Нечто недостающее, нечто гораздо более ценное, чем драгоценности или знаменитые произведения, нечто поддерживающее жизнь сильнее, чем вода, любовь или даже дыхание. Нечто чудесное, от которого она отвернулась…

Она задохнулась от мрачных мыслей, заморгала под взглядом Инкариола, склонившегося над ней.

Она не испытывала паники, ведь все казалось разумным.

– Что ты делаешь? – спросила она, закашлявшись.

– Смотрю на тебя.

– Да. Но зачем?

Но даже спрашивая это, она уже поняла, что этот пристальный осмотр стал возможен благодаря единственному колдовству, искусному колдовству. Она даже чувствовала его, или, по крайней мере, догадывалась о его контурах, переплетении возникающих Чар колдуна. Словно он просто изогнулся по их внешнему краю под давлением колдовской защиты, а они были полупустыми пузырями.

– Ты… – произнес безупречнолицый. – Ты напоминаешь мне… кого-то… кажется…

Этот ответ был будто из прошлого. Не славного прошлого, принадлежащего исчезнувшим народам, а дрожащего, старого… слабого.

– И что же? – спросила она.

Она не знала, ни как возник этот вопрос, ни что придало ей сил задать его.

– Уже не помню, – ответил он печальным шепотом.

– Нет… Я говорю о кирри… Скажи мне, что это?

Колдун что-то пробормотал и придвинулся к ней.

Клирик смотрел на нее глазами из древнего, древнего мира. Небесный Пик идеальным белым серпом очерчивал линию брови и черепа. От него исходил непонятный, терпкий запах, совершенно не похожий на человеческий запах колдуна или других скальперов. Запах гнили, разрушающей камни.

– Не все из подобных мне покоятся в земле… Величайших мы сжигаем.

И она поняла, что задала неверный вопрос, совершенно неверный. Не что, а кто?

– Кто же это? – ахнула она.

Внезапно все перестало существовать, кроме его руки. Исполненной силы, нежной от любви. Она проследила взглядом, как рука опустилась к бедру, к мешочку с вышитыми рунами…

– Попробуй, – пробормотал он, и словно раздались отдаленные раскаты грома. – Попробуй и узнаешь.

Мимара чувствовала вес и силу его, зависшего над ней, а себя – обнаженной и трепещущей, как во сне.

Палец приблизился к ней, указывая на что-то невидимое.

Она откинула голову назад, разомкнула губы. Глаза ее закрылись. Девушка ощущала свое дыхание, влажное и горячее. А палец был холодным и жестким. И она обняла его ртом, согревая и увлажняя его неподатливую белую кожу. И он ожил, прижимаясь к языку, проводя по деснам. У него был вкус силы и давно остывшего огня.

Уголком глаза она заметила Капитана среди колышущихся сухих трав, похожего на привидение.

А над ней – лицо Клирика, похожее на фарфоровое пятно. Облегчение пронизало ее, как молнии, заполняя угасшие пустоты, затопляя всю ее до краев.

Вытянувшиеся облака проносились над головой, разметанные в форме крыльев и кос, и звездный свет очерчивал их черным. Они создавали иллюзию поверхности на бесконечном небе, как пена, растянувшаяся по ручью.

Нелюдь потянул палец, и она рефлекторно потянулась за ним. Она обхватила губами сустав, зажав зубами кончик пальца и языком высасывая остатки.

Он положил ей руку на лицо, прижав большой палец к подбородку, а остальные – к щеке. Потом медленно вытащил палец, проведя им по нижней губе. Небесный Пик мерцал посеребренными краями. Все стояли в оцепенении, двигался только Нелюдь, стремительно и бесшумно. Она не могла ни оторвать глаз от него, ни сдержать нарастающее желание.

Во рту ощущался вкус пепла, сажи и славы…

Вечной славы.

Старый колдун пошел вперед.

Однажды, путешествуя где-то между Аттремпом и Аокниссом, он увидел ребенка лет десяти, не больше, который упал с ивы. Там висел большой улей, и он полез туда за медом. Ребенок сломал шею и умер на руках отца, силясь произнести неслышные слова. В другой раз, бродя по каменным просторам Сехариба, он увидел женщину, которую обвинили в колдовстве и забили камнями до смерти.

Ее связали прутьями шиповника, и, пытаясь освободиться, она исцарапала себе все тело. А потом стали со смехом закидывать камнями, пока она не стала похожа на красного червячка, извивающегося в грязи, когда кровь смешалась с пылью. А еще раз, на дороге между Солемном и Момемном, устроившись на ночлег в развалинах Бататента, прохладным утром он узрел тень Судьбы, нависшей над Первой Священной Войной.

Несчастья лежат во всех направлениях, как говорят нильнамеши. Человеку стоит только выбрать одно из них.

– Я знаю, что это, – произнесла Мимара подле него. Солнце било ему прямо в глаза, когда он повернулся к ней. Даже когда он сощурился и заслонился рукой, оно, раскаленное добела, обрисовало черным фигуру Мимары. Она казалась тенью. Осуждающей тенью.

– Кирри… – продолжал ее силуэт. – Я знаю, что это…

Преломленные солнечные лучи, несущие скорбные вести.

– Что же? – спросил он, но не потому, что его это интересовало. Он вышел за пределы всякого интереса.

– Прах, – почти прошептала она. – Прах из костра.

Что-то заволновалось в нем, словно она разворошила давно угасший огонь и показался уголь, все еще тлеющий.

– Прах? Кого?

Он замедлил шаг, чтобы она отступила в сторону от лучей. И с удивлением заморгал, заметив ее неподвижное лицо.

– Ку’жары Синмоя… по-моему…

Имя из анналов истории.

Сказать было нечего, и он повернулся к миру, где не оставалось следов. Большие стаи крачек поднимались, как пар, в пыльно-травянистой дали.

Степи…

Они проносились мимо, как во сне.

## Глава 10. Степи Истиули

> Существует этика и малодушие. Эти два понятия не смешиваются, хотя очень часто по обличью и эффекту одинаковы.

> Экианн I «44 Послания»

> Если бы Боги не притворялись людьми, люди в ужасе отпрянули бы от них, как от пауков.

> Заратиний «В защиту колдовских искусств»

> Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Верхняя Истиули

Тени отсутствующих предметов всегда холодны. А Варалту Сорвилу многого недоставало.

Как мать читала ему перед сном или отец поддавался в борьбе на пальцах. Не хватало смеха и надежды.

Утрата – вместе с тем и память. Это ядро ее власти. Если вам случилось потерять воспоминание о человеке – как, по словам Эскелеса, теряли Нелюди, – тогда утрата будет полной, совершенной, и мы сможем продолжать забывать. Но нет. Боль держится на весах утраты и сохранения, в равновесии потерь и сознании, что было потеряно. В сосуществовании двух несравниваемых людей, одного – с отцом и матерью, другого – без них. Одного – обладающего гордостью и честью…

И другого – без них.

И прежний человек в нем продолжал жить шутками, вопросами и соображениями, которыми можно поделиться с отцом. Харуил часто говорил с сыном. А новый был сиротой, дрожащим и пошатывающимся, ощупью ищущим утраченную опору. И это признание своего краха, окружающего со всех сторон холода, поразило его, словно в первый раз…

Твой отец мертв. Твой народ в рабстве.

Ты один, пленник в войске врага.

Но парадокс, а иные скажут – трагедия, человеческого существования заключается в том, что мы легко возвышаем наши жизни над пустотой. Нас растят для этого. Люди вечно ведут счет своим утратам, накапливая их. Есть смысл в том, чтобы приносить себя в жертву, и никакого оправдания этому. Обижаться – значит считать всех своими должниками.

Но сейчас даже этот исполненный горечи фарисей испарился…

Сорвил проснулся с тяжелой головой, в которой путались обрывки воспоминаний прошлой ночи. Последние безумные моменты, проведенные с Эскелесом в самом центре ада, лицо Сервы, зависшей над землей, окрашенное светом и тенями, изрыгающее невнятные проклятия…

Темное, славное лицо Цоронги, улыбающегося затравленной улыбкой.

– Ты получил удар по голове, конник. Хорошо, что у тебя в голове больше черепа, чем мозгов!

Выбеленная картина, обрамлявшая наследного принца матовым сиянием. Сорвил поднял руку, словно хотел наметить собственный образ, и попытался сказать какие-то фальшивые слова, но у него перехватило дыхание. Все тело покалывало от утрат предыдущих недель. Он чувствовал себя бурдюком для вина, из которого выжали все до густого осадка на дне…

Тревога резко поставила его на ноги…

Полчище. Великий Поход. Эскелес.

– Хо! – выкрикнул Цоронга, чуть не опрокинувшись назад с табуретки.

Сорвил обвел взглядом душные стенки своей палатки, оцепенело уставился на тех, кто еще спал. Поверхность картины, пылающей жаром. Откидная дверь колыхалась на ветру, и в просвете показывалась спекшаяся земля. Порспериан свернулся в углу у порога с жалким и опасливым видом.

– Твой раб… – сказал Цоронга с потемневшим взглядом. – Боюсь, что придется выбить из него правду.

Сорвил попытался сфокусировать глаза на своем друге, и они чуть не вылезли из орбит от напряжения. Какое-то зловоние висело в воздухе, запах, который он слишком долго вдыхал, пытаясь определить, что же это.

– И? – только и удалось ему выдавить из себя.

– Этот негодяй страшится сил более могущественных, чем у меня.

Молодой король Сакарпа потер глаза и лицо, опустил руки, чтобы рассмотреть кровь, въевшуюся в линии на ладонях.

– А остальные? – резко спросил он. – Что случилось с остальными?

Этот вопрос убил в его друге всякие остатки веселости. Цоронга рассказал, как он с остальными продолжал изо всех сил скакать к генералу Каютасу, как предательская земля и усталость косила их одного за другим. Капитан Харнилас упал одним из первых. Похоже, у него случился разрыв сердца, после чего его пони перешел на рысь. Что случилось с Цинем, Цоронга так и не узнал. Только ему, тинуриту, и еще четверым удалось обогнать Рабский легион, но лишь затем, чтобы на них напали шранки – те самые, из Полчища.

– Это случилось, когда длиннобородые спасли нас… – произнес он, запинаясь и сам не веря своим словам. – Рыцари-заудуниане. По-моему, они были агмундрцами.

После этого наступило молчание, и Сорвил оглядел друга. На Цоронге уже не было ни алой туники, ни золотистых лат кидрухильского офицера. Он надел облачение родного Сорвилу Зеума: боевой пояс, который стягивал килт из шкуры ягуара, и парик со множеством промасленных завитков, – символ неизвестно чего. Ткань и платье казались до абсурдного чистыми и неношеными, совершенно не вязавшиеся с побитым, изможденным и немытым телом, на которое они были надеты.

– А те, что отстали? – спросил Сорвил. – Что с Оботегвой?

– Понятия не имею… Но, может, это и к лучшему.

Молодой король хотел спросить, что он имеет в виду, но важнее ему показалось не обращать внимания на слезы своего друга.

– Наследников больше нет, Сорвил. Мы все мертвы.

Оба помолчали, размышляя. Растяжки палатки жалобно пели на крепком ветру. Шум в лагере стихал и усиливался с его пульсом, словно небо было стеклом, в котором звуки мира то расплываются, то становятся четкими.

– А Эскелес? – спросил Сорвил, понимая, что всего лишь предполагает, что его наставник выжил. – Что с ним?

Цоронга нахмурился:

– Он же толстяк в голодные времена.

– Что?

– Зеумская поговорка… Означает, что люди вроде него никогда не пропадут.

Сорвил поджал губу, вздрогнув от внезапной боли, пронзившей его.

– Даже когда им следует.

Цоронга потупил взор, словно сожалея о резких словах, а потом с беспомощной улыбкой поднял глаза.

– Зеумские поговорки отличаются резкостью, – сказал он. – Мы всегда отдавали предпочтение мудрости, а не громким словам.

Сорвил фыркнул и широко улыбнулся, но тут же понял, что запутался в собственных противоречивых обвинениях. Столько погибших… Друзья. Товарищи по оружию. Ему претило испытывать радость, забыв об удовольствии и облегчении. Не одну неделю они стремились вместе к победе, одолевая расстояния и собственные слабости, чтобы выполнить смертельную миссию. Они сомневались и боялись. Но крепились. Они победили – и, несмотря на горькие потери, этот факт кричал о себе с ненормальным торжеством.

Наследники погибли в славе… бессмертной славе. Что это была бы за жизнь, проведенная в пререканиях и распутстве, жизнь, подобная смерти?

Цоронга не разделял его праздничных настроений.

– Те, кто упали… – осторожно начал он, как обычно делают друзья, надеясь утешить. – Одни из немногих счастливцев, Цоронга… Правда.

Но, еще не договорив, молодой король понял, что его предположение неверно. Наследный принц горевал не о павших, а о собственном спасении… или его способе.

– Есть еще одна… поговорка, – сказал Цоронга с несвойственным ему сомнением. – Еще одна поговорка, которую тебе нужно узнать.

– Да?

Наследный принц посмотрел прямо в глаза.

– Мужество отбрасывает самую длинную тень.

Сорвил кивнул.

– И что это значит?

Цоронга бросил на него нетерпеливый взгляд с видом человека, который пытается сделать неловкое признание.

– Мы, зеумцы, люди дела, – тяжело вздохнул Цоронга. – Мы живем, почитая память покойных отцов мудростью в суде, отвагой на поле…

– Черный вход в царствие небесное, – перебил Сорвил, вспомнив, как друг объяснял ему основы зеумской религии, заключающиеся в духовном воздействии в мелочах. – Помню.

– Да… Точно. Сказанное означает, что мужество одного человека – это позор для другого…

Он поджал полные губы.

– А ты, конник… Что ты сделал…

Ночь, темнота, смятение чувств и неясных образов вновь обрушились на Сорвила. Он вспомнил, что выкрикнул другу в тот момент, когда Эскелес рухнул на землю…

– Хочешь сказать, что я опозорил тебя?

Суровая улыбка.

– В глазах моих предков… без сомнения.

Сорвил, не веря, замотал головой.

– Я прошу прощения… Может, если повезет, тебя тайком пронесут к черному входу.

Наследный принц нахмурился.

– То, что ты делал, было каким-то чудом, – сказал он, вконец расстроившись. – Я видел тебя, конник. Я знаю, что ты обращался ко мне… И все-таки поскакал дальше.

Он посмотрел так, будто произносил речь перед толпой более примитивных созданий.

– Теперь я всегда буду искать способ, как выйти из твоей тени.

Сорвил вздрогнул под его взглядом. Глаза остановились на Порспериане, который, скорчившись, сидел в углу, освещенный серым светом…

– Пора поискать компанию трусов, – вяло предложил он.

– Самая длинная тень, помнишь? – сказал Цоронга с видом человека, унизившегося до признания своего унижения. – Единственный способ – единственный – спастись – встать на твою сторону.

Сорвил кивнул, изо всех сил стараясь сдержать свое юношеское смятение и вести себя как подобает мужчине – как королю гордого народа. Цоронга-ут-Нганка’кулл, будущий сатакхан Высокосвященного Зеума, тем самым приносил извинения – что было примечательно само по себе – и молил о глубочайшей милости: восстановить свою честь и обеспечить бессмертие души.

Молодой король Сакарпа протянул ему руку ладонью вверх, вытянув указательный палец. Один закадычный друг другому.

Цоронга нахмурился, а потом улыбнулся:

– Что это… Хочешь, чтоб я понюхал его?

– Н-нет, – запнулся Сорвил. – Нет! Мы называем это «вирнорл»… «замок из пальцев». Это клятва союза, способ сказать, что отныне все твои сражения будут моими сражениями.

– Вот дурачок, – усмехнулся наследный принц, накрывая всю его руку теплой чашей своей. – Иди… Наш славный генерал хочет видеть тебя.


Проводив Цоронгу, Сорвил присел рядом с рабом.

– Теперь я могу говорить с тобой, – сказал он на шейитском, надеясь, что это поможет вызвать какой-то проблеск чувств.

Но старик едва взглянул на него с тем же печальным непониманием, словно он забыл шейитский так же быстро, как Сорвил выучил его.

– И что важнее, – сказал он, отодвинувшись от огороженного очага, – я могу слушать.

Бесплодный солнечный свет изливался на мир, такой яркий, что Сорвил, прищурившись, споткнулся. Он стоял на пороге палатки, моргая и протирая глаза, пока выжженный мир наконец не предстал в ясном свете. Лагерь из тесно стоявших палаток и больших шатров был выбелен яркими лучами…

И ужас окружал его.

Горы чернеющих трупов были свалены в ямы. Шранки, еще и еще, с зияющими ртами и мутными глазами, громоздились бесконечными жуткими кучами. Так же валялись отрубленные руки и ноги, как дрова, которые привозят на рынок сагландеры. Головы и тела лежали большими грудами, напоминая гниющих рыб. Обширные черные участки виднелись на дальних флангах, где ведьмы сожгли не одну тысячу шранков. Они напомнили Сорвилу угольные месторождения, лежащие к югу от Сакарпа, только вместо деревьев тут лежали обугленные, безликие тела. Мертвых было не счесть.

Зловоние резко било в нос. Дышать было нечем.

Зрелище поразило Сорвила не своей скверностью, а немыслимыми масштабами. Он хотел обрадоваться, как и полагалось истинному сыну Сакарпа, при виде поверженного врага своих предков. Но он не мог. Вдыхая отвратительный запах, он смотрел на горы трупов, и ему хотелось оплакивать не шранков, чья мерзость отвергала всякую возможность сострадания, а невинность мира, которому еще не приходилось видеть такого.

Оплакивать мальчика, которым он был до пробуждения.

– Даже если я выживу, – сказал Цоронга рядом с ним, – никто не поверит мне, когда я вернусь.

– Тогда нам нужно убедить других, что ты умер.

Наследный принц самодовольно усмехнулся, но в глазах его читалось беспокойство. Они пошли в неловком молчании, пробираясь среди инритийцев, идущих по проходам меж палаток. Чуть ли не каждый встречный нес на себе печать ночной битвы: одни – с пропитанными кровью повязками поверх страшных ран, другие – с растерянными взглядами, пытающиеся стереть из памяти сцены жестокости и неистовства. Многие узнавали его, а некоторые даже опускали головы, в соответствии, видимо, с какими-то заповедями йнана, тайного этикета Трехморья.

Трудная трансформация его отношений с Цоронгой, понял он без малейшего смятения, была началом перемен, которые вызвал его бездумный героизм. Героизм… Он казался просто глупым словом, каракулями ребенка-лунатика, проведшего беспокойную ночь. Когда Сорвил осмелился вернуться к воспоминаниям, он ужаснулся. Почувствовал себя трусом, стоящим смехотворно далеко от героя, которого Цоронга из него делал.

Кидрухильские офицеры и титулованные воины толпились у входа в шатер Каютаса, и Сорвил предположил, что ему с Цоронгой придется бестолково провести время в бесплодных разговорах. Но при их приближении все обернулись к ним, и слово, передаваемое из уст в уста, побежало по рядам. Негромкие разговоры прекратились. Сорвил с Цоронгой ошарашенно остановились под их сосредоточенными взглядами.

– Хаорстра хум де фал беворен мирса! – выкрикнул возвышающийся в центре толпы длиннобородый человек в черных доспехах.

Он протолкнулся к ним, сверкая глазами, в которых светилось какое-то злобное веселье.

– Сорвил Варалтшау! – проревел он, сжимая его в объятиях. – Фамфорлик кус тхасса!

Все разразились приветственными возгласами, и молодой король оказался в самой гуще толпы, пожимая руки, обнимаясь, кивая и благодаря незнакомцев в растерянном и напряженном смущении. Он кивал помятым, отекшим лицам, даже обнял слепого с повязкой на глазах. В какие-то считаные мгновения он очутился у входа, где чуть не споткнулся о ноги стражников, и вошел в залитый светом шатер, настолько возбужденный, что не меньшим чудом показалось то, что он вспомнил опуститься на колени.

– Она определяет твое место…

Анасуримбор Каютас, сидя в кресле, смотрел на него, явно забавляясь сценой его появления. Даже в своей кидрухильской броне и кольчуге он сидел с кошачьей, расслабленной грацией, вытянув ноги в сандалиях на коврике перед креслом, и взирал на вошедшего с отстраненным, ленивым видом курителя опиума. Сорвил моментально понял, что этот человек не спал всю ночь – и от этого ему не стало хуже.

Внутри было душно от яркого света, просачивавшегося сквозь полотняный полог, и от выдохов множества собравшихся. По правую руку у заваленного кипами бумаг стола толпились пять книжников, остальные стояли кругом, заполняя все оставшееся небольшое пространство: по большей части офицеры и знать. Среди них Сорвил увидел Эскелеса, облаченного в алую мантию адепта школы Завета, левый глаз у него заплыл багровым, жирным кровоподтеком. Сорвил также заметил Анасуримбор Серву, высокую, ростом с мужчину, похожую на лебедя в вышитой белой накидке. Воспоминание о ее колдовском объятии с шепотом пронеслось в голове.

Каютас жестом заставил всех замолчать, после чего показал Сорвилу подняться. Ему не пришлось долго ждать: в его манерах чувствовалась какая-то нетерпимость к отсутствию дисциплины.

– Теус Эскелес все рассказал нам, – заявил он. – Ты спас нас, Сорвил. Ты…

Хор одобрительных возгласов раздался внутри шатра.

– Я… я ничего не сделал, – ответил король Сакарпа, стараясь избежать взгляда Гранд-дамы сваяльских ведьм.

– Ничего, – нахмурился кидрухильский генерал, почесывая соломенно-желтую свитую бороду. – Ты читаешь знаки, как истинный сын этих степей. Ты разглядел, какую участь нам уготовили наши враги. Ты посоветовал своему командиру сделать единственное, что могло нас спасти. А затем, в самый критический момент, подставил плечо Эскелесу и бросил свою жизнь ему на помощь, чтобы он смог предупредить нас об опасности…

Он взглянул на сестру и снова перевел глаза на Сорвила, широко улыбаясь, как дядя, который старается научить своего племянника азартным играм.

– Ты произвел большое впечатление.

– Я делал только то, что… считал разумным.

– Разумным? – переспросил Каютас в добром расположении духа. – Благих намерений столько же, сколько страстей, Сорвил. Страх имеет смысл сам по себе: бежать, уносить ноги, уходить – все, чтобы спасти свою шкуру. Но ты, ты ответил такому соображению, которое превосходит базовые желания. И теперь мы стоим перед тобой победителями.

Король Сакарпа ошарашенно посмотрел кругом, убежденный, что стал жертвой чьей-то жестокой шутки. Но все собравшиеся смотрели на него со снисходительным ожиданием, будто понимая, что он еще мальчик, не привыкший к бремени всеобщей похвалы. Только черное лицо Цоронги выдавало тревогу.

– Я… не знаю, что сказать… Вы оказываете мне большую честь.

Принц-империал кивнул с мудрым видом, который не вязался с юношеской нежностью его бороды.

– Такова моя воля, – сказал он. – Я даже отправил часть покалеченных всадников обратно в Сакарп, чтобы донести слово о твоем героизме твоим приближенным…

– Что?

– Сознаюсь, это политический жест. Но это не умаляет твоей славы.

Перед внутренним взором Сорвила промелькнули кидрухильцы, пробирающиеся друг за другом через разрушенные Пастушьи Врата, чужеземные завоеватели, деспоты, кричащие об измене единственного сына Харуила, о том, как он спас целое войско, которое сровняло Сакарп с землей…

Его переполнило отвращение. Стыд теснился в груди, сжимал ребра, скреб сердце.

– Я… не знаю, что сказать… – заикаясь, вымолвил он.

– А ничего и не нужно говорить, – сказал Каютас с покровительственной улыбкой. – Твоя слава и так очевидна.

«Она убережет тебя…»

И Сорвил впервые почувствовал безнаказанность ее незримого присутствия. Он, как и прежде, стоял перед Анасуримбором Каютасом, но до этого страдал под его проницательным взглядом, отлично зная, что значит быть известным врагу и сдерживать слезы, – и все обдумывал план мести, страшась, что все может обернуться против него самого. А теперь он чувствовал, что разглядывает этого человека словно сквозь пальцы матери, прикрывающей ему глаза. И щеки его горели от воспоминаний о прикосновении рук Порспериана, на которых была слюна Ятвер.

– Я уже включил тебя в списки, как нового капитана сционов, – продолжал Каютас. – Они разбежались, но их слава станет твоей. Нам повезло, что у Ксаротаса Харниласа хватило мудрости распознать твое предчувствие – не думаю, что фортуна будет к нам столь благосклонна еще раз. Отныне ты будешь служить мне и моим приближенным. И тебе будут оказаны все почести и привилегии, которыми пользуется король-наместник.

Она заменила его. Ужасная Праматерь… Был ли здесь вообще его героизм?

Вроде бы важный вопрос, но легенды вечно смешивают дела героев и Богов, им покровительствующих. Возможно, его руку вела ее рука…

Он в ужасе отпрянул от этой мысли.

– Могу я попросить об одной милости?

Промелькнуло легкое удивление.

– Конечно.

– Цоронга… Я бы хотел, чтобы он сопровождал меня, если можно.

Каютас нахмурился, и несколько присутствующих неосмотрительно зашептались. И король Сакарпа, возможно, впервые понял важность своего друга для Анасуримбора. Из всех оставшихся в мире народов только Зеум представлял реальную угрозу Новой Империи.

– А тебе известно, что он устраивает заговоры против нас? – спросил принц-империал, оборачиваясь к неподвижно стоящему сакарпианцу.

Внезапно в комнате не осталось никого, кроме них двоих.

– У меня есть такие опасения… – начал Сорвил с обманчивым спокойствием. – Но…

– Но что?

– Он больше не сомневается в праведности войны моего отца. Он единственный.

Подтекст этих слов был так же ясен, как и изумление, вызванное ими, ведь за всю свою жизнь Сорвилу ни разу не приходилось пребывать в кругу неискренних. Первый сын Нганка’кулла вздрогнул. Ввести его в свиту принца-империала – может, единственное, что необходимо сделать…

И это, внезапно понял Сорвил, и было целью аспект-императора: иметь верного подданного, ставшего сатакханом.

– Разрешаю, – сказал Каютас и махнул рукой, отпуская людей, у которых едва ли было время на обсуждения.

Он поднял два пальца, показав их одному из писарей, который принялся быстро перебирать свитки пергамента.

– Но боюсь, что тебе придется выполнить еще один, последний долг, прежде чем освободиться от обязательств, – проговорил генерал на шейитском как раз в тот момент, когда Сорвил оглянулся, чтобы убедиться, что аудиенция окончена. – Нелегкий долг.

Вездесущий запах разложения проник и сюда.

– Моя рука – твоя рука, лорд генерал.

Услышав такой ответ, Каютас внимательно посмотрел на него.

– У Великого Похода есть все, но запасы на исходе. Мы голодаем, Сорвил. У нас слишком много ртов и слишком мало еды. Пришло время приставить определенных лиц к ножу…

Сорвил сглотнул, в груди у него остро заныло.

– Что вы сказали?

– Ты должен прикончить своего раба, Порспериана, в соответствии с эдиктом моего отца.

– Я должен что? – спросил он, моргая.

Так, значит, это была шутка.

– Ты должен убить своего раба до восхода солнца завтрашнего дня или лишишься жизни, – сказал Каютас, обращаясь скорее к собравшимся офицерам, чем к королю-наместнику, стоявшему перед ним. Даже герои, по его словам, должны отвечать перед аспект-императором.

– Ты понял?

– Да, – ответил Сорвил решительно, несмотря на бурный протест в душе.

Он понял. Он был один, пленник в войске врага.

Он сделает что-нибудь… убьет кого угодно…

«Избранный Богом».

Сорвил вернулся в свою палатку один, с еще теплой спиной от похлопываний, со звеневшим в ушах хором шумных приветствий. Порспериан стоял у входа, жалкий, истощенный, неподвижно, как в карауле. Молодой король, запыхавшись, едва обратил на него внимание.

– Следуй за мной, – приказал он старику, в глазах его стояло неверие в происходящее.

Шигекский раб покосился на него и без всякого беспокойства – или даже любопытства – бросился впереди своего господина и повел его на просторы, усеянные гниющими трупами шранков. Сорвил успел только рот разинуть при этой сцене: маленький человек с темной, как орех, кожей, шел, ссутулившись, ноги его согнулись, будто под тяжестью прожитых лет, пробираясь меж сваленных в кучи мертвецов.

Так раб вел короля, и, возможно, так и должно было быть, и Сорвил чувствовал, что с каждым шагом теряет свою важность. Он едва мог поверить, что уже близок к тому, чтобы… казнить. Когда он заставлял себя посмотреть в лицо этой перспективе, и душа, и тело восставали против нее так, что он даже испугался. Легкость в руках. Буря в животе, ослабляющая кишки. Голову и плечи будто стягивают веревки, пригибая их до раболепного поклона. Неумолчный шепот ужаса…

Люди, оказываясь в трудном положении, часто идут к цели непроизвольно, окруженные дикостью, в которую едва могут поверить. Они следуют по неразрывной цепочке таких характерных моментов, которые проносят их через всю жизнь. Но они забывают о непостоянстве целого, о том, что племена и народы проходят по ленте времени, как пьяные. Забывают о том, что Судьба – это блудница.

Порспериан ковылял вперед, пробираясь меж павших. Сорвил быстро потерял лагерь из виду за окровавленными грудами. Оглядываясь, он видел лишь смерть и разложение. Шранки. В глаза бросались отдельные фрагменты: лицо, прижатое к согнутой руке, бессильно повисшая кисть, – они казались почти что людьми. Их массы походили на пересохшее море. Зловоние, столь же сильное, как и в лагере, сочилось отовсюду, от него душил кашель, оно стояло в горле, окружая со всех сторон так плотно, что его можно было попробовать на вкус. Вороны, усевшись на черепах, устраивали свои совещания и, перепрыгивая с одного темени на другое, выклевывали глаза. Стервятники, опустив головы, то и дело ссорились из-за кусков, хотя тухлого мяса было предостаточно. Жужжание мух все множилось, пока не превратилось в единый гул.

Порспериан все шел вперед, а Сорвил в оцепенении следовал за ним, порой задерживаясь, когда приходилось переступать потроха, и содрогаясь от треска костей под ногами. То и дело он переводил изучающий взгляд на своего раба из Шигека, плечи которого вздымались и опускались от тяжелого дыхания, избегая рассматривать его в целом. Теперь он понял, что позволил себя обмануть, что ему не удалось выжать ответ из этого покрытого тайной человека из-за страха, а не потому, что мешали малые познания в шейитском языке. Он вел себя как мальчишка, а не мужчина, пытаясь по-детски уклониться от ответственности и с трусливым поползновением избежать разговора. Все это время они не говорили и оставались чужими, страшась друг друга. А теперь, когда он, наконец, решился спросить, разузнать, какое безумие уготовила ему Праматерь, он должен убить маленького… жреца, как его называл Цоронга.

Своего раба, Порспериана.

Сорвил остановился, внезапно осознав таинственный тон Цоронги, когда он расспрашивал об Оботегве. Он все думал об эдикте аспект-императора, том самом, согласно которому Сорвил должен был совершить преступление. Если он уклонится от убийства, будет ли это предательством по отношению к Цоронге, как лучшему другу детства или даже можно сказать, суррогатному отцу? Возможно, будет лучше всего, если Истиули поглотят мудрого старика целиком, если Оботегва наткнется на кучку человеческих останков – обрывки одежды и раскиданные кости.

Сорвил, мигая, смотрел на раба, петляющего по проходам меж зловонных куч.

– Порспериан… – позвал он, закашлявшись от смрада.

Старик не обратил на него внимания. Вместо него отозвались вороны, их карканье походило на резкий звук напильников, царапающих края жестянки.

– Порспериан, стой!

– Не здесь! – бросил старик через плечо.

– Не где? – выкрикнул Сорвил, спеша за проворным рабом.

Кости выпирали из-под окоченевшей плоти. Торчали сломанные стрелы. Что делает этот человек? Что за манера убегать?

– Порспериан… Послушай. Я не собираюсь тебя убивать.

– Что случится со мной – неважно, – сопя, выдохнул раб.

Смутные, горестные воспоминания о последних днях своего деда, пытающегося сохранить ясное сознание, повинуясь некоему инстинкту гордости, пришли на ум Сорвилу…

– Порспериан… – сказал он, наконец ухватив его за костлявое плечо.

Он собирался сказать ему, что освобождает его, пусть бежит по открытым равнинам, и возможно, его вера в Богиню поможет ему спастись, но вместо этого отпустил его, пораженный худобой и легкостью, с которой ему удалось рвануть его за плечо, словно куклу из высушенного дерева, обтянутую свиной кожей.

Когда он последний раз ел?

С хриплым ворчанием раб продолжил свой бессмысленный путь, а Сорвил остался стоять, оглушенный пониманием, что Порспериан не выживет в степи, что отпустить его означает приговорить к медленной, гораздо более страшной кончине…

Что любая отсрочка казни будет проявлением трусости.

На мгновение им овладело помешательство, которое он будет помнить до конца жизни. Он издал сдавленный крик: одновременно и смех, и всхлипывание, и утешающий шепот. Со всех сторон встали жуткие картины, кругом щетинились торчащие из тел копья и стрелы, нацелившись на него. Мутные глаза, свесившиеся языки, похожие на слизняков, вывалившиеся внутренности, высыхающие на солнце…

Она определяет твое место…

Как?

Как ни безумно это звучит, я и вправду явился спасти человечество…

Что?

О-о-отец!

А потом он увидел его… грациозного, изящного, как айнонийская ваза, с острым длинным клювом, прижатым к шее. Аист сидел на багровом мертвеце, как на выступе высокого камня, и смотрел на него, белея снежным оперением на фоне выцветшего неба.

И Сорвил помчался за уменьшающимся рабом, скользя и спотыкаясь.

– В чем дело? – выкрикнул он, хватая старика. – Ты скажешь мне!

На изрезанном морщинами лице не проступило ни удивления, ни гнева, ни страха.

– Скверна охватила сердца людей, – дребезжащим голосом произнес он. – Праматерь готовит нам очищение.

Раб дотронулся теплыми пальцами до запястий Сорвила, мягко убрал его руки со своих плеч.

– И все это…?

– Обман! Обман!

И столько ярости звучало в отрывистом ответе, что Сорвил отступил, не ожидая такого от незлобивого Порспериана.

– Зна-значит, его война… – заикаясь, выговорил король Сакарпа.

– Он демон, который носит людей, как мы – одежду!

– Но эта война… – Он обвел взглядом сваленные вперемешку трупы вокруг них. – Она реальна…

Порспериан фыркнул:

– Все ложь. И все, кто идет за ним, – прокляты!

– Но война… Порспериан! Оглянись! Посмотри кругом и скажи, что она не настоящая!

– А что, настоящая? Только потому, что он отправил своих последователей сражаться со шранками? В мир, заполненный шранками!

– А Легион Консульта…? А шранки, убившие моих товарищей?

– Ложь! Вранье!

– Откуда ты знаешь?

– Я ничего не знаю. Я говорю!

И он опять пошел извилистыми путями меж мертвыми.

Пройдя сквозь трясину сожженных, почерневших шранков, он вышел туда, где во время боя ведьмы выпускали свои колдовские огни. Перед глазами у Сорвила встала сваяльская ведьма, зависшая над головой на высоте броска тяжелого камня, стройная, красивая, пылающая в ореоле причудливых волн, от которой исходили линии и полосы секущего огня. Он замотал головой, стряхивая видение…

– Порспериан!

Маленький человек пропустил его крик мимо ушей, но все же замедлил шаг. Он шел, опустив голову, посматривая по сторонам, словно искал потерянный ключ.

– Скажи мне! – уже раздраженно выкрикнул Сорвил. – Скажи, что Она хочет!

– Здесь умер могущественный лорд, – услышал он бормотание старика.

– Ятвер! – выкрикнул король Сакарпа, выбрасывая это имя из груди, словно холодный, тяжелый камень. – Чего она хочет от меня?

– Вот здесь… – Голос старика стал густым, приобрел какой-то отвратительный привкус. – Под тощими.

Сорвил оцепенело стоял, наблюдая, как этот сумасшедший забрался на обугленных шранков, шуршащих под ногами.

– Земля… – проворчал он, отбрасывая черную руку с плечом. – Нужно… разгрести…

Король Сакарпа, не понимая, смотрел на него. Когда они приступили к делу, он едва мог без дрожи взирать на Порспериана после того, что ему пришлось делать. Но раба, похоже, это ничуть не волновало, даже несмотря на известный ему приговор. Вообще! Сорвил пошел за ним в гущу мертвецов, чтобы перерезать ему горло, а он вел себя так, будто все это пустяки в сравнении с тем, что он…

Холод нахлынул на молодого человека. Он обвел дикими глазами лежащие кругом трупы, словно сам был убийцей, который внезапно засомневался в том, что его преступление останется в тайне.

Богиня.

Наклонившись, он принялся помогать рабу в его отвратительной работе.

Трупы были сожжены полностью; от многих остались лишь обгоревшие куски. Он оттащил двоих, у которых не было ног, у одного до бедер, а у другого – до ляжек, будто их скосила одна коса. Лежащие сверху были обожжены больше всего, нижние промокли от слизи. Глаза смотрели с бессмысленным, затуманившимся удивлением. Не зная, что искать, Сорвил просто хватал трупы и клал к тем, кого раб вытаскивал на свет. Он то и дело оглядывался по сторонам, бросая взгляды через плечо. Его поразила тяжесть этих тварей, костлявость которых противоречила весу. С мучительным продвижением вглубь трупы становились все холоднее.

Земля оказалась вся пропитана мерзкой слизью. Они задохнулись, задержали дыхание от вырвавшегося наружу смрада. Порспериан упал на колени в самом центре овальной ямы. Могилы, освободившейся от мертвых.

Старик поцеловал оскверненную землю…

Ветер теребил королю отросшие волосы, метался повсюду, ужасаясь увиденному. Жужжали непотревоженные мухи. Редкое карканье воронов подчеркивало ужасную картину.

Он видел, как раб разгреб пропитанную мерзкой жижей землю и под его ладонями показался череп. С ужасом глядя на старика, он едва заставлял себя дышать. А тот собрал грязь и принялся лепить лицо на черепе, все время бормоча молитвы на резком, непонятном языке. Потом он с ужасающей осторожностью содрал кожу с лица одного из шранков и наложил ее на глиняное лицо.

Он нежно разгладил все поверхности: лоб, брови, губы, щеки. А Сорвил смотрел и слушал, пока дребезжащие звуки его голоса, бормочущего молитвы, не превратились в дым, в котором потонули все остальные звуки.

И в этом нечеловеческом черепе невероятным образом проступила жизнь.

Глаза Ятвер резко открылись.


– Богиня улыбается, – тяжело вздохнула земля.

Старик припал перед ней, замерев на месте, как человек, которого застали за совершением какого-то непристойного дела. Дрожь пробежала по земле. Шероховатые руки вырвались из-под поверхности… Кости, покрытые остатками плоти. Извивающиеся черви.

Раб отступил назад, шатаясь, прижался к пораженному королю.

Богиня вылезла из-под земли. Счистила с тела грязь и густую жижу, обнажив ребра, похожие на гребень из слоновой кости. Дотянувшись до живота, вычерпала грязь из своего чрева…

Сама земля под ногами кряхтела и постанывала, сетуя на космологическую проекцию существа, слишком выбивающегося из жизненных рамок.

Достав мешочек из впадины под животом, она протянула его, сжимая грязными, костлявыми пальцами. Она улыбалась. Кровавые слезы струились из земляных глаз. Люди, охваченные скорбью по бесконечному Дару Богини, печально вздохнули…

Столько рожденных детей…

Столько ушедших.

Король упал на колени и подполз вперед, чтобы принять ее Дар, словно блудный сын. Он осторожно взял жесткий и холодный, как язык мертвеца, мешочек, словно из рук прокаженного. Он едва видел его в слепящем свете, льющемся из глаз Праматери. Сорвил оглянулся, посмотрев на раба, который всхлипывал от радости и ужаса… А потом обернулся назад, к Богине…

Но ее уже не было, осталось лишь чудовищное, уродливое лицо над разрытой могилой.

– Что это было? – крикнул король рабу. – Что?

Раб ничего не ответил. Он поднялся на ноги, с трудом отойдя от жуткого создания, вновь обратившегося в мертвеца. Потом с трудом забрался на гору наваленных трупов и остановился у копья, торчащего на его вершине.

Сорвил умоляюще позвал его…

А раб прижался подбородком к острому наконечнику, с молитвой воздел руки к небесам.

– То, что дает Праматерь… – выкрикнул Порспериан королю, – нужно принимать!

На его лице мелькнула улыбка, словно он жалел о неизбежном преступлении. А после хилый человечек упал. Но на колени так и не опустился. Он завис на копье, а потом медленно накренился набок. Среди раскиданных тел его почти не было видно.

Еще один тощий мертвец.


Король Сакарпа, пораженный, остался один и поплелся назад по грязным проходам. Вернувшись, он увидел, что его ждет Цоронга. Никто из них не произнес ни слова, оба просто сели в пыли, уставившись на свои руки.

Цоронга первым нарушил упорное молчание. Пожав плечо друга, он произнес:

– Что сделано, то сделано.

Сорвил не ответил. Каждый смотрел в свою сторону, словно псы, сидящие в тени на привязи. От палатки к палатке сновали бесчисленные воины Армии Среднего Севера. Пыльные вихри кружились меж стягов и треугольных флагов.

– Он сказал тебе? – спросил Цоронга. – Твой жрец… Сказал, чего… чего Она хочет?

Сорвил посмотрел на друга широко раскрытыми глазами. Он знал, что может доверять этому человеку – доверить свою жизнь, если понадобится, – и это успокаивало как никогда. Цоронга был настоящим другом. Но в то же время он понимал, что не может доверять никому, не может рисковать, говоря под нависшей над ними тенью Анасуримборов.

– Да, – ответил он, вновь переводя взгляд на воинов Похода. – Что сделано, то сделано.

Когда наследный принц наконец ушел, Сорвил спрятался от яркого солнца в темной палатке. И там вытащил из-за пояса мешочек. Высохшая грязь застыла коркой на нем. Он отряхнул ее дрожащими пальцами, впервые заметив головокружительные спиральные узоры, выжженные в старой коже. Серпы. Один в другом.

Расколотые круги кругораспятий, какие были вышиты золотыми нитями по подолу его собственной туники.

Разбитые циркумфиксы.

Он отстегнул треснутую бронзовую застежку, уже зная, что внутри, ведь, будучи королем Сакарпа, он был также Великим Хранителем Клада. Но все же вытряхнул на сухую ладонь из мешочка шарик из старинного железа…

Хора. Священная Слеза Бога.


Сваяльские ведьмы разбили свой лагерь внутри общего. Пока воины вбивали колья на холмах и впадинах, палатки ведьм уже испещрили туманную перспективу, сияя охристым овалом среди беспорядочно стоящих парусиновых фаланг. Сционы не один вечер наблюдали за ним, так же как и остальные отряды Армии. Особенно Чарампа, который просто бредил вслух. «Житница», прозвал он его. Его маленький дружок изнывал, а Житница оставалась закрытой. Несколько раз он вскакивал на ноги, и под подолом угадывался изголодавшийся друг, и громко требовал удовлетворения для него. И хотя все из окружения Цоронги посмеивались над безумными просьбами, они тоже стали выступать, поддерживая Сингулатийского принца. Чарампа слишком уж любил своего маленького братишку.

Из-за него никто из ведьм не покидал своего анклава, если не считать Анасуримбор Серву. Дни складывались в месяцы, и воспоминания о женах и возлюбленных таяли все больше и больше, а ведьмы-лазоревки становились желанными, как наркотики. Все больше маленьких дружков восставали от малейшего взгляда или слова.

Поначалу Сорвил и не догадывался, почему его тянет к лагерю ведьм. Он целыми часами лежал на своей раскладушке, прикованный невиданным изнеможением, от которого все тело стало будто жидким внутри, а от него самого ничего не осталось, кроме головы и конечностей, пришитых к груде внутренностей. Он смотрел, не отрываясь, в парусиновый полог, пытаясь разгадать предзнаменования в мокрых пятнах, остро чувствуя отсутствие Порспериана. Потом вскакивал, подталкиваемый внезапным порывом, и бродил по лагерю.

Поначалу ему казалось, что он ищет сваяльских ведьм, поскольку чувствовал, что нужно отблагодарить Анасуримбор Серву за свое спасение. Но это соображение, при всем своем удобстве, из-за своей неискренности надолго не задержалось. Дело в том, что Сорвил не испытывал никакой благодарности. Из всех населявших Трехморье странных существ, о которых Цоронга не мог говорить без отвращения и смеха, никто не вызывал такого острого неистовства, как ведьмы. Наследный принц считал их хуже блудниц, гораздо более отвратительными. «У них вместо ртов – бездонные колодцы», – сказал он как-то, ссылаясь на бытующее в древности название блудниц. Но Сорвил не испытывал благодарности не из-за отвращения к падшим женщинам. С тех пор как в Сакарпе предали всякое колдовство анафеме, сваялицы задевали его не больше, чем неприятная аномалия. Еще одно извращение Трехморья.

Нет. Он не испытывал никакой благодарности, потому что больше не считал свою жизнь даром.

Звезды заливали светом небосвод. Облака, похожие на клочья шерсти, составляли иллюзию водной поверхности исключительной ясности, океан алмазной пустоты. Все проходы в лагере опустели. Если бы не отдельные голоса и стоны раненых, можно было подумать, что здесь не осталось ни одного человека. Возможно, тишина и прохлада были тому причиной, или смрад, проникающий при каждом вдохе, но это место казалось древним и обитаемым, а все тени клубились от невидимой угрозы.

Он вышел к Житнице скорее случайно, чем руководствуясь точным чувством направления. Просто прогуливался, когда показались просевшие пирамиды крыш. Палатки представляли собой разновидность айнонийского зонта, с одним шестом, приподнимающим квадратную раму, на которую была натянута крыша с султанами. Они располагались входами друг к другу, а задними стенками наружу. Сорвилу рассказывали об одном глупом галеоте, который сжег себе пальцы, пытаясь проникнуть в щель меж скользких пологов. Но кто знал, было ли это правдой или точно рассчитанной байкой, чтобы отбить у галеотов охоту резать щелки. Как-никак, Гранд-дамой сваяльских ведьм была сама Анасуримбор.

Он пошел вокруг анклава, до его слуха доносились голоса, которые было не разобрать, по рукам бежали мурашки от тревожного ожидания колдовства. В голове у него вставала картина с ведьмами, зависшими над вздыбленным океаном Полчища. И что делать дальше, он придумать не мог. У входа на столбах горели фонари, бросая косматые тени от синих стенок палаток. Два тяжеловооруженных стражника стояли между ними, разговаривая так же неясно, как и светили тусклые фонари. Заметив Сорвила, они резко умолкли.

Оба были чисто выбриты, по нансурским традициям, но знаки отличия, выбитые на их броне, были незнакомы ему, что неудивительно. Вопрос был в том, узнали ли они его.

– Я пришел увидеть Анасуримбор Серву, – выпалил он в ответ на их хмурый взгляд.

Приблизив огонь, они принялись его разглядывать. Тот, что повыше, улыбнулся, но тени, мелькавшие на жестком лице, придали ему какое-то злобное выражение. Он сделал шаг в сторону со словами:

– Она говорила нам, что вы можете прийти.

Стражники провели его внутрь, бездумно подчиняясь дисциплине, что было так характерно для многих людей Похода: не проронив ни слова, ни о чем не осведомляясь и не задирая. Если бы дело происходило в Сакарпе, стражники препирались бы с сопровождаемым, пока совсем не запугали бы его или не получили бы откуп.

Внутренний двор был такой же пыльный и вытоптанный, как и везде в лагере, и если не считать нескольких огней, окружающие палатки тонули во мраке. На всем пространстве были установлены несколько чувствительных «глаз», их отверстия смутно виднелись при свете звезд. Сорвил глубоко вдохнул их аромат: резкий, густой, чтобы, наверное, перебить вонь, стоящую на мили вокруг.

Высокий нансур подвел его к одному из одинаковых шатров на дальнем конце овального двора, который был пришит к стоящим рядом. Полог был небрежно откинут, открывая золотистый серп внутреннего света. С каждым шагом у Сорвила все больше сжималось горло, немели руки и ноги, словно он был луком, который медленно натягивали. Щель входа окрашивалась в его восприятии в эротические тона, словно под юбкой куртизанки зажгли свечу, и он вот-вот увидит, что между колен.

Возможно, он тоже изголодался по женщинам.

«Берегись ее, мой король, – предостерегал его Эскелес в тот судьбоносный день в Амбилике. – Она водит дружбу с Богами…»

Сваяльский стражник вежливо велел ему остановиться, а затем, опустившись на колени, осторожно позвал в просвет. Сорвил увидел ковры, украшенные орнаментом, и изогнутую ножку столика, больше ничего.

Если кто-то и отозвался, Сорвил этого не расслышал. Стражник просто встал и отодвинул вышитый узором полог.

– На колени! – прошипел он, когда Сорвил шагнул в узкую полосу света.

Не обратив внимания на его слова, король Сакарпа, нагнувшись, вошел внутрь и остановился, моргая от яркого света. Три бронзовых светильника висели на подвеске с тремя рожками, установленной высоко на центральном столбе, но ни один из них не горел. Сорвил однажды спросил Эскелеса, зачем он носится со светильниками, если сам может зажигать огни одними словами. «Потому что светильники горят независимо от того, помню я о них или нет, – сказал он. – Только подумаешь о всяких пустяках, что скребут на сердце…» Анасуримбор Серву, видимо, не тяготила ноша колдовского освещения: в углу, мерцая, зависло пятно слепяще-белого света, словно украденная с неба звезда. Его блеск освещал неясные узоры на красноватой ткани стен – оккультные знаки или растительные мотивы, – оставляя всю мебель в комнате во мраке. Сундуки. Походная кровать, почти такая же, как его собственная, если не считать роскошных одеял и подушек, лежащих на ней. Письменный столик со складными стульями из ткани. Топча ботинками ковры, Сорвил будто наносил им оскорбление: на них были вытканы черным с серебром пейзажи, стилизованные под экзотический вкус. Воздух был наполнен незнакомым ароматом.

Гранд-дама сидела, склонившись над письменным столиком. На ней не было ничего, кроме шелковой ночной сорочки. Она читала, свесив голову набок, и волосы ленивыми светлыми волнами падали на правое плечо. Босые ступни она завернула за передние ножки стула – недостойная поза, больше всего придающая ей эротичности. Шелк свободно обнимал грудь, плотно обтягивал бедра. Вид гладких, как у маленькой девочки, ног окрашивал желание Сорвила особенно жгучим стыдом.

Грех. Все в Трехморье, прекрасное или внушающее благоговейный трепет, испорчено грехом.

– Ты показался странным моему брату… – сказала она, полностью поглощенная рукописными строчками перед глазами.

– А мне твой брат показался странным.

Этот ответ вызвал легкую улыбку и привлек внимание. Она обернулась, не заботясь о том, что он забыл, как дышать, видя ее обнаженные колени.

Сорвил изо всех сил старался напомнить себе, что всему причиной ее молодость, а на самом деле она самая могущественная женщина во всей Эарве и недалеко ушла от своей матери-императрицы… которая была блудницей.

– Ты пришел поблагодарить меня или посвататься?

Король Сакарпа нахмурился.

– Поблагодарить.

Ее глаза внимательно оглядели его с такой дерзостью, за которую в Сакарпе высекли бы жену или дочь.

– А этот мешочек… который висит у тебя на бедре… Где ты нашел его?

Сорвил сглотнул, наконец поняв причину этого непонятного осмотра.

– Это фамильная драгоценность. Древняя, как мой род.

Она кивнула, словно поверив ему.

– А вот этот орнамент… тройной серп…

– А что? – спросил он, слишком хорошо понимающий ее пристальное внимание к этому предмету.

Наконец она подняла глаза, встретившись с его. Холодный, отстраненный взгляд старой, надменной вдовы.

– Это очень древний знак моего рода… Анасуримборов Трис.

Сорвил старался говорить, не упоминая Богиню, копавшуюся в грязи своего чрева.

– Хочешь вернуть его?

Она фыркнула, как кошка.

– В тебе больше дерзости, чем благодарности.

В один миг Сорвил понял, что в проницательности Анасуримборов, в их божественной ловкости – величайшая слабость и сила. Люди, как говорил Цоронга, для них – как дети.

А кто боится детей?

– Я прошу прощения, – сказал он. – Прошедшие недели оказались… нелегкими. А сегодня днем я… я убил своего раба во имя твоего отца.

Перед глазами возник Порспериан, тяжело опустившийся на правый бок и подергивающийся на острие копья.

– Ты любил его, – заметила она с некой жалостью.

Свет в желтых глазах раба медленно угасал.

– Вот… – сказал Сорвил, протягивая мешочек. – Прими его как дар.

Безумец, прошептал внутренний голос где-то в дальнем уголке души.

– Я бы предпочла, чтоб ты оставил его себе, – ответила она, нахмурившись, совсем как брат. – Не уверена, что ты мне нравишься, конник.

Сорвил склонил голову в знак извинения.

– Тогда я посватаюсь к тебе… – сказал он, поворачиваясь, чтобы выйти наружу, в прохладную ночь Истиули.

Он отчасти надеялся, что Серва позовет его, но ничуть не удивился, когда она этого не сделала. Сорвил прошел по окутанной дымкой Житнице, мысли его роились каким-то неуловимым образом, не давая ухватить точный образ. Он шел, как человек, едва научившийся ходить, который только что рисковал своей свободой, играя с теми, кто уже лихо бегает.

Анасуримбор Серва… Она была одна из немногих среди великих, которые практиковали колдовское искусство, если верить слухам.

«То, что дает Праматерь…»

И он, пряча, понес Хору, спокойный в объятиях Богини…

«Ты должен принять».


Следующие недели прошли как во сне, пролетели как одна, когда оглядываешься назад, в прошлое.

Несмотря на ясные слова Анасуримбора Каютаса в тот день после битвы с Полчищем, он всего лишь однажды посоветовался с Сорвилом насчет шранков, не обсуждая гору повседневных вопросов, которые встают перед любым войском в походе. Сорвил с Цоронгой проводили большую часть времени в окружении принца-империала в пустых мечтаниях, ожидая, что их позовут на очередные дебаты.

Они удостоились чести носить звание военных советников, но в действительности были всего лишь посыльными. Этот факт гораздо больше тяготил Цоронгу, чем Сорвила, который в конечном счете стал бы посыльным своего отца, если бы не события последних месяцев. Наследный принц порой часами проклинал их удел, пока они вместе делили трапезу. Зеумский двор, как начал понимать Сорвил, был вроде арены, местом, где осуждали пренебрежение, лелеяли неудовольствие и где политиканство при особых привилегиях становилось искусством. Цоронга на самом деле не особо презирал работу посыльных, а Сорвил от всей души наслаждался свободой передвижения по всему Трехморью. Он просто не мог смириться, что в будущем, когда он наконец вернется в Домиот, ему придется рассказывать о том, что его приближенные неизбежно сочтут унижением. В перерывах между официальными беседами они будут называть его за глаза Цоронгой на побегушках и смеяться.

Все больше и больше видел Сорвил в зеумском принце осколки себя прежнего – Сорвила-сироты, Сорвила, оплакивающего прежнюю жизнь. Цоронга узнал о себе нелегкую правду, сбежав в тот момент, когда Сорвил повернул коня, чтобы спасти Эскелеса. Он полностью утратил свое окружение, свою Свору, как зеумы называют друзей, так же как и любезного его сердцу Оботегву. При всем своем простом обхождении, наследный принц ни разу в своей привилегированной жизни не испытывал утрат. Теперь он пребывал в трудном положении, как и Сорвил, оказавшись в войске врага. И вопросы о собственной ценности и чести тяготили его, как и Сорвила.

Они не говорили много на эту тему, больше делали, как склонны делать молодые люди, обмениваясь лишь братскими взглядами и беззлобными насмешками.

Цоронга время от времени слишком уж рьяно расспрашивал о Богине. Король Сакарпа просто пожимал плечами и говорил что-то об ожидании знаков или вяло отшучивался на тему, что не стоит тревожить умерших. С утратой самоуважения воинственный настрой Цоронги превратился в острую требовательность. Раньше он волновался за друга, попавшего в трудное положение, а теперь хотел, чтобы Сорвил стал инструментом Богини, даже настаивал на этом. С риском для себя он даже начал в присутствии Каютаса бросать дерзкие взгляды и отпускать замечания и шутки, которые придавали ему храбрости и тревожили Сорвила.

– Молитесь Ей! – призывал он. – Лепите лица из глины!

Сорвил в ужасе взглядывал на него, пытаясь заставить его no avail, беспокоясь о том, что Анасуримбор в лице этого человека разглядит его собственные намерения.

Нужно быть осторожным, предельно осторожным. Ему отлично было известно все могущество и изобретательность аспект-императора, по милости которого он потерял отца, родной город и все свое величие.

Вот почему, когда он наконец набрался храбрости и спросил своего друга о нариндари, избранных Богами убийцах, он начал разговор со скучающим видом.

– Это самые страшные убийцы на земле, – ответил наследный принц. – Люди, для которых убийство – это молитва. Они есть почти во всех культах, и говорят, что у Айокли нет приверженцев, кроме нариндари…

– Но зачем Богам убийцы, если от них одни беды и несчастья?

Цоронга нахмурился, будто что-то вспоминая.

– Почему Боги требуют преданности? Жертвоприношения? Жизнь легко забрать. Но душу необходимо отдать.

Вот как Сорвил пришел к мысли, что он посланник небес.

«То, что дает Праматерь… ты должен принять».

Но дни проходили за днями, а он не чувствовал в себе ничего божественного. Он страдал от боли и от голода. Стирал кожу и подавлял физические желания. Облегчался, как и все остальные, задерживая дыхание от дурного запаха. И постоянно сомневался…

Прежде всего потому, что принадлежал Анасуримбору. Как и раньше, Каютас оставался магнитом для его взгляда, но если раньше Сорвил видел лишь его штандарт с изображением лошади и кругораспятия, мелькающий вдали, за скоплением колонн воинов, то теперь стоял от него на расстоянии нескольких пядей. Он был превосходным командиром, управляющим сотнями тысяч всего лишь словом и жестом. К нему поступали запросы и отчеты, от него исходили ответы и выговоры. Неудачи тщательно разбирались, обсуждались возможные решения. Успехи беспощадно эксплуатировались. Безусловно, ни одно из этих действий не несло на себе печать посланника свыше, ни в отдельности, ни все в целом. Но сама легкость, с которой принц-империал управлял войском, казалась чудесной. Невозмутимость, спокойствие и безжалостная решимость этого человека, который совершал тысячи жестоких действий, были не вполне человеческими…

В этом чувствовался дунианин.

И сам Великий Поход, и его неустанное продвижение на север казались чудом. Какие бы преграды ни встречались на пути, как бы ни голодали люди, Армия Среднего Севера упорно продвигалась вперед, растянувшись, как оползни, по склонам, оставляя за собой клубящиеся столбы пыли. И если раньше в этой картине чувствовалось какое-то великолепие, то теперь они просто раздувались от собственной значимости, воспоминаний о пережитом и зловещего предчувствия того, что ожидает впереди.

Несмотря на понесенные потери в Походе, Полчище так и не было уничтожено полностью. Оно отступило, уменьшившееся, зализывая тяжелые раны, слишком быстрое и аморфное, чтобы можно было его догнать. Дважды Сорвилу с Цоронгой поручали доставить послания к передним заставам, одно из них было адресовано самому Анасуримбору Моэнгусу. Они вдвоем поскакали вперед, отпустив поводья, радуясь освобождению от пыли и напряженно всматриваясь в желтоватую дымку на горизонте. Отделившись от войска, они изо всех сил гнали лошадей по пустынной равнине, остро ощущая свою свободу и в то же время сознавая, что необозримые множества шранков стеной стоят на севере. Цоронга рассказывал Сорвилу о своем двоюродном брате, который был капитаном военной галеры, о том, как он любил – и ненавидел – больше всего на свете плавание в океане накануне бури.

– Только моряки, – объяснил наследный принц, – знают, где окажутся по милости своего Бога.

Все школы к этому времени были полностью мобилизованы, и потому, когда пыль от Полчища поднималась вверх, внизу, у самой земли, проглядывали полосы света, яркие проблески, пробивающиеся сквозь мрачные завесы пыли. Цоронга с Сорвилом пригнули головы, перевели глаза с вершин, ярко освещенных солнцем, к обманчивому сумраку внизу и ряду адептов, которые побивали и умерщвляли шранков. Школы. Народы. Племена скверные и сияющие. И они поняли, что даже короли и принцы не имеют никакой важности, когда на чашу весов обрушиваются такие массы.

Они в оцепенении поехали дальше, пока не показалась первая застава, отряды, отмеченные султанами пыли, клубящейся до самого неба. Найдя Моэнгуса, который к этому времени уже успел прославиться своими подвигами, они поскакали дальше, пока солнце не превратилось в бледное пятно, а отдаленное завывание Полчища не выросло в оглушительный рев.

– Скажите-ка мне! – крикнул принц-империал, стараясь перекричать вой и указывая покрытым пятнами крови мечом на затянутое дымкой небо над головой. – Что видят глаза неверных, когда смотрят на врага моего отца?

– Гордость! – отозвался Цоронга прежде, чем Сорвил остановил его. – Безумную напасть!

– Ба! – расхохотался Моэнгус. – Это, друзья мои, то место, где ад уступает место раю! Большинство людей пресмыкаются потому, что так поступали их отцы. Но вы! Просто взгляните сюда, и вы узнаете, зачем вы молитесь!

И вдали Сорвил увидел их, Лазоревок, шествующих над низко нависшей тьмой и взрывающих землю. Ожерелье из блестящих и опасных бусинок, растянувшееся на мили и разящее шранков наповал.

Горящая день за днем земля становилась похожа на стекло.

И там же была величайшая колдунья, Анасуримбор Серва, казавшаяся чудом красоты среди потрепанных походом мужчин. Она скакала на буланом жеребце с лоснящейся шерстью, высоко подняв одно колено в нильнамешском седле, ее льняные волосы обрамляли прекрасное лицо, а под простой накидкой, которую она надевала, когда не раздувала клубы света вокруг себя, угадывалось тонкое, почти невесомое тело. Больше она с Сорвилом не заговаривала, хотя и проводила много времени рядом с братом. Колдунья лишь иногда бросала на него взгляд, а он никак не мог избавиться от ощущения, что из всех, кто ее окружал, она рассматривала его с особым пристрастием. Ее красота очаровывала не только Сорвила. Порой он больше времени проводил, наблюдая, как остальные бросают украдкой взгляды в ее сторону, чем сам смотрел на нее. Но Сорвил не поклонялся ей, как заудуниане. Он не видел в ней дочь бога. И хотя все его существо отказывалось это признавать, его пугало страстное томление – а порой и откровенное вожделение, – которое она вызывала у него. И, как водится у мужчин, он часто негодовал и даже испытывал ненависть к ней.

Все безумие заключалось в том, что он ощущал в себе потребность ненавидеть ее. Если бы он был нариндари, небесным палачом, избранным Сотней, чтобы освободить мир от аспект-императора, тогда то божественное, что поражало его в противнике, должно было быть демоническим – должно было, а иначе он был просто марионеткой в руках демона. Пророком-нариндаром, слугой Айокли, дьявола о четырех рогах.

Когда Сорвил был ребенком, Добро и Зло всегда упрощали неуправляемый, беспорядочный мир. А теперь дьявольское и божественное начала в нем так смешались, что попытки отделить одно от другого приносили одни мучения. Порой он проводил целые ночи без сна, в попытках пожелать Серве зла и очернить ее прекрасный образ. Но воспоминания каждый раз переносили его к волнующимся под ними толпам шранков, вызывая чувство безопасности и немой благодарности.

И он все думал о своем убийственном замысле, который вынашивал под коркой грязи, покрывавшей лицо, и о Хоре, которую носил в старинном мешочке на поясе, и впадал в отчаяние.

Порой, во время мрачных трапез с Цоронгой, он осмеливался задавать вопросы, которые его мучили, и под рев Полчища они старались искренне обсуждать все, что видели.

– Голготтерат – это не миф, – отважился сказать Сорвил как-то вечером. – Великий Поход выступает против реального врага, и этот враг – зло. Мы видели его своими собственными глазами!

– Но что это значит? – возразил Цоронга. – Зло сражается против зла, тебе следует почитать анналы моего народа, конник!

– Да, но только когда противники преследуют одну и ту же цель… Что хочет аспект-император от этих походов?

– Все ради ненависти. Ради нее.

Сорвил хотел было спросить, что может вызвать такую ненависть, но решил согласиться с этим утверждением, поскольку уже знал, что скажет наследный принц, последний аргумент, к которому он прибегал, обрекая Сорвила на бессонную ночь.

– А Сотня? Почему Богиня заносит именно тебя как нож?

Если аспект-император – не демон.

Он чувствовал себя червем, мягкотелым, слепым и беспомощным. Обратив лицо к небу, он и вправду ощущал великую работу Ужасной Праматери, которая взбивает пыль на горизонте и слышится в голосах людей. Он чувствовал, что его несет волна ее эпического замысла, чувствовал себя жалким червем…

Пока воспоминания об отце были живы.

«Отец! Отец! Мои кости – твои кости!»

Думая о последнем дне накануне падения Сакарпа, Сорвил каждый раз вздрагивал. Спустя столько времени горестные события стали казаться стеклянными осколками. Но он все чаще возвращался к ним в памяти, удивляясь, что острые края затупились, словно сточенные водой. Он все никак не мог постичь смысл появления аиста за секунды до приступа инритийцев, который отделил его от отца. И почему отец отпустил его, успев спасти ему жизнь.

И Богиня ли выбрала его.

Но больше всего он размышлял над этим последним моментом, проведенным вместе, до того, как на стены залезли атакующие, когда отец и сын стояли, греясь над вражескими углями.

– На свете много глупцов, Сорвил, которые мыслят простыми, безусловными понятиями. Они нечувствительны к внутренней борьбе, они насмехаются над сомнениями, раздуваясь от гордости. А когда ими овладевают страх и отчаяние, у них не хватает духу поразмыслить… и тогда они просто ломаются.

Король Харвил знал это, еще тогда знал. Отец знал, что его город и его сын обречены, и хотел, чтобы сын, по крайней мере, понял, что страх и трусость неизбежны. Каютас сам говорил об этом: чувство – это игрушка страсти. В ту ночь, когда на Рабский Легион напали шранки, Цоронга сбежал, не ответив на призыв Сорвила, потому что остановка казалась верхом безумия. Он просто делал то, что считал разумным, и оказался в тени безрассудной отваги своего друга.

Но сам Сорвил остановился на том темном поле. Против всякого инстинкта и благоразумия он бросил свою жизнь на алтарь необходимости.

«…у них не хватает духу поразмыслить…»

Все это время он оплакивал свое мужество, высоко подняв флаг своего унижения. Все это время его приводило в замешательство отсутствие уверенности, силы и чести. Но он был сильным – теперь он это знал. Понимание своего незнания просто сделало его силу гораздо более осторожной.

«…и они ломаются».

Мир, как всегда, был лабиринтом. И его смелость была непростой.

– Ты же не такой глупец, Сорвил?

Нет, отец.


День за днем воины Великого Похода шли вперед, призванные колоколом Интервала, пока, наконец, не кончились все запасы. Несмотря на свою величину, Истиули не были неиссякаемыми.

Проснувшись, они впервые заметили, что просторы отличаются от тех, что они привыкли видеть. Земля была пустынна, будто вытоптанная отступающим Полчищем, а вокруг не виднелось ни дичи, ни какой-либо растительности, а почва стала другой. Овраги стали глубже, вершины – острее, как будто войска перешли какой-то возрастной рубеж, от гладкой юности к морщинам средних лет. Голые скалы все чаще появлялись в торфе. Змеившиеся коричневые реки, которые раньше несли свои теплые воды медленно и лениво, здесь ускоряли бег, вскипая белой пеной и взрезая все более глубокие ущелья.

Западная Армия, войско под командованием эксцентричного короля Коита Саубона, подошла к руинам Суонирси, торгового пакгауза, некогда известного как канал связи между Высоким норсираем Куниюри и Белым норсираем Акксерсии. Воины Похода были поражены. После многих месяцев трудного пути они пошли по забытым дорогам, изумляясь, как время превращает каменистую почву в болото. Они взирали на руины, задаваясь вопросом, почему некоторые стены превратились в пыль, а другим было даровано бессмертие скал. Впервые, сопоставив слухи и сказки, в которых говорилось о том, как раздобыть циркумфикс из вытоптанной земли под ногами, они смотрели на своих уставших товарищей, и трагедия ушедших веков вставала у них перед глазами.

Земля утратила свою анонимность. Отныне она, несмотря на все свое запустение, несла на себе печать давно умерших идей. Там, где Высоты Истиули были бесплодны, земля оставалась глуха к поколениям, оказавшимся на ней, но северо-восточные границы были пропитаны человеческой историей. Руины торчали на скалах, как обломки зубов, окружали маловодные долины. Знающие рассказывали истории о шенеорах, последнем из трех народов, разделенных между сыновьями первого короля из династии Анасуримборов, Нанор-Уккержоя I. Об именах спорили у огня. Судьи взывали к ним в своих проповедях. Их выкрикивали в проклятиях и молитвах. Куда бы ни упал взгляд, воинам Похода повсюду мерещились видения прошлого, призраки предков, тянущих руки, склонившихся под ношей. Если б им только удалось расшифровать послания земли, взглянуть на нее глазами древних, то ее можно было бы освоить во имя людей.

Но она проходила сквозь них, вызывая лишь трепет и чувство родства нового поколения с древними.

А голод становился жестоким, немалое число поддавшихся слабости пало. Реки были слишком быстрыми, чтобы их воды удержали грязь отступающего Полчища, и порой просто кишели рыбой. Сети ставили в узких местах все, от сиронжийцев до нронов и сингулатов, складывая на людных берегах улов: щук, окуней, судаков и других рыб. Люди ели их сырыми, настолько сильным был голод. И никак не могли наесться. И неважно, насколько замедлялось продвижение вперед, но большего сделать для голодающего войска они не могли.

А Полчище тем временем отступало и скапливалось.

День и ночь адепты нападали на их собирающиеся массы, погружаясь в серые и охристые облака пыли, сжигая и взрывая хрипло кричащие тени, бегущие под ними. Адепты школы Алых Шпилей шагали сквозь дымку со своими головами драконов, нанося удары по опустошенной земле. Вокалатай действовали с коварством волков, загоняя отбившихся тварей в ловушки золотого пламени. Маги школы Завета и сваяльские ведьмы растянулись протяженными рядами, как нити, унизанные звездами, неся смерть и разрушение скребницами слепящего гностического света.

Бойня была жестокой, но так и не уничтожила полностью шранков, которые, при всей своей примитивности, обладали инстинктивной хитростью. Они слышали сквозь терзающий душу рев, как адепты распевают свои заклинания, сотрясая землю колдовскими напевами, и рассеивались, мчались, как обезумевшие от огня лошади, взбивая пыль, чтобы скрыться в ней от неприятеля и приглушить накал вмешательства свыше.

Люди на заставах стали называть их Отбросами. Каждый вечер рыцари возвращались с историями о жестокой резне, которую было видно издалека, и люди удивлялись и радовались.

Имперские математики подсчитывали потери, сопоставляя полученные результаты с неумолимым скоплением кланов, но им было известно лишь то, что прибывает больше, чем убывает, независимо от того, насколько хитрую тактику применяют или насколько мощно колдовство. Полчище росло и раздувалось, собираясь в визжащие толпы, заполняя все больше и больше пространства на горизонте, пока весь Север не был охвачен криками.

Единственное, что математики знали точно, – число погибших адептов.

Первый кудесник из Алых Шпилей, адепт по имени Ирсальфус, пропал по чистой случайности. Среди людей господствовало предположение, что шранки, даже если им как-то удастся завладеть Хорой в бурном наплыве кланов, не догадаются о ее предназначении. Но после смерти пятого адепта люди поняли, что ошибались. То ли какие-то кланы сохранили артефакты (с неким пониманием, как ими пользоваться), то ли, что было более правдоподобно, в Полчище проник Консульт, запустив к ним уршранков. А может, просто пустил слух о Хоре и как ею пользоваться.

Это допущение не вызвало никаких прений в советах аспект-императора. Херамари Айокус, слепой гранд-мастер школы «Алых Шпилей», утверждал, что адептам следует покинуть поле боя.

– Иначе, – сказал он, – нас останется вполовину меньше, прежде чем мы достигнем ворот Голготтерата.

Но король-регент Высокого Айнона Нурбану Сотер, рассмеявшись, сказал, что в Великом Походе вряд ли вообще кто-нибудь сможет дойти до моря Нелеоста, не то что Голготтерата, пока адепты продолжают биться.

– Сколько еще битв? – выкрикнул он слепому гранд-мастеру. – Сколько еще contests вроде последнего мы сможем вынести? Два? Четыре? Восемь? Вот в чем вопрос.

Отбросы были такими живучими, утверждал Святейший ветеран, потому, что замедляли отступление Полчища, оттягивали голод и нападение. Оставить их означало вызвать новые несчастья.

– С каждой битвой мы бросаем жребий, – резко сказал старик с бессердечными темными глазами, ставшими такими во время Первой Священной Войны. – Можем ли мы все рисковать собой ради нескольких дюжин колдунов?

Вспыхнули споры, что редко случалось в присутствии Анасуримборов. Схоласты в основном выступали против, а высшая знать – за Отбросы. В конце концов, аспект-император провозгласил, что сражения с Отбросами будут продолжаться, но адептам следует объединиться в цепочки, чтобы сократить потери до минимума. Нападая все вместе, объяснил он, они будут представлять такую силу, что ни один шранк с Хорой не выдержит, если только кому-то удастся вынести ее из Полчища.

– Во всех делах мы должны стараться сохранить себе жизнь и в то же время жертвовать собой, – наставлял он. – Мы должны быть акробатами и канатоходцами душой и рассудком. Гораздо более сложные дилеммы встают перед нами, братья. И решения бывают гораздо более жестокие.

Так Полчище откатывалось назад, сжимаясь под острыми лучами тысячи огней. И четыре армии шли по опустошенной земле, сулившей им вечное бдение, по земле, пропитанной ужасом и славой Святых Саг.

Двигались во мрак Древнего Севера.


Король Нерсей Пройас собирался обсудить вопросы вооружения, опасных позиций на поле и стратегии их преодоления. А его Верховный Повелитель вместо этого спросил, обернувшись к нему:

– Когда ты смотришь на себя, заглядываешь внутрь, много ли ты видишь?

– Я вижу… то, что вижу.

Экзальт-генерал провел много бессонных часов на своей походной кровати, размышляя над их беседами, прислушиваясь к ночной жизни лагеря и его затихающему шуму. Воспоминания долгих лет преданной службы кружились у него перед глазами, жизнь, проведенная в бесконечных войнах, и возникало пугающее чувство, будто что-то изменилось, что эти разговоры, беспримерные по содержанию, стали свинцово тяжелыми в своей ужасающей определенности. Дивясь этой привилегии – сидеть рядом и беседовать о простых истинах с живым пророком! – он не меньше страшился скрытого смысла, таящегося в этих разговорах.

Анасуримбор Келлхус побывал не на одной войне, понял Пройас. Одна лежала далеко за пределами понимания ограниченного интеллекта его последователей. Другую он вел на полях сводящей с ума абстракции…

– Но ты же видишь. Я имею в виду, у тебя есть внутреннее зрение.

– Полагаю…

Аспект-император, улыбнувшись, погладил бороду, как плотник, оценивающий сложную для обработки древесину. На нем была простая белая накидка, та же, что и всегда, в которой он, вероятно, и спал. Айнонийский шелк был настолько тонок, что сминался в тысячу складок на каждом суставе, напоминая в тусклом свете восьмиугольного очага ветвящуюся лозу.

Пройас сидел в полном имперском обмундировании, его золотая броня врезалась в бедра, синий плащ по церемониальной моде был обмотан вокруг пояса.

– А ведь у кого-то такого зрения и нет, – заметил Келлхус. – И некоторые не видят ничего, кроме контуров своих страстей, не понимая происхождения этих каракулей. Большинство слепы. Могут ли они знать столько же?

Пройас смотрел, не отрываясь, на мерцающее пламя, тер щеки, вспоминая его колдовской жар. Люди невосприимчивы к своей душе… За всю свою жизнь он встречал много таких людей, стоило только задуматься на эту тему. Столько глупцов попадалось на пути.

– Нет, – задумчиво произнес он. – Они считают, что видят все, что можно увидеть.

Келлхус улыбнулся в подтверждение его слов.

– А почему так?

– Потому что они не знают ничего иного, – ответил Пройас, осмелившись поднять глаза на своего соверена. – Нужно увидеть больше, чтобы узнать, что тебе ведомо недостаточно.

Келлхус поднял деревянный сосуд, чтобы наполнить опустевшую чашу Пройаса.

– Очень хорошо, – заметил он, наливая анпоя. – Значит, ты понимаешь разницу между собой и мной.

– Я?

– Ты слеп там, где я вижу.

Пройас задумался, отхлебнув из чаши. Резкий запах нектара, острота ликера. Во времена, когда простая вода стала роскошью, пить анпой казалось непристойным излишеством. Но, в конце концов, в этой комнате все было пропитано привкусом чуда.

– Вот… вот почему Акхеймион говорил правду?

Один этот вопрос вызывал тошноту. Само обсуждение личности старого учителя и его ереси стесняло Пройаса, а тот факт, что Келлхусу были известны мысли этого непокорного, волновал его еще больше. Пройас не столько предал забвению Друза Акхеймиона, сколько повернулся к нему спиной, как к людям, от которых ждут слишком резких поступков, чтобы честно с ними считаться. Он вырос в обществе колдуна, постоянно находясь в тени критического взгляда, постоянно цепляясь за него, блуждая в тумане нелегких вопросов. Каждый раз, думая о нем, он испытывал острое волнение из-за некой духовной незащищенности, в голове звучал его мягкий, обходительный голос: «Да, Проши, но как ты это узнал?»

А теперь, спустя двадцать лет после его публичного заявления и последующей ссылки, Келлхус по непонятным причинам вызывает призрак этого человека и вспоминает его вопросы. Почему?

Пройас был там. От стыда он стиснул зубы, прищурил глаза, чтобы слезы не потекли по щекам, наблюдая, как колдун обвиняет первого истинного пророка за тысячу лет! Обвиняет Святейшего аспект-императора во лжи…

Только остались ли до сих пор, когда грядет апокалипсис, его слова правдой?

– Да, – сказал Келлхус, глядя на него с обезоруживающей концентрацией.

– Значит, даже сейчас вы… манипулируете мной?

Экзальт-генерал едва мог поверить, что задал этот вопрос.

– Для меня не существует другого варианта в общении с тобой, – ответил аспект-император. – Я вижу то, что ты не можешь разглядеть. Источники твоих мыслей и чувств. Пределы твоего страха и амбиций. Тебе ведом только фрагмент Нерсея Пройаса, которого вижу я. С каждым словом, которое я говорю тебе, ты упускаешь большую часть.

Вот оно что – каждый раз проверка… Келлхус прощупывает его, готовит к какому-то испытанию.

– Но…

Аспект-император осушил чашу одним глотком.

– Как случилось, что ты почувствовал себя свободным думать и говорить все, что твоей душе угодно?

– Да! Я никогда не чувствовал себя так свободно, как с вами! Везде, куда бы я ни пошел, я ощущал зависть и осуждение. А с вами я знаю, что у меня нет причин для осторожности или беспокойства. С вами я сам себе судья!

– Но единственный человек, которого ты хорошо знаешь, – Пройас Меньший. А я знаю Пройаса Большего, которого держу в железных оковах. Я дунианин, мой друг, как и заявлял Акхеймион. Нужно быть рабом, чтобы всего лишь стоять в моем присутствии.

Возможно, в этом и заключался глубочайший смысл, вся соль этих мучительных уроков. Понять, как мало он из себя представляет…

И это открытие не ужаснуло и не ошеломило его.

– Но я ваш добровольный раб. Я выбрал жизнь в оковах!

Он не чувствовал никакого стыда за сказанное. С самого детства он ощущал восторг в повиновении. Быть рабом истины значит быть хозяином над людьми.

Аспект-император отклонился назад, окруженный неземным сиянием. Вихрящееся пламя в очаге рисовало на стенах позади него неясные образы страшного суда. Экзальт-генерал мог бы поклясться, что в какой-то момент увидел бегущих детей…

– Выбор, – улыбнулся его Верховный Повелитель. – Воля…

– Твои оковы сделаны из того же самого железа.


Сорвил с Цоронгой запросто сидели в пыли у входа в палатку, которую они теперь делили на двоих, поглощая свой паек. Избавившись от роскошного павильона наследного принца. От ритуальных париков. Отказавшись от пышных подушек, узорного убранства. Отпустив рабов, которые несли на себе всю эту бессмысленную роскошь.

Нужда, как писал прославленный Протат, создает бриллианты из ничего и обращает нищету в золото. Для воинов Похода богатство теперь измерялось отсутствием ноши.

Они сидели рядом и, не веря своим глазам, взирали на фигуру, которая, покачиваясь, приближалась к ним, по колено окутанная пылью. Они сразу узнали, кто это, хотя сердце отказывалось верить тому, что было не в силах вынести. Руки и ноги, похожие на черные веревки. Белые, как небо, волосы. Он шел, шатаясь, явно уставший от долгой дороги, ноги заплетались, пройдя не одну тысячу шагов. Только взгляд оставался неподвижным, словно все, что осталось от него, сконцентрировалось в зрении. Он ни разу не моргнул, пока подходил.

Пошатываясь, он остановился перед ними.

– Я думал, что ты умер, – сказал Цоронга, поднимая на него полные ужаса глаза.

Голос его дрожал от смятения и признательности.

– Мне сказали… – проскрежетал Оботегва, растянув губы в подобие улыбки, что моя смерть… это твой долг…

Сорвил попытался уйти, но наследный принц окликнул его, попросив остаться.

– Прошу тебя… – произнес он. – Пожалуйста.

Сорвил проводил старика в палатку, потрясенный до тошноты его легкостью. Потом смотрел, как Цоронга пережевывает еду и предлагает получившуюся массу Оботегве. Затем он приподнял его ноги, чтобы омыть их, но окатил водой только голени, потому что мыски и пятки были изъедены язвами. Он слушал, как Цоронга что-то тепло шептал больному слуге на их родном языке. Сорвил ни слова не понимал, но любовь, благодарность и раскаяние превосходят всякие различия в языках даже на разных концах света.

Сорвил видел, как из глаз Оботегвы выкатились две слезы, словно они были последними, и он как-то сразу понял, почему так: этот человек слишком долго жил только для того, чтобы получить разрешение умереть. Облигат сунул дрожащие пальцы под тунику и извлек маленький золотой цилиндр, который Цоронга сжал с торжественным видом, не веря в происходящее.

Сорвил смотрел, как его друг провел ножом по запястьям старика.

И масло, которое поддерживало в Оботегве огонь жизни, потекло на землю, пока все пламя его не угасло. Сорвил смотрел на безжизненное тело, и оно казалось сухим, как сама земля.

Цоронга издал крик, словно освободился от слишком долгого и мучительного обязательства быть сильным. Он плакал, и в горе его слышались гнев, и стыд, и скорбь. Сорвил обнял его, чувствуя, как рыдания сотрясают его сильное тело.

После, когда ночь растянула свое холодное покрывало над миром, Цоронга поведал одну историю, как в восемь лет он без всякой видимой для него причины начал завидовать своему старшему кузену за то, что у того есть боевой пояс, причем настолько сильно, что проник к нему и украл его.

– Все сверкает в глазах ребенка, – произнес он опустошенно, словно только что осиротел. – Блестит больше, чем подобает…

Считая себя весьма неглупым, он позаботился спрятать его в пристройке к своей комнате, где жил Оботегва, положив в свою сумку с книгами. Естественно, учитывая церемониальную важность Пояса, как только была обнаружена пропажа, поднялся шум и крик. По некой зловещей прихоти фортуны его вскоре нашли среди вещей Оботегвы, и Облигат был взят под стражу.

– Конечно, все понимали, что виновником был я, – объяснил Оботегва, уставившись на свои преступные ладони. – Это старый обычай, бытующий среди моего народа. Способ содрать кору, как говорят. Кого-то другого обвиняют в твоем преступлении, и, пока ты не сознаешься, ты будешь вынужден наблюдать его наказание…

Охваченный стыдом и ужасом, которые так часто делают из детей марионеток, Цоронга ни в чем не признался. Даже когда Оботегву высекли, он ничего не сказал, и, к своему вечному стыду, Облигат также не проронил ни слова.

– Представь… весь двор смотрит, как его секут, отлично зная, что во всем виноват я один!

И он поступил так, как большинство детей, загнанные в угол какой-то неудачей или слабостью: он заставил себя поверить. Он убедил себя, что пояс украл Оботегва, из злобы, поддавшись соблазну – кто знает, что движет малыми детьми?

– Я был ребенком! – выкрикнул Цоронга тонким, как у восьмилетнего мальчишки, голосом.

Прошел день. Два. Три. А он так и не сказал. Весь мир, казалось, был оплетен его страхом. Отец прекратил разговаривать с ним. У матери в глазах постоянно стояли слезы. Но этот фарс продолжался. На каком-то уровне сознания он понимал, что всем известно, но упрямство не позволяло уступить. Только Оботегва обращался с ним точно так же, как раньше. Только Оботегва, весь исполосованный, продолжал с ним играть.

Потом отец позвал его вместе с Оботегвой в свои апартаменты. Сатакхан был в такой ярости, что пинал светильники, рассыпая горячие угли по полу. Но Оботегва, верный своему нраву, оставался любезным и спокойным.

– Он заверил отца, что мне стыдно, – признался наследный принц с опустошенным взглядом. – Призвал его вспомнить мои глаза и скрепить сердце, чтобы пережить боль, которую ему пришлось наблюдать. Учитывая это, мое молчание должно быть причиной гордости, ибо горе тому правителю, который вынужден нести бремя постыдных тайн. «Только слабые правители признаются в слабости, – сказал он. – Только мудрые правители могут вынести все бремя своих преступлений. Крепитесь, ибо ваш сын силен и мудр…»

После этих слов Цоронга на время умолк. Он взглянул на темное тело у своих ног и заморгал, не в состоянии поверить в случившееся. Сорвил совершенно точно знал, что он чувствует, – когда теряешь гораздо больше, чем отдельный голос или взгляд в переполненной людьми жизни. Он знал, что в жизни Цоронги есть вещи, которые касаются только его и Оботегвы, – мир, который они делили между собой, мир, который канул в небытие.

– И что ты думаешь? – решился спросить Сорвил.

– Что я был глупцом и слабаком, – сказал Цоронга.

Они еще долго говорили об Оботегве, и этот разговор казался неотличимым от разговоров о жизни. В их словах перемежались мудрость и глупость, как часто в речах молодых, образованных людей. Наконец, когда усталость и горе взяли верх, Цоронга поведал королю Сакарпа, как Оботегва настаивал, чтобы он подружился с Сорвилом, как престарелый Облигат всегда верил, что он когда-нибудь удивит их всех. А наутро наследный принц поведал ему, что добавит имя Харуила в список предков.

– Брат! – потрясенно прошептал Цоронга. – У Сакарпа теперь брат в Зеуме!

Они спали рядом с мертвым, по обычаю Высокосвященного Зеума. Их глубокое дыхание, соответствующее ритму жизни, венцом обрамляло бездыханное тело.

Проснувшись до Интервала, они похоронили Оботегву, не оставив никакого знака на могиле, вырытой в серой, безотрадной земле.


Сорвил с Цоронгой держались на краю свиты генерала, отупевшие от бессонницы и расхода чувств. Солнце перевалило за полдень, отбрасывая тени на восток. Линии земли, монотонным полукругом лежавшей перед ними, ломались и множились. Невысокие холмы тянулись низкими грядами. Камешки осыпались со склонов. Армия Среднего Севера немедленно заполонила весь горизонт за ними, их несметные флаги казались не больше теней в клубящейся пыли. Воины скакали, как всегда в это время дня, сдвинув брови под яркими лучами солнца, мысли их блуждали в полуденной скуке.

Сорвил первым заметил пятнышко, низко зависшее над горизонтом на западе. Он заимел привычку изучать и рассматривать, прежде чем сообщать, поэтому он не сказал ничего, пока не убедился, что действительно видит какой-то знак. Был ли это еще один аист, прилетевший передать необъяснимое?

Но он быстро отказался от этой мысли. Что бы это ни было, но оно висело в воздухе, напоминая скорее шмеля, чем птицу, слишком тяжелое для полета…

Он смотрел, прищурившись скорее потому, что не верил своим глазам, чем от яркого солнца. И увидел черных лошадей – четверку лошадей. А потом – колеса…

Колесница, догадался он. Летящая колесница.

Какое-то время он просто смотрел, пораженный, покачиваясь в седле в ритме крупной рыси.

Хор сигналов тревоги прорезал воздух. Колонный эскорт генерала перестроился ближе к флангам, поблескивая золотистым оружием и зелеными туниками. Лазоревки во главе с Сервой выкрикнули в унисон заклинание, выпустили волны света, взметнувшись в небо.

Волшебная колесница двигалась по невысокой дуге над пыльным ландшафтом. Солнечный свет вспыхивал на ее бортах, украшенных затейливой резьбой. Сорвил заметил три бледных лица, покачивающихся над золоченым бортом – от одного из них, растянувшего в крике уста, исходил свет.

Каютас, со своей стороны, не проявил никакого удивления или поспешности.

– Тишина! – крикнул он своему ближайшему окружению. – Соблюдайте приличия!

А потом, не объяснив ни слова, рванулся с места, пуская лошадь галопом и оставив за собой длинный плюмаж пыли.

Ведьмы неподвижно зависли в воздухе, их световые волны вились и колыхались вокруг них.

Эскорт, который обычно скакал неплотной массой, растянулся серпом, когда знать и офицеры вырвались вперед. Сорвил с Цоронгой наблюдали из центра толпы. Небесная колесница, накренившись в сторону принца-империала, повернула к земле. Копыта четверки врезались в обнаженный торф, и крылья пыли и гравия взметнулись по бокам. Колеса, горевшие золотом, пестрели невидимыми спицами. Центральная фигура отклонилась назад, изо всех сил натягивая вожжи.

Привстав в стременах, Каютас поскакал навстречу, привлекая их внимание поднятой рукой.

Три незнакомца одновременно повернулись к нему.

– Это не люди, – заметил Цоронга.

Голос его звучал неровно, но это было не от усталости. Он звучал, как у человека, у которого переполнился запас удивления чудесам. Которому приходится заставлять себя верить.

Кидрухильский генерал остановил своего пони, обмениваясь таинственными приветствиями. В сухом воздухе ничего не было слышно. Затем, через мгновение, он развернул коня на месте и вернулся к своей изумленной команде. Небесная колесница позади него накренилась, катясь по земле…

И почему-то из всех явлений, внушающих благоговейный трепет, виденных Сорвилом, ничто не приковывало большее внимание, чем золоченая колесница, катящаяся в открытое небо. Он понял, почему тон Цоронги был таким умоляющим, у него самого в душе царило смятение.

Нелюди.

Столько чудес. Все они говорили о том, что у истоков их происхождения стоит его враг.


По причинам, которые он едва был способен постичь, экзальт-генерал задумался об осаде и нападении на Шиме в последнюю ночь Первой Священной Войны, когда вышел прогуляться от своего шатра к черным силуэтам Амбилика. Спасаясь бегством на улицах Святого города, он влез на фронтон древней мануфактуры, откуда смотрел, как аспект-император сражается с последним варваром-сишауримом. Их было пять, более могущественных, несмотря на грубость их искусства, чем самые совершенные адепты. Пять нечеловеческих фигур, парящих высоко над пылающим городом, глаза которых были устроены так, что они видели Воду-бывшую-Светом, были мертвым Анасуримбором Келлхусом.

Такова была сила человека, создавшего новый культ. Таково было его могущество. Тогда как он позволяет сомневаться в своей вере? Почему надежда и непоколебимая решимость обращаются в дурные предчувствия и грызущую тоску?

Воины Похода окликнули его, как всегда, когда он шел по внутренним проходам в лагере, но на этот раз он не ответил на их приветствия. Пройас буквально сбил с ног лорда Кураса Нантиллу, генерала сенгемийцев, на входе в Амбилику, настолько глубоко задумался. Вместо извинения он сжал ему плечо.

Наконец равнины отступили. И Великий Поход, итог его надежд и нелегкого труда, наконец-то ступил на легендарные земли, о которых говорилось в Святых Сагах. Наконец они вошли в тень мерзостного Голготтерата – Голготтерата!

После всех пережитых опасностей и лишений наступило время ликования. Ибо кто во всем мире мог бы противостоять мощи Анасуримбора Келлхуса?

Никто.

Даже мертвый Консульт в Мог-Фарау.

Тогда почему так колотится сердце?

Он решил задать этот вопрос. Решил забыть о собственной гордости и обнаружить все свои опасения…

Решил спросить Пророка, как он сам мог сомневаться в нем?

Но на этот раз аспект-император был в своей комнате не один. Он стоял, раскинув руки в стороны, пока два раба хлопотали вокруг него, одевая в пышные церемониальные одежды: костюм короля-завоевателя народа кетья из глубокой древности. Он состоял из длинной накидки, которая была завязана у щиколоток. Золотые наручи доспеха охватывали его предплечья, соответствуя таким же на голенях. На латах, прикрывающих грудь, поблескивали стоящие друг против друга киранейские львы. Высокий, сияющий, он будто сошел с древнего рельефа, если не считать двух голов демонов, висящих у него на поясе…

– Ты чем-то обеспокоен, – сказал Келлхус, широко улыбнувшись экзальт-генералу. – При всех своих стремлениях, при всей своей верности, ты остаешься прагматиком, Пройас.

Рабы продолжали свою бесшумную работу, затягивая ремни и шнурки. Аспект-император оглядел свой наряд, словно предлагая самого себя в качестве ничтожного образца.

– У тебя не хватает терпения овладеть инструментами, которыми ты не в состоянии немедленно воспользоваться.

Когда Пройас был ребенком, одной из его обязанностей было нести шлейф матери на публичных церемониях. Он запомнил из этого фарса только то, что все время наступал на длинный шлейф, спотыкался, сжимал его в руках, а он то и дело выскальзывал, потом снова ковылял следом за ним, а весь конриянский двор ревел от хохота вокруг него. И Келлхус также всеми возможными способами заставлял его чувствовать себя дураком, вечно спешащим вдогонку, вечно оступающимся…

– Если я оши…

Келлхус прервал его, положив теплую руку на плечо.

– Прошу тебя, Пройас. Я просто говорю, что мы сегодня вечером пытаемся разрешить земные вопросы…

– Земные вопросы?

Широкая улыбка показалась среди льняных кудрей бороды и усов на лице аспект-императора.

– Да. Правитель Нелюдей наконец ответил на наш призыв.

Земные, задумался Пройас, не означает низкие.

– Даже сейчас их посол ожидает здесь, в Амбилике, – продолжал Верховный Лорд. – Мы примем его в Палате Одиннадцати Вех…

Через несколько мгновений Пройас оказался поглощенным организационной суетой, которая всегда сопровождает жизнь под покровами власти. Рабы вымыли ему руки, почистили щеткой и надушили доспехи, смазали маслом и причесали волосы и бороду. Отчасти он всегда находил замечательной ту степень координированности действий, которая присутствует даже в самых простых и неподготовленных государственных делах. Имперский евнух, украшенный знаками отличия со всего Трехморья, провел его в проветренную Палату Одиннадцати Вех. Келлхус уже стоял на низком помосте, раздавая обычные инструкции небольшой группе приближенных. Эккину, волшебный гобелен, обрамлявший трон, поблескивал золотом на черном фоне. Заметив Пройаса, Келлхус жестом приказал ему встать рядом.

Мысли в голове у экзальт-генерала завертелись, когда он занял свое место рядом с троном и убедился, что ощущает, как исходящие от Эккину флюиды закручиваются в сложный, символический узел у него за спиной. Он никогда не мог постичь все значение Нелюдей для Похода, особенно после их распада, поскольку, какую бы силу они ни представляли сейчас, она была всего лишь осколком былой славы, и едва ли что-нибудь могло сравниться с мощью Великого Похода, по крайней мере, по его скромному, человеческому мнению. Но Келлхус сотнями, если не тысячами отправлял людей на смерть в своих беспрестанных попытках наладить контакт с Ниль’гиккасом: небольшие флотилии отчаливали от берегов Трех Морей к Зеуму, а оттуда шли в туманный Океан, направляясь к легендарным берегам Инжор-Нийаса.

Все ради того, чтобы заключить союз с королем, возраст которого перевалил за тысячу лет.

Еще один вопрос для нелегкого обсуждения.

Пройас посмотрел вверх, в сумрак высокого шатра. Горели только три светильника, казавшиеся маленьким островком света среди настолько погруженных в тень знамен, стен и панелей, что они казались призраками здания.

Рабы и распорядители удалились, унеся с собой ощущение суеты. Если не считать стоявших в тени стражников, расставленных по периметру палаты, они остались вдвоем.

– Я отправил в гарем бусы, – сказал Келлхус. – А ты считаешь моих жен безобразными…

Экзальт-генерал от ужаса зашелся в кашле.

– Что?

– Твой вопрос, – посмеиваясь, произнес Келлхус.

Он говорил странно теплым тоном друга, который всегда останавливается за несколько шагов на пути к покою, который приносит истина.

– Ты хочешь узнать, как можно допускать сомнения после стольких лет служения и стольких чудес.

– Я… не уверен, что понимаю.

– Вот причина, по которой люди предпочитают, чтобы их пророки были мертвы, Пройас.

Келлхус искоса посмотрел на экзальт-генерала, с любопытством приподняв одну бровь, словно спрашивая: «Понимаешь?»

И Пройас понял, осознал то, что и так всегда предполагал. Его осенило, что вопрос, который он хотел задать, был не вопросом, а прошением. Он не столько сомневался, сколько тосковал.

По простоте незамысловатой веры.

– Мы начинаем верить с детства, – продолжал Келлхус. – И делаем правилом жизни наши детские ожидания, мерилом того, что должно быть священным…

Он показал на орнамент – скромный, но затейливый.

– Простота. Симметрия. Красота. Это только внешнее выражение святости – позолота, которая вводит в заблуждение. А то, что за пределами понимания она трудна и неприятна, не видно никому, кроме Бога.

Вошедший сенешаль объявил о прибытии гостей.

– Запомни, – пробормотал Келлхус, словно мать – ребенку. – И прости им их странности…

Три фигуры в черных накидках с капюшонами, блестевших, словно после дождя, прошествовали в рассеявшемся сумраке.

– И остерегайся их красоты.

Первый остановился прямо перед ними, скинув плащ, который соскользнул к его ногам тяжелыми складками. Бледный череп его мерцал, словно смазанный бараньим жиром. На лице была написана озабоченность, и при всем своем совершенстве оно имело большое сходство с наружностью шранков. Сразу под плащом была надета кольчуга, поражавшая искусной выделкой: крохотные змеи величиной не больше обрезка ногтя младенца соединялись друг с другом.

– Я Нин’сариккас, – заявил Нелюдь на языке благородных куниюри, который Пройас изучал много лет, чтобы читать Саги на языке оригинала. – Отвергнутый сын Сиола, Эмиссара Искусной Славы, Ниль’гиккаса, короля Инжор-Нийаса…

Его поклон длился гораздо меньше, чем того требовал йнан.

– Мы долго скакали и с трудом нашли тебя.

Келлхус смерил его взглядом, которым одаривал всех грешников, припадавших к его стопам: словно заблудший, наконец, нашел выход из холодного отчаяния и оказался под теплыми летними лучами.

– Ты удивлен, – сказал он, легко подстроившись под мелодическую речь Нелюдя. – Ты считал, что мы обречены.

Гость по-змеиному прищурился. Он устремил глаза вправо от аспект-императора – на волшебный гобелен, понял Пройас. Теперь стало ясно, что Келлхус подразумевал под странностями. Какая-то низость угадывалась в этих непредсказуемых позах. Впервые он заметил, что у Нелюдя под блестящей кольчугой ничего нет.

– Ниль’гиккас посылает тебе свой привет, – сказал Нин’сариккас. – Даже в смутные времена свет, который излучает аспект-император, освещает все.

Величественный поклон.

– Значит, Иштеребинт с нами?

Неопределенная рассеянность Эмиссара перешла в явную дерзость. Вместо ответа Нин’сариккас обвел глазами Палату Одиннадцати Вех, а потом, стараясь скрыть отвращение, уставился на Пройаса и стражников у колонн, стоявших по бокам. Под его пристальным взглядом Пройас испытал странный приступ собственной несостоятельности, как слуга в присутствии знати: сознание телесной и духовной неполноценности.

Словно ангелы давно умершего бога, Нелюди неподвижно стояли на месте, излучая гордость, которая пережила их славу. Только вид и обращение аспект-императора мешали им, словно солнце затмевало свет луны.

– Память о давней измене… – наконец ответил эмиссар, задержав взгляд на Пройасе, – сильна. Для некоторых имя Анасуримбора означает человеческую гордыню и смуту.

При этих словах стражники обнажили широкие мечи. Пройас быстро поднял руку, чтобы остановить их, зная, что Нелюдь говорит, исходя из превосходства прожитых столетий, что для них вся история поколения людей мелка, как размножение мышей. У них не было оснований умалчивать о своем давнем недовольстве.

Келлхус не выказал никаких признаков оскорбленного достоинства. Он фамильярно наклонился вперед и, упершись локтями в колени, сжал руки.

– Иштеребинт с нами?

Продолжительный, холодный взгляд. Пройас обратил внимание, что два других Нелюдя, сопровождавших Нин’сариккаса, держали глаза опущенными долу, словно охваченные ритуальным стыдом.

– Да, – ответил Эмиссар. – Священный Ишрой Инжор-Нийаса присовокупит свой голос и щит к твоему Походу… Если ты захватишь Даглиаш. И удостоишь почестями ниомейцев.

Пройас никогда не слышал о ниомейцах. Он знал, что Даглиаш – крепость древних норсираев, которая была воздвигнута для защиты от Голготтерата. Ее оставили нетронутой из тех соображений, что низкие создания потребуют каких-то гарантий успеха, прежде чем отправлять свою помощь.

– Ты видел бойню, которую мы устроили? – выкрикнул Келлхус, подобно весьма вспыльчивому правителю. – Никому еще не удавалось одолеть Полчище таких размеров. Ни Пир-Пахалю. Ни Эленеоту. Ни одно поколение Людей или Нелюдей не видело такое войско, которое собрал я!

Он поднялся, не сводя глаз с нечеловеческого лица Нелюдя, и будто весь мир склонился перед ним, сотрясаясь от рева неуловимых волн.

– Великий Поход дойдет до Голготтерата.

Экзальт-генерал не раз наблюдал, сколько сильных и гордых мужчин съеживались под величественным взглядом аспект-императора, так много, что это стало казаться законом природы. Но Нин’сариккас остался столь же далек от этого, как и раньше.

– Если ты возьмешь Даглиаш. И окажешь почести ниомейцам.

Пройас старался не смотреть на своего Верховного лорда прямо, зная, что вид подчиненных, наблюдающих за своими правителями, может быть истолкован как признак слабости. Но ему было крайне любопытно лицезреть всю сложность выражения чувств на лице Келлхуса, которая была настоящим искусством. Пройас не раз становился свидетелем отречения от аспект-императора, с течением лет, действуя через него, как в случае с королем Сакарпа Харуилом или напрямую. Но еще ни разу обстоятельства не были столь экстраординарны.

Хорошо, что таких смельчаков и глупцов было очень немного.

– Согласен, – ответил аспект-император.

Уступка? Зачем ему нужны эти нечеловеческие создания?

Нин’сариккас еще раз поклонился, и вновь гораздо менее продолжительно, чем того требовал йнан. Он поднял свое орлиное лицо. Его блестящий взгляд упал на пояс Келлхуса, где на бедро свисали отвратительные головы.

– Нам любопытно… – проговорил он. – У тебя на поясе Сифран. Это правда, что ты выходил в Запределье и вернулся?

Келлхус откинулся назад, вытянув одну ногу.

– Да.

Почти незаметный кивок.

– И что же ты там обнаружил?

Келлхус подпер голову правой рукой, прижав два пальца к виску.

– Ты полагаешь, что если бы это было правдой, то я бы никогда не вернулся, – мягко произнес он. – Что душа Анасуримбора Келлхуса корчится в аду, а вместо него на тебя взирает демон Сифран.

Декапитантов, как принято было называть головы демонов, большинство заудуниан намеренно игнорировали, как отталкивающее доказательство их существования. Пройас был один из немногих, кто знал кое-что о том, как их заполучить, и как Келлхус, во время одного из продолжительных перемирий, которые прерывали Унификационные Войны, провел несколько недель, обучаясь у Херамари Ийокуса, гранд-мастера «Алых Шпилей», изучив самые темные приемы Анагогической магии, Даимоса. Пройас одним из первых стал их свидетелем, когда вернулся из Каритасала и, возможно, первым, кто осмелился спросить Келлхуса, что происходит. Его ответ занимал немалое место среди незабываемых слов, которые аспект-император говорил ему: «Есть два вида откровения, мой верный друг. Одни захватывают, а другие можно ухватить самому. Первые находятся в ведении жреца, последние принадлежат магу…».

Даже после стольких лет Пройас весь покрывался мурашками от отвращения, едва взглянув на декапитантов. Но, в отличие от многих других верноподданных, он никогда не забывал, что его пророк был еще и магом, шаманом, так непохожим на тех, кто упорно осуждается Бивнем. Его повелитель был Новым ковенантом, опровергающим все старые мерки. Как много бывших грехов стало новыми добродетелями. Женщины заявляли права на привилегии мужчин. Колдуны становились жрецами.

Мерзкое создание висело на поясе Вечной жизни, или так стало казаться.

– Такие кражи… – сказал Нин’сариккас с тактичной бесстрастностью. – Такие подмены. Случались раньше.

– Почему тебя это беспокоит, – спросил Келлхус, – если твоя ненависть удовлетворена, а твой древний враг наконец уничтожен? Людьми всегда правят тираны. Почему тебя волнует, кто окажется жертвой нашей жестокости?

Нелюдь сморгнул.

– Могу ли я дотронуться до тебя?

– Да.

Эмиссар тут же шагнул вперед, вызвав возгласы и лязг оружия по всему залу.

– Оставьте его, – приказал Келлхус.

Нин’сариккас остановился точно над аспект-императором, подол его кольчуги раскачивался в воздухе. Впервые на его лице проступило некое подобие неуверенности, и Пройас понял, что существо на свой нечеловеческий манер напугано. Экзальт-генерал чуть не улыбнулся, такое он испытал удовлетворение.

Эмиссар протянул бледную руку…

Которую аспект-император сжал по-человечески крепко. На мгновение показалось, что целые миры соединились в одной точке этого рукопожатия.

Солнце и луна. Человек и Нелюдь.

Пальцы мягко выскользнули, руки разнялись.

– Что ты видел? – спросил Нелюдь с неподдельным интересом. – Что ты обнаружил?

– Бога… расколовшегося на миллионы воюющих лучинок.

Нелюдь мрачно кивнул.

– Мы поклоняемся пространствам между Богами.

– Вот почему вы прокляты.

Он опять кивнул, на этот раз странный надлом чувствовался в нем.

– Как и Лжелюди.

Аспект-император тоже кивнул со стоическим прискорбием.

– Как и Лжелюди.

Эмиссар сошел с помоста, вновь занял свое место перед безгласными сопровождающими.

– И почему Лжелюдям следовало бы обратить свою силу на пользу Истине?

– Из-за Ханалингу, – заявил Святейший император Трехморья. – Из-за Ку’жары Синмоя. И потому, что четыре тысячи лет назад были убиты все наши жены и дочери… а на вас наслали проклятье безумно бродить в потемках этого воспоминания, жить вечно и умирать их смертью.

Нин’сариккас поклонился еще раз, уже глубже, но все-таки гораздо короче, чем при соблюдении йнан.

– Если возьмешь Даглиаш, – повторил он. – Если воздашь почести ниомейцам.

Как вошло в привычку после Сражения с Полчищем, Сорвил проснулся до звона Интервала. Он лежал на походной кровати, и все тело у него ломило, скорее сжатое, чем согретое шерстяным одеялом. Он моргал, не веря в сложившиеся обстоятельства. Холодный ужас вселялся в него при каждом пробуждении не потому, что не осталось тепла, а потому, что в сновидениях его не осталось ни капли разума. Он знал только, что ему снятся лучшие места. Он видел сны только о них.

Цоронга, как всегда, лежал рядом, откинув одну руку, на лице его было написано мальчишеское блаженство. Сорвил посмотрел на него затуманенным взглядом и, как не раз ему уже приходило в голову, подумал, что будущие жены будут любить его больше всего таким, погруженным в невинность утра. Молодой король слез с кровати, нащупал в бледном свете занимающейся зари свою одежду и тихо выскользнул наружу, чтобы не потревожить своего брата из Зеума.

Наслаждаясь утренней прохладой, он провел рукой по заросшему подбородку, оглядывая лагерь. Он слышал, как вокруг него нарастает шум пробуждения. Начинался еще один день похода. Продолжительные бдения в седле. Пот, пропитывающий все тело. Резь в глазах от необходимости постоянно щуриться. Тревога в ожидании собирающегося Полчища. И краткие моменты покоя, которые есть у первых пробудившихся, – чувство благодарности, которое сопровождает временное затишье.

Он сидел на земле, приводя в порядок свои сапоги для верховой езды.

– Истина сияет… – прозвенел голос.

– Истина сияет, – по привычке повторил он.

Анасуримбор Серва стояла перед ним, волны шелка туго обтягивали ее тонкое тело. Она появилась совершенно бесшумно. Едва заметив ее, Сорвил уже знал, что после ее ухода он припадет к земле, ища следы на вытоптанной, пыльной земле. Она стояла слева, под сводом синеющего неба. Рассвет позолотил румянцем края палаток, беспорядочно громоздившихся за ее спиной.

Серва откинула прядь льняных волос со щеки.

– Возничий, которого вы заметили со своим братом… Отец встречался с ними.

– Посольство… – проговорил Сорвил, прищурившись, глядя на нее снизу вверх. – Каютас сказал, что твой отец надеется заключить forge договор с Иштеребинтом.

Она улыбнулась:

– Ты знаешь Иштеребинта по Сакарпу?

Сорвил нахмурился и пожал плечами:

– Из Саг… Никто не думал, что он существует на самом деле.

– Это самый могущественный из всех живущих магов Куйя.

Не зная, что сказать в ответ, он опять занялся сапогами. Он чувствовал, что Богиня больше всего приходит в неистовство, когда он оказывается рядом с Сервой или Каютасом. Щеки у него буквально покалывало. И в то же время он ощущал себя совершенно недостойным ужасного замысла Праматери. Стоять перед Анасуримбором означало подвергать все сомнению.

– Нелюди вызвали Ниома, – сообщила она. – Древний ритуал.

Что-то в ее голосе привлекло его внимание. Будто она была в некотором замешательстве.

– Не понимаю.

Ее взгляд снова стал отстраненным. Она посмотрела на него с безмятежностью, и ему захотелось потопить эту чистоту в своей страсти…

Зло. Как красота может быть таким злом?

– Древние правители Нелюдей считали людей слишком переменчивыми, – объяснила она, – слишком гордыми и упрямыми, чтобы им можно было доверять. Поэтому при всех сношениях с людьми они требовали в качестве гарантии заложников: сына, дочь или пленного врага. Два первых служили порукой против измены. Последний – против обмана.

За ее спиной показалось поднимающееся солнце. Лучи раскрылись пылающим веером вокруг силуэта.

– А я существую для того, чтобы играть роль врага, – сказал он, заслоняясь рукой от ее взгляда.

Что еще за новые уловки?

– Да, – ответила тень под высокий гул Интервала.

Он ждал, что она исчезнет в мгновение ока так же, как появилась. Но Серва просто повернулась и пошла в сторону восходящего солнца. Ее тень плыла по вытоптанной земле, тонкая и длинная, как молодое деревце. С каждым шагом она становилась все меньше, превращаясь в легкую дымку на фоне рассвета…

Одинокую и испуганную как никогда.

## Глава 11. Момемн

> Любой тиран вам скажет: ничто не спасает больше жизней, чем убийство.

> Меротокас «Достоинство греха»

> Все предсказания расходятся.

> Поэтому, дабы пощадить достоинство пророков, мы именуем будущее продажной девкой.

> Заратиниус «Защита темных искусств»

> Начало лета, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Момемн

– Я взрезал голубя старинным способом, – сказал длинноволосый, – заостренным камнем. И, когда достал его внутренности, увидел тебя.

– Тогда ты знаешь.

Нариндарский ассасин кивнул.

– Да… Но знаешь ли ты?

– Мне нет нужды знать.

Дар Ятвер стоял, прислонившись к двери, в которую вошел. Ничто не преграждало пути.

Комната больше всего напоминала погреб, хотя и находилась на четвертом этаже. Штукатурка отслаивалась от стен, обнажая потрескавшуюся кирпичную кладку. Возле проема, служившего окном, он видел себя, разговаривающим с человеком в побуревшей под мышками тунике. На одну из кроватей был небрежно брошен видавший виды кожаный плащ. Волосы собеседника до пояса длиной – необычно для кетьянца. Но по-настоящему необычен был его кушак – широкий пояс с изображениями быков. Разнообразные ножи и прочие инструменты поблескивали в ножнах на спине.

– Я взрезал голубя старинным способом, – говорил длинноволосый, – заостренным камнем. И, когда достал его внутренности, увидел тебя.

– Тогда ты знаешь.

– Да… Но знаешь ли ты?

– Мне нет нужды знать.

Нариндар нахмурился, потом улыбнулся.

– Четырехрогий Брат… Ведомо ли тебе, почему его сторонятся? Отчего один лишь мой культ проклят Бивнем?

Воин Доброй Удачи увидел, как пожимает плечами в ответ.

Оглянувшись, он увидел, как взбирается по раскрошившимся ступеням, которые превратились просто в наклон.

Оглянувшись, он увидел себя на многолюдных улицах, где лица людей выступали, словно головки чеснока в море шевелящихся тканей: солдаты-дозорные на ступенях, рабыни с корзинами и кувшинами на головах, погонщики мулов и быков. Оглянувшись снова, увидел огромные врата, заслоняющие солнце и синь неба.

Он оглянулся, один из множества пилигримов, бредущих по дороге вдоль стен Момемна, которые уходят в туманную даль. Монументальная ограда.

Глядя вперед, увидел, как перекатывает длинноволосого через лужу его крови за кровать. Остановившись у окна, вслушивается в уличный гул и различает призывы рожков к завтрашней молитве где-то в средоточии Родного Города.

– Четырехрогий Брат… Ведомо ли тебе, почему его сторонятся? Отчего один лишь мой культ проклят Бивнем?


– Айокли – Шут, – услышал он свой ответ.

Длинноволосый улыбнулся.

– Он лишь кажется таковым, ибо видит то, что другим не под силу… То, чего не видишь ты.

– Мне нет нужды видеть.

Нариндар покорно опустил голову, пробормотав:

– Слепота зрячего.

– Готов ли ты? – спросил Дар Ятвер, не оттого, что хотел услышать ответ, но потому что слышал, как задает этот вопрос.

– Я сказал тебе… Я взрезал голубя, как делали встарь.

Воин Доброй Удачи оглянулся и увидел себя на дальнем холме, смотрящим вперед.

Кровь была такой же липкой, как он помнил.

Как сок апельсинов, которые он будет есть через пятьдесят три дня.


Хотя она была беженкой, за которой идет охота, все же Эсменет чувствовала себя свободной.

Двадцать лет миновало с тех пор, как она ходила по улицам такого огромного города, как Момемн. Выйдя замуж на Келлхуса, она перемещалась куда-либо только на паланкине, который несли рабы. Теперь она снова шла своими ногами, в сопровождении одного Имхаиласа, и ощущала себя словно голая рабыня, которую волокут на продажу. Она, самая могущественная женщина в Трехморье, чувствует себя такой же беззащитной и преследуемой, как в те дни, когда была обычной проституткой.

После того как Санкас Биакси сообщил ему время и место, Имхаилас проложил их маршрут по городу с тщательностью стратега, даже счел количество шагов для каждого участка. Эсменет облачилась в одежду, приличную жене мелкого кианийского чиновника – в скромное серое платье с полувуалью, скрывающей лицо, после чего вместе с Имхаиласом, который оделся как галеотский купец, они выскользнули из Императорских покоев во время смены часовых.

Теперь она шла по улицам своего города ровно так же, как ходили все прочие, над которыми она властвовала.

Вероятно, Самна, где она жила проституткой, должна была сильно отличаться, поскольку управлялась внутренним городом Хагерной, обслуживавшей Тысячу Храмов. Но власть – одетая ли в священнические одежды Хагерны или военные регалии Имперского дворца – оставалась властью. И Самна, и Момемн были древними центрами правления, населенными прислужниками властей и теми, кто старался перетянуть власть на свою сторону. Отличались эти города по-настоящему лишь материалом, из которого возводились стены, что зависело от камня, добываемого в ближних к ним каменоломнях. Если Самна смотрелась коричневато-бежевой, словно один из городов великого Шигека, перенесенный на север, то Момемн был черно-серым – «дитя темного Осбея», словами поэта Нел-Сарипала, описавшего знаменитые базальтовые каменоломни на реке Файюс.

Эсменет шла такой же быстрой походкой, как и прежде, опустив глаза, чтобы не встречаться взглядом с прохожими, и сцепив руки перед собой. Но если прежде, в молодости, она так защищалась от опасностей, угрожавших хорошенькой женщине со стороны дурной компании, то теперь ей стоило опасаться мести, которая всегда нависает над людьми состоятельными, стоит им оказаться среди тех, кто лишен всех привилегий.

Имхаилас опешил, узнав, где назначена встреча для заключения контракта, но Санкас уверил его, что ничего тут не поделаешь и что люди подобного рода в той же мере священники, что и убийцы, и несут свои неведомые нам обеты.

– Вы должны понять, это для них своего рода молитва, – объяснял Санкас. – Некий финальный… акт… который вытекает из предшествующих действий. С их точки зрения, наш с вами разговор есть составная часть, э… так сказать…

– Убийства, – договорила за него Эсменет.

Со своей стороны она ничуть не сожалела что приходится украдкой идти по своему собственному городу. Ей представлялось, что чем-то необходимо жертвовать ради успеха ее безумного плана. Разве идет в сравнение риск такой прогулки с достижением цели, которая была ей необходима?

Там, где улицы были пошире, они шли рядом, но в большинстве мест Эсменет следовала за Имхаиласом – как ребенок или жена – чувствуя себя защищенной за его мощными плечами. Даже относительно состоятельный прохожий посторонился при виде стати опытного бойца. По улице Процессий они дошли до Кмиральского храмового комплекса, пересекли Крысиный канал, после чего повернули. Обогнув Речной квартал, они пересекли так называемый Новый квартал, обязанный своим названием, скорее всего, расселению тут жителей из самых разных концов далеко раскинувшейся Империи ее супруга. Одни улицы были потише, на других гомон доносился отовсюду. Учителя созывали учеников. Синекожие последователи Джакана пели под оглушительный звон медных тарелок. Попрошайки и рабы взывали к Ятвер. Вопли буйных пьяниц пронизывали всю эту сумятицу звуков.

Вдобавок со всех сторон наплывали разные запахи: слишком пряные, слишком едкие, мешанина отвратительных и душистых ароматов. Каналы вызвали в ней такое отвращение плавающими в воде отбросами и вонью, что она твердо решила повелеть очистить их по возвращении во дворец. Во время ее выходов прежде по бокам процессии императрицы шли рабы с ароматическими курильницами, источающими голубоватый дымок. Без этой завесы ей приходилось задерживать дыхание, чтобы сдержать тошноту. Внимательный, как всегда, Имхаилас поспешил купить ей апельсин при первой возможности. Если разрезать лимон или апельсин и поднести к носу, городская вонь отступит.

Мулы тянули телеги с дровами, наваленными так опасно высоко, что Имхаилас каждый раз ускорял шаг, минуя их. Она старалась сдерживать гневные взгляды, когда они проходили мимо колумнариев, играющих в палочки с цифрами на ступенях таможни, которую обязаны были охранять. Множество торговцев всех мастей – шагавших, согнувшись под тяжестью своего товара, по улице, или сидевших в своих лавках на первом этаже большинства зданий – встречалось по дороге. А на подоконниках второго этажа можно было заметить проституток, которые специально сидели таким образом, чтобы прохожие могли без труда проникнуть взглядом до верха их ляжек.

Можно было только подивиться, каким чудом она вырвалась из мерзости окружавшей ее жизни. И стена, воздвигнутая годами, привычкой к жизни в роскоши и бесчисленными посредниками между нею и обитателями этих улиц, была непреодолима. Плоть от их плоти, она им не принадлежала, ровно таким же образом, как не принадлежала всецело к аристократам, осыпавшим ее день изо дня лестью и язвительными уколами.

Существо двух миров, отстоящее от обоих. Во всем свете была еще только одна такая, с горечью осознала Эсменет, единственный другой член ее мучимого сомнениями племени – дочь Мимара.

Хотя, вне всякого сомнения, масса народа шла каждый день по этим улицам, казалось поразительным, что их с Имхаиласом путешествие достигло назначенной точки без происшествий. Улицы в конце пути стали ýже, менее многолюдными и почти ничем не пахли, наконец можно было выбросить апельсин. На краткое время – дюжину ударов сердца – она осталась совсем наедине со своим экзальт-капитаном, и ее охватило необъяснимое подозрение, что тот вместе с Санкасом замыслили убить ее. Но она тут же устыдилась своей мысли.

Действительно, решила она, власть искажает зрение.

Эсменет рассматривала старое строение, пока Имхаилас сверялся с небольшой картой, которой снабдил его Санкас. Четыре этажа здания были сложены по-кенейски из длинного обожженного кирпича, который в толщину был не шире трех ее пальцев. Наслоения голубиного помета едва ли не цементировали все выступы выше двери. Прямо по середине фасада шла большая трещина – усадка фундамента разорвала в этом месте кирпичи. Судя по отсутствию ставней, в большинстве комнат никто не жил. После гула и шума остальной части города, который они только что миновали, это место казалось зловеще-молчаливым.

Оглянувшись на стоявшего позади Имхаиласа, она заметила тревогу в его голубых глазах.

– Прежде чем вы войдете… Могу ли я сказать, Ваше Величество? Без стеснения.

– Конечно, Имхаилас.

Он взял ее руку в ладони с той же порывистостью, которую она позволяла ему во тьме ночной. Это одновременно испугало и умилило ее.

– Прошу, Ваше Величество. Нет, молю! Наутро я могу послать десять тысяч солдат, чтобы разбить хоть десять тысяч табличек с проклятиями! Оставьте его Богам!

В глазах его блестели слезы.

Он меня любит, поняла Эсменет.

И все же, прежде чем двинуться по прогнившим ступеням в темный зев двери, она могла лишь ответить:

– Боги против нас, Имхаилас.

Запах мочи ударил в нос.

Еще один ее мальчик был мертв. Лишь эта мысль всплывала в душе в оправдание задуманного, как оболочка невообразимого. Под нею клубились более мрачные и пугающие признания самой себе. Справиться с ними помогало лишь воспоминание о бедном Самармасе, чья милая невинность, несомненно, обеспечила ему место на небесах.

Но Инрилатас… Его отняли слишком рано. Прежде чем он сумел отыскать путь в обход… себя.

Инрилатас был… был…

Странная вещь, устраивать всю свою жизнь вокруг немыслимого, все свои действия, слова, умолчания. Порой ей казалось, что руки и ноги не соединялись друг с другом под покровом одежды, а висели вокруг того, что некогда было сердцем и телом. А сама себе она казалась иногда просто облаком, будто лицо, руки и ноги по некоему чудесному совпадению еще оставались вместе, а не разлетелись в разные стороны.

Ходячая развалина, без объединяющего стержня.

Когда-то прежде лестница шла под открытым небом, высоко над головой виднелись настеленные доски, через щели в которых пробивался свет. Видимо, владелец решил, что будет дешевле загородиться от дождя, чем чинить стоки. Ступеньки едва держались, приходилось цепляться за кирпичную стену, чтобы не упасть. Она знавала немало таких домов, построенных во давнишние времена подъема, памятного лишь историкам. Как-то, еще до рождения Мимары, ночью она проснулась от грохота обвала. Еще страннее была полная тишина после него, будто весь мир затаил дыхание. Спотыкаясь, она поспешила к окну и какое-то время могла рассмотреть в темноте лишь тусклые отблески фонарей и факелов сквозь облака пыли. Лишь наутро перед ней предстали развалины дома напротив – кучи камней, остатки угловых стен. В мгновение ока перестали существовать сотни людей, чьи лица были ей так знакомы: пекарь с его рабами; продавец похлебки, который целыми днями зазывал людей, перекрикивая уличный гомон; вдова, которая ходила побираться вместе со своими полуголодными детьми – исчезли, будто их и не было. Развалины разбирали еще несколько недель, пока не извлекли последнее тело.

Под конец вонь стояла непереносимая.


На третьем этаже она остановилась, всматриваясь. Глубоко вздохнула, ощутив запах прели, впитавшийся в кирпичные стены, – и почувствовала себя отчего-то молодой. Из четырех дверей, очертания которых различались в полутьме, одна стояла полуоткрытой, отбрасывая полоску серого света на грязный пол.

Эсменет поняла, что уже движется к этой двери. Но тут, хотя материя ее плаща была грубой и не требовала особой осторожности в обращении, императрицу охватила странная брезгливость и нежелание запачкаться. И что только она думала? Нет, она не может это сделать… Нужно бежать, скорее вернуться в Андиаминские Высоты. Да…

Она одета неподобающим образом.

Но ноги по-прежнему несли ее вперед. Кромка двери осталась позади, и словно отодвинулась портьера, за которой была комната.

Асассин стоял, глядя в окно, но из середины комнаты, откуда вряд ли мог что-то разглядеть. Профиль его мягко обрисовывался рассеянным светом. Помимо некоторой мрачноватой напряженности ничто в его облике не намекало на коварство и убийства. Абрис лица был молодым, даже юным, однако кожа загрубела не по годам. Коротко стриженные черные волосы удивили ее, поскольку она думала, что жрецы-асассины всегда носят длинные волосы, наподобие айнонийских аристократов, но не заплетенными в косы. Бородка была тоже коротко подстрижена, как повелось сейчас среди купцов – ей это было известно только из-за настояния Министрата установить закон о ношении бороды. Одежда мужчины была неприметной. На мочках ушей бурели какие-то пятна.

Она остановилась на пороге. Детьми они с подружками часто купались в гавани Самни. Порой они брали в руки тяжелые камни и погружались, чтобы пройтись по вязкому дну среди заполняющих его обломков и наносов. Теперь у нее возникло схожее ощущение, когда она вошла в эту комнату, будто какой-то гнет придавал ей вес, иначе она бы оторвалась от пола и вырвалась на поверхность этого кошмара…

И начала дышать.

Мужчина не повернулся, продолжая стоять к ней спиной, но явно изучал ее.

– Мой экзальт-капитан внизу беспокоится, – наконец сказала она, голос прозвучал безобиднее, чем ей хотелось. – Опасается, что меня тут убьют.

– Он любит тебя, – произнес нариндар, напомнив этим мужа. Келлхус постоянно высказывал вслух ее мысли.

– Да… – ответила она, охваченная неожиданным желанием не скрывать ничего. Ведь вступление в заговор напоминает прелюбодеяние, а ничто не питает так взаимного доверия, как совместное стремление к обману. К чему прикрытия, если твои действия так скрыты от внешнего мира? – Полагаю, что так.

Нариндар повернулся к ней. От его взгляда Эсменет стало не по себе. Будто он смотрел не на нее, а в глубь нее. Из-за какого-то наркотического ритуального средства?

– Тебе известно, чего я хочу? – спросила она, подойдя к нему ближе в сумеречном свете. Дыхание замерло в груди. Она действительно была готова свершить это. Взять судьбу в свои руки.

– Убийства. Искать нариндара – значит хотеть убийства.

От него исходил запах земли… подсыхающей на солнце грязи.

– Буду откровенна с тобой, асассин. Я сознаю, какую опасность представляю собой. Знаю, что даже теперь ты стараешься прощупать меня, понимая, что лишь что-то… совершенно чрезвычайное могло привести такую женщину, как я, к такому… человеку… как ты. Но я хочу, чтобы ты знал, я сознательно демонстрирую свою открытость, придя одна… к тебе. Просто не хочу, чтобы за мои собственные грехи отвечал кто-то еще. И ты можешь быть уверен в моей честности. Вне зависимости от исхода, я понимаю, что ты положил на весы свою душу. И я сделаю тебя князем, асассин.

Если ее слова и повлияли на него каким-то образом, но он никак не выдал этого своим видом.

– Теплая кровь – единственное золото, которое я ценю, Ваше Величество. Невидящие глаза – единственные желанные мне драгоценные камни.

Эти слова были похожи на символ веры.

– Майтанет, – выдохнула она. – Шрайя Тысячи Храмов… Убей его, и я заставлю принцев – cлышишь, принцев! – склониться перед тобой.

Теперь, когда слова были произнесены и висели в воздухе между ними, стало очевидно безумие замысла. Она даже ожидала услышать хохот в ответ, но вместо этого он взял бородку в кулак и кивнул.

– Да, – сказал он, – выдающаяся жертва.

– Значит, ты это сделаешь? – не скрывая удивления, спросила она.

– Уже сделано.

Ей вспомнилось, что лорд Санкас говорил о том, что нариндары вырезают события на разных планах бытия, и тогда эта встреча – все равно как занесенный нож.

– Но…

– Все уже сказано, Ваше Величество.

– Но как же я у…

Не договорив, она умолкла. Неужели мир настолько обтекаем и продажен, что дела столь великой важности можно проделывать чуть ли не походя? Нариндар снова повернулся к окну. Машинально направив туда свой взгляд, она увидела поднимающийся над пестрыми крышами на востоке столб дыма. Что-то происходило…

Снова мятежи?

Уже направившись к ветхой двери, она задержалась: что-то неуловимое остановило ее взгляд. А незнакомец будто ожидал именно этого. Он выглядел одновременно молодым и старым, будто времени не хватило кистей для финальной доработки его плоти. Интересно, какой она кажется ему, скрытая мешковатым плащом с капюшоном. Императрица, скрывающаяся от своей империи.

– Как твое имя?

– Иссирал.

– Иссирал… – повторила она, пытаясь припомнить значение этого шигекского слова, и, наполовину уверенная, спросила, улыбнувшись: – Рок? Кто назвал тебя так?

– Моя мать.

– Что за жестокая мать могла наградить сына таким именем?

– Мы принимаем дары, которые даются Роком.

Что-то в его словах и манере держаться добавило страха к общей тревоге. Но она урезонила себя соображением, что наемные убийцы и должны выглядеть пугающе.

– Я полагала, вы поклоняетесь Четырехрогому Брату…

– Поклоняемся? Брату нет до нас дела, только чтобы мы убивали во имя Его.

Священная императрица Трехморья только сглотнула. Что это за Мир, где такие люди и такие намерения вообще возможны? Где даже убийство может быть формой исполнения обряда…

– У вашего Брата много общего со мной, – отозвалась она.

* * *

> Шпиль Унараса

Пространство вне пространства… ожидание.

И вот появляются образы девушек-рабынь, чьи черные тела почти полностью обнажены, если не считать белого страусового пера между бедер. Огромные фигуры евнухов с ритуальными кандалами поблескивают во влажном сумраке. Прочные деревянные балки и пузатые колонны из мрамора и диорита. В садах удовольствий повсюду небрежно лежат подушки…

* * *

> Дворец Перьев.

Беззвучный звук. Немой голос.

– Скажи ему, братец. Скажи этому хитрому сыну Каскамандри. Если он победит, то Высокий Священный Зеум будет для Киана как брат. Будем как один, и наносить удары, и терять кровь!

Стоило ему услышать эти слова, Маловеби ощутил, что падает назад, возвращается в себя, настолько они его испугали.

– Да, великий Сатакхан.

Стареющий колдун Мбимайу закашлялся, мигая, когда ощутил, как вместо безграничного ничто его обступила убогая обстановка шатра – вернее, предоставленной ему фанийцами жалкой палатки. Он сидел, скрестив ноги и сжимая в узловатых пальцах две статуэтки из красного дерева – фетиши, придающие силу заклинанию Исвази. Опершись локтями о колени, он спрятал лицо в ладонях.

Завтра, решил он. Он скажет падирадже это завтра.

А пока он будет стонать и жаловаться в своей полотняной клетке, беспокойно переворачиваясь с боку на бок, но только не спать.

Как обрадуется Ликаро. Неблагодарный.

После завоевания Нильнамеша заудунианами Маловеби вместе со старшими собратьями из Мбимайю пережгли целые кувшины лампадного масла, изучая ситуацию и споря до хрипоты об аспект-императоре и Великом Походе. И без приказа Сатакхана они бы отложили все прочие дела, чтобы всесторонне обдумать положение. Годами они принимали Анасуримбора Келлхуса за некую досадную заразу. По неведомой причине люди Трехморья были особенно падки на слова и ухищрения пророков. В то время как Зеум оставался верен старым обычаям Киунната, пусть и в неявном виде, кетьянцы – племя, которому был вверен сам священный Бивень! – стремились поскорее отринуть древние истины, дабы заменить их причудливыми рассуждениями. «Чтобы точнее измерять свой возраст», – негодующе воскликнул Вобазул как-то во время особенно горячего спора. Маловеби вместе с прочими чародеями Мбимайю считал Анасуримбора Келлхуса новым Инри Седженусом, талантливым шарлатаном, бросающим все силы на то, чтобы обеспечить вечное проклятие наибольшему числу своих соотечественников.

Если бы не постоянные его успехи. И доклады, приходящие как от шпионов Зеума, так и других магических школ, с которыми Мбимайю поддерживала контакт. Аспект-император был чем-то более значительным, чем талантливый демагог, коварный военачальник, колдун или тиран, гораздо значительнее.

Оставался вопрос – кем же все-таки?

Споры все длились и длились, как всегда происходит среди мудрецов, когда они обсуждают вопросы, на которые не существует очевидных ответов. Нганка’калла часто осуждали за его долготерпение и попустительство, но в конце концов даже он устал от бесконечных откладываний и проволочек. И наконец призвал к себе двоюродного брата, потребовав изложить суть расхождений.

– Мы учли все сколько-нибудь существенное, – тяжело вздохнув, сказал Маловеби. – Но очевиден лишь один урок…

Сатакхан уперся подбородком о кулак, чтобы несколько облегчить вес своего парика, который защищал в бою еще его любимого деда:

– И какой же?

– Все, кто оказывают ему сопротивление, погибают.

Так случилось, что весть о занятии имперскими колумнариями руин Аувангшея поступила вечером того же дня – ирония судьбы. Для жителей Трехморья древняя крепость мало что значила, как с тех пор выяснил Маловеби. Но для зеумцев это был порог их святой земли. Врата в великой стене, которую сам Мир воздвиг вокруг Высокого Священного Зеума.

Вскоре после этого и начали прибывать заудунианские миссионеры, частью нищенского вида, частью одетые как купцы. Потом, конечно, было печально знаменитое Посольство Самоубийц. И на протяжении всего времени Аунгвашей отстраивался и расширялся, а провинции Нильнамеша реорганизовывались на военный лад. Шпионы сообщали также о сооружении зернохранилищ в Сорамипуре и других городах на западе.

Стало ясно, что против них ведется уже своего рода война. Повсюду, где интересы Зеума и Трехморья соприкасались – в торговой и дипломатической сферах, у границы – аспект-император проводил подготовку.

– Он предпочитает подколки мечам! – воскликнул Нганка’калл.

К тому времени Маловеби прочел уже «Свод». Книга проникла в Высокий Домет по случайности или же по прихоти Блудницы, что одно и то же. Айнонийского торговца пряностями по имени Пармерсес схватили по подозрению в соглядатайстве, и манускрипт был обнаружен в его вещах. Конечно, как только поймавшие купца обнаружили ложность обвинений, от него поспешили избавиться, осудив в ускоренном порядке на казнь, что произошло задолго до выяснения ценности книги, поэтому вопрос о месте ее происхождения так и остался без ответа.

Но как только с ней ознакомились, то она стала ходить меж людей ученых и облеченных властью. Маловеби, к своему удовлетворению, узнал, что прочел «Свод» шестым, то есть не меньше, чем на семь человек раньше этого олуха Ликаро!

Откровения Друза Акхеймиона стали причиной не одной бессонной ночи. Лукавое смирение стиля вкупе с многочисленными ссылками на Айенсиса убедили его, что сосланный адепт школы Завета мыслил сходным с ним образом. Труднее всего было принять слишком смелое предположение колдуна в отношении аспект-императора: что это был человек столь быстрого и изощренного интеллекта, что он, Маловеби, один из самых могущественных чародеев своего времени – а уж сильнее Ликаро и подавно – по сравнению с Келлхусом был лишь младенцем. Слишком невероятно, чтобы поверить. В Кибуру – собрании всех легенд Зеума – героев всегда восхваляли за силу, умение или страсть – но никогда за ум. Чудесно меткий лучник. Чудесно пылкий влюбленный…

И никогда чудесно проницательный мыслитель, который орудием обмана избирает истину.

«Но отчего так?» – спрашивал Маловеби себя. Причем загадка эта интриговала все сильнее по мере того, как все больше собратьев выражали свой скептицизм в отношении «Свода». «Фантазии рогоносца», – с издевкой отозвался о книге Ликаро, что в глазах Маловеби было, скорее, подтверждением истинной ценности сочинения.

Отчего представление о Мастере, Танцоре Мысли, столь неохотно принимается людьми?

Оттого, понял кудесник Мбимайю, что они приняли за меру других собственные представления. Не Мир в целом, и уж конечно не Разум. Именно поэтому они и не сознавали, кем являлся Анасуримбор Келлхус, который мог видеть неисчислимые нити рассуждений и сплетать их в придуманные им самим узоры. На ум пришли слова Айенсиса, мыслителя, которого он про себя ценил намного выше Мемговы: «Мир – это круг, у которого столько же центров, сколько есть людей». Поэтому для того, кто почитает себя центром мира, одна мысль о человеке, действительно занимающем этот центр, которому достаточно просто войти в комнату, чтобы вытеснить собой всех прочих, должна быть невыносима и непонятна.

Был ли аспект-император действительно пророком, как утверждал? Или демоном, как верил Фанайял – Курсифрой? Или же он был нечеловеком в более конкретном смысле, предвестником новой расы дуниан, ужасающих в своем неизменном превосходстве над человеческой уязвимостью…

Расы совершенных манипуляторов. Танцоров Мысли.

Если он был пророком, тогда школа Завета была права: Второй Апокалипсис, несмотря на все заявления оракулов и жрецов, уже начался, и тогда Зеум должен вступить с ним в союз. Если же он был демоном, тогда Зеуму следовало вооружаться для борьбы с ним без промедления, пока он еще не достиг всех намеченных целей, ибо демоны были лишь олицетворением вечного Голода бездны, ненасытно стремящегося к разрушению.

А если он был дунианином?

Маловеби не верил в пророков. Для этого нужно было для начала поверить в людей, а ни один серьезный последователь Мемговы или Айенсиса на это был негоразд. С другой стороны, Маловеби не сомневался в демонах, поскольку видел одержимых ими собственными глазами. Однако демоны, невзирая на всю их хитрость, неспособны на тонкую работу, во всяком случае – на уровне аспект-императора. Ни одному демону не под силу сотворить столько непререкаемой лжи, сколько вместил «Новый Аркан» Келлхуса.

Значит, дунианин, что бы это ни значило… Аспект-император должен был быть дунианином.

Проблема заключалась в том, понял колдун Мбимайю, что подобный вывод никоим образом не прояснял стоящую перед его народом дилемму. Разве не использует дунианин всех своих сил и ресурсов для защиты от своего уничтожения? Даже без утверждений Друза Акхеймиона, принадлежность Анасуримбора Келлхуса к величайшим умам, когда-либо жившим на земле, ни у кого не вызывала сомнений. И что же тогда могло побудить такого человека накренить чашу всего Трехморья и осушить до дна в военном походе – неужто только жестокая сказочка?

И тогда, значит, это начало Второго Апокалипсиса?

Бессмыслица. Безумие.

Но…

Когда его только-только отдали на обучение в школу Мбимайю, там преподавал старец Забвири, легендарная фигура, единственный настоящий ученик Мемговы. По неясной причине старик избрал именно его прислуживать себе последние годы жизни, чего некоторые, вроде Ликаро, не могут простить ему по сей день. Между ними установился тот род близости, какой известен только тем, кто ухаживает за умирающими. Старику под конец все сильнее досаждали боли. Тогда, дрожа даже под теплыми лучами солнца в своем маленьком саду, он яростно требовал от Маловеби, беспомощно хлопочущего вокруг него: «Вопрошай меня! Донимай своим безграничным невежеством!»

«Учитель, – как-то спросил его Маловеби, – что есть путь к истине?»

«А-а, юный Мало, – отвечал старый Забвири, – ответ на этот вопрос не столь сложен, как может показаться. Тут важно научиться различать глупцов. Ищи тех, которые считают все простым, ненавидят неопределенность и неспособны воздержаться от поспешных суждений. И превыше всего тех, кто верит в лесть. Через них лежит путь к истине. Ибо то, что они считают наиболее абсурдным и оскорбительным, и будет заслуживать наибольшего внимания».

При воспоминании об этих словах у колдуна Маловеби всегда щемило сердце: и оттого, что он любил Забвири, и оттого, что такой ответ заключал в себе суть лукавой мудрости старика. И что же теперь, по какому пути направляет его совет…

Выходит, аспект-император – истинный пророк? И мифы о возрождении Не-Бога верны?

Именно эти предположения Ликаро считал наиболее абсурдными и оскорбительными. И во всем мире не сыскать большего глупца.


Когда она, спотыкаясь, выбралась на улицу из сумрака старого дома, пронзительные звуки сигнальных рожков царапали небо. Имхаилас застыл посреди мостовой, повернув лицо в ту сторону, куда смотрели и другие, услышавшие тревожные сигналы.

Они не были похожи ни на армейские, ни на сигналы дворцовой охраны – и все же где-то она их уже слышала. Трубные эти звуки не смолкали, и сердце захолонуло.

– Что случилось? – спросила она своего экзальт-капитана, который даже не обратил внимания, что она подошла, настолько погрузился в слух.

Когда он обернулся к ней, Эсменет прочла на его лице невиданный прежде страх. Опасение воина, а не придворного.

– Эти рожки… – начал он, явно борясь с сомнениями. – Сигналы… Такие приняты у Рыцарей шрайи.

Еще чуть-чуть – и страх охватит ее целиком. Она не знала, что сказать, и лишь смотрела на прекрасное, повернутое к ней лицо. Вспомнилось, как взметывались эти брови в минуты страсти.

– Что ты хочешь сказать? – наконец произнесла она.

Он опять поднял голову вверх, вглядываясь в лоскут неба, виднеющийся меж нависающих по сторонам улицы темных фасадов домов.

– Похоже, они доносятся из разных частей города…

– И что это означает?

Он застыл. Позади него на вьющейся улочке стояло еще несколько прохожих, которые недоуменно прислушивались к тревожным звукам.

– Имхаилас! О чем они сигналят?

Он перевел взгляд на нее и, решившись, ответил:

– Атаку. Они координируют какое-то нападение.

Эсменет ринулась назад по дороге, приведшей их сюда.

Но Имхаилас в несколько шагов нагнал ее, схватил за плечи и начал уговаривать, торопливо, вполголоса, остановиться и подумать.

– Дым! – рвался из нее крик. – Из комнаты наверху! Я видела дым в восточной части города! Это дворец, Имхаилас! Они нападают на дворец!

Но ему это было уже ясно.

– Необходимо подумать, – твердо сказал он. – Расчет отличает смелые действия от поспешных.

Очередная затверженная пословица. Руки так и рвались выцарапать ему глаза. Какой идиот! Как только она могла вступить в заговор, да еще и разделить ложе с таким тупицей?

– Отпусти! – яростно прошипела она.

Он поднял руки и отступил назад. Что-то в ее тоне лишило лицо Имхаиласа всякого выражения, отчего доля сожаления примешалась к паническим мыслям, проносящимся в ее голове. Какие шансы он теперь взвешивал? Покинуть ее? Предать? Проклятия роились в мозгу. Она проклинала собственную глупость. Судьбу. Способность мужчин без труда срываться с поводка женского разумения.

– Милостивый Седжу! Келмомас! Мой мальчик, Имхаилас!

Тут вдруг другой горн прорвался через рев в ее ушах, знакомый по бесчисленным учениям, настолько знакомый, что он будто прокричал человеческим голосом: «Теснее ряды, гвардейцы!»

И Имхаилас стоял перед ней на коленях на булыжнике мостовой.

– Ваше Величество! – сказал он негромко. – Имперский дворец атакуют. Что прикажете сделать вашему рабу?

Наконец рассудок вернулся к ней. Действовать в полном неведении принесло бы не больше пользы, чем размахивать руками, уже летя вниз с высоты. Необходимо было выяснить, что предпринял Майтанет, уповая на то, что дворец выстоит.

– Сохранить твою императрицу в безопасности, – ответила она.


Анасуримбор Келмомас не понимал до конца, каким образом он уловил опасность. Странно, как ощущения проникают в места, куда душа не может за ними последовать.

Он играл у себя в комнате – вернее, притворялся, что играет, поскольку его гораздо сильнее занимало развитие своих интриг и фантазий, чем возня с примитивными игрушками, которые должны были его забавлять, – и тут что-то буквально потянуло его на балкон, выходящий на Священную Ограду…

Казалось, запах этой неясной тревоги висит в воздухе. Няня окликнула его. Он не отреагировал, вглядываясь в движения стражников, совершающих свой нескончаемый обход, в спешащих куда-то слуг…

Все было как обычно.

Исказилось что-то более важное. Он повернулся, чтобы оглядеть линию балконов справа, и увидел там старшую сестру, Телиопу, одетую в нелепое платье с множеством болтающихся на подоле и рукавах монеток, которая по-птичьи вслушивалась в ветер, встревоженная, как и он, чем-то неощутимым.

Ветви сикомор вздымались перед ними, каждый листок словно рвущийся с бечевки воздушный змей, а вместе пучки листьев раскачивали ветви, шелестя на ветру. Нет, ничего… Ничего больше слышно не было.

Единственная из братьев и сестер, Телиопа вызывала в нем некоторую приязнь. Келмомас не задумывался, отчего бы это. Она по большей части не обращала на него никакого внимания и говорила с ним, лишь передавая слова матери. Без сомнения, он боялся ее меньше всего. И, несмотря на то что она часто оставалась с матерью, не завидовал ей совсем.

Она не казалась ему до конца настоящей, эта сестра.

Келмомас рассматривал ее профиль куклы из надколотого фарфора и решал, стоит ли ее позвать. А сам продолжал прислушиваться, насторожив уши, поэтому, когда сестра быстро повернулась к нему, звон монеток чуть не оглушил его.

– Бе-беги, – сказала она без тени тревоги в голосе. – На-найди укромное место, чтобы спрятаться.

Он не двинулся с места. Келмомас редко относился к словам Телли серьезно, так выражалась его симпатия к ней. Тут и он услышал далекие крики, нарушившие низкий шум сикомор.

А затем звон оружия…

– Что происходит? – крикнул он, но сестра уже исчезла.

Это Пресвятой дядя, шепнул ему секретный голос, пока он стоял в нерешительности. Он вернулся.


Рожки Рыцарей шрайи продолжали перекличку, но молчание сигналов Эотийской гвардии, кроме того первого призыва, казалось зловещим. Город выглядел как обычно, но на крыши высыпали зеваки. И по улицам все перемещались в большей спешке. Жители Момемна собирались группками, обменивались слухами и догадками, поглядывая на восток. Но паники не было, пока, по крайней мере. В общем, город выжидал, словно большая телега, пока в ярмо впрягали другого мула.

Впервые Эсменет, к ужасу своему, осознала, как легко может ускользнуть власть, как один правитель без труда может быть заменен другим, если не трогать остальной системы. Когда все считают за честь поцеловать тебе колено, как легко считать себя основным двигателем, а не пост, занимаемый тобой. И, переводя взгляд с одного лица на другое – старые, молодые, с оспинами и гладкие, – она поняла, что может в любой момент откинуть покрывало, что не было никакой необходимости скрывать свою внешность, так как она, Эсменет, бывшая шлюха из Самни, которая прожила безумно бурную и сложную жизнь, для них просто не существовала.

Разве важно, кто скрывается за ширмами паланкина, пока носильщиков вовремя кормят?

Такие безнадежные мысли угнетали, поэтому она постаралась отбросить их поскорее.

Толпы росли, увеличивалось и беспокойство. Чем ближе ко дворцу, тем труднее стало продвигаться вперед. Большинство стремилось убраться подальше от того, что происходило у них за спиной. Но часть людей – любопытные и те, у кого, как и у Эсменет, в окрестностях дворца были близкие, – пробивались на восток.

Дважды Имхаилас останавливал попадавшихся им в потоке людей колумнариев и спрашивал, что происходит, но те не могли ничего толком ответить.

Никто ничего не знал.

Но по мере их продвижения, когда они то бежали, то уворачивались, то отпихивали встречных, надежда на благоприятный исход укреплялась в ее душе. Она думала о многочисленной Пилларийской и Эотийской гвардии, о том, какими умелыми и верными ей они казались. Годами она жила под их охраной не задумываясь, ожидала от них обеспечения ее безопасности, но не ценила по-настоящему до сегодняшнего дня. Их специально отбирали со всего Среднего Севера за умение владеть оружием и верность императору. Большую часть своей жизни они готовились как раз к такому повороту событий. Собственно, напомнила она себе, они и жили ради именно подобного события.

Они будут защищать Императорский квартал, защищать дворец. Сохранят ее детей в безопасности!

Задыхаясь, она представила, как они выстраиваются по периметру стен, возле ворот, сверкая карминово-золотыми регалиями. Увидела на самой высокой точке старого Вем-Митрити, который, гневно расправив согбенные плечи в презрении к заговорщикам, осыпал их разрушительными заклинаниями. Представила, как старый верный Нгарау вперевалку выходит, как морж, подавляет панику и выкрикивает команды. А ее мальчик – чудесный сынок! – испугается, но он слишком юн, чтобы не воспринять это как увлекательную игру.

Да! Боги не станут взваливать на нее еще одно несчастье. Она уплатила им кровавую дань!

Мир вновь соберется по-прежнему…

Но дым вздымался все выше и выше; чем ближе подбирались они ко дворцу по улицам, заполненным кричащими людьми, приходилось запрокидывать голову, чтобы хоть что-то разглядеть. Лица бегущих становились все более замкнутыми. А крики с крыш, переполненных людьми, и улиц нарастали.

– Дворец горит! – вопила старуха совсем рядом с ними. – Императрица-шлюха мертва! Мертва!

И тут, когда все надежды рухнули, Эсменет вспомнила: Боги преследовали ее и ее детей.

Добрая Удача отвернулась от них.

Наконец они вырвались с узких улочек на простор улицы Процессий.

Если бы не крепкая рука Имхаиласа, ее бы затолкали и не дали убедиться в катастрофическом повороте событий своими глазами. Ругаясь и отталкивая встречных, он волок ее за собой, ухватив за оба запястья, а она, словно кукла, шагала за ним. И вдруг они, тяжело дыша, оказались в самых первых рядах толпы.

Отряд спешившихся Рыцарей шрайи охранял мосты через Крысиный канал, равным образом для усмирения толпы и для отражения любых попыток отбить Императорский квартал. Стены укреплений были пусты. Она заметила отдельные очаги сопротивления на Андиаминских Высотах там и сям: далекие фигурки сражались, солнце отблескивало от мечей. Дым струился лентами с Аллозиумского форума. Еще три дымных столба поднимались откуда-то сзади, из-за дворца.

Не стоило спрашивать Имхаиласа. Битва проиграна. Новую Империю свергли за один вечер.

Все было спланировано. Столь результативную атаку требовалось тщательно подготовить…

И требовалось время.

Императрица Трехморья стояла, затаив дыхание и рассеянно придерживая вуаль, а перед ее глазами исчезало все, что она знала за последние двадцать лет. Смотрела, как у нее забирали власть. Как разрушали ее дом. Захватывали ее детей. Переворачивали весь ее мир.

Дура…

Ее словно обдало холодным дуновением из склепа.

Какая же она дура!

Затеяла тягаться с Анасуримбором Майтанетом. Скрестить мечи с дунианином – а ведь никто лучше нее не сознавал безрассудность такого поступка.

Она повернулась к Имхаиласу, который был ошеломлен увиденным не меньше ее.

– Мы… – начала она и замолкла, не в силах говорить. – Нам надо вернуться…

Он непонимающе заглянул ей в глаза.

– Нам надо вернуться! – сдавленно крикнула она. – Я… я кинусь к его ногам! Буду молить о пощаде! Седжу! Седжу! Я должна сделать хоть что-то!

Имхаилас осторожно глянул на тех, кто стоял к ним вплотную.

– Да, Ваше Величество, – заговорил он, тщательно подбирая слова и стараясь говорить тише гомона толпы. – Вам необходимо что-то предпринять. Это измена. Святотатство! Но если вы сдадитесь на милость ему – вас казнят. Ведь вы понимаете – он не может позволить вам свидетельствовать!

Его лицо расплылось у Эсменет перед глазами. Она отерла слезы. Когда она стала такой плаксой?

Похоже, когда стала делить ложе с Келлхусом. С тех пор как бросила Акку…

– Тем больше резона тебе оставить меня, Имхаилас. Беги… пока можешь.

На хмуром лице промелькнула улыбка.

– Недостойно навлекать на себя проклятия, Священная императрица.

Очередная цитата… Она засмеялась сквозь слезы.

– Я не прошу, Имхаилас. Я приказываю… Спасайся!

Но он только покачал головой:

– Не могу на это пойти.

Экзальт-капитан всегда казался ей хлыщеватым, породистым военным. Было неясно, что такого усмотрел в нем Келлхус, который так стремительно и высоко его вознес. В качестве придворного он был до смешного кротким, постоянно кланялся и торопился выполнить любое ее желание. Но теперь… Теперь можно было видеть, каков Имхаилас на самом деле…

Воин. Стойкость составляла основу его характера. Поражение вовсе не огорчало его, а лишь горячило кровь.

– Ты, Имхаилас, не знаешь… не знаешь Майтанета… так, как я.

– Мне известно, что он хитер и изворотлив. Знаю, что он развращает Священный синод, порученный ему вашим супругом. И, кроме того, знаю, что вы уже предприняли то, что должны были предпринять.

– Я… я… – Снова не договорив, она вытерла нос и покосилась на него. – Что ты хочешь сказать?

– Вы напустили на него нариндара…

Он придумывал объяснения на ходу, что было ясно по обращенному внутрь взору, по осторожному подбору слов. Он не покинет ее, умрет за нее не по какому-либо расчету или даже обету, а просто потому, что жил ради принесения своих сил на алтарь более высоких принципов.

Именно поэтому Келлхус и дал Имхаиласа ей.

– Остается только подождать, – продолжил он, сам начиная верить своим словам. – Да… Скрыться и ждать. Когда нариндар нанесет удар… Наступит хаос. Все будут метаться в поисках опоры. Тут вы откроетесь, Ваше Величество.

Ей очень хотелось поверить ему. И при этом забыть, что Святейший шрайя Тысячи Храмов был дунианином.

– Но мой мальчик! Моя дочь!

– Дети вашего супруга… Аспект-императора.

Анасуримбора Келлхуса.

Эсменет даже ахнула. Конечно, как могла она не подумать. Он прав. Майтанет не посмеет убить их. Пока Келлхус жив. Даже в такой дали от северных пустошей они находятся в тени власти Священного аспект-императора. Как и все его подданные.

– Скрыться… – повторила она. – Но как? И где? Все тут против меня, Имхаилас! И инритийцы, и ятверианцы…

Но уже высказывая свои опасения, она постепенно начала осознавать замысел мужа. Вот почему Келлхус поручил править в свое отсутствие именно ей.

Она не стремилась завладеть императорской мантией. Можно ли стремиться к тому, что ты презираешь?

– Только не я, Ваше Величество. И никто другой из гвардейцев, оставшихся в живых, уверяю вас.

Келлхус преуспеет и вернется, он всегда побеждает. Даже Моэнгус, его отец, не превозмог его… Келлхус вернется, и тогда настанет время ужасной расплаты.

Имхаилас сжал ее руки в ладонях:

– Я знаю одно место…

Нужно только выжить, чтобы дождаться.


Он вернется к нам!

Эти слова она повторяла про себя как заклинание, пока они бежали в глубь города.

Келлхус вернется!

Накатывало отчаяние, отбрасывая ее вниз, в безнадежность…

Он вернется!

Эсменет представила, как Телиопа сидит неподвижно у себя в комнате, уставившись на руки, а на порог падает тень Майтанета…

Обязательно вернется!

Представила, как Майтанет становится на колени перед Келмомасом и хватает за худенькие плечи…

Он собственноручно расправится с предателем!

Эсменет так и видела, как ее покрытый славой супруг прибывает со вспышкой света и шагает по городу, выкрикивая замаранное предательством имя брата. Она втянула в себя воздух сквозь сжатые челюсти, а губы ее при этом растянулись в плотоядной улыбке…

Яростен будет его суд.

И вот она оказалась в освещенном фонарем вестибюле чьего-то дома и ждала, пока Имхаилас договорится с вооруженным мужчиной еще выше него ростом. Плитка на стенах, фреска на потолке – все говорило о роскоши, но только на первый взгляд, как Эсменет быстро поняла по накопившейся в углах и на стыках плиток пыли, сколам и трещинам, что говорило о невозможности содержать рабов.

Потом Имхаилас повел ее вверх по мраморной лестнице. Она хотела спросить, куда они попали и куда он ее ведет, но смятение, охватившее ее, не дало говорить. Но вот они вошли в какой-то сумрачный коридор. Она совсем запыхалась, ведь столько она не ходила пешком уже много лет, и от недостатка воздуха кружилась голова.

Пока Имхаилас колотил в широкую деревянную дверь, Эсменет просто стояла, хлопая глазами, у него за спиной. В двери показалось чье-то темнокожее красивое лицо, на котором мелькнула радость. Комната внутри с желтыми стенами была освещена неярко.

– Имма! Слава Седжу! Я так волно…

– Прошу тебя, Нари! – воскликнул экзальт-капитан, плечом оттолкнув женщину внутрь и пропуская Эсменет в комнату, не спросив разрешения хозяйки.

Затворив за собой дверь, он повернулся к обеим женщинам.


Девушка была не выше Эсменет, но смуглее и моложе. И она была красивой. Очень красивой. Несмотря на ее внешность и акцент, Эсменет лишь по платью, яркому и украшенному бисером, поняла, что этой… этой… была Нильнамеши…

Нари, в свою очередь, одарила Эсменет неприязненным взглядом.

– Это будет стоить тебе, Имма… – скептически начала она.

Эсменет поняла – эту интонацию нельзя было ни с чем спутать. Нари была шлюхой.

Имхалиас привел ее к своей шлюхе.

– Хватит валять дурака, принеси ей таз с водой! – закричал он, хватая Эсменет за плечи и ведя к потрепанному дивану.

Она потеряла ощущение пространства – все закружилось. Девушка не дышала. Почему она не дышала?

Затем она села, и экзальт-капитан опустился перед ней на колени.

– Кто она? – спросила Нари, вернувшись с водой.

Имхалиас взял таз и принялся ее поить.

– Она не… не то… день…

Нари вяло следила за ними, будто настрадавшаяся жертва, оценивающая новую угрозу. Она широко распахнула глаза, показав сияющую белизну вокруг темных-темных радужек. Она была шлюхой: через ее руки прошло бесчисленное множество серебряных келликов, каждый из которых носил изображение женщины, находившейся теперь перед ней.

– Пресвятая богородица! Это же ты!


Волна прокатилась по Андиаминским Высотам, закручиваясь вихрями по коридорам, вздымаясь все выше кровавой пеной. Она вышибла двери. С ревом обрушилась на ощетинившиеся отряды Эотийской гвардии. А за собой оставила вспоротые раны и стоны умирающих по углам гулких залов.

Скользя по проходам внутри полых стен, юный наследный принц наблюдал за мрачным продвижением этой волны. Следил, как мужчины рубят друг друга, убивая во имя своего символа и цветов. Видел, как горели резные украшения. Видел, как захваченных врасплох рабов избивали и как одну рабыню изнасиловали. Казалось чудом, как он один может наблюдать весь этот героизм и насилие.

Никогда прежде конец мира не был еще столь интересен.

Он прекрасно представлял себе, что именно наблюдает – дворцовый переворот, практически безупречно исполненный. Падение Андиаминских Высот. И понимал, что еще до наступления ночи Империей станет править дядя, а мать окажется в плену или в бегах…

Если он отметал невообразимое – ее казнь, – то потому, что знал о своей ответственности за происходящее, столь катастрофического исхода он не просчитывал.

Он сам сделал возможным этот переворот, и радость от этого свершения переполняла его настолько, что порой вырывалась лающим смехом из груди. Казалось, дворец превратился в ту игрушечную модельку, которую он собирался сломать и сжечь. А Святой дядя, несмотря на всю свою грозность, был просто очередным орудием…

Он был тут Богом. Четырехрогим Братом.

Дым полз и сворачивался в кольца под сводами, заволакивал позолоченные анфилады. Рабы и разодетые чиновники бежали. Вооруженные люди собирались группами, атаковали и схлестывались в стычках, облаченные в яркие цвета, как новенькие игрушки: белые с золотом накидки Рыцарей шрайи, пурпурные Эотийской гвардии, золотые с зеленым у Пилларианской. Недавно он наблюдал, как отряд Пилларианцев защищал подходы к залу аудиенций. Раз за разом они отбивали атали Рыцарей Бивня, убив стольких, что начали складывать из тел убитых баррикады. Только когда к нападавшим присоединился Инчаусти – телохранитель самого Святого шрайи, – защитники были сломлены.

Их готовность умереть поразила Келмомаса. За него, понял он. Они принесли себя в жертву за него и императорскую семью…

Глупцы.

Он видел около дюжины таких сражений во дворце: каждый раз защитники Андиаминских Высот оказывались в меньшинстве, каждый раз они бились до последнего. Он слышал, как они обменивались проклятиями и оскорблениями, Рыцари шрайи призывали противников сдаться и выдать им «Безумную Шлюху», а гвардейцы призывали кары небесные на врагов за их предательство.

Обходя нижние галереи дворца, позади все вздымающейся приливной волны битвы, он увидел повсюду комнаты и переходы, заваленные трупами, и стал свидетелем диких выходок, нередко вырывающихся на поверхность, когда свергается прежняя власть. Так, один из знакомых ему чиновников матери, айнониец по имени Миначасис, изнасиловал и задушил молодую рабыню, видимо решив, что это зверство спишут на нападающих, предположил пораженный мальчик.

Еще тут орудовали мародеры, те Рыцари шрайи – обычно по двое, – что счастливо отбились от своих отрядов и теперь обшаривали залы, которые они полагали пустыми. Келмомас обнаружил такого заблудшего, который рылся в одной из спален горничных – вспорол там матрас, выворотил одежду из шкафа, разбил сундучок и с отвращением разбросал обнаруженные там безделушки.

В комнате не было окон, и мальчик наблюдал все это из вентиляционной решетки, расположенной довольно высоко в углу. Сцена неприкрытой человеческой алчности вызвала в нем острый интерес. Она даже казалась наигранной, будто голодную обезьяну вырядили в непорочные цвета шрайи и послали рыскать, к увеселению невидимых зрителей.

Еще не полностью осознав свой замысел, Келмомас начал шмыгать носом и тоненько скулить, как испуганный маленький мальчик. Рыцарь Бивня едва не выпрыгнул из своей кольчуги с накидкой от неожиданности. Он закрутился на месте в поисках источника звука, но, прислушавшись, успокоился: рыдал ребенок, значит, опасности не было. Кривая улыбка прорезала его бороду.

– Ш-ш-ш, – протянул он, обводя взглядом верхние углы комнаты. Наследный принц продолжал плакать, как брошенный ребенок. Но щеки его болели от яростной ухмылки.

Наконец мародер уловил, откуда доносится плач. Пододвинул туда стул. Забрался на него.

– Ма-а-а-мочка! – рыдал мальчик, повысив голос почти до визга.

Лицо мужчины появилось перед железной решеткой, от его тени стало еще темнее. Из его рта разило дешевой выпивкой…

Внутри вентиляции было так тесно, что Келмомасу не удалось нанести удар точно в слезный проток, как он хотел – его шпажка вошла в зрачок. Необычное ощущение, будто проткнулась кожура виноградины. Лицо мужчины скукожилось в кулачок. Он упал навзничь и по-дурацки задергался.

Словно жук, перевернутый на спину.

«Только посмотри на него!» – зашелся смехом тайный голос.

– Да! – засмеялся в голос Келмомас. Он даже захлопал в ладоши от радости.

Потом, когда ночь и тишина объяли все кругом, он двинулся в обход по лабиринту маленьких полей битвы, вдыхая едкий воздух и стараясь не оставлять на полу кровавых следов. Он думал, его охватит ощущение славы во время прогулки среди мертвых, но осталась лишь пена битвы. Ни отчаяния, ни криков смертельного поединка больше не осталось. Никакого различия между героями и трусами заметно не было. Мертвецы были просто мертвецами, совершенно беспомощными и неуязвимыми. Чем больше он их считал, тем, казалось, громче они над ним смеялись.

Наконец он остановился, идти было больше некуда, тишина давила на уши.

– Мамочка? – осмелился он позвать. Мертвые не шелохнулись.

И тут приклеенная ухмылка угасла…

Вместо этого лицо его скривила плаксивая гримаса.

Был всего один миг поутру, едва она проснулась, когда все казалось по-прежнему – вот-вот, стоит потянуться и зевнуть, чтобы к ней подбежали рабыни-прислужницы для исполнения ритуала пробуждения. Всего миг…

Но ужас, настоящий ужас, поселяется не только в душе, но и в членах. Стоило поднять руки, чтобы вернулись воспоминания о вчерашнем безумии. Одышка. Странная несогласованность усилий и движений, будто мышцы превратились в песок, а кости налились свинцом. Гул в ушах.

Распростершись на узкой кушетке, Священная императрица Трехморья стремительно тонула, пытаясь ухватиться за жгучие мысли ледяными пальцами. Они резали, как ножи…

Дворец потерян.

Мужа предали.

Келмомас…

Милый малыш Келмомас!

Она пыталась свернуться в клубочек, пыталась плакать, но слезы и рыдания были слишком тяжелы и неподъемны, все внутри сделалось таким хрупким. Вместо этого ею овладело зыбкое беспокойство, когда можно было лишь метаться, но руки и ноги были сами по себе, как отмершие ветви. Это оказалось также непосильным, поэтому она продолжала лежать неподвижно и билась лишь внутренне, словно скользкий червяк в чьих-то руках.

– Прошу вас… – прошептал девичий голос. – Ваше Величество…

Эсменет с трудом открыла глаза. Хотя слезы так и не пролились, веки сильно набрякли.

Нари стояла на коленях возле ее кушетки с округлившимися от страха глазами, роскошные волосы падали на грудь, обрамляя ее пухлые щечки. Над плечом девушки белел квадрат окна, блики солнечного света играли на желтых стенах.

– Мн-н-е очень нужно, чтобы вы оставались зде-есь, – проговорила она сквозь слезы, струившиеся по щекам. Эсменет поняла: ее снедает ужас, что неудивительно. Имхаилас взвалил на нее непосильную ношу. – Просто оставайтесь тут, хорошо? Прошу вас лечь лицом к стенке… и не поворачивайтесь…

Не произнося ни слова, Священная императрица Трехморья отвернулась от девушки и уставилась на потрескавшуюся краску стены. А что еще ей оставалось?

Проходили одна стража за другой, а она лежала неподвижно, пока необходимость помочиться не стала непереносимой. Ей оставалось только слушать…

То, что происходило меж влажных простыней.

– Кто это там?

– Моя мать…

– Мать?

– Не обращай на нее внимания.

– Нет, я гляну!

– Не нужно… Прошу тебя… Лучше погляди сюда…

У девушки перебывало четверо разных мужчин, но ушам Эсменет они казались одним и тем же существом. Одинаковые неискренние похвалы и грязные шуточки. Одинаковые вздохи. Те же стоны и смешки. Шуршание трущихся волос. Те же вскрики. И хлюпающий ритм телодвижений.

Только запахи они издавали разной степени переносимости.

Одновременно все они вызывали у нее отвращение, но и возбуждали. Какой стыд. От одного воображения чуда близости, единения двух чужих людей.

Она заново переживала все те соития с мужчинами, которых знала в бытность проституткой. Сколько она их перевидала, пробиравшихся к ней с жадными глазами, предлагающих серебро вместо ухаживаний и любви.

Как она подсмеивалась над ними, дразня; задыхалась, давясь; забивалась в угол от ярости импотентов и изредка стонала под медленными ласками красивых и застенчивых. Как жадно считала монеты, мечтая о еде, которую можно будет купить, и новых тряпках.

Она оплакивала потерю своей империи.

После ухода четвертого клиента возникла пауза. Через окна, не закрытые ставнями, снизу проникал шум улицы и эхом отдавался от штукатуренных стен и кафельного пола. Торговец вином надтреснутым голосом расхваливал лечебные свойства своего обработанного серой сидра. Зарычала и залаяла собака, явно старая и чем-то напуганная.

Эсменет наконец отвернулась от стены, не в силах больше терпеть. Комната продолжала казаться ей странной. В Самне такая ей была бы совсем не по карману, но она, невзирая на всю свою красоту, не могла похвастать экзотичностью дальних стран, как Нари, к тому же Самна не видела такого богатства, что сконцентрировалось в Момемне со времени прихода к власти Келлхуса. Два окна смотрели на залитый солнцем фасад здания напротив, где тоже жили проститутки – она заметила сидящих на подоконниках двоих бледнокожих норсираек. Дальнее окно освещало небольшую буфетную: тазик с водой на деревянном кухонном столе со шкафчиком, несколько амфор, уставленные посудой полки и висящие пучки сушеных трав. Ближнее заливало светом кровать Нари – роскошное широкое сооружение из красного дерева, покрытого черным лаком. Кушетка Эсменет стояла параллельно кровати почти у двери.

Девушка лежала обнаженной на смятых простынях, подмяв под себя подушку, и смотрела на нее. Беглая императрица Трехморья устремила на нее просящий взгляд. Ей было знакомо изнеможение, которое она видела в глазах Нари, утихающее сексуальное возбуждение, то, как стягивало голую кожу высыхающее семя, и особенное ощущение, что она выжила на этот раз. И противоречивая разноголосица в душе девушки была тоже ей знакома: один голос считал полученные монеты, другой уговаривал не отчаиваться, третий еще не отошел от только что произошедшего, а еще один подстрекал выдать свою императрицу.

Нари была сломлена, в этом сомнения не было. Даже жрицы Гиерры, продававшие себя по велению своей богини и храма, внутренне ломались. Продавать близость означает выворачиваться наизнанку, превращать в согревающий других плащ собственное сердце. Но выворачивать душу можно лишь до поры до времени, а потом все безнадежно спутается, все ориентиры.

Да, сломлена. Эсменет видела трещины прямо в плавающем взгляде девушки. Вопрос был только в том, каким именно образом. Выставлять себя на продажу вовсе не означало полностью лишаться веры в людей, чувства достоинства или сострадания, но сами понятия менялись. Нари верила в то, что людям можно доверять, ревность охраняла ее чувство собственного достоинства, и сочувствие другим было ей не чуждо, но все это выражалось особенным образом.

– Мне нужно оправиться, – наконец сказала Эсменет.

– Простите-простите-простите! – воскликнула девушка, соскакивая с кровати. Затем подбежала к шелковой вышитой ширме сбоку от ее кушетки. Отодвинув одну из выцветших створок, она с поклоном показала на фарфоровый белый ночной горшок. Эсменет кротко поблагодарила ее.

– Нари-и-и! – раздался голос с галеотским акцентом одной из девиц, выставлявших ляжки из окна напротив. – Нари-и-и! Кто это там у тебя?

– Смотри себе в постель! – откликнулась нильнамешка, поспешив притворить ставни на ближнем окне.

Шлюха хрипло рассмеялась, Эсменет слышала такой смех множество раз прежде.

– Ковры чистим, верно?

Почти в панике, Нари объяснила, что обычно они не затворяют ставен, когда работают, из соображений безопасности.

– Знаю, – сказала Эсменет. – Сама так делала.

Теперь она осознала крайнюю сложность положения Нари. У той, как водится, все соседи знакомые, и ее тоже все знают. Эсменет по своему опыту представляла обычаи людей в городе сбиваться как бы в племена и деревушки, заботясь друг о друге, завидуя, подглядывая, ненавидя.

Стукнули ставни на втором окне, и комната погрузилась в полумрак, пока Эсменет справляла нужду. Выйдя из-за ширмы, она увидела, что Нари, по-прежнему голая, сидит на кровати, скрестив ноги, и плачет. Не раздумывая, она обняла ее за плечи и по-матерински притянула к себе.

– Ну-ну, – сказала Священная императрица.

Она вспомнила голод и как Мимара с каждым днем словно пряталась все глубже в свои кости. Как у нее сердце разрывалось, когда она вела дочь работорговцам в гавань. Как она не хотела верить, что выполнит принятое решение. Неотвратимость. И тоненькие пальчики, доверчиво сжимавшие ее руку.

И ей до боли захотелось не отпускать эти костлявые пальчики, обнять бы их тогда своими истощенными руками… и умереть вместе с единственной доченькой. Мимарой.

Единственной непроданной вещью.

– Я понимаю.


Сколько времени прошло с тех пор, когда она погрузилась в свое прошлое?

Яркая полоска света вокруг ставен посерела, а Эсменет все сидела с девушкой. Нари не знала, сколько ей точно лет, только что пять лет минуло с тех пор, как она созрела и расцвела. Ее воспитали как йитариссу – ритуальную гаремную рабыню, каких любят нильнамешские аристократы. У ее владельца были владения в Инвиши, где они проводили зиму, и в горах Хинаяти, куда они уезжали переждать самые жаркие летние месяцы. Она страстно любила его. Видимо, он был достаточно заботливым и добрым человеком, осыпавшим ее подарками, чтобы загладить вину за неминуемо наносившиеся травмы. Но c первым кровотечением наступила катастрофа. Вместо того чтобы продать ее в публичный дом, что ждало большинство йитарисс, хозяин отпустил ее на волю. Почти сразу после этого она сделалась любовницей другого благородного нильнамешца, которого направили в Момемн четыре года назад в качестве торгового представителя. Именно он приобрел для нее эту желтую комнату и роскошную мебель. Нари любила и его, но через год, когда его посольство закончилось, он, не сказав ей ни единого слова, уехал с женой и домочадцами обратно в Инвиши.

Почти сразу после этого она начала торговать собой.

Эсменет слушала ее рассказ как бы с двух сторон: у проститутки в прошлом уют и относительная роскошь жизни Нари вызывали некоторое презрение, но стареющую мать ужасало, как девушкой воспользовались и выбросили, только чтобы попользоваться и выбросить снова.

– Я хочу помочь вам! – воскликнула Нари. – Имма, он… он… я…

Вот так всегда и оправдывают жестокость. Вся жизнь – страдание. Жизнь, когда простое выживание кажется неоправданным риском. Слишком искаженная, чтобы стыдиться героических порывов.

Эсменет попыталась представить себя на ее месте, что бы она сделала, приведи к ней кто-то из клиентов беглянку, не говоря уже об императрице Трехморья. Ей бы хотелось думать, что она проявила бы смелость и щедрость души, но обманываться не могла: она сделала бы то, что судьба требовала от всех продажных женщин – предала бы ради самосохранения.

Лишь ради Акки она смогла пойти на такой риск, поняла она.

Ради любви.

Ей стали ясны причины страданий девушки. Нари любила Имхаиласа. Она сделала его средоточием всех своих нехитрых надежд. Будь он лишь очередным клиентом, она бы вела себя отстраненно, как обычно делают проститутки по отношению к людям, которым вынуждены причинить вред. Он был отнюдь не очередным. И вот явился требовать от нее смертельно опасной услуги.

Множество людей погибло и продолжало умирать из-за нее, Анасуримбор Эсменет. С этой минуты она будет навлекать смертельную опасность на всякого, кто, увидев ее, не донесет немедленно Рыцарям шрайи о ее местонахождении. Она стала самой разыскиваемой беглянкой во всем Трехморье.

– Прошу вас! – Голос Нари из-за акцента казался совсем жалостным. – Пожалуйста! Священная императрица! Вы должны найти какое-то другое место! Тут вы не… не в безопасности! Здесь слишком много глаз!

Однако Нари не просто просила ее укрыться в другом месте. Она молила ее взять эту ответственность на себя, чтобы сохранить свои отношения с Имхаиласом.

И если бы не ответственность за детей, Эсменет, возможно, и поступила бы точь-в-точь таким же образом.

– Почему? – раздался мужской голос из-за их спины. Обе женщины ахнули и так подпрыгнули на кровати, что у нее что-то треснуло. У двери стоял Имхаилас, закутанный в плащ, который смотрел на Нари с неприкрытым возмущением. Сочетание мрачности и удивления на лице делало его похожим на привидение. – Почему мы тут не в безопасности?

Девушка тут же опустила глаза – вероятно, наученная поступать так с детства, решила Эсменет. Имхаилас обошел кровать, на глазах свирепея. Половицы скрипели под его сапогами. Девушка продолжала сидеть неподвижно и покорно смотреть вниз.

– Что это? – спросил он, потянув за простыню, которой Нари закутала плечи. Девушка прикрыла обнаженную грудь рукой. – Ты принимала клиентов? – тихо, словно не веря своим глазам, проговорил он.

– Имма! – взмолилась она. По щекам струились слезы.

Удар был неожиданным и довольно сильным. Девушка отлетела на другой конец кровати. Имхаилас схватил ее и прижал к стене, прежде чем замеревшая Эсменет смогла вымолвить хоть слово. Девушка пыталась расцепить пальцы, сжавшие ее шею, дыхание клокотало в ее горле. Экзальт-капитан вытащил кинжал и поднес его к выпученным глазам Нари.

– Отправить теперь тебя к богам? – процедил он сквозь зубы. – Позволить Сотне судить тебя прямо сейчас, пока ты еще не очистилась от скверны похоти, которую удовлетворяла прямо перед своей Священной императрицей? Послать тебя к ним опоганенной?

Эсменет обошла его сзади, как во сне. «Когда она стала такой медлительной?» – возник у нее недоуменный вопрос. Или весь остальной мир так ускорил свое движение?

Она положила ладонь на запястье руки, душившей девушку. Имхаилас посмотрел на нее полубезумными глазами, каких страшатся все женщины. Он мигнул, и было видно, с каким трудом он возвращается с той убийственной грани, которую сейчас чуть не перешагнул.

– Тихо, Имма, – сказала она, впервые назвав его уменьшительным именем. В ответ на удивленный взгляд, она улыбнулась: – Твоя Священная императрица ведь, если ты помнишь, тоже была продажной женщиной.

Экзальт-капитан выпустил голую девушку из своей хватки, Нари упала на кафельные плитки пола, хватая ртом воздух и рыдая. Он отступил назад.

Эсменет склонилась над девушкой, чуть замешкавшись – так хотелось ее пожалеть.

«Дети!» – напомнила она себе, останавливая этот порыв. Нет врага безжалостнее, чем всепрощающая натура. «Келмомас! Помни о нем!»

– Я – твоя императрица, Нари… Знаешь ли ты, что это означает?

Эсменет протянула руку к Имхаиласу, показывая на его кинжал. «Его руки горячее моих», – подумала она, смыкая пальцы на обшитой кожей теплой рукояти.

Даже в полных слез глазах девушки было что-то зоркое и настороженное, в том, как она быстро переводила взгляд с блестящего лезвия на Эсменет и обратно. Несмотря на юные годы, Нари была закалена в передрягах, и для нее важнее всего было выжить.

– Это означает, – сказала Эсменет тоном столь же мягким и заботливым, сколь острие кинжала было угрожающим, – что сама жизнь твоя – твоя жизнь, Нари – принадлежит мне.

Девушка сглотнула и кивнула с привычно покорным видом.

Эсменет прижала кончик кинжала к мягкому изгибу ее шеи.

– А душа твоя, – продолжала Священная императрица Трехморья, – принадлежит моему супругу.


– Майтанет выпустил целую армию жрецов на город, – сказал Имхаилас, устало откинувшись на потрепанной кушетке. Нари, теперь одетая и преувеличенно покорная, сидела, скрестив ноги, перед ним на полу и держала бокал разбавленного вина в очередной давно усвоенной позе ритуального подчинения. Эсменет сидела на уголке кушетки и наблюдала за ними, склонившись вперед и опершись о колени. Мир за окнами потемнел совсем. Комнату освещал единственный светильник, который отбрасывал пляшущие тени в коричневатом сумраке.

– Глашатаи, – продолжал экзальт-капитан, – только в полном жреческом облачении, с кадилами на посохах… – Он неотрывно смотрел на Эсменет, и она видела, как в нижней части его зрачков пляшут две белые точки от светильника. – Они объявляют вас безумной, Ваше Величество. Говорят, что вы – вы! – предали своего супруга.

Эти слова возмутили ее, хотя ничуть не удивили. Даже не будь Майтанет дунианином, важность легитимности он не мог не понимать.

Когда Келлхус разъяснял ей государственное устройство, он говорил, что нации и государства работают наподобие сиронджийских механических кукол, так ценимых любящими новинки аристократами. «Все государства поднимаются на спинах людей, – сказал он после окончательной капитуляции Высокого Айнона. – Их действия, привычные им повседневные дела, складываются воедино, точно подходя друг другу, как зубья шестеренок – от каменщика и арендатора до личных рабов. А действуют все в согласии со своими верованиями. Стоит людям отвернуться от того, во что они верят, они перестают выполнять свои действия и весь механизм останавливается».

«Значит, поэтому я должна лгать?» – спросила она, глядя на него со своей подушки.

Он улыбнулся, как делал всегда, когда она не понимала его мысль, но говорила что-то проницательное.

«Нет, если ты полагаешь честность решающим моментом в принятии решения».

«А что же тогда?»

Он пожал плечами.

«Эффективность. Массы всегда будут погрязать во лжи. Всегда. Конечно, каждый отдельный человек будет считать, что именно его вера истинна. Многие верят в это до слез. Поэтому, если ты станешь вещать истину перед лицом их заблуждений, они назовут тебя лжецом и отринут от власти. Правитель обязан прибегать к речевой смазке, чтобы разговаривать со всеми в манере, способствующей продвижению машины. Иногда такой смазкой может быть правда, но намного чаще это будет ложь».

Речевая смазка. Из всех аналогий, к которым он прибегал для раскрытия более глубокого смысла вещей, эта беспокоила ее больше прочих. Потому что именно она сильнее всего напоминала об Акхеймионе и его роковом предупреждении.

«Но…»

«Каким образом я пришел к власти?» – спросил он, как всегда читая ее мысли. Лукавая улыбка, словно ему припомнились эскапады, которые лучше было бы оставить в забвении. «Для различения истины и лжи люди чаще всего прибегают к тому, во что верят. То же, что они именуют рассудком – просто аналогия. Массы всегда будут верить лжи, поскольку руководствуются фантазиями предков. Я поднялся к власти, постепенно скармливая им истину, понемногу, но такую, для которой у них не существовало еще правила. Я преследовал возможные последствия того, во что они уже верили, тем самым обретая все больше легитимности, пока наконец, в один прекрасный день они не сделали меня своим единственным правителем. Восстание, Эсми. Я провел длительное и нелегкое восстание. Мелкое опровержение мелких предположений предваряет истинные перевороты представлений».

«Значит, ты солгал?»

Снова улыбка.

«Я направлял. К меньшей лжи».

«Тогда что же правда?»

Тут он рассмеялся, сияя, будто его натерли благовонным маслом.

«Ты бы назвала меня лжецом, если бы я тебе сказал».

Имхаилас и Нари выжидательно смотрели на нее, что казалось ей поразительным: быть столь бессильной и все же держать в своей власти души, подобные этим. Как и многие тысячи других, осознала она.

Майтанет убрал главу Новой Империи – ее. Теперь же он просто выполнял то, что положено делать любому узурпатору: наносил речевую смазку. Ему необходимо было предоставить массам оправдание для привычных действий. В противном случае шестеренки перестали бы двигаться в унисон и весь механизм бы рассыпался. Любой дворцовый переворот развивается таким образом.

Лишь особая точность и резкость исполнения отражала то, что переворот совершил дунианин.

– Люди никогда ему не поверят! – воскликнул Имхаилас, так и не дождавшись от нее ответа. – В этом я уверен!

На нее накатило ощущение обреченности.

– О, нет, – вымолвила она, уронив голову, – поверят.

Предложенная народу история была достаточно проста, чтобы в нее поверить. Механизм сломан, а он – Избранный Лудильщик.

– Почему? Как они могут?

– Потому что он обратился к ним первым.


Все трое обдумывали последствия этого разрушительного действия.

Невозможно было прожить так долго бок о бок с Анасуримбором Келлхусом и не развить обостренного внимания к движениям своей души: мыслям, чувствам и – важнее всего – к складывающимся привычкам поведения. Пребывание в центре власти долгие годы притупило чуткость. Ничто так не мешает внутреннему зрению, как рутина.

Но теперь… Майтанет уничтожил все привычное, и теперь она увидела себя с особой ясностью. Беглая императрица. Мать, у которой отняли детей. Замкнутый круг тревоги, отчаяния, ненависти и странного отупляющего промежуточного состояния. Необходимость выжить.

Онемение. Сил больше черпать неоткуда, поэтому она пыталась удержать это состояние.

– Он именует себя императорским опекуном, – продолжал Имхаилас, у него на глаза навернулись слезы от невозможности ничего предпринять и отвращения.

– А что армия? – услышала Эсменет вопрос, сорвавшийся с ее губ. Лишь боль в напрягшемся горле указывала, насколько ответ на этот вопрос был важен.

Прежде Имхаилас выглядел торжественно и серьезно, но теперь посмотрел на нее с неприкрытым страхом.

– Говорят, предатель Антирал встречался с Майтанетом в храме Ксотеи и прилюдно поцеловал ему колено.

Эсменет хотелось дать выход своему гневу, чтобы выместить на простых вещах горе из-за огромной несправедливости, жертвой которой она стала. Хотелось обрушить на генерала Антирала гору проклятий в адрес тех, кто выбрал бесславный путь предательства…

Но вместо этого она продолжала смотреть на сидевшую на полу возле Имхаиласа Нари. Девушка взглянула на нее в ответ – быстрый по-звериному взгляд, – но в страхе отвела глаза. Эсменет заметила, что девушку бьет дрожь. Лишь рука, державшая перед Имхаиласом бокал с вином, оставалась неподвижной.

И Священная императрица Трехморья ощутила горький вкус, неведомый ей с того безумного дня, когда она отвела дочь к работорговцам в гавань много лет назад.

Вкус поражения.

## Глава 12. Куниюри

> Взъерошенные облака влились в ночь, словно молоко в деготь. Пламя объяло города. Оплакивая одно и то же горе, последние из нечестивых стояли бок о бок с оставшимися из праведных. Их будут вспоминать, как сто сорок четыре тысячи, их количество, их собственное число дьявола.

> Аноним «Третье Откровение из книги Слепого Гана»

> Знай, во что верят твои рабы, и навсегда останешься их повелителем.

> Айнонийская поговорка

> Лето. Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> равнины Истиули

С белыми как снег волосами, как опахалом, она занималась с ним любовью.

Они презирали друг друга, но их страсти это не помешало. Последние ее стоны даже заставили прислугу прибежать в суматохе как раз в тот момент, когда она вжалась в него всем телом до предела. Оба восприняли это смятение со смехом. Когда силы уже иссякли и сон начал его побеждать, ему пришло в голову, что доводить женщину до исступления, даже самую бессердечную, если уж она его жена, вовсе не зазорно.

Он даже не удосужился спросить, зачем она его соблазняла. «Может, между нами настанет мир», – подумал он, погружаясь в сон…

Но, к удивлению, заснуть оказалось не так просто.

Сквозь веки он смотрел на то, как Айива, уже семь лет как его жена, голышом побежала в кладовую и достала из шкафа зелье, уставившись на флакон с ужасом и злорадством. Затем решительно обернулась к нему.

– О, как же она будет рыдать, – прорычала она, – грязная шлюха… а я буду наблюдать и наслаждаться каждым моментом, как же разобьет ей сердце весть о том, что ее любимый Принц умер в объятиях своей жены!

Он попытался что то сказать, когда она наклонилась над ним, держа в руках черный флакон, словно лекарство, но он не мог даже пошевелиться, сон сковал его.

– Но ты не умрешь, мой герой. Нет-нет! Я паду на твое бездыханное тело и буду лить слезы, лить, лить и взывать к небесам, чтобы тебя похоронили как человека, а не сожгли как нелюдя.

Он пытался выплюнуть зелье, льющееся в рот, даже руки дернулись в попытке добраться до ее бледной шеи.

– О, муж мой! – шепотом восклицала она. – Мой милый, милый муж! Разве ты не понимал, какую обиду я держу на тебя!! Ну ничего, скоро ты все поймешь. Когда тебя заберут. Изобьют совсем, тогда ты ощутишь всю мощь моей злобы!

Холодная жидкость проникла сквозь зубы и начала жечь ему глотку.

И наконец его спящее тело отозвалось на тревогу, Друз Акхеймион поднялся, задыхаясь и кашляя, отбиваясь от туманного образа чужой коварной жены.

Пропала древняя спальня. Пропал проникающий в комнату тусклый свет полудня.

Но яд все еще жег его изнутри.

Сидя на сухой траве, он долго отплевывался, покачиваясь и зажав голову руками.

Нау-Каюти. Он в Сновидении был Анасуримбором Нау-Каюти…

Когда его убивали в незапамятные времена.

Что же происходит?

Он повернулся к Мимаре, которая лежала не двигаясь, даже ее убогая одежда и огрубелая кожа не мешали ее красоте. Он вспомнил ее роковое заявление во время их первой и последней ночи вместе.

«Ты стал пророком… пророком прошлого».


Никогда он не видел ничего похожего, даже в самых темных кошмарах Сесватхи.

Они пересекали следы оленьих стад, по огромным равнинам разбегались, как прожилки, пересекающие друг друга бесчисленные тропы во все стороны, до горизонта. Видавшие всякие виды скальперы лишь присвистнули, пытаясь вообразить размеры стада, которое могло так истоптать землю.

– Земля содрогается при виде их, – поведал им Ксонгис тем вечером. В свою бытность Имперским Следопытом ему не раз приходилось встречать на своем пути такие стада. – Даже голые бегут от страха.

Но это…

Все утро они перебирались по, казалось, бесконечным, нагроможденным на друг друга ломтям земли, череде плоских холмов, все вверх и вверх. На гребне путники приостановились перевести дыхание, но его сразу же перехватило от вида открывшейся картины.

Это напомнило чародею Великий Каратай, неужели засуха превратила Истиули в северную пустыню? Пока его усталый взгляд пытался различить что-то вдали, он вдруг понял, что перед ним следы чего-то более грандиозного, нежели сплетенные меж собою оленьи тропы…

– Великий Поход, – крикнул он остальным. Горло перехватило то ли от удивления, то ли от ужаса.

Это чувство возникло, когда на поверхности раздавшейся во все стороны долины, в мазках серого и охры он начал различать множество черных точек. Мертвые.

Акхеймион понял, что это поле битвы. Перед ними распростерлось поле битвы, столь великое, что и дня не хватит пересечь его, даже с их скоростью, приданной кирри.

– Кто-то тут бился? – спросил Галиан, словно читая его мысли.

– Но не стенка на стенку, – сказал Ксонгис, всматриваясь щелочками своих узких глаз в северный горизонт. – Отбивались, скорее всего… Мертвые шранки разбросаны по всей долине.

– Основная битва была севернее, – всматриваясь в даль, сказал Клирик.

Картины из Сновидений одолевали старого чародея. В дни Первого Апокалипсиса, до пришествия Мог-Фарау, древние властелины Куниюри и Аорси оставляли за собой такие же следы разрушений, проходя через земли шранков.

– Скапливаются в Полчище, – услышал он собственный голос, повернулся и заметил на себе любопытные взгляды. – Огромным числом. Так происходит, когда с боем пробиваешься через тьму шранков.

– Теперь мы знаем, куда делись все шранки, – сказал Поквас, ухватив себя широкой ладонью за шею.

– Так точно, – кивнул Галиан, – зачем гоняться за объедками, когда такое обильное пиршество марширует через твои земли.

Их отряд уже мог разглядеть с тропы первую груду мертвых шранков. Их там лежало не меньше сотни, кожа совсем усохла, а конечности торчали, как палки. Ксонгису было сложно определить, когда именно они были сражены из-за засухи.

– Совсем завялились, – сказал он, рассматривая черные останки своим опытным взглядом.

На истоптанной земле редко можно было заметить даже травинку. Скоро они были посреди поля битвы, жалкая вереница на бескрайнем поле. Они наблюдали, как пируют падальщики, вороны выклевывают глазницы, как осторожно кружат волки бок о бок с шакалами. Видели обугленные останки, чуть возвышавшиеся из оплавленного песка. Внутренним взором колдун мог различить в рядах изрубленных тел людей, боевые порядки тяжеловооруженных воинов, шедших под знаменами со всех Трех Морей. На земле были большие выжженные круги, словно от погребальных костров. Мимара наклонилась и подняла с пыльной земли Кругораспятие из проволоки. Старый чародей видел, как она повесила его себе на шею на полоске сыромятной кожи. По какому-то странному совпадению, символ лег как раз поперек хор, скрытых у нее на груди.

Везде, куда ни смотрел Акхеймион, он видел следы магии, причем гностической, а не анагогической. Опытному человеку это было совсем не трудно увидеть, как разницу между следами меча и молота. Мимара однажды сказала, что Келлхус уважал древнюю монополию школы Завета на Гнозис, дававшей секретные познания только ведьмам – сваяли, как стимул для прочих Школ. Поэтому, замечая следы гностической магии, он не мог не вспомнить о своих прежних братьях и сестрах и в очередной раз подивиться, отчего его больше это не заботило.

Поэтому там, где он видел даже небольшие следы Гнозиса, он не мог не думать о своих былых братьях, удивляясь при этом, что ему все равно.

– Шранки! – захихикал Сарл откуда-то сзади. – Невиданное сборище! Тюки и тюки!

Капитан ничего не говорил. Клирик тоже не проронил ни слова. Оба шли, как будто виды вокруг них были взаимозаменяемы с любым другим пейзажем, как будто, куда б они ни ступали, груды мертвых окружали их. Но остальные вертели головами, тыкая пальцами в сторону различных ужасных достопримечательностей.

– Он наступает на Голготтерат, – пробормотала Мимара, шагая рядом со старым магом. – Он истребляет шранков…

– Что ты имеешь в виду?

– Келлхус… Ты все еще считаешь его обманщиком?

Он обвел взглядом бойню вокруг.

– Только Ишуаль даст нам на это ответ.

Призраки прошлого задвигались внутри его, призраки тех, кем он был. Когда-то, до своего изгнания, он бы при виде таких полей ликовал и плакал от радости. Аспект-император пошел в поход против Консульта в стремлении предотвратить Второй Апокалипсис: прежде он бы рассмеялся даже при одной мысли, что когда-нибудь доживет до такого зрелища, посмеялся бы над столь отчаянным желанием.

Но в нем сидел и другой призрак, призрак недавнего прошлого, того, кем он был всего лишь несколько месяцев назад, человека, который бы впал в ужас от этого зрелища, не потому, что он не молился за уничтожение Голготтерата – отнюдь, он стремился к этому с усердием истинного адепта школы Завета, – а потому, что он поставил на карту жизни невинных людей в безумном стремлении доказать, что миллионы верующих не правы, а сумасшедший скильвендийского варвара прав…

Что же произошло? Куда же пропал этот человек?

И если он пропал, во что же это превратило его поиск?

Он пытливо поглядел на Мимару, пока та не обратила на него внимание.

Она была права… Он понял это, и причем как будто в первый раз.

Кирри.


Мухи унаследовали землю.

Они шли через поля, усеянные останками, меж груд мертвецов, переступали через лужи засохшей крови. Нагромождения трупов все не кончались. Кожа плотно обтягивала улыбающиеся черепа. Бесчисленные руки с когтями. Тысяча силуэтов отражала тысячи смертей: брошенные, вбитые в землю, сожженные заживо. Недвижные тела в бездушных, чернильного цвета лужах.

Вонь была невыносима, смесь гнили и фекалий. Ветер обволакивал их зловонием, но они шли дальше, не обращая внимания.

Капитан объявил привал. Они разбили лагерь.

Солнце опалило закатный горизонт. Невдалеке сотни трупов шранков громоздились один на другой, как кошмарный валежник. Раздетый до набедренной повязки, Клирик поднялся на вершину, под его босыми ногами трещали ребра, словно корка снега. Вид нечеловека, стоящего на спрессованных останках шранков и сверкающего, как полированная бронза в меди заката, подействовал на старого мага с особой силой. Он сидел подле Мимары, пытаясь разобраться в давно забытом.

Клирик стоял с царственной бесчувственностью, его кожа блестела, словно была натерта жиром.

– Эта война, – начал он. – Эта война старше ваших языков и племен…

Старому магу стало интересно, куда заведет каша из перепревшей памяти нечеловека в этот раз. Будет ли он говорить о далекой древности? Первом Апокалипсисе? Или он заговорит о времени, когда пять Племен еще блуждали по пустошам Эанны?

Неужели он раскроет свою истинную сущность?

Ахкеймион опустил взгляд, посмотрел, моргая, на свои руки, на свои грубые костяшки, грязь, которая чернила его кожу. Сколько времени прошло с того момента, когда он последний раз задавал этот вопрос?

Когда же он позабыл к этому интерес?

– Воины истекали кровью здесь, – изрек Клирик со своего мрачного холма. – Воины налегали на свои щиты и кричали.

Когда в последний раз ему было не все равно? Даже сейчас он испытывал растущее чувство поражения и печали, мучительной безучастности. Голос прошептал внутри него, его голос, спрашивая, есть ли вообще о чем заботиться?

– Такие хрупкие, такие смертные, – продолжил древний ишрой, – но все равно отдают себя во власть случайностей, которые им преподносит мир, отдают свои души на растерзание судьбы.

Весь мир, казалось, выгоревший костер прошедшей славы, от рева пламени до шипения гаснущих углей. Все надежды уносились, скручиваясь дымом, в небытие.

– Собаки едят падаль, – продолжал Нечеловек. – Волки преследуют беременную олениху, старых и ослабевших. Даже лев сторонится когтистой добычи. Только мы с вами знаем это безумие, которое называется войной. Человек и Нечеловек. Только мы преследуем, тех, от кого бегут львы.

И кем он себя возомнил, Друз Акхеймион, чтобы думать, что он может побороть Судьбу, насильно прижать ее к ковру своего ненавистного стремления?

– Мы умираем за то, что мы знаем, – гремел Нечеловек, – а мы ничего не знаем! Поколения обрушивались на поколения, кидаясь жизнями ради своекорыстных догадок, убивая народы во имя невежества и заблуждений.

Сесватха? Значит, он был им? Воплощением древнего героя?

– Мы выдаем нашу жадность за справедливость! Мы называем наши запятнанные руки благодатью! Мы наносим удары во имя алчности и тщеславия, и…!

– Достаточно! – Капитан прикрикнул на высокую сияющую фигуру. Помимо Клирика, только он стоял на ветру, безумнее обычного. – Некоторые войны священны, – проскрежетал он, словно поставил кровавую точку. – Некоторые войны… священны.

Нечеловек посмотрел на него со своей кучи и, моргнув, оставил свой проповеднический тон. Он спустился с наваленных шранков, что создали ему лестницу из голов и торсов, затем спрыгнул в их черную тень с грациозностью льва.

– Да, – сказал он, расправляя плечи, чтобы встать в полный рост. – Достаточно.

Небо потемнело. Вонь пыли и смерти висела в воздухе. Нечеловек потянулся за кожаным мешочком, который висел у него на голом боку.

«Да!» – что-то вскрикнуло в старом маге, наклонившись вместе с ним и заполнив рот слюной. Совершенно точно.

Да! Это все, что имеет значение. Беспокойство уйдет, само. Оно. Само. Уйдет. А если нет, ясность придет, – да! Ясность. Ясность наступит, ясность, необходимая, чтобы справедливо рассмотреть эти вопросы. Вперед! Вперед, старина! Выбирайся из грязи!

Духи животных населяют каждую душу, поэтому человек может делать одновременно несколько дел и испытывать разные желания, к примеру беседовать с соседом и вожделеть к его жене. Но в тот момент, кроме Клирика, ничего не существовало. Инкариол, дикий и темный, но и святой.

Слово, вокруг которого вращается молитва мироздания. Гвоздь Небес отражался на коже его головы, короной, которую могли возложить Сто богов. И это было правильно, а также неизбежно, ибо он правил, как луна приливами, а солнце жизненной силой полей.

Абсолют. Словно отец среди детей.

Он раздавал кирри сидящим скальперам, Акхеймион наблюдал, ожидая своей очереди. Ритуал создавал особую близость. Прикосновение. Предощущение близости, твердая уверенность, что приближающиеся руки не ударят и не задушат. Акхеймион смотрел, как почти обнаженная фигура наклонилась над Мимарой, а она раскрыла губы в жадном приятии. Палец с черным порошком скользнул по ее языку глубже в рот. Она застыла, отведя плечи назад в блаженстве. Впервые он заметил округлившийся живот…

Беременна? Она беременна? Но…

Да!

Воскликнул внутренний голос. Простота необходима, чтобы честно представить все осложнения!

Клирик навис над ним, мимо его плеч неслись сизые тучи, лицо нечеловечески спокойно.

Акхеймион смотрел, как его палец, еще поблескивающий от слюны Мимары, обмакнулся в мешочек. Восхитительный момент. Волшебный, как все маленькие чудеса жизни. Палец показался наружу, на кончике – черная пыль… прах…

Ку’жара Синмой.

Мимара… Беременна?

Кто? Кто же ты?

Честность? Простота! Подставь губы – да!

Палец приблизился, маняще черный. Старый маг открыл рот и запрокинул голову…

«В следующий раз когда ты предстанешь предо мной, – разнесся ненавистный голос над раболепными массами, – ты встанешь на колени, Друз Акхеймион…»

Келлхус.

Акхеймиона охватил холод. Палец замер. Маг встретился взглядом с черными глазами нелюдя.

Келлхус. Аспект-император.

– Нет, – сказал старый чародей. – Больше не надо.


Ей долго не дает заснуть неразборчивый вечерний шум. Ее собственная неуверенная попытка отказаться от кирри на прошлой неделе почти не вызвала любопытства, как ей показалось. Кто знает, что у этих женщин на уме? Но когда отказался маг, странная тревога охватила отряд.

Тишина ощетинилась страхом. Скальперы посматривали на них искоса. И все делали резче, чем обычно. Капитан в особенности был насторожен.

– Акка… – прошептала она в темноте, – что-то не так.

– Много чего не так, – откликнулся он отрывисто, в глазах была заметна тревога.

Мимара поняла, что он готов защищаться.

– Мне случалось быть пьяницей, – пробормотал он, обращаясь не к ней, а в пространство. – Долго мак не выпускал меня из своих когтей… – Глаза его на миг прояснились. – Бремя, которое несут адепты школы Завета… многие из нас ищут примитивных развлечений.

И вот теперь он сражается с останками Ку’жары Синмоя.

Испытываемый ею страх обладает некоторой новизной, так долго чувства ускользали от нее при малейшем отвлечении. Она пытается сохранить его, но слишком утомлена. Мимара соскальзывает в беспокойный сон.

Ей снится Кил-Ауджас, белые толпы, несущиеся в темноте. Ей снится, что она бежит среди них, среди шранков, гоня собственную фигурку все глубже и глубже.

Ее будит чей-то крик, ворчание и звуки борьбы.

Она моргает, втягивая утренний воздух. Звуки раздаются совсем близко.

Рассвет намечает горизонт темного мира. Над чародеем склонились две фигуры… Капитан и Клирик.

Что они делают?

Чародей брыкается изо всех сил.

– Что вы делаете? – спрашивает она спросонья. Никто не отвечает. Чародей продолжает давиться, дергаться и биться, как рыба, выброшенная на берег.

– Что вы делаете? – уже кричит она.

Никто по-прежнему не отвечает, поэтому она вскакивает и кидается на склоненную спину нечеловека. Он сбрасывает ее на землю.

– Держите ее! – рявкает Капитан сгрудившимся рядом теням.

Мозолистые руки охватывают ее запястья: Галиан подобрался сзади.

– Тихо, тихо, пташка! – кряхтит он, оттаскивая ее в сторону. Он заводит ей руки за спину, бросает на колени. У нее вырывается гневный крик:

– Нет! Неееет!

Ей видны лишь брыкающиеся ноги колдуна. Из темноты доносится грубый хохот – Сарл. Чья-то рука прижимает ее лицом к земле, к жестким стеблям. Другая хватается за пояс штанов. Ясно, что должно последовать.

Но Капитан повернулся от бьющегося на земле колдуна и увидел, что происходит с ней. Вскочив на ноги, он резко пинает одного из тех, кто пытается ею овладеть. Бьет кинжалом другого – Вонард валится. Руки ее отпускают, и она остается стоять на четвереньках.

– Только троньте, – скрежещет Лорд Косотер невидимым теням позади, – и распроститесь с жизнью!

У Вонарда уже агония, кровь льется по его бороде. С отчаянной решимостью она вскакивает, кидается к своим пожиткам и, пятясь, достает оттуда Белку, но спотыкается о труп шранка.

Рассвет только чуть просветлил горизонт. Небо над ними по-прежнему усыпано звездами, бездонный черный купол. Скальперы видятся смутными тенями, плечи их заслоняют свет звезд. Они надвигаются на нее, осторожно и без оружия.

Акхеймион кричит.

– Неееет! – визжит она. – Прекратите! Остановитесь!

Капитан вытаскивает свой клинок. От звука стали по коже бегут мурашки. Он идет к ней спокойным шагом, будто она полено, которое надо расколоть на щепки для костра. На фоне совсем светлого горизонта он выступает черным силуэтом. Глаза его убийственно поблескивают из-под спутанной шапки волос. Из-за вытатуированных вокруг них черных линий кажется, что глаза светятся сами по себе.

– Что вы творите? – снова кричит она. – Что это за безумие?

Голос срывается от страха. Вот так все и происходит. Бордель ее этому хорошо научил, но за минувшие годы она успела немного позабыть. Рок всегда поджидает. Привыкаешь жить в довольстве и покое, и в один прекрасный день все переворачивается.

Воздух прохладный, ветра нет. Лорд Косотер делает выпад. Его удар выбивает зазубрину на ее клинке, выкручивая запястья. Она отступает. Мимара двигается быстро и достаточно тренирована, чтобы отражать его удары.

Он замахивается мечом и с силой рубит. Знак его касты – длинная коса – раскачивается из стороны в сторону, как мокрая веревка.

К своему удивлению, она понимает, что он не собирается ее убивать.

Башни будущего предстают перед ее внутренним взором, оттуда доносятся вопли. Образы мучений и издевательств, на которые способны только скальперы.

С диким воплем она кидается в атаку, сражаясь, как учили ее братья, – легкая и гибкая, она выставляет против силы ловкость. Он удивленно ворчит, отмахиваясь от Белки. И даже отступает на шаг, седая тень вынуждена принять оборону.

Над горизонтом показывается золотая заря, он делает шаг в сторону и наклоняется вперед, чтобы не заслонять ей солнца. Она щурится и на секунду замирает. Меч выпадает из ее пальцев, которых она не чувствует. Камень сбивает ее наземь. Это происходит, думает она. После того как столько перенесено, столько пережито, наступает ее смерть.

– Акка… – ахает она и отползает назад. От солнца слезятся глаза.

Горячая кровь течет по губам.

И ничего не случается. Ничья рука не хватает ее за горло, ничей нож не режет обтрепавшуюся одежду.

Инстинкт подсказывает ей не двигаться. Она даже почти не дышит.

Око Судии, которое так долго было закрыто, открывается.

Она видит, как они стоят неровной дугой, демоны с равнины. Их шкуры обуглены, и волоски их нескольких искупительных деяний – единственная связующая их нить. А самый темный из них и самый страшный прямо перед ней… становится на колени. Капитан.

– Имперская принцесса, – хрипит он, его глаза пылают, как озера дегтя. – Избавь нас от проклятия.


– Я – Анасуримбор Мимара, – восклицает она, – имперская принцесса, жена и дочь самого аспект-императора! Под угрозой смерти и вечного проклятия я повелеваю вам отпустить Чародея!

Они связали Акхеймиона, заткнули ему рот кляпом и обмотали веревкой, как труп для сжигания на погребальном костре.

– Ты отступница, – говорит Капитан. – Беглянка.

У них ее меч, бедная Белка.

– Нет! Нет! Я вовсе не… не…

У них ее Хоры… ее Слеза Бога.

– Глупая девчонка. Неужели ты думала, что твое исчезновение пройдет незамеченным?

Она была у них в кармане.

– Ты осмеливаешься командовать мною!

– Ты пленница. Благодари богов, что не хуже.

Тут она вспоминает, что он совершенно не похож на нее – его душа и чувства столь же чужеродны, как и у Нелюдя, если не сильнее. Но в нем есть целостность, единство намерения и действия. Это заметно по выражению его лица и поведению, полное отсутствие противоречий.

Отчего-то это ее успокаивает. Тщетность сопротивления освобождает. Когда-то она это знала прекрасно.

– Ну и что? Ты меня собираешься вернуть матери?

Его взгляд перешел с нее на линию горизонта. Багровый свет красил его бороду в кровавый оттенок.

– Мы пойдем к Сокровищнице… Как и раньше.

– Почему? Что тебе велел мой отец?

Он достает нож и начинает подрезать огрубевшую кожу вокруг ногтей.

– Почему? – восклицает она. – Я требую объяснений, почему?

Он оторвался от своего нехитрого занятия и перевел на нее внимание, один его взгляд заставил ее трепетать. Лорд Косотер всегда пугал ее. Угрозы только распаляли его. Для него злодеяния были просто еще одним привычным занятием, на уровне инстинкта. А доброта – словно туман, что-то не совсем реальное. Для него острие клинка – первая из признаваемых им границ.

Вторая же – вера… В мужа ее матери. Даже после столь долгого пути, в дикую глубь за пределы Новой Империи, она так и не вырвалась из сетей аспект-императора. Мысль, что он заудунианин, делала Капитана еще более устрашающим.

Она не переспрашивает.

Покопавшись в сумке мага, Мимара обнаружила там только пять связок пергамента с неразборчивыми письменами, вероятно, подмокшие при переправе и запачканные кирри. И небольшую бритву, покрывшуюся ржавчиной, которую она прячет за пояс.

Хотелось заплакать, когда они снова двинулись в путь. Крикнуть, сбежать, выцарапать глаза Капитану. Но она опускает голову, сутулится и смотрит на свои ноги, пока не надоедает. Она избегает взгляда скальперов, оставляя их на периферии зрения, где они кажутся лишь ухмыляющимися тенями, сливающиеся с фоном пустошей.

После того как ее вывели на чистую воду, она чувствует себя голой, незащищенной.

Старого мага держали постоянно связанным и с кляпом во рту. Когда они останавливались, чтобы поесть, Галиан либо Поквас вынимали кляп, в то время как Капитан болтал перед его лицом Хорами, его собственными или теми, который он украл у нее. Акхеймион избегает любого взгляда на амулет, смотрит только вниз или вправо. Он не говорит ни слова, даже без кляпа, скорее всего потому, что Лорд Косотер намекнул ему, что любой звук, обычный или тайный, повлечет его мгновенную смерть. Иногда толстые пальцы, держащие Хоры, придвигаются слишком близко, заставляя мага кривиться от боли, когда кожа начинает превращаться в соль. Спустя несколько дней лицо его делается похожим на лоскутное одеяло из болячек и полосок покрасневшей кожи.

Он напоминает ей отшельника, которого сожгли заживо в Каритасале, когда она была еще достаточно юна, чтобы чувствовать сострадание к другим. Жрецы шрайи вели старика по улицам, порицая его за еретические заявления, призывая стать свидетелями его очищения пламенем. Только Акхеймион одет в расползающиеся шкуры, тот старик – в сгнившие лохмотья. Но во всем другом от их сходства было не по себе. Руки с грубыми костяшками, связанные спереди. Кляпы, чтобы заставить их молчать. Нечесаная копна волос и седая жесткая борода. И обреченный взгляд, которому была ведома судьба задолго до осуждения.

Время от времени старый маг смотрит на нее. Странный взгляд, который одновременно безнадежен и ободряет. Они всегда глубоко понимали друг друга, глубже бывает только глина под слоями почвы. Они оба были сломаны об колено Судьбы, и, как бы их жизни и катастрофы ни отличались, их сердца бились очень похоже.

Сохраняй спокойствие, девушка, говорили его глаза. И что бы со мной ни произошло, попробуй выжить…

Каждый раз его вид заставляет ее вспоминать о бритве, спрятанной в поясе.

Голос Акхеймиона она слышит теперь, только когда он в кляпе. Вечером первого дня он зарычал на Капитана через пропитанную слюной тряпку с такой яростью, что тот даже остановился. Его ноздри раздувались. Глаза безумно пылали. Кричал он до тошноты.

Капитан, как всегда, остался невозмутим, просто смотрел и ждал, пока уляжется приступ гнева чародея. А потом ладонью сбил его наземь.

Мимара замечает, как Галиан и Поквас обменялись ухмылками.

Так каждый вечер Акхеймиона заставляют принять кирри.

Она принимает свою долю без сопротивления.

Колл сидит в стороне, наблюдая за ними неподвижными глазами; она не помнит, когда последний раз слышала его голос. Говорит ли он вообще по-шейски?

Ущербы кажутся уже почти нереальными.

Она надеется, что Сома еще следует за ними – шпион-оборотень ее спас! – но уточнить невозможно, Капитан даже нужду ее заставляет справлять у всех на виду.

Остальные скальперы, а особенно Галиан с Поквасом, старательно ее не замечают. Они дали выход своему вожделению, полагая, что ее защищал только маг. Теперь, когда их намерения открылись, они ведут себя как честные воры, несправедливо обиженные. Сидят и молча едят. Кроме изредка бросаемых скрытных взглядов в ее сторону, они смотрят только на свои руки и в даль. Язва бунтарства, которая развивалась со времен Кил-Ауджаса, переросла в гангрену. Экспедиция теперь больше похожа на сборище воинственных племен, чем на отряд, объединенный общей целью.

Не по своей воле она попала в одно племя с Капитаном и Клириком.

Первые несколько ночей она лежала без сна, в большей степени размышляя над возможностями, чем над действиями, которые можно предпринять. Тело ее донимают самые разные ощущения: жесткая земля, колкая трава, щекотка от блох, ползающих по голове. Она замечает Белку, которая высовывается из узла Капитана. Под его рубахой она ощущает обе хоры, свою и Капитана – маленькие близнецы, средоточие забвения. Она примечает, как он спит, но каждый раз разочаровывается. Спит он всегда на боку, подложив под голову руку. Но каждый раз, когда ей казалось, что он уже в объятиях Оросис, он поднимал голову и лежал выпрямившись, будто вслушиваясь в темноту. Однажды она даже поползла к нему, охваченная лихорадочными мыслями. «Схватить свой меч! Схватить! Перерезать ему горло!» Но тут его рука легла на пояс, и Мимара замерла, потому что затем пальцы Капитана опускаются на нечищеную рукоять его меча.

После этого она решает, что он вообще никогда не спит. По крайней мере, по-человечески. Капитан с Клириком редко разговаривают друг с другом и почти никогда не обращаются к ней. За все путешествие она так и не поняла природы их отношений. Выгода для Капитана очевидна: скальперы получают награду по количеству добычи, а убийцы неостановимее Клирика представить себе невозможно. Но что может заставить нечеловека, к тому же ишроя, подчиниться воле смертного, пусть даже такой несгибаемой, как у лорда Косотера? Она снова и снова возвращается к этому вопросу, надеясь, что разгадает хотя бы эту тайну. Дни минуют, она наблюдает их вблизи, но отношения их становятся только загадочней.

Спустя неделю после пленения Чародея она проснулась от звука, который сперва не могла понять, пока сквозь сон не заметила Клирика, который, скрестя ноги, сидел позади спящего Капитана. Он плакал. Она боялась пошевелиться, лежа на твердой земле, через покрывало чувствуя жесткие стебли трав, и даже боялась вздохнуть. Клирик сидел, положив руки на колени и совсем низко опустив голову, виднеются тяжи сухожилий и выступающие позвонки на шее. Он дышал часто, как бешеная собака, но глубоко, словно загнанная лошадь. Его стоны бездонны, как Кил-Ауджас. Он мямлил и бормотал нечленораздельные слова, которые она не в силах была разобрать. Словно неконтролируемые удары волнами бьют по его телу, начиная свой путь в руках и перекатываясь в плечи, будто призрачная птица стремится вырваться из него наружу. От него исходит чувство героической меланхолии, тягостное и великое, как и древние времена, которые его породили.

Печаль, что может сломить дух человека.

– Косотер, – прошептал он.

Впервые она услышала, как Клирик позвал Капитана по имени. От этого по коже побежали мурашки. Капитан проснулся и сел напротив Нелюдя. Она видела, как поблескивают звезды на его побитой кольчуге. Волосы лежат спутанной массой в ложбинке спины, вокруг заплетенной косы по обычаю благородной касты.

Она уже знает, что здравомыслие Клирика не постоянная вещь, что оно то прибывает, то убывает, словно приливы и отливы, в соответствии с собственным беспорядочным ритмом. Но о роли тут Капитана можно только догадываться.

Дрожь сотрясает тело Нелюдя.

– Я… я борюсь.

– Хорошо.

В голосе Капитана слышалась нехарактерная для него мягкость, рожденная скорее пристрастием к колдовским силам, чем нежностью.

– Кто… Кто эти люди?

– Твои дети.

– Что? Что это?

– Ты готовишься.

Нелюдь снова повесил лысую голову на грудь.

– Готовлюсь к чему? Что за язык, на котором я говорю? Как я выучил этот язык?

– Ты готовишься.

– Готовлюсь?

– Да. Чтобы вспомнить.

Клирик поднял лицо к мрачной фигуре, сидящей перед ним. Тут вдруг темный взгляд Клирика через плечо Капитана находит глаза Мимары, которая делала вид, что спит.

– Да… – сказали белые губы, шевелясь в неверном свете звезд. – Они напоминают мне…

Капитан повернулся в сторону его взгляда, на мгновение явив свой суровый профиль.

– Да… Они напоминают о тех, кого ты когда-то любил.

Лорд Косотер поднялся на ноги, а затем поволок Клирика во тьму, против ветра.

Эти реплики потревожили ее, но не больше, чем, например, новости о растущем голоде в далеком царстве, а не как перед подступающей угрозой. Она вспоминает описание Акхеймионом Эрратиков – нелюдей, у которых сначала исчезают их воспоминания об обычной жизни, оставляя лишь островки ярких зрелищ в душе, которая застыла в неразберихе, утратив основу. Затем пропадают воспоминания, помогающие примириться с утратой, а сами утраты и боль не забываются, Эрратики живут как в тумане, пока все радости любви не сотрутся, лишь тени этих чувств остаются навечно.

Так вот в чем дело, понимает Мимара. Вот та ставка, которую Капитан хочет сделать. Клирик накапливает силы, и лорд Косотер предлагает ему воспоминания. Людей, чтобы их любить. Людей, чтобы их уничтожить…

Людей, чтобы помнить.

И все же лорд Косотер – это заудунианин, ярый приверженец ее отчима. Иначе зачем бы он защищал ее от срамных вожделений остальных? И если он заудунианин, то он никогда не поставит свою экспедицию под угрозу… Если, конечно, аспект-император не прикажет ему.

Она понимает, сделка с Инкариолом может быть обманом. Если это так, Капитан играет в смертельную игру.

Как одна из Немногих, Мимара привыкла не особенно прислушиваться к магическому зрению. Но Знак Клирика, многовековой опыт магии, столь глубоко впечатан в его душу, так уродлив, что разрывает ее, неся на себе шрамы его бесчисленных преступлений против созидания. Добавьте к этому его неоспоримую внешнюю красоту – иногда кажется, что от такого противоречия глаза полезут из орбит. Даже если бы она не видела, как он пробивался через ходы в глубинах Кил-Ауджаса или под мрачным пологом пустошей Меорна, его могущество было бы неоспоримо.

Эх, если бы он направил это могущество, чтобы уничтожить Шкуродеров…

Только Акхеймион мог противостоять ему, если бы с него сняли кляп.


Отряд продолжает свой путь, а бесконечные просторы земли и неба подчеркивают его малость и ничтожность. Различимые черты местности делают ее еще более печальной, будто стоявшие тут некогда горы разбили в груды красноватого камня с далеко распростершимися увалами. Небо заполняют медленно плывущие облачные караваны, обещающие пролиться дождем, но так и не выполняющие обещания. Она часто погружается в них взором, измеряя облачные вершины и провалы, удивляясь, как там образуются слои, которые крутятся в противоположных направлениях и затягивают в белое небытие просверки синевы.

Колдун бредет, спотыкаясь, с кляпом во рту и связанными руками, и с ненавистью поглядывает на всех, кроме нее.

Выживи, Мимара! Забудь обо мне.

Не один день проходит, прежде чем получается восстановить последовательность событий. Важные сведения удается узнать от Сарла. Тот рассказал, как лорд Косотер, известный своей жестокостью и военным рвением, обратил на себя внимание аспект-императора во время Объединительных войн. Как ему было обещано особое прощение шрайи не кем иным, как ее дядей Майтанетом за организацию отряда скальперов в окрестностях Гунореала – откуда он мог без труда навещать колдуна.

– Он – порождение Преисподней, – как бы по секрету сообщает безумец, радостно сияя и жмурясь, как от удовольствия. – Точно, порождение Преисподней, наш Капитан. И сам знает это. Хо-хо, еще бы ему не знать. И он собирается получить с твоего гурвикки плату… – Тут он приоткрывает щелочки глаз, словно испугавшись чего-то. – Доставить его в рай!

– Но каким образом? – возражает она.

– Все он! – хихикает сумасшедший. – Он! Аспект-император все знает…

Мимара собственными глазами видела плоды трудов чародея за двадцать лет затворничества в глуши. Когда Акхеймион покинул башню, она протолкалась через его рабов и вошла в комнату, служившую ему жилищем. Она ожидала быть испепеленной колдовским огнем. Следы чар были ощутимы, но никаких запирающих Заклятий не было… Видимо, чтобы не повредить невзначай ребятишкам рабов.

Вначале она почти ничего не могла разглядеть, кроме огненной солнечной окантовки закрытого ставнями окна, возле которого девушка впервые увидела колдуна. Запах тут стоял резкий, но на удивление сухой и уютный. Наконец глаза привыкли и различили в полутьме волчьи шкуры на стенах и потолке. Грубо сколоченную кровать. И плоды многолетнего труда.

Множество исписанных страниц. Разбросанных. Сложенных в покосившиеся стопки. Свернутых в свитки, которые лежали повсюду грудами. Сны, один за другим, были записаны тут чернилами и пронумерованы. Все кругом пронумеровано. А потом выстроено в возможные последовательности. И теории. Сесватха то, Сесватха это. Масса подробностей, которые ей ни за что не расшифровать, и уж тем более – не запомнить.

Из всех записей, которые она просмотрела, лишь одна задержалась в памяти – та, что вышла из-под пера старого чародея последней, которая послала ее в погоню за ним. Она вернулась. Из всех на свете!

Я наконец поняла.

«Она» написал колдун. Она… Эсменет.

Мать.

Мимара рассуждает: если уж ей самой удалось так просто проникнуть в башню колдуна, то отчиму это вообще труда бы не составило. Она почти воочию видит, как аспект-император ступает туда из вспышки бело-голубого света. И наблюдает, как его лицо, всегда такое отрешенное, такое пугающее, обводит взглядом неприбранную комнату. Что может подумать бог, глядя на пожитки старого своего наставника, не забытой первой любви его жены?

Но вряд ли что-то человеческое.


Эти размышления заставляют ее расхохотаться, что привлекает недоуменные взгляды спутников. Вероятно, это кирри тому виной – снадобье, которое она одновременно обожает и ненавидит. Оно опустошает душу, иссушает и лишает смысла заботы. Порой даже ее собственная подневольная жизнь начинает представляться честным и выгодным занятием… пока Клирик продолжает своим прохладным пальцем закладывать горькие крупицы кирри ей в рот.

Но веселье настоящее. С самого начала она отметала страхи старого колдуна в отношении своего отчима. «Так он отвлекает тебя, – говорил Акхеймион. – Именно так он и правит, из тьмы в наших душах! Если бы ты ощущала и могла распознать его в себе, это означало бы лишь, что он заложил обман еще глубже…»

Она лишь усмехнулась тогда в ответ, как явной глупости. Став Анасуримбор после его женитьбы на матери, она жила в близости к его священной особе и не раз покрывалась мурашками, стоило ему просто пройти рядом. Подобно многим, она смешивала физическое отсутствие с невозможностью оказать воздействие. Андиаминские Высоты казались такими далекими. Теперь она знает: аспект-императору расстояние не помеха. Анасуримбор Келлхус вездесущ.

Чего и опасался старый колдун.

С этим пониманием приходит и новое уяснение своей силы. Она изучает Капитана, пытаясь разгадать, какие силы борются внутри него, создавая неустойчивое равновесие благочестия и кровожадности. А она для него, решает Мимара, представляет собой досадное осложнение, ненужную складку на шелке его честолюбия. Земные страхи ему оттого и неведомы, что всех их заслоняет ужас проклятия вечного. Он слишком воинствен, чтобы каяться перед Богами Сострадания. Слишком скуп и жесток, чтобы заручиться покровительством Войны или Охотника…

Остается только аспект-император. Лишь он может найти в кровожадности Капитана достоинство. Лишь он сможет пустить его в рай.

И она тут – переменная величина, думает Мимара, припомнив уроки алгебры, усвоенные на коленях у нильнамешского учителя Йераджамана. Та самая величина, которая не поддается вычислению.

То, что делает лорд Косотер, наконец решает она, всецело зависит от желания его повелителя, его божества, каким оно ему представляется.

– У меня будет ребенок, – сообщает ему Мимара.

Непроницаемое лицо чуть дергается.

– Разве тебе не интересно узнать? – спрашивает она.

Его взор по-прежнему неотступно вперен в нее. Никто еще не внушал ей подобного ужаса.

– Ты уже знаешь… – продолжает она. – Верно?

Кажется, что всю свою жизнь она вглядывается в бородатые лица, стараясь угадать, где у этих мужчин, чья щетина царапала нежную кожу ее шеи, подбородок. В детстве это, правда, были безбородые лица жрецов и аристократов Самны. Часть пожилых нансуров из числа многочисленных придворных Императорского дворца по-прежнему брила щеки на женский лад. Но большую часть времени, как она помнит, мужчины носили бороды. И чем сильнее они украшали их, тем выше был их статус.

Лорд Косотер мало чем отличается от разбойника, даже просто бродяги. «Так и думай о нем! – беззвучно восклицает она. – Он ниже, ниже тебя!»

– Что знаю? – хрипло спрашивает он.

– Кто отец…

Он ничего не говорит.

– Скажи, Капитан, – продолжает она высоким от напряжения голосом, – почему, как ты думаешь, я бежала с Андиаминских Высот?

Даже когда он просто мигает, кажется, что веко врезается в плоть, будто та слишком податлива для такого пристального взгляда.

– Отчего девушкам вообще требуется покидать дом отчима? – задает она наводящий вопрос.

Выдумка слишком очевидна, ему стоит лишь прикинуть срок ее беременности, чтобы понять невозможность зачатия еще в Момемне. Но если подумать, разве такой человек хоть как-то может разбираться в длительности беременности, тем более от насилия, учиненного божеством? По крайней мере, мать носила всех братьев и сестер намного дольше обычного срока.

– Теперь понимаешь? Ты понимаешь, чьего ребенка я ношу…

Бога… Я ношу бога под сердцем. Теперь кажется, что одного убеждения достаточно, чтобы это стало правдой.

Еще один дар кирри.

Глаза его блеснули. От удивления и от страха. Она сдерживает радостный восклик. Его проняло. Наконец-то его лицо что-то выразило!

Его бросок был таким неожиданным и стремительным, что она даже не понимает, что происходит, пока не оказывается прижатой к земле. Широкая ладонь зажимает ей рот, закрыв пол-лица. Глаза пылают дикой яростью. Он наклоняется почти вплотную, обдавая дурным запахом изо рта.

– Никогда! – шепотом рявкает он. – Никогда больше не поминай об этом!

И в следующий момент она уже может снова двигаться, только губы и щеки саднит, а голова кружится.

Он отворачивается, возвратившись к созерцанию нечеловека. Не остается ничего другого, как только сидеть и плакать.

Отчаяние охватывает ее после столь глупого и безуспешного гамбита. Ведь это скальперы. Неумолимые. Такие люди не тратят времени на рассуждения, а женщин спрашивают лишь затем, чтобы те могли дать угодный им ответ. И без кирри они вечно балансировали на гребне порыва и расчета, безраздельно веря лишь в утоление своих желаний. Если кое-кого один лишь намек на небрежение приводит в беспокойство, таких, как скальперы, напротив, привести в сознание почти невозможно ничем, кроме крайнего бедствия. Лишь кровь – из их собственных жил – могла побудить их усомниться в чем бы то ни было.

Для них все было ясно. Лорд Косотер фанатично предан аспект-императору. Друз Акхеймион его пленник. А они шаг за шагом приближаются к Сокровищнице, чтобы ее ограбить.

И если они вовлечены в какие-то более запутанные интриги – им нет до того дела.


Настала ночь, но скальперы никак не угомонятся, все спорят. Их возбужденные голоса временами обрывает рык Капитана. Они сгрудились в нескольких шагах от нее, отбрасывая неровные тени в свете звезд. В ночь несется скрипучий смех Сарла. Отчего-то причина их спора не волнует Мимару, хотя до нее время от времени доносятся недвусмысленные упоминания «персика». Лучше думать о припасенной бритве.

Крепко связанный Акхеймион лежит подле нее, уткнувшись лицом в траву. Спит или прислушивается?

Клирик сидит, скрестив ноги, тоже неподалеку, но высокие стебли трав скрывают его колени. Неподвижный его взгляд устремлен на нее. Язык по-прежнему помнит холод его пальца.

Она медленно поднимает бурдюк с водой и выливает себе на голову. Вода теплыми ручейками сбегает вниз. Не отрывая глаз от нечеловека, она подносит бритву к мокрым волосам.

Движения ее привычны и споры. Она обривала себе голову множество раз, поскольку в Каритасале шлюхам принято было носить парик. К тому времени как посланные матерью воины явились за ней с мечами и факелами, париков у нее уже набралось одиннадцать штук.

Галиан возмущенно восклицает:

– Отправиться в путь? Это же…

Срезанные локоны собираются в спутанную груду у нее на коленях. Некоторые пряди уносит ветер, они зацепляются за стебли травы где-то позади.

Клирик бесстрастно наблюдает, два белых блика оживляют черноту его взора.

Она добавляет воды на обритую голову и энергично массирует, пока грязь на давно не мытой коже не превращается в подобие мыльной пены. Снова взявшись за бритву, она снимает остатки волос. А потом сбривает и брови.

Закончив, она сидит под неподвижным взглядом нелюдя и наслаждается прикосновениями ветерка к оголившейся коже. Тишина все длится. Клирик не шевелится, отчего воздух вокруг, кажется, вот-вот начнет сыпать искрами.

Мимара подползает ближе, прямо туда, куда упирается этот неподвижный взор. По коже бегут мурашки, словно она оголилась целиком.

– Помнишь меня? – наконец шепчет она.

– Да.

Она подносит руку к его лицу, проводит кончиком пальца по мягким губам. А затем раздвигает их, ощутив тепло внутри. Она осторожно проталкивает палец между зубными пластинами, удивившись округлости краев. Глубже, до самого языка, и проводит пальцем по средней бороздке.

«Сколько же тысяч лет?» – дивится она. И скольких он наставлял и поучал?.

Она вынимает палец у него изо рта, который теперь поблескивает нечеловеческой слюной.

– А жену свою ты помнишь?

– Я помню все, что утратил.

Она красива. И сознает это. Ведь она так походит на мать, Эсменет, самую признанную красавицу Трехморья. И бессмертные небезразличны к красоте смертных, ей это ведомо…

– Как она умерла?

Из правого глаза его выкатывается слеза прозрачной бусиной по щеке и повисает на подбородке.

– Вместе со всеми… Сир’камир тилес пим’ларата…

– Я похожа на нее?

– Может быть… – говорит он, опуская свой взор. – Если бы ты рыдала… Если была бы в крови.

Она придвигается еще ближе, касаясь своими коленями его. Кожаный мешочек с кирри свисает с пояса, частично утонув в поросли трав. Откуда-то изнутри поднимается головокружительная опаска, будто этот мешочек – младенец, которого положили совсем на край стола. Мимара ухватывается за руки Клирика.

– Ты дрожишь, – шепчет она, стараясь не смотреть больше на заветный мешочек. – Хочешь меня? Хочешь… – сглотнув, она договаривает: – овладеть мной?

Он высвобождается из ее рук и смотрит себе на ладони. Позади него громоздятся, наползая друг на друга, черные тучи, заволакивая звезды. Разряд молнии заливает равнину белым ослепительным светом. На миг выступают неровные края холмов, гладкий простор за ними.

– Я хочу… – говорит он.

– Да?

Он с усилием, будто борясь с удерживающими его веки привязями, поднимает взгляд.

– Я… Я хочу… задушить тебя… разорвать своими…

Его дыхание замирает. Печальный взгляд становится убийственным. И он выговаривает, будто затерявшись в чужой душе:

– Хочу услышать, как ты зарыдаешь.

Она уже ощущает, как накатывает его неодолимая сила, как она будет метаться, стоит лишь ему только…

«Что ты делаешь?» – спрашивает оставшаяся сознательной часть ее. Она и сама не понимает, к чему стремится и чего хочет достичь. Соблазнить его? Чтобы спасти Акхеймиона? Или чтобы завладеть кирри?

Или же тяготы наконец сломили ее? Может, так и есть? И она по-прежнему, после всех долгих лет, переходит той девочкой от одного моряка к другому и плачет под стоны мужчин и скрип топчана?

Но вот она забирается к Клирику на колени, охватывая его талию ногами. Дух захватывает от одной мысли о его древнем мужском естестве, о соитии ее цветка с его пестиком. Внутри все переворачивается, когда она представляет: как это неведомое уродство восстанет и ринется внутрь ее.

– Потому что ты любишь меня?

– Я…

Лицо его искажает гримаса, и у нее перед глазами мелькают шранки, воющие в колдовском огне. Он запрокидывает лицо к куполу ночи – и вот перед ней мир до появления людских племен, когда множество нелюдей поднимались из своих подземных дворцов, гоня сынов человеческих перед собой.

– Нет! – вырывается у Клирика из груди. – Нет! Потому что я… должен вспомнить! Я обязан помнить!

Чудесным образом она теперь понимает. Понимает, чего стремилась достичь.

– И поэтому ты должен предать…

Вся страсть уходит из него, и он застывает. Из глаз начинает струиться уверенность тысячелетий. Исчезает сутулящая безвольность, нерешительности как не бывало. Он расправляет плечи и заводит руки за спину гордым жестом. Эту позу – с соединенными за спиной ладонями – она помнит по множеству древних барельефов Кил-Ауджаса.

Голоса скальперов продолжают свою перепалку. Тучи ползут, затягивая купол небес, словно саваном. Голос Капитана заглушается глухим раскатом грома.

Первые капли дождя с силой пробивают пыль, покрывшую землю и травы.

– Кто ты? – не оставляет Мимара своего натиска. – Кто ты на самом деле?

Бессмертный ишрой глядит на нее с легкой усмешкой, но в глазах его занялось иное пламя, помимо бездонности сожаления.

– Ниль’гиккас… – бормочет он. – Я – Ниль’гиккас. Последний повелитель нелюдей.


Молча, как обнаружил старый колдун, наблюдать даже лучше.

Меньше говоришь – больше видишь. Поначалу глаза устремлены наружу, как обычно, когда слова сказаны и по ответу надлежит установить, насколько твоя ложь оказалась действенной. Но если твой голос наглухо замурован, когда нет ни малейшей возможности выразить себя словом, глаза начинают вести себя по-другому. Словно заскучавшие дети, они начинают отыскивать для себя занятия.

Вроде наблюдения за обычно совершенно неприметными вещами.

Он заметил, что Галиан спит поодаль от остальных, заметил, как он наносит непонятные надрезы на руки, когда никто на него не смотрит. Заметил взгляды, которые Поквас останавливал на этих ранках, когда Галиан отвлекался на что-то. Услышал, как Ксонгис что-то нашептывает над своими стрелами – то ли молитвы, то ли какие-то свои заклинания. И как Колл конвульсивно дергается, когда никто на него не смотрит.

Заметил, как посуровела жизнь, когда несколько стоянок кряду не стали разводить костер. И все сидели в темноте.

Видеть неприметное означало понять, что слепота – понятие относительное. Сказать, что все слепы в какой-то мере – к себе ли, или к чужим махинациям – было бы трюизмом. Однако поражало то, до какой степени этот трюизм продолжал оправдываться, люди раз за разом принимали части целого за всю картину.

Целыми днями он теперь размышлял над неприметностью неведомого.

О крюке, на котором крепился весь обман.

Теперь с трудом удавалось припомнить, чем была занята его душа, прежде чем Клирик с Капитаном напали на него. По-видимому, настолько был озабочен борьбой с внутренними демонами, что о тех, что были под боком, позабыл. Ему ни разу не пришло в голову, что лорд Косотер, жестокость которого сделалась для него невольным союзником, мог оказаться агентом аспект-императора. Ужас за Мимару совершенно подавил всякую тревогу за себя самого, первой мыслью был страх за ее участь теперь, без защиты его магии. Извиваясь в стянувших его ремнях, с кляпом во рту, он порой не мог сдержать рвущегося из груди стона, не столько от боли физической, сколько пораженный столь диким поворотом судьбы. В толкотне вокруг девушки почти не было видно, но сомнений в намерениях схвативших ее никаких не оставалось: похоть и насилие. И вмешательство лорда Косотера ничуть его не успокоило. Он прекрасно помнил, как в самом начале похода Капитан казнил Мораубона за его попытку изнасиловать Мимару. По словам Сарла, Капитану всегда должен доставаться первый кусок. Оттого Акхеймион решил, что он просто приберег ее для себя. И ничуть не удивился, что Капитан стремился только обезоружить, а не убить девушку. Но был совершенно поражен, испытав одновременно ужас и облегчение, когда увидел, что Капитан стал перед нею на колени.

Потерял бдительность. Конечно, он не доверял этим скальперам, но думал, что они останутся верны своей природе или тому, что он принимал за их истинную природу. Считал – пока они верят, что приближаются к Казне, к несметным богатствам, которые лишь он один может им открыть – он сможет их держать в узде. Знание. Вот уж, истинно ирония судьбы. Знание стало основой неведения. Считать, что тебе все известно, означает полностью не замечать неведомого.

Каким он был глупцом. Отчего бы отряду скальперов соглашаться на подобную экспедицию? Кто мог настолько не дорожить своей жизнью, чтобы поставить ее на кон ради проверки древних слухов? Лишь фанатики и безумцы могли решиться на это. Такие, как Капитан…

Или он сам.

Полагая, что его не провести, Акхеймион сам закрыл глаза на неведомое. Перестал задаваться вопросами. Можно сказать, ослепил себя, а теперь должен найти способ побороть превратности судьбы, иначе дочь единственной женщины, которую он когда-либо любил, практически обречена.

Неведение есть вера. Знание – обман. Вопросы! Лишь в них истина.

Именно такое решение пришло в результате раздумий в первые дни его пленения. Подмечать все. Во всем сомневаться. Ничего не принимать как само собой разумеющееся.

Поэтому так быстро иссякла его злость, а душу охватило некое фаталистическое спокойствие.

Поэтому он стал выжидать.

Я жив оттого, что Косотер во мне нуждается, напоминал он себе время от времени. Жив из-за того, чего пока не могу разглядеть и понять…

Конечно, порой эти абстрактные размышления ему самому казались несколько нелепыми. Пленник настоящих головорезов, скальперов. Пленник самого заклятого врага, Келлхуса… Ведь отнюдь не одна его судьба будет решена этим броском через равнины Истиули, то, что осталось преодолеть. А он тут философствует, пока томительно тянутся часы.

Губы у него растрескались и кровоточили. Горло и нёбо покрыли язвы. Пальцы почти отнялись, запястья воспалились от пут. А он все иронизирует над недосмотром, над косностью, овладевшей его ищущей натурой.

Лишь снадобье нелюдя могло лишить его обычной наблюдательности. Лишь прах легендарного владыки.

Кирри. Яд, дарующий силу.


Чтобы напиться, достаточно запрокинуть голову.

Дождь барабанит по их головам, хлещет полотнищами вокруг. Покрытая лужами почва пузырится и чавкает под ногами, сгнившая дратва на сапогах не выдерживает у некоторых. Одежда напитывается влагой и натирает кожу. Пропитавшиеся потом ремешки расползаются. Поквасу приходится привязать тулвар к поясу, отчего позади него серповидный конец чертит неровную, дерганую линию в грязи. Сарл даже выбрасывает свою кольчугу, высказав на сей счет целую речь, перемежающуюся бешеными воплями и взрывами смеха. «Не зевай! – время от времени кричит он. – Тут, ребята, водятся голые!»

Дождь все льет и льет. По вечерам все сбиваются в кучку, чтобы поглотить свой жалкий ужин, мрачно уставившись в беспросветную мглу.

Лишь чародею, чьи волосы и борода промыты дождем и висят длинными прядями, все нипочем. Он смотрит по сторонам так внимательно, что Мимару это одновременно и ободряет и тревожит. Лучше бы уж выглядел поунылее… Казался бы тогда безобиднее.

Один только Колл вздрагивает.

На третью ночь Клирик раздевается донага и забирается на вершину горки из вертикально стоящих камней. Там он едва различим, словно серая тень, но все, за исключением Колла, взирают на него с удивлением. Мимара усвоила, что Нелюдь без этого не может, ему просто необходимо порой выкрикивать свои проповеди миру вокруг.

Все слушают его тирады о проклятиях, долгих веках потерь и бесплодия, о вырождении. «Я судил народы! – ревет он сквозь завесы дождя. – Кто вы такие, чтобы осуждать меня? На что вы способны?»

Смотрят, как он обменивается молниями с небом. Даже совсем раскисшая земля содрогается от раскатов.

Отведя от него глаза, Мимара видит, что старый чародей смотрит на нее.

Местность делается совсем неровной, все труднее становится пробираться через спутанные травы и кустарник, чьи ветви стали совсем колючими за время засухи. И все же кажется, что лес начался внезапно. Край равнины словно заворачивается кверху, и из серой дымки проступают холмы, прорезанные оврагами, по которым несутся мутные потоки, а на склонах растут куртины стройных тополей и изогнутых елей.

Куниюри, понимает Мимара. Они наконец добрались.

Больше всего поражает накатившаяся после этого усталость. Та ли она женщина, что бежала с Андиаминских Высот? Иначе ее бы охватило совсем другое чувство, близкое благоговению. Прародина высокородных норсираев, где они жили до своего уничтожения, место, глубоко почитаемое множеством слагателей Сказаний. Сколько вступлений перед развитием действия было прочитано, с описаниями деяний королей и здешних мест? Сколько свитков с произведениями пера ученых сынов Куниюри? Сколько песен о былой славе?

Но долгие дни тоскливых переходов не оставили ничего, кроме безнадежности. Мир вокруг казался слишком серым и промозглым, чтобы сиять славой.

Но вскоре дождь наконец перестал, и серая пелена облаков втянулась в сжатые кулаки мрачных туч. А стоило пробиться сквозь них лучам солнца, как те же облака расцветились золотом и пурпуром. Открылся вид на окрестные просторы, на долгие мили холмов с известняковыми выступами в шлейфах осыпей, до самого горизонта. Впервые за много дней тоска отступает.

И она вновь произносит про себя: Куниюри.

В бытность невольницей борделя это имя ей мало что говорило. Просто обозначало что-то безнадежно древнее и окутанное ореолом почтения, наподобие имени родного деда, умершего еще до ее рождения. Но когда ее мать-императрица сожгла Каритасал, все переменилось. Невзирая на показное неприятие материнских богатых даров, она радовалась и платьям, и косметике, и наставникам – вот им сильнее прочего. Открывающийся мир дурманил сознание. А Куниюри стала символом – даже в большей мере ее высвобождения и взросления, чем священной земли Сказаний.

И вот она добралась сюда, к порогу своего становления.

Вечером они стали лагерем в развалинах старинной крепости, заметив между деревьев остатки бастиона, некогда сложенного из массивных каменных блоков, теперь наполовину обвалившихся и застывших на склоне перед бастионом. После преодоления бесконечных миль пустошей равнин Истиули развалины казались даже уютными.

Дичи хватало, и стараниями Ксонгиса, бившего без промаха, на ужин у них были дрозд и оленуха. Имперский следопыт освежевал и разделал тушу, которую затем Клирик зажарил одним коротким непонятным заклинанием. Когда в глазах его угас колдовской пламень, кончик пальца засиял ярче свечи, и Мимара не могла освободиться от мысли о кирри, которое, словно сажей, покроет этот палец вечером. Клирик проводит пальцем по окорокам, потом по ребрам туши, и красная плоть шипит, превращаясь в дымящееся жаркое.

Дрозда они варят.

После еды Мимара улучает момент, когда Капитан отворачивается, и отползает под прикрытие накренившихся обломков и кустов. Дуга не соединенных раствором камней, покосившихся в разные стороны, отделяет что-то вроде внутреннего дворика среди развалин. Капитан поместил чародея у дальнего ее конца, как всегда позаботившись о том, чтобы отделить его от остальных. Мимара торопливо пробирается по внешнему краю этой дуги, хотя и страшится, что нечеловеческий слух Клирика ее обнаружит. Несмотря на его внешнюю невозмутимость, лорд Косотер относится к своему стаду с зоркостью пастуха, постоянно пересчитывая по головам и не забывая ощутимо огреть отбившихся посохом.

По мере приближения к чародею, она замедляется, скорее кожей ощущая близость его Знака, чем на глаз. Протискивается меж тонких стволов сумаха, прижимается к холодному камню. А затем ложится на живот и со змеиным упорством подползает еще ближе, пока не видит прямо перед собой спутанную гриву волос колдуна.

– Акка, – шепчет она.

Ее окутывает теплое чувство, необъяснимая уверенность, все крепнущая по мере того, как она говорит, словно стоит ей выговориться – и все дикие сложности, тугие узлы ее жизни исчезнут. Невыговоренные секреты отягощают всякого бывшего раба, тут она ничем не отличается. Они накапливают знания о сокрытом не ради власти, которую они могут дать, а чтобы немного ощутить причастность к такой власти. Все это время, даже до пленения Акхеймиона, она копила подозрения и подмечала детали. И все это время обманывалась, как и большинство мужчин, считающих, что лишь они завладели командной высотой.

То есть все это время была дурой.

Она рассказывает, что за это время узнала о Капитане и его целях.

– Он знает, что обречен. И мы – единственная его надежда на спасение, как он считает. Келлхус обещал ему рай земной. Поэтому, пока мы ему нужны, нам ничто не угрожает… Когда мне удастся разузнать, зачем мы ему нужны, то найду способ сказать тебе!

Затем она переходит к своему открытию насчет Клирика. Который оказался не просто ишроем, а гораздо более важной персоной.

– Ниль’гиккас! – шепчет она. – Последний король Нелюдей! Что это может означать?

Говорит о тех страхах, в которых сама себе не признавалась. И отчаянность этого бормотания сбивает ее с колеи, по которой мысли катились последние несколько недель или даже месяцев. Она вспоминает себя.

Мимара рассказывает ему о тех утрах в Андиаминских Высотах, полных ароматами курений, когда она нежилась в постели, глубоко и ровно дыша, наблюдая, как колышутся, словно в парном танце, невесомые занавеси на двери балкона, и жмурясь от солнца.

– Я мечтала о тебе… тебе, Акка.

Потому что он был ненастоящий, придуманный. Потому что ей по силам было вынести только придуманную любовь.

Она не сомневалась, что он прогонит ее, что будет отрицать отцовство и не захочет наделять ее знаниями, которых она так жаждала. И понимала, как это свойственно всем, пережившим неисцелимую травму, что любила его именно потому, что он ничего о ней не знал и не стал бы осуждать.

– Я ношу ребенка своей матери…

Мимара протягивает к нему руку и, хотя дрожь сотрясает ее тело, пальцы не дрожат. Сквозь свалявшиеся волосы пальцы проникают до самой кожи, и от прикосновения к горячей его коже Мимара плачет навзрыд. В этот самый момент она впервые ощущает шевеление ребенка в утробе, его крошечную пятку…

– И вот мы здесь, Акка… Куниюри. Наконец мы добрались!

Но тут голос Капитана рушит все надежды.

– Масса костей тут в земле, – говорит он из-за камня. – Так и чувствую.

Лорд Косотер поднимается с места, где притаился на корточках, и нависает над ними, потирая побаливающие от возраста колени. Она так прерывисто вдыхает, что это звучит подавленным криком. По зловещей случайности Гвоздь Небес стоит ровнехонько за его головой, высвечивая нимб волос, отчего он кажется больше похожим на мстительного призрака, чем на человека, на божество, которого забавляют страдания тех, на кого он обрушивает свою месть. В руках у Капитана зажато оленье ребро, с которого он скусывает последний кусок мяса. Борода лоснится от жира.

– Будешь дальше мне подбрасывать поводы – и твои кости присоединятся к ним.

С ленивой безжалостностью мясника, выбирающего животину на убой, он склоняется к ней, хватает сзади за шею и поднимает вопреки всем попыткам вырваться на ноги. И бросает наземь ближе к остальным скальперам. Мимара спешит подняться, но он снова сбивает ее с ног. Жесткая трава впивается в щеку.

– Это моя Тропа! – рычит Капитан, расстегивая один из своих ремней.

И она вдруг снова становится маленькой девочкой, проданной иноземным работорговцам голодающей матерью. Ежится в кругу враждебных теней, пытаясь сжаться в совсем маленький комочек, из человеческого детеныша превратившись в слепого мяучащего кутенка, в вещь, которую челюсти купцов должны раскусить и распробовать…

– Сарл! – раздается безжалостный голос. – Каков Закон Тропы?

– Прошу вааас! – рыдает она, стараясь отползти подальше. – Про-простите!

– Никакого нытья! – ликует безумец. – Не шептаться на Тропе!

Она старается заслониться, подняв руку. Ремень свистит в воздухе, прежде чем опуститься. Словно арканы музыкантов, дававших представления в трущобах Каритасала. Их грустные песни стонали под рыдания инструментов.

Мимара бросает взгляд за круг хохочущих и улюлюкающих теней. На короля нелюдей. Взывая к ужасу, что видит в его огромных глазах. Сплюнув кровь, она называет его, рыдая, по имени. Его настоящему имени.

Но тот лишь смотрит…

Ясно – он не забудет.

Той ночью он приходит к маленькой девочке. Становится подле нее на колени и подносит к губам почерневший кончик пальца.

– Прими его, – говорит он. – Ласкай его. Он придаст тебе сил.

Девочка хватает его руку и задерживает в своей. Она прижимает кончик этого пальца к его губам. А потом, скользнув в его объятья, впивает магическую силу из его уст. Кожу охватывает жар и впитывается внутрь, заставляя утихнуть все множество болей.

– Ты мог его остановить… – рыдает маленькая девочка.

– Я мог его остановить, – говорит он, величественно опуская взгляд.

И удаляется во тьму.


А на следующий день открылось Око Судии.

Исхлестанная ремнем, с ломотой во всем теле, она завтракает среди покрытых угольно-черными струпьями демонов. Даже старый чародей сидит весь покрытый нарывами, омраченный грядущими душевными муками. Галиан бросает на Мимару взгляд и что-то вполголоса говорит остальным, в ответ раздаются поганые смешки. А она и впрямь воочию видит, как всевозможные безобразные грехи громоздятся в их душах. Воровство и предательство, обман и обжорство, тщеславие и жестокость, а чаще всего – убийства.

– Насчет твоих воплей… – обращается Галиан теперь к ней с шутовской серьезностью. – Тебе стоит чаще перечить Капитану. Нам с ребятами по нраву пришлось.

Поквас хохочет, не скрываясь. Ксонгис ухмыляется, натягивая свой лук.

Удивительно, как Галиан переменился. Вначале он казался дружелюбным, вызывал доверие трезвыми и несколько лукавыми суждениями. Но по мере того как отрастала его борода и расползалась мало-помалу одежда, он сделался скрытнее. Бремя Тропы, подумала она, вспоминая, сколько нежных душ озлобил бордель.

Но теперь, видя его в истинном свете, она понимает, что, собственно, долгие месяцы тягот и даже кирри изменили его совсем немного. Такие, как он, приятны или гадки в зависимости от того, против кого дружат. С приятелями они – сама щедрость и любезность, а на всех прочих плюют.

– Багровая бабочка… – тихо произносит она, зажмуриваясь от образа из чужой памяти.

Ухмылка на лице Галиана застывает.

– Что?

– Ты изнасиловал маленькую девочку, – говорит она бывшему колумнарию. – И убил ее, стараясь заглушить ее крики… Теперь тебе снится багровая бабочка, отпечаток, которую твоя окровавленная ладонь оставила на ее лице…

Вся троица застывает. Поквас ожидает, что Галиан со смехом отвергнет обвинение, но тот молчит. При виде борьбы ужаса с наглостью в его взгляде в душе Мимары даже шевельнулась жалость.

Отныне шутить он будет воровато. Из страха.

Из всех Шкуродеров больше всего поражен Клирик, чьи прегрешения столь глубоко в него въелись, что на него страшно глядеть. Он являет из себя невозможную фигуру, нагромождение чудовищных искажений, его ангельская красота смазана уродством колдовства, стерта веками цинизма.

Но ужасает сильнее все же Капитан. Она видит сияющую белизну двух хор из-под лохмотьев и кольчуги, отчего закоснелость в его прегрешениях делается лишь контрастнее. Короста убийств, напластования жертв покрывают его с головы до ног. Глаза дымятся жестокостью.

Он дает сигнал к выступлению, после чего Око вдруг закрывается. Грехи словно всасываются внутрь, как языки пламени в обугленные сучья. Справедливость и преступления делаются вновь незримыми.

Били ее множество раз. Избиения становились конечным ритуалом бесконечной череды унизительных и мелких церемоний, из которых состояла жизнь в борделе. Еще девочкой она усвоила, что некоторые мужчины способны достичь вершины возбуждения, лишь предавшись ярости, лишь в чужом унижении. И тогда же, в детстве, научилась покидать свое тело, не закрывая при этом глаз. Не испивая чашу до дна. Тело ее при этом рыдало, стонало, исходило криком, но она, оставаясь при этом на виду, укрывалась внутри, выжидая, когда буря пронесется сверху. Всегда оставляя глоток.

И переживала поругание позже, когда возвращалась в свое рыдающее, свернувшееся калачиком тело.

«Хитрая маленькая щелка, – как-то сказал ей Аббарассал, первый ее владелец. – Таких боятся. Потому что не знаешь, чего от вас ждать… Прячетесь и выжидаете удобного случая… хотя сами не знаете, какого! Неубранного ножа. Острого осколка стекла. Неосмотрительно открытого горла. Своими глазами такое видел. А вы и сами не знаете, чего творите. Просто наносите удар, впрыскиваете свой яд – и вот свободного человека как не бывало». Тут он рассмеялся, словно из-за какого-то потешного воспоминания. «Поэтому другие бы тебя посадили на цепь или утопили бы во дворе в назидание прочим. И чтобы избавиться от лишнего беспокойства. Но я – я вижу в тебе золотое дно, крошка. Крутым мужчинам не доставит никакого удовольствия ломать уже сломленное. А таких, как ты, можно ломать хоть тысячу раз, а потом еще столько же!»

Через пять лет его тело обнаружили в сливном канале за посудомойней. По-видимому, самому Аббарасалу хватило и раза, чтобы сломаться.

Анасуримбор Мимару избивали часто, поэтому ей не впервой чувствовать холодную решимость, онемение души, чурающейся собственных острых краев. Как и побуждение встать и перед всей этой глазеющей компанией подойти прямиком к Капитану, сверлящему ее взглядом.

– Я ему все расскажу. И он тебя проклянет.

Внутренне она даже усмехается, говоря такое тому, кто проклят уже давно на веки вечные.

Интересно, каким он был в юности? Трудно себе представить, что он, как и все айнонийцы, возлежал на хетеширах – длившихся всю ночь возлияниях вперемешку с блеванием, столь популярных у айнонийской знати. Что он строил козни с теми, кто уже потерял способность самостоятельно перемещаться, разъевшись до безобразия, что он скрывал выражение своего лица фарфоровой маской во время переговоров или белил лицо, отправляясь сражаться. Высокий Айнон был страной побрякушек и духов, где мужчины состязались в красноречии и джнанийском остроумии. Где споры о количестве пуговиц могли привести к дуэли до смертельного исхода.

И вот он стоит тут, лорд Косотер, не менее свирепый, чем катнармийский дикарь, неколебимее кремня. Череду лишений, из которых состоит жизнь скальперов, он переносит лучше прочих Шкуродеров, словно родился на Тропе. Трудно себе представить человека менее подходящего для истощающей пантомимы, которой была жизни в Каритасале. Шелк, верно, порвался бы от одного прикосновения к его шкуре.

– Сама обрекаешь себя, – бросает он, почти не глядя на Мимару.

– Это почему?

Теперь он пригвождает ее своим взглядом к месту.

– Если ты права, мне ничего другого не остается, кроме как убить тебя.

Вероятно, она слишком измождена, чтобы по-настоящему испугаться, или слишком его презирает. Однако если ее улыбка и вызывает его удивление, вида Капитан не показывает.

– Думаешь, он не разглядит твоего предательства? – спрашивает она, прибегнув к тону, очень хорошо известному матери и чародею. – Думаешь, он не увидит этих самых твоих слов, когда ты преклонишь перед ним колени?

– Он увидит. Но ты не знаешь его так, как знаю я.

– То есть тебе он известен лучше?

– Между домашним очагом и полем боя огромная разница, девушка. Твой отчим и мой пророк – совершенно разные люди, уверяю тебя.

– Слова твои звучат очень уверенно.

Он окружен какой-то неподвижной аурой. Шагая с ним рядом и обмениваясь негромкими репликами, она не может избавиться от ощущения потери: этой душой движут лишь ненависть и ярость, без них она недвижна вовсе.

– В семи переходах от Аттремпа мы разгромили нумейнерийский монастырь староверов. Нас была только горстка – основные силы моих родичей двигались южнее. И все же он нашел время, чтобы проверить эффективность наших карательных усилий. Длиннобородые глупцы считали, что истинно веруют. Мы показали им истинное рвение в вере – заудунианское. Но твой отчим желал, чтобы мы сделали этот урок убедительнее, чтобы он дошел до самых тупых в Се Тидонне. Поэтому мы согнали всех монахов, оставшихся в живых после казни, и выкололи им глаза. А потом назвали Щупальцами, как их именуют и по сей день.

Договорив, он даже не поворачивается, чтобы посмотреть, какое воздействие оказали его слова. Именно это безразличие и делает разговор с ним таким невозможным, нарушение множества неписаных правил человеческого общения. Хотя он безжалостно прям, но все время поражает Мимару.

– Значит, по твоему мнению, я должна страшиться жестокости отчима?

Тут ей удается выдавить из себя смешок.

Капитан обводит взглядом ближайшие окрестности, после чего снисходит и до нее, прикидывая внутренне, что перевесит – не стоит ли избавиться от нее вопреки неким неясным обещаниям.

– Кроме того, – добавляет она, стараясь зарядить свой взгляд не израсходованным еще запасом ненависти, а потом отводит его, словно потеряв интерес к предмету разговора., – не стоит упускать из виду мою мать. Если она спалила половину города, мстя за меня, как ты думаешь, что она сделает с тобой?


День за днем они шли по мертвой земле, где сыновей убили, прежде чем они смогли стать отцами, а дочерей уничтожили до того, как их лоно созрело для семени. По земле, где было уничтожено само рождение. И она скорбит об этом.

Скорбит и об утраченной наивности, о девочке, которой надо стать ведьмой не ради знания, а чтобы лучше отомстить миру. Чтобы больнее уязвить мать, которую она не может простить.

Скорбит обо всех, кто пал в пути. Шкуродерах и Ущербах. Шепотом молится Ятвер, хотя и знает, что богине противны воюющие, способные только брать. Молится за Киампаса, за гиганта Оксвору. Оплакивает даже Сому, юношу, которого она не успела совсем узнать, когда его убили не из алчности или злобы, а просто за то, как он выглядел.

Скорбит о своем плене и страданиях чародея.

Ей жаль ботинок, что могут развалиться в любую минуту.

И черная крошка кирри, достающаяся на ее долю, тоже вызывает ее жалость.

Неведомо, чего она ждала от прибытия в Куниюри. Великие путешествия часто такие – переставляешь ноги снова и снова, целую вечность. Добраться бы до ночлега вечером, это начинает казаться единственной целью, поэтому достижение основной цели пути приходит как нечто внезапное.

Ведь она не стремилась достичь мест, виденных в древних снах. Ее не влекло сюда, как чародея.

За ней гнались.

Она думает об Андиаминских Высотах, о своей матери-императрице. Вспоминает и братца Келмомаса, что не может не вызвать тревоги, но только в той степени, как позволяет кирри.

Наконец они достигают реки, столь же большой, как Сают или Семпис, широкой и величавой, темно-зеленые мутноватые воды которой полны жизни нынешней и следов прежней, поблескивающей серебром на солнце.

Повернувшись к пленнику, Капитан спрашивает:

– Это она?

Чародей с кляпом во рту смотрит на него с отвращением.

Тогда Капитан выдергивает кляп.

– Это она?

Акхеймион сплевывает, некоторое время двигает занемевшими губами и челюстью. Мимара впервые замечает язвы, обметавшие растрескавшиеся губы. Метнув на Капитана взгляд, полный презрения, старый колдун поворачивается к остальным и с показной велеречивостью произносит, хотя его язык после столь долгого молчания ворочается с трудом:

– Воззрите! Перед вами Могучая Аумрис! Колыбель человеческой цивилизации! Всеобщая колыбель!

За подобную наглость Капитан одним ударом валит его наземь.

Мимара с сожалением отмечает, что сжиматься от страха вошло в привычку.

Старик чародей первым понял, как близко они подошли к цели. Лежа в своих путах на боку, как и все ночи после пленения, в эту, поскольку Капитан бросил его на пригорок, он мог внимательно разглядеть небо через широкий просвет в кронах деревьев. Россыпь звезд на черном блюде. Вначале он глядел на них с тоской, порожденной несвободой, когда ничто за пределами ближнего круга угроз не пробуждает интереса. Но потом заметил рисунок древних созвездий.

Роговой Круг, понял он. В таком положении, как на вершине лета…

…из Сауглиша.

После этого он сносил унижения со стороны Капитана с большим достоинством.

Каменное основание выглядывало из-под земли все чаще, пока сама земля не осталась только в выемках скал. Вскоре Аумрис превратилась в пенный поток, стремительно несущийся по глубоким каньонам, ступенчатые обрывы которых раскидывались в ширину иногда на несколько миль. Отряд двигался по нависающим над рекой уступам, раз за разом спускаясь и поднимаясь по склонам отходящих от основного русла вбок ущелий, по которым в великую реку втекали малые речки и ручьи. На древнем умерийском это высокогорное плато называлось Миросал, что означало Растресканный Щит.

Через некоторое время они наткнулись на остатки древней дороги Хирил, что пересекала Миросал и где Сесватха однажды указал шайке бандитов на ложность избранного ими пути. Три вечера подряд Шкуродеры останавливались на ночлег в развалинах сторожевых башен – знаменитых Налрейнуай, башен «Бегущего огня», где зажигали сигнальные огни меж городов на Аумрис, возвещавших о мире и войне со времен кунверишаев.

И вот наконец они достигли края Щита, откуда с вершины высокого плато перед ними предстали поросшие лесом равнины до самого горизонта, скрывавшегося в дымке. Акхеймиону вид этой пустоши показался детской мазней, испортившей изящное произведение искусства. Ни следа Кайрила, дороги, вымощенной крупными плитами, сопровождавшей извилистое русло Аумрис прямыми линиями. Исчезли селения и окружавшие их сектора полей. Пропали бесчисленные струйки дыма от семейных очагов.

Чародей, правда, и не ожидал увидеть иного, незанятое место всегда заполняется буйной порослью. Но он также полагал, что они будут подвергаться атакам одного клана шранков за другим и что придется им с Клириком целыми ночами разить их заклинаниями. Их отсутствию могло быть лишь одно объяснение. Акхеймион невольно повернулся на восток – сколько же дней пути отделяет их компанию от… Келлхуса и бездонной воронки, какой был его Великий Поход.

Старику приходят на память давние дни в безводной Гедее, когда они сидели у костерка вместе с Эсменет и Келлхусом больше двадцати лет назад. И поразится прихоти судьбы, позволившей продвинуться так далеко.

Со скального плато они спустились по остаткам огромной зигзагообразной лестницы. И вскоре оказались вновь на глинистых берегах Аумрис, здесь река, вновь побурев, растеклась широко. Огромные ивы, частью не уступавшие размерами могучим вязам и дубам Косми, выставили из земли свои корни, усеяв речные воды зелеными и золотыми струями листвы. Чем дальше они продвигались, тем сильнее было ощущение странного умиротворения, словно после долгого многовекового сна страна наконец просыпалась, будто только и ждала их прихода.

Их донимали полчища мух.

Той ночью чародей, как всегда, спал и видел сон об ужасе Золотой Комнаты. Стенающая процессия. Рог для потрошения. И цепь, которая тянула его вместе с прочими несчастными вперед.

Ближе. Он подходил все ближе.


Разрушенных ворот Сауглиша достигли на третий вечер. Башни стали холмами, а стены превратились в невысокие гребни, наподобие извилистых дамб Шигека и Айнона.

Но сомнений не было. Пришла уверенность, что цель достигнута.

Взобравшись на гребень, они могли даже разглядеть залитые солнцем деревья на западных склонах Троинима в отдалении: три слившихся в один из-за осыпи обломков холма. Местами виднелись остатки стен в пятнах лишайника. Изъеденной непогодой кирпичной кладки. Торчащих стоймя из заросших развалин каменных останков. Тишина запустения.

Священная Библиотека.

Это казалось невозможным.

Мы нередко воображаем, каково будет достичь цели, к которой так страстно стремимся. Представляем награду за труды и невзгоды, некий окончательный расчет. Акхеймион предполагал, что при виде легендарной твердыни Сохонка должен будет ощущать либо глубокую печаль, либо возмущение. Слезы и смятение.

Но отчего-то эти развалины не вызвали никаких особых чувств.

Теперь кирри. И спать.

Мертвые могли подождать до утра.

Остановились на ночь у самых ворот. Проповеди никакой не прозвучало, слышно было лишь, как ветер завывает в кронах деревьев и клокочущий смех Сарла, прерываемый его бормотанием, то делающимся громче, то затихающим, как нескончаемая невнятица пьянчуги.

– Сокровищщщница! Ха! Да! Только подумайте, ребята! Вот поход так поход! Киампас! Киампас! Хи-хи! Что я говорил…

И так без конца, пока не начало казаться, что среди них кроется и шипит какой-то припавший к земле зверь:

– Сокровищщщница!

## Глава 13. Равнины Истиули

> Боги живут эпохами, поэтому они не совсем живые. Поскольку Настоящее ускользает от них, они навсегда раздвоены. И порой ничто не ослепляет душу сильнее, чем боязнь обретения Целостности. Людям стоит помнить об этом, когда они взывают к богам.

> Айенсис «Третья Аналитика Людей»

> Лето. Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

> Верхняя Истиули

Трое суток Сорвил выжидал, узнав о посольстве Нелюдей и Ниоме.

Цоронга отказался даже думать о возможности его отъезда. Хотя он своими глазами видел послов, Наместник продолжал утверждать, что тут кроется лишь очередной коварный план Анасуримборов. И напирал на то, что Сорвил, как нариндар, был предназначен избавить всех от раковой опухоли – аспект-императора.

– Просто подожди немного, – сказал Цоронга. – Богиня обязательно вмешается. Произойдет что-то знаменательное. Какой-то поворот событий задержит тебя здесь, где ты сможешь выполнить свое предназначение. Подожди, сам увидишь.

– А если они знают? – задал наконец Сорвил тревоживший его давно вопрос, высказав вслух ту возможность, которую они сознательно не затрагивали – что Анасуримбор неким образом распознал божественный заговор Ужасной Праматери?

– Не знают.

– Но если…

– Они не знают.

У Цоронги, по наблюдению Сорвила, было завидное свойство свято верить в то, что требовалось ему для душевного спокойствия. Для него самого дело обстояло не так просто: убеждения его и желания связать вместе никак не получалось, как слишком короткие веревки, и в результате узлом становился он сам.

Предвидя очередную бессонную, ночь он снова двинулся через весь лагерь в сваяльский анклав, чтобы задать Серве продуманные заранее вопросы. Но стражники не разрешили ему войти в Житницу, заявив, что Гранд-дама совещается со своим Священным Отцом за горизонтом. Когда же он отказался им поверить, они призвали колдуний, и одна из них, ведьма со жгучим взором, издевательски бросила:

– Успокойся. Скоро наша Гранд-дама начнет швырять тебя, как камушек по воде.

Сорвил в ступоре вернулся к себе в шатер, одновременно обескураженный поворотами судьбы, но и возбужденный до крайности перспективой находиться рядом с дочерью императора так долго.

– Ну что? – с порога воскликнул Цоронга.

– Ты ведь мне брат, верно? – спросил Сорвил, доставая мешочек, который вручил ему Порспариан – или сама богиня. При свете дня он выглядел довольно обычно и неярко, несмотря на вышитые золотом полумесяцы. – Мне нужно, чтобы ты это сохранил.

Как Хранителю ему было хорошо известно, что хоры бы нарушили любое магическое действие, замысленное Сервой. Неважно при этом, на виду они или нет.

– Значит, отправляешься с ними, – проговорил Наместник, принимая мешочек с огорошенным видом.

– Это фамильная реликвия, – пояснил Сорвил. – Старинный амулет. И будет приносить тебе удачу до тех пор, пока ты не станешь заглядывать внутрь.

Такое объяснение молодому королю показалось достаточно правдоподобным, тем более что пришлось выдумывать его на месте. Многие талисманы требовали небольших жертв и ограничений, к примеру, не есть бобов или не пить вино залпом.

Но Цоронга даже не глянул на мешочек и тем более не стал задаваться никакими вопросами. В Сорвиле он видел идеальное оружие.

– Не может быть! – воскликнул он. – Ты! Ведь ты же избранный! Самой богиней.

На что Сорвил мог лишь устало пожать плечами.

– Но, как видно, и им тоже.


На следующее утро сам Анасуримбор Моэнгус явился за ним незадолго до полудня. Вид у принца-империала был, как и положено, угрожающий, но не только из-за свирепого взгляда и звероподобного телосложения. Подобно многим разведчикам Великого Похода он украшал свои доспехи фетишами с тел шранков. Но если у прочих это были высохшие отрезанные пальцы или уши, то Моэнгус отчего-то привязывал к подолу нимиловой кольчуги их зубы. Сросшиеся воедино, они выглядели особенно не по-человечески: поблескивающие эмалью, изогнутые костяные гребни с тремя парами корней у каждого такого зуба.

Принц-империал, скучая, наблюдал за сборами Сорвила. Но Цоронга не смог смолчать и презрительно бросил:

– Нил’гиккас – это миф. Никакого короля нелюдей не существует.

Моэнгус пожал плечами, принявшись рассматривать локон своей черной гривы, затем заметил:

– По мнению Зеума.

– Да, по мнению Зеума.

Но что-то в утверждении Цоронги, – скорее всего, все та же святая уверенность, – привлекло внимание принца.

– Напомни-ка мне, чего твой отец достиг, руководствуясь всей своей зеумской мудростью?

– К примеру, как не забредать в пустыню всем войском, чтобы там умереть с голоду. Помимо всего прочего.

– Помимо того, – фыркнул Моэнгус, – как сдавать своего сына в заложники?

Цоронге только и осталось что сверкнуть глазами.

Разговаривать при Моэнгусе, который, казалось, со своим щитом и дорожной укладкой занимал все пространство внутри шатра, никакой возможности не было, поэтому Сорвил просто сжал другу руку на прощание. И, стараясь не обращать внимания на неприкрытую тревогу в зеленых глазах Цоронги, улыбнулся с показным мужеством. После чего, ощущая, что срывается в совершенно неведомое, он, борясь с головокружением, направился вслед за Моэнгусом в Житницу.

К этому времени уже пробили полдень, поэтому весь лагерь бурлил движением. Анасуримбор Моэнгус не обращал никакого внимания на воинов, падающих ниц перед ним. Просто шествовал вперед, будто весь мир был обязан пресмыкаться у его ног.

Как перед истинным Анасуримбором.


Житница была совсем иным миром, где туда-сюда сновали женщины в шелках ярких цветов. Привыкший к четкому распределению обязанностей во дворце Сакарпа, Сорвил невольно сравнивал эту картину с кухнями и кладовыми отцовских палат – единственным местом в пределах его ограниченного житейского опыта, где не преобладали голоса мужчин. Однако никакого возмущения он при этом не почувствовал, хотя, вероятно, и должен был бы.

Анасуримбор Серва стояла неподалеку от входа в свой шатер и раздавала последние распоряжения небольшой группе просителей. Стоило ей заметить появление брата с Сорвилом, она отослала всех прочь на каком-то неведомом языке. Солнце стояло высоко над восточным краем анклава, ярко высвечивая светло-золотистые льняные волосы Сервы подобием нимба, окутывавшего руки ее отца. Собравшиеся ведьмы примолкли и оставили свои труды, чтобы увидеть, как их Гранд-дама будет приветствовать новоприбывших мужчин.

Сорвил переводил взгляд с одного лица на другое, чувствуя себя совсем не в своей тарелке. Оказывается, многие из колдуний смахивали слезы. И снова, в который раз, он понимал, что слепо ввергается в новую череду опасностей, очевидных для всех, кроме него самого.

Обернувшись, он обнаружил, что Серва стоит совсем рядом. Мастерски пригнанные по фигуре ее кожаные штаны и куртка по сравнению с шелковыми одеждами сестер по школе Сваяли казались до крайности незатейливыми. Серва с братом закидывали за плечи свои укладки, только что стоявшие на земле.

– Подойди ближе, – сказала она, протянув руку, чтобы обхватить его за талию. – Ты должен крепко за меня держаться.

Моэнгус уже стоял с другой стороны, особенно громадный в ее полуобъятии. Сорвил краем глаза уловил, что тот ухмыляется ему из-за золотистого полукружия головы Сервы. Заметив, что юный король медлит, Моэнгус сказал:

– Ничего, скоро принюхаешься к этой вони.

Лишь несколько колдуний засмеялись шутке, что лишь подчеркнуло беспокойство остальных.

Они любят ее, понял Сорвил. Так же как дружина Харвила любила своего короля.

Он ступил в ее легкие объятия и был окутан ароматом ее духов. Прикосновение даже через кольчугу заставило его дернуться, как необъезженного жеребца. Она притянула его ближе, и юноша ощутил, как спина ее выгнулась от необъяснимого напряжения. Она откинула голову, и он едва не вскрикнул, когда изо рта и глаз Сервы исторглись иссиня-белые лучи света, столь яркие, что загорелая кожа лица ее сделалась черной.

Сквозь паузы меж словами заклинания слышался хохот Моэнгуса.

Их окутал туман, прорезаемый мерцающими дугами. Мир вокруг потускнел. Все тело словно охватили путы, сковав его по рукам и ногам, и он взмыл куда-то, казалось, во все стороны сразу… после чего заскользил, будто по изнанке реальности. Вспышка света, и вот его выдернуло наружу, будто полусгнивший труп из могилы…

Он стоял на четвереньках, его рвало.

Затем – касание руки Сервы, будто она проверяла, весь ли он тут целиком. Какое-то время он изрыгал содержимое своего желудка на землю, поросшую редкой травой. После чего, покачиваясь, двинулся к брату с сестрой императорских кровей, сидевшим на гребне невысокого холма. Причем смотрели они, как выяснилось, не на него: когда Сорвил сместился в сторону, их глаза продолжали смотреть все туда же, ему за спину. Обернувшись, он заметил облачка пыли над горизонтом. Армия Среднего Севера, понял он, которая готовится возобновить свой поход на Голготтерат. Что же касается воинства Кругораспятия, отсюда виднелись лишь его внешние отряды как скопища черных точек, что медленно змеились под коричневатыми султанами пыли.

Сорвил снова повернулся к Серве с Моэнгусом.

– Я – дочь своего отца, – сказала она в ответ на его вопрошающий взгляд, – и, конечно, не ровня ему… – Веки ее опускались сами собой из-за страшной усталости. – Заклинания метагностиков для меня утомительны.

Взгляд ее был так притягателен, что он без дальнейших церемоний уселся рядом с Сервой, опустив глаза.

– Судьба – это унизительно, – услышал он ее слова.

– В каком смысле?

– Короля Сакарпа, знаменитого на весь мир города, владеющего хорами, теперь вдруг перебрасывают по магическому эфиру, и к тому же кто – женщина.

– Я как-то об этом не задумывался, – осторожно ответил он. – Через какое-то время теряешь счет унижениям.

В ответ она улыбнулась тепло, без тени сарказма.

Заклинание Перемещения, принялась она объяснять, было способно перенести их лишь до видимого горизонта или даже на меньшее расстояние, если что-то заслоняло этот вид. Все зависело, как далеко она могла видеть. Но сложность заключалась в том, что действенность Заклинания ей удавалось поддерживать лишь после сна на протяжении хотя бы двух страж. При удачном стечении обстоятельств выходит завершить успешно два таких перемещения в день, в то время как ее божественный отец способен преодолевать безграничные расстояния такими шагами от горизонта до горизонта.

– Поэтому вот так и будем двигаться дальше: тебя будет тошнить, я буду дремать время от времени, и так день за днем, пока не достигнем Иштеребинта.

– А пока Священная принцесса будет тут храпеть и пускать ветры, – вмешался Моэнгус, пригнув свою гривастую голову, чтобы глянуть на него из-за сестры, – мы с тобой будем добывать пищу.

– А как же шранки? – задал Сорвил вопрос бодрым голосом, хотя никакой уверенности не ощущал.

– Всячески постараются превратить нас в трупы, чтобы над ними надругаться, – ответил принц-империал, глядя вдаль.

Сжав зубы, чтобы не поддаться новому накатившему приступу тошноты, Сорвил тоже повернулся посмотреть на их могучую часть Великого Похода. Столько преданных до смерти людей…


Полчище шранков унеслось за горизонт, а Четыре Армии продолжали двигаться по опустошенной земле вслед за ними.

Пока больше всего атак мерзких отродий пришлось на долю Армии Среднего Севера под командованием Анасуримбора Кайютаса на левом фланге. Поскольку шранки питались плодами разложения – червями и личинками, то и размножались в зависимости от плодовитости почвы. Кайютас еще даже не видел Затерянных земель Куниюри, его Армия привлекла неисчислимые кланы из тамошних лесов. Так Стая набрала больше всего кланов в своей западной части, а к востоку истончалась, пока, словно куча камней на весах, не обрушилась…

Под удар попала Армия Юга под командованием нильнамешского короля Амрапатара. По мере того как Великий Поход продвигался к северу, с запада его защищало легендарное Туманное море – Нелеост, но на северо-востоке все шире и шире распахивались равнины Верхней Истиули. Весть об «исразай’хорал» – Сияющих Людях разнеслась по всем северным кланам шранков, и они потянулись и оттуда нескончаемой вереницей нечеловеческой алчности и похоти. Они спаривались и выли. Опустошали и без того разграбленную землю. Дрались из-за трупов и пожирали собственное потомство. Из-под их толп не видно было земли.

Много недель Великий Поход продвигался на север, огибая более изрезанную местность с западного фланга. Но поравнявшись с Нелеостом, Четыре Армии отклонились западнее, отчего королю Амрапатару пришлось развернуться, чтобы поставить свой правый фланг преградой перед беснующимися шранками. Он понимал опасность такого маневра, как ветеран Войн Объединения. Постоянно тянуть за собой противника на фланге – по меньшей мере рискованно. Но он уповал на своего Священного аспект-императора, полагая, что Господь-и-Повелитель оценивал все риски куда лучше него. Однако войска Амрапатара не могли сохранять такое спокойствие. Особенно тревожил его король Армакти из Гиргаша, который на всех советах высказывался весьма дерзко. А зловещий Кариндаса, гранд-мастер колдунов Вокалатай, всегда поддерживал его. Потому что именно на их долю приходилось день ото дня биться с визжащими ордами.

– Когда мы гнали их перед собой, – сказал Кариндаса, высокомерно вздернув подбородок, – они бежали из страха. Теперь же, когда мы защищаемся от их наскоков, голод делает их все свирепее.

Действительно, частота нападений кланов усиливалась, и не только тех, кого гнал голод и кого скосить было не труднее, чем псов. Но вот настало время, когда уже ни дня не проходило без того, чтобы не пал в битве тот или иной предводитель: смерть Тикиргала, предводителя Макриба, на всех военных советах державшегося с видом истинного бессмертного, потрясла многих, так же как и гибель Мопарола, воинственного сатрапа Тендант’хераса, заносчивого до крайности.

И в то же время ни ночи не проходило без стычек по периметру лагеря, ожесточенных сражений, шумом порой пробуждавших всю армию, что добавляло усталости к и без того нараставшему утомлению. Вокалатай постоянно теперь реяли в небе на северной стороне, их свободные одеяния развевались вокруг них, из их глаз и ртов струился свет. Люди Кругораспятия прозвали их «воздушными змеями». С заката до рассвета они неустанно посылали молнии над пустынными окрестностями, и почти всегда замечали очередной отряд шранков, крадущихся к лагерю, иногда в несколько тысяч голов. А днем даже колдунам крепкого телосложения приходилось привязывать себя к спинам мулов, чтобы спать в седле. И все меньше находило силы явиться на Очищение днем.

И все же Амрапатар упрямо отказывался призывать Священного аспект-императора. Когда сигнальщики спрашивали, какое послание им послать за горизонт вечером, он описывал понесенные потери, ибо был отнюдь не безрассуден, но в заключение неизменно добавлял: «У Армии Юга все в порядке».


Так они переносились от одного горизонта к другому, от пустоши к чащобе и снова к пустоши.

Для Перемещения сваяльской Гранд-даме необходимо было видеть, куда они переносятся, отчего их путешествие – если колдовские эти прыжки можно было так именовать – заключалось в движении по холмам, переступании, так сказать, с одного на другой. Под ними проносились при этом обширные долины, через три дня такого пути все поросшие густым лесом. Голос Сервы звучал будто из-под кожи Сорвила, стягивал воздух вокруг светом, испепелял физическое тело и доставлял их на новую возвышенность на краю окоема. Затем, если она не падала в изнеможении, то рассказывала спутникам что-нибудь о земле, простирающейся перед их моргающими глазами.

– Это некогда было провинцией Юносирай, древними охотничьими угодьями юмеритских богокоролей.

Или:

– Вон там, видите? Темная линия, среди деревьев. Сохольн, широкая дорога, построенная королем Нанором-Аккерджей I для того, чтобы войско быстро могло достичь границы королевства.

И каждый раз Сорвил всматривался, стараясь вообразить, каково это – обладать памятью о минувших веках? Моэнгус же лишь хмурился и пренебрежительно отмахивался:

– Подумаешь!

Лишь воды Нелеоста неизменно оставались темной полоской на севере. И несмотря на птичьи трели, земля вокруг казалась примолкшей, словно до сих пор скорбела о великих потерях.

Они переносились с одной вершины на другую. Изломанный, словно узловатый палец старика, хребет. Отвесная скала, под которой возвышались леса таких великанов, какие в засушливом Сакарпе и не водились. А однажды Серва перенесла их на верхушку разрушенной башни, откуда оказалось невозможно спуститься. Тогда заклинание оказалось особенно изнурительным, и Моэнгус едва успел подхватить сестру, когда она зашаталась на краю башни. Потом пришлось несколько страж сидеть подле нее на обдуваемой всеми ветрами площадке, пока Серва не восстановила силы. Как-то они оказались на скалистом островке посреди реки, за которой на многие мили простиралось болото. Прежде чем удалось покинуть это местечко, комары их просто изъели.

Как правило, они совершали свои «прыжки», по выражению Моэнгуса, дважды в сутки, хотя сваяльская Гранд-дама нередко пыталась перенести их и в третий, что порой ей удавалось. Ранним утром, почти сразу после пробуждения, и второй раз после полудня или позже, в зависимости от того, насколько крепко удавалось Серве поспать днем. Огня они не разводили, жаря дичь, подстреленную Моэнгусом из его великолепного лука, с помощью магии. По ночам они спали, дежуря по очереди, и Сорвил навсегда запомнил те картины залитого лунным светом мира, которые разворачивались перед ним, когда он настороженно вслушивался в звуки ночного лесного хора. И каждую ночь не мог удержаться, чтобы не рассматривать спящую Серву. Казалось, под покрывалом лежит мраморная статуя, казавшаяся плотнее окружающего мира. Одинокая ее красота поражала его.

Но иногда принцесса не столько спала, сколько падала в обморок от потери сил после некоторых «прыжков». И, не приходя в сознание, стонала или даже что-то выкрикивала, и Сорвил, не удержавшись, спросил, что ее так терзает.

– Прошлое, – сердито глядя на него, будто недоумевая на невежество Сорвила, ответил Моэнгус. – Как и всех, кто прикоснулся к этому высохшему куску дерьма – сердцу Сесватхи. Ей видится, как эти края гибнут в огне и от орд шранков. Ей снится отцов недруг.

– Не-Бог, – пробормотал Сорвил.

Эскелес, конечно, рассказывал ему о Первом Апокалипсисе, о том, как некая мрачная сила, которую сакарпы называли Великий Разрушитель, собиралась вернуться, чтобы довершить разрушение мира. Эскелес тоже стонал и скулил во сне, но он, напротив, слишком часто жаловался на свои Сновидения, отчего Сорвил перестал обращать на них внимание.

Как бы то ни было, теперь тот факт, что Серву мучили те же сны, тревожил гораздо сильнее.

– Как это было, во время Первого Апокалипсиса? – задал он ей все же вопрос.

– Поражение, – ответила она, погрузившись в себя. – Ужас. Боль… – Затем, переведя взгляд на Сорвила, хмуро улыбнулась. – И некая странная красота.

– Красота?

– Конец народа… – помедлив, неохотно, что было несвойственно для нее, продолжила она. – Мало что может захватить столь всецело.

– Народа, – повторил он. – Вроде сакарпов.

– Да… Только уничтожение, а не порабощение, – после чего поднялась на ноги, словно кладя предел его щекотливым вопросам. – И повсюду, до края земли.

Дважды они слышали перекличку рожков шранков, похожую и в то же время иную, чем на границе Сакарпа. И каждый раз они замирали надолго, прислушиваясь, и Сорвилу начинало казаться, что конец мира не столь уж далек.


Потери все росли, что побудило даже бесстрашного сына короля Амрапатара Чарапату, прозванного принцем Ста Песен, обратиться к отцу с предостережением. Каждое утро он вел Рыцарей Инвиши к бурлящим облакам горизонта, и каждый вечер возвращался с докладами о нарастании опасности.

– Больше они не обращаются в бегство. И разбегаются, только завидев «воздушных змеев» в небе, а их становится все меньше… Скоро шранки вовсе потеряют страх и тогда обрушатся на нас вдесятеро большим числом!

– Разве у нас есть другой выбор, кроме как двигаться дальше? – воскликнул король Амрапатар.

И хотя Уверовавшие короли понимали поход как общее предназначение, страх за свою жизнь побудил их усомниться в правильности тактики продвижения. И вскоре даже самые стойкие – король Марсидид Сиронайский и принц Массар Чианадинайский, презиравшие жалобщиков, заговорили о том, что пора обратиться к аспект-императору хотя бы за советом.

– К чему упорствовать, царственный брат? – попрекнул Марсидид. – Неужели страшишься, что уронишь себя в Его глазах? Твоя вера в Него не должна зависеть от Его веры в тебя.

В этих словах не было дерзости. Все знали, как действует присутствие аспект-императора, освобождая от гордыни и позора, и поэтому стремились достичь того же в разговоре между собой. Прямые слова не уязвляли, если были высказаны с честными намерениями.

И Амрапатар поддался на уговоры. Наступив на собственную гордость, он приказал сигнальщикам воззвать к аспект-императору через их кодированные сполохи: «Полчище шранков разрастается. Священный Повелитель, Армия Юга взывает к твоим силам и мудрости».

Прошло меньше одной стражи, и сигнальщики, зависнув в небе над восточной границей лагеря, увидели просверки ответа над черной гладью горизонта: «Соберите Уверовавших королей».

Анасуримбор Келлхус успел прибыть раньше, чем все расселись. В простом плаще, он ступил в их круг без всяких церемоний, по дороге пожимая плечо то одному, то другому жестом молчаливой поддержки.

Первым он задал вопрос о корме для лошадей и припасах. Еда была скудной, как и в других Армиях, но реки стали полноводней, и расположение высоко на водосборе Нелеоста обеспечивало им довольно обильный улов рыбы. И многие подразделения двигались дальше, растянув над головами нескольких дюжин воинов сети, на которых эта рыба сушилась на солнце.

Следующий вопрос Келлхуса был о Полчище, и он выслушал все их опасения.

– Тут равновесие угроз, – сказал он, пристально глядя из своего нимба. – Вы обнажены для жизнеобеспечения остальных. И устранить одно означает нарушить другое… Пришлю вам Саккариса. Больше ничего сделать не могу.

С этими словами он исчез.

Уверовавшие короли Юга обрадовались такому решению все как один, ибо Аппренс Саккарис был гранд-мастером школы Завета, собственной школы аспект-императора. Не рад был лишь Кариндаса, и тут, в тысячах миль от твердыни Инвиши, он не в силах был позабыть соперничества. Неужели адепты школы Завета смогут нечто такое, чего не сумеют Вокалатай?

– Удвоить ваше количество, – под общий хохот сказал остряк Марсидид.

После чего гранд-мастер с горечью ретировался.

Адепты Завета прибыли на следующий день к полудню, захватив с собой лишь то, что смогли перенести. Огромные колонны воинов шли и шли, поражаясь повисшим в воздухе вереницей колдунам в алых шелковых одеждах.

После чего число «воздушных змеев» Армии Юга удвоилось. Теперь по облачным чертогам над головами Полчища шранков шествовало более трех сотен колдунов и около двух сотен их учеников.


Они пересекали пространство, словно искры степного пожара.

Куниюри… Легендарная земля его предков.

И две тысячи лет не смогли уничтожить великолепия построек. Они казались огромным кораблем, застывшим на поверхности земляного моря, покинутым, но слишком крепко сработанным, чтобы дать течь, слишком огромным, чтобы затонуть. Сгорбившиеся укрепления. Заросшие анфилады. Холмы храмов. Они простоят еще пару тысяч лет, понял Сорвил, даже если рассыпятся на камни, ласкаемые солнцем. В сущности, не так уж и плохо, если кости твои обретут такое бессмертие.

– Задумывался ли ты когда-нибудь? – спросила его Серва, видя, как он озирает заплетенные диким виноградом развалины. Вопрос заставил его вздрогнуть, потому что он считал девушку спящей.

– О чем?

– Об Апокалипсисе, – сказала она, потирая переносицу. – Как устоял твой город, когда более мощные твердыни пали?

Юный король Сакарпа пожал плечами.

– Одни живут. Другие умирают. Отец всегда говорил мне, что в битве верить можно только Великой Шлюхе. И что стоит сторониться войны.

Она понимающе улыбнулась:

– Но ведь ты видишь, верно?

– Что?

– Доказательство. Могущества моего Священного отца.

Что-то в нем противилось необходимости солгать. Даже в детстве он всегда говорил правду, ничего не тая. Теперь же он посмотрел прямо в ее ясные голубые глаза, полагаясь на маску, которой наделила его Ужасная Праматерь.

– Вот мой друг Цоронга… Он считает ваш Консульт выдумкой.

– А Отца – безумцем.

– Да.

– Но он ведь видел шпиона Консульта, которого Отец раскрыл в Амбилике.

– Несколько месяцев назад? Да, видел.

Ее вопрошающий взгляд начал его тревожить.

– И?

– Он счел это трюком.

– Ну, конечно. Зеумцы – упрямые глупцы.

Теперь была очередь Сорвила хмуриться. Он ощущал опасность поскользнуться на неосторожно, в запале сказанном слове, всегда существующую при любом споре, и все же снова пренебрег осторожностью.

– Лучше быть глупцом, чем рабом, – резко ответил он.

Избрав смелость щитом.

Лицо Сервы застыло, будто она не могла решить – стоит ли счесть это оскорбительным или забавным.

– Ты непохож на остальных. И говоришь совсем не как Уверовавший король.

– Я и не такой, как остальные.

После чего она задала вопрос, которого он опасался:

– Но ведь ты все же веришь, не так ли? Или же упрямый зеумский дружок поколебал твою уверенность?

Провозглашенное ее отцом она принимала как само собой разумеющееся, и раз он отнес Сорвила к Уверовавшим королям, значит, он таким и был, по крайней мере – в прошлом. И вновь Сорвил поразился странной силе, которой наделила его Богиня с ее мороком. Анасуримборы воздвигли вокруг себя великую крепость из Знания. И вот он обнаружил лазейку, через которую мог проникнуть в обход ворот к самому сердцу своего врага.

Он был нариндаром, по словам Цоронги. Он и только он был способен убить аспект-императора.

Оставалось только набраться смелости умереть.

– Разве сомневаться зазорно? – ответил он, сморгнув, чтобы собраться. – Ты бы предпочла, чтобы я был фанатиком подобно остальным?

Она смотрела на него не отрываясь пять длинных ударов сердца, с присущей всем Анасуримборам проницательностью.

– Да, – наконец сказала она. – Вне всякого сомнения. Я сражалась с Шауриатом в своих Сновидениях. Меня истязал Мекеритриг. А Оракс и Оранг гнали меня по Эарве. Консульт вполне реален, Сорвил, и смертоносен. И за исключением силы отца ничто ему не способно противостоять. Даже без Не-Бога и Второго Апокалипсиса ради победы над ним необходима фанатическая вера людей в их погибель.

Голос ее стал даже тише, но напор и пристальность взгляда поразили юного короля Сакарпа. Несмотря на внешнюю красоту и магические способности, Анасуримбор Серва всегда казалась, как и ее брат, высокомерной и бездумной, кичащейся славой своего божественного отца. Теперь же она напомнила Эскелеса, который умел прятать поучения в остроумные замечания и сочувственные разговоры.

Это и было истинной сутью Сервы. Без прикрытия. Отчего красота ее лишь засияла ярче.

Он уставился на нее, затаив дыхание. Тени от листвы танцевали по совершенным чертам ее лица.

– Поэтому не стоит быть глупцом, Сорвил, – завершила она беседу, резко крутнулась к брату и пнула его, чтобы он перестал храпеть.


Среди магов не было никого более знаменитого, чем Аппренс Саккарис, давно занимавший высший пост среди экзальт-министров Империи. Теперь на еженощных военных советах Армии Юга его голос придавал всем сил, ибо воплощал собой помощь их аспект-императора и надежду на тактический перевес. Подобно всем адептам школы Завета, он видел по ночам Первый Апокалипсис глазами Сесватхи, отчего мог обсуждать тяготы похода со знанием пережившего их множество раз.

– В Атиерсисе, – сказал он, имея в виду прославленную цитадель Завета, – у нас хранится целая библиотека книг о войне против шранков. И долгие века через Сновидения мы своими глазами наблюдали эти сражения. И размышляли над поражениями и победами.

Однако гранд-мастера Вокалатай его слова ничуть не тронули. Гордыня может подвигнуть человека закрыть глаза даже на очевидное ради сохранения хотя бы видимости превосходства. Поэтому Кариндаса, одним из первых предупреждавший о нарастании опасности, теперь задался целью отвергать все подобные утверждения, особенно со стороны Саккариса.

– Отчего ты столь опасаешься их? – презрительно скривив черты своего намасленного лица, спросил Гранд-мастер школы Инвиши. – Ведь они просто звери, злобные животные, которых нужно сгонять в стадо, не забывая об осторожности, но обращаться, как со стадом.

– Стадо злобных зверей? – с усмешкой переспросил Саккарис. – Они говорят на своем языке. Сами изготавливают себе оружие, когда не могут раздобыть у нас. Наслаждение, которое мы обретаем в соитии, они находят в убийстве невинных. Когда мы ступаем в пределы их земель, наш запах привлекает их из самых дальних уголков. Если нас больше, чем их, они движутся перед нами, уничтожая все живое, чтобы лишить нас пропитания. Когда же их число превышает наше, они кидаются сами на наши копья, чтобы лишить нас оружия! – Гранд-мастер школы Завета медленно обвел всех взглядом, чтобы убедиться, что значимость его слов дошла до их сознания. – Неужели ты считаешь, Кариндаса, что все это случайно?

– Они – животные, – упорствовал высокий адепт Вокалатай.

– Нет. Кариндаса, прошу простить мою настойчивость. Они – оружие. Их такими создали из плоти нелюдей инхорои, чтобы истребить всех людей! Животные существуют, чтобы жить, друг мой. Шранки живут, чтобы убивать!

Так Кариндаса был посрамлен снова.

Очередной Окорот был построен по указаниям Саккариса. Когда Армия Юга развернулась к западу, Вокалатай просто разместились по длине всего Полчища шранков. Поскольку именно кланы, накопившиеся вдоль правого фланга, представляли наибольшую опасность, Саккарис с неохотного согласия Кариндасы направил всех магов Завета и Вокалатай на истребление шранков туда. Вид такого количества «змеев», плывущих навстречу клубам пыли из-под ног тысяч шранков, воодушевил изнуренные постоянными стычками сторожевые отряды, одновременно поразив своей необычностью. «Словно ангелы с огненными шлейфами» – как описал их принц Сасал Чарапата отцу.

Выстроившись по трое – в триады, – адепты шли высоко над скопищем врагов, отклоняя рой стрел и дротиков Заклятиями Защиты и разя мечущиеся внизу тени магическим огнем. Ринувшись прочь, Полчище подняло еще больше пыли, затмившей солнце, и магам не стало видно не только земли, но и поставленных ими самими преград вокруг. Стоящий вокруг рев не давал также полагаться на слух. Поэтому они, паря с пылающими устами и глазами, слепо разили заклинаниями драконьих голов, молотили сирройскими вальками и косили готагганскими косами, ориентируясь лишь по внутреннему зрению. Так, следя за сиянием соседних триад в пыльной дымке, они неумолимо продвигались вперед. Охрипнув от напряжения, они отогнали дальний фланг Полчища в засушливую пустошь…

Только чтобы наутро найти их снова перед собой.

Так как шранки поедали своих павших, трудно было судить об их потерях, хотя верховые дозоры, следовавшие сразу за магами, постарались вести такой счет. Имперские математики ставили все оценки под сомнение, однако Уверовавшие короли «склоняли благосклонный слух свой», по нильнамешскому выражению, к тем цифрам, которые им больше хотелось услышать. Саккариса и Кариндасу танцы вокруг цифр потерь шранков ничуть не занимали.

– Точное число совершенно не важно! – Саккарис наконец оборвал короля Амрапатура, чтобы прекратить споры. – Важен общий результат.

На этом разговоры вокруг масштаба нанесенных потерь прекратились, потому что было очевидно: невзирая на точно рассчитанную и яростную атаку, маги не добились ровным счетом ничего. Можно было даже сказать, что ситуация усугубилась. Теперь Полчище не только бурлило на фланге армии, но и заходило с тыла. Неисчислимыми тысячами шранки теперь следовали за Армией по пятам.

И снова Амрапатуру пришлось, смирив гордость, обращаться за помощью к аспект-императору.

На сей раз Господь-и-Повелитель явился, весь припорошенный пылью, которая несла на себе следы мощных недавних магических ударов. Внутренним зрением Уверовавшие короли видели, как он прошел сквозь толпы шранков, рассекая их ослепительными молниями.

– Действительно, – сказал он, удостоив Сасала Амрапатура кивком, – опасность велика. Ты мудро поступил, призвав меня, Амра.

Назревал неизбежный кризис, поведал он собравшимся военачальникам. Надеяться в лучшем случае следовало на то, что удастся ослабить натиск Полчища тактическими приемами, которые позволят пережить неизбежную атаку.

– Поэтому нужно ощетиниться самыми сильными отрядами, свернуться всем лагерем, подобно гусенице, и быть готовыми отразить нападение с любой стороны.

Передовые отряды сократили до минимума, а большая часть верховых отрядов – тяжеловооруженные нильнамешские рыцари и более легкая кавалерия Гиргаша и Чайнадиная – занялась расчисткой юго-восточных путей от шранков, согласуя свои действия с магами. По указанию аспект-императора, они взяли на вооружение древнюю загонную тактику норсирайских королей, окружавших своими войсками целые области, что заставляло животных бежать навстречу охотникам. Адепты проникали далеко в просторы равнины и выстраивались в линию позади шранков, гоня их в направлении выдвинувшейся линии конницы. Казалось, они гонят перед собой стада облаков посохами молний. Для воинов в центре Армии полмира казалось одетым в клубы пыли, вздымающиеся до небес.

Но это оказалось безрезультатным, словно копать яму в сухом песке: место каждой скошенной тысячи шранков занимала новая, набегающая с боков. А потери, особенно не несущих никакой брони пони, выросли неизмеримо. Гибли и люди. Уважаемого за справедливость сатрапа Сранаяти Поссу Харминду сдернул с седла бешеный вождь клана шранков. Убит был и принц Хемрут, старший сын короля Армакти.

И, несмотря на все потери, стойкость и героизм, число шранков в арьергарде Армии Юга лишь нарастало, причем все быстрее; они уже не бежали от всадников в панике, а ввязывались в бой. И вот на шестые сутки Охоты, как стали называть эту тактику, пять отрядов нильнамешских рыцарей под командованием сатрапа Арсогала, высланных на загон, были подмяты шранками, и несколько тысяч шранков осадили морских пехотинцев из Сиронжая, которым была поручена охрана тыла Армии.

– Они скапливаются, чуя друг друга, наподобие рыб или птичьих стай, – сказал Саккарис упавшим духом военачальникам, – стоит появиться нескольким, как они притягивают множество.

Теперь, по его объяснению, выходило, что вместо того, чтобы истребить кланы в своем тылу, они лишь отодвигали их дальше, освобождая место для множества новых. И теперь это привело к окружению с флангов.

– Неужели? – язвительно спросил Кариндаса. – Хваленые Сновидения о Первом Апокалипсисе увели знаменитого Саккариса не в ту сторону?

– Да, – отозвался гранд-мастер школы Завета с такой неприкрытой честностью, что его смирение напомнило всем их Господа-и-Повелителя, а Кариндаса оказался посрамлен перед своими последователями в третий раз. – Мы столкнулись с… невиданным никогда прежде.


Они сидели, как всегда, рядом, у восьмиугольной железной решетки очага. Учитель и ученик.

– Майтанет, – произнес аспект-император. – Брат захватил власть в Момемне.

По прошествии лет Пройасу почти перестало быть свойственно желание солгать ради спасения лица. Вместо прежнего стремления к самовозвеличению остались лишь слабые колебания, едва заметная нерешительность. На этот раз – желание скрыть свое разочарование. Прежде чем он обрел Келлхуса, он был послушником Майтанета. А за годы, минувшие с Первой Священной Войны, полюбил Эсменет как сестру, помимо почтения к ней как к супруге его Господа-и-Повелителя. И представить, что прежний Учитель мог стать узурпатором… Это казалось невозможным.

– Как же такое могло произойти? – спросил он.

Огонь в очаге, казалось, возмущенно потрескивал в ответ на такие вести, в лад судорожно забившемуся сердцу Пройаса. Если уж Майтанет, шрайя Тысячи Храмов, восстал против своего брата…

Значит, Империя пошатнулась.

– Отчего-то Эсми заподозрила Майту в заговоре, – сказал Келлхус без тени сожаления или беспокойства, – и призвала его к ответу перед Инрилатасом. Допрос пошел совсем не так, как предполагалось, и брат убил моего сына… – Он перевел взгляд на свои окруженные сиянием руки, и Пройасу показался трогательным контраст между этим жестом и бесстрастным тоном рассказа. – Больше мне почти ничего не известно.

Экзальт-генерал глубоко вздохнул и кивнул.

– Что вы предполагаете предпринять?

– Разузнать как можно больше, – ответил Священный аспект-император, все еще сидя со склоненной головой. – У меня есть на что опереться в Момемне.

Анасуримбор Келлхул всегда обладал необычно плотным присутствием, словно железный слиток среди глиняных черепков и камней, и то, что иных развеивало в пыль, не могло его даже царапнуть. Но с каждой из их удивительных встреч эта плотность, казалось, разреживается…

До такой степени, что экзальт-генерал ощутил безумный позыв уколоть Келлхуса, чтобы увидеть, пойдет ли кровь. Но он тут же одернул себя: вера. Нужно верить!

– А вы…

Пройас не договорил, осознав, на что намекал его вопрос.

– Боюсь ли я за Эсми? – спросил за него Келлхус и обернулся к другу с улыбкой. – Тебя всегда интересовало, каким страстям я подвержен. – Он прикрыл глаза, словно покоряясь. – И человеческие ли это страсти.

Вот он, вопрос вопросов…

– Да.

– Любовь, – сказал аспект-император, – удел меньших душ.


Молодые люди неизменно стараются противопоставить свои неокрепшие волю и разум своим страстям: охваченные страхом, заявляют, что не страшатся ничего, и отрекаются от любви, когда любят. Поэтому юный король Сакарпа уверял себя, что презирает Анасуримбор Серву, проклинает ее как самовлюбленную дочь своего врага, когда сам умилялся созвучию их имен: Серва и Сорвил, Сорвил и Серва. И мечтал о том, как они нежно будут заниматься любовью.

И когда начал больше опасаться за нее – гностическую-то колдунью, – чем за себя.

Когда же он спросил, не волнует ли ее положение заложницы, она только пожала плечами и сказала:

– Эти злодеи нам зла не желают. Кроме того, мы повинуемся судьбе. Поэтому о чем беспокоиться?

Действительно, чем дольше он с ней был, тем больше убеждался, что ее действительно ничто не тревожит.

И эта ровность отношения, с одной стороны, успокаивала, но, по сути, была губительной.

– Этот король Нелюдей, Нил’гиккас, что ты собираешься ему предложить?

– Ничего. Мы – условие переговоров и не вправе определять их существо.

– Значит, мы станем пленниками? И все?

Почти всегда улыбка Сервы ослепляла его, даже когда она смеялась над ним и над его варварским невежеством.

– Да, и все. Мы будем просто пребывать в безопасности и бездействии, пока Великий Поход будет нести бремя Апокалипсиса.

И ему ничего не оставалось делать, как радоваться, что все это время будет возле Анасуримбор Сервы, возможно, она даже полюбит его от скуки.

Дни шли за днями, но ее манера оставалась столь же насмешливой и отстраненной, как и в день их первой встречи в шатре Кайютаса. Ее неизменно окружал ореол власти – не только из-за чудесного образа переброски их с места на место, но и из-за высокого рождения и занимаемого положения. Гранд-дама и имперская принцесса. Архимаг и Анасуримбор.

Но юный возраст и принадлежность Сервы к женскому полу постоянно сбивали его на представление о ней как о простой девушке, вовсе не обладающей никакими необоримыми силами, такой же пленницы обстоятельств. А возможно, именно такой он и желал бы ее видеть, вне зависимости от того, сколько раз ее знания и интеллект разрушали подобный образ, он вновь воссоздавался в его голове. Порой глубина ее наблюдений и детальное знакомство с древними землями поражали. Но буквально через несколько мгновений он вновь видел в ней привлекательную неприкаянную девицу, которой было бы так покойно в его руках, если бы она только позволила себя обнять.

Никак не укладывалось в сознании, сколь прочный след древних знаний она несла в душе.

– Этот Нил’гиккас… много ли ты о нем знаешь?

– Когда-то, до первого конца света, мы были друзьями…

– И?

Хотя они были ровесниками, порой во взгляде девушки сквозил опыт тысячелетий.

– Он был мудр, силен и… не поддавался пониманию. Нелюди настолько на нас похожи, что постоянно возникает иллюзия понятности. Но рано или поздно их действия поражают.

Если Серва была воплощением спокойствия, то Моэнгус – переменчивости. Сорвил не забывал предупреждения Кайютаса остерегаться безумия брата. Даже Серва поминала «дурное расположение духа» Моэнгуса. Порой целыми днями даже, а не часами, принц-империал не говорил ни слова. Сорвил быстро привык избегать его во время таких периодов, и уже, во всяком случае, не заговаривать с ним. Самые невинные вопросы вызывали свирепые дикие взгляды немигающих голубых глаз, что, в сочетании с громадой его туши, устрашало не на шутку. Затем – иногда днем, а порой и ночью осаждавшие Моэнгуса дурные мысли испарялись, и он возвращался к своей более общительной фазе; когда он проявлял недюжинную наблюдательность, был не прочь подтрунить, а иногда был трогательно заботлив по отношению к сестре: рискуя сломать себе шею, лез за птичьими яйцами или рылся в болотной тине, добывая для Сервы какие-то клубни, только чтобы порадовать ее чем-то за ужином.

– Отчего он так внимателен к тебе? – спросил ее Сорвил, когда Моэнгус сидел на берегу реки невдалеке и водил там бечевку с крючком.

Чтобы взглянуть на юношу, она отвела назад волосы жестом, который король Сакарпа так полюбил.

– Поди всегда говорит, что после матери ему из всех Анасуримборов нравлюсь только я.

Согласно правилам джнана, «поди» было ласково-уважительным словом для старшего брата.

– Сестра в здравом уме, – откликнулся Моэнгус с речного берега.

Серва улыбнулась и нахмурилась одновременно.

– По его мнению, моя семья вся безумна.

– Твоя семья? – недоуменно спросил Сорвил.

Она кивнула, словно признавая неизбежность посвящения его в семейную историю при столь близком общении на общем пути.

– Он – мой брат. Но не единоутробный. Сын первой жены отца, моей тезки – Серви. Той, чье тело они нашли рядом с моим отцом на Кругораспятии во время Первой Священной Войны. Той, о которой никто не желает говорить.

– Значит, он твой брат по отцу?

– Нет. Слышал ли ты когда-либо о Кнаюре из Скайоты?

Даже на расстоянии видно было, как Моэнгус напрягся.

– Нет.

Она бросила на брата взгляд, в котором сквозило нескрываемое удовольствие.

– Скильвендийский варвар, прославившийся боевыми подвигами в Первую Священную Войну, а теперь причисленный к святым за его службу отцу. Говорят, – явно, чтобы поддразнить брата, добавила она, – некоторые не очень далекие бойцы Великого Похода даже наносят надрезы на руки, чтобы те были в скильвендийских шрамах.

– Чушь! – воскликнул брат.

– А почему он считает, что ваша кровь безумна? – решил Сорвил обойти скользкую тему отцовства Моэнгуса.

Серва снова бросила искрящийся весельем взгляд на темноволосого брата.

– Потому что они слишком много раздумывают, – заявил тот, оглянувшись на них через плечо.

Сорвил нахмурился. Ему это всегда казалось, скорее, чертой мудрости.

– И это – безумие?

– Сам подумай, – пожал плечами Моэнгус.

– Отец говорит, – пояснила Серва, – что в нас по две души: одна живет, а другая наблюдает, как мы живем. От этого мы, насуримборы, склонны постоянно быть в разладе сами с собой.

Она объясняла понятным языком, но Сорвил подозревал, что все было не так просто, что в ситуации крылись философские тонкости.

– Значит, отец считает вас безумными?

Брат с сестрой расхохотались, хотя Сорвил не понял, что такого смешного он сказал.

– Отец – дунианин, – сказала Серва. – Человечнее людей. Его семя так сильно, что порой вместилища его дают трещину.

– Расскажи ему о твоем брате Инри…

Она нахмурила загорелый лоб.

– Не стоит.

– А кто такие дуниане? – задал Сорвил вопрос скучающим тоном, как спрашивают, просто чтобы занять время, но внутренне напрягшись от важности ожидаемого ответа.

Она снова глянула на брата, но тот только пожал плечами:

– Никто толком не знает.

Серва склонила голову набок, волосы упали вниз шелковистой волной. Этот девичий жест снова напомнил королю Сакарпа, что, несмотря на всю ее мудрость и самообладание, Серва ненамного старше его.

– Мама как-то рассказывала, что они жили где-то в северных пустошах и тысячи лет специально выводили особую породу, точь-в-точь как кианийцы лошадей или айнонийцы – собак. Отбирали и особым способом воспитывали.

Сорвил старался вспомнить, что же Цоронга рассказывал об отступнике, колдуне по имени Акхеймион, восставшем против аспект-императора.

– Отбирали и воспитывали для чего?

В ее взгляде промелькнула досада на прискорбную медлительность его соображения.

– Чтобы постичь Абсолют.

– Абсолют? – медленно повторил Сорвил это слово, никогда прежде не слышанное, чтобы его прочувствовать.

– Опа! – окликнул Моэнгус, выдернув карасика на берег. Рыбка запрыгала на камнях, поблескивая серебряно-золотистой чешуей, роняя капли воды, расплывшиеся темными пятнами на гальке.

– Бога богов, – сказала Серва, широко улыбнувшись брату.


Людям Кругораспятия с рождения внушалось, что нет занятия более достойного, чем воевать. Большинство билось на множестве полей сражений, где научились ценить выучку и боевое умение, не полагаясь на численное превосходство. Им приходилось видеть, как полки опытных рыцарей изничтожали целые армии сброда ортодоксов. Простым количеством исход сражения не решается. Но бывает, когда численность достигает определенного предела. Подступив к нему, толпа превращается в некую сущность, бесформенную и огромную, которая отступает, когда уколется, всепоглощающую, когда возбудится, но слишком огромную, чтобы обрести единую волю. Уверовавшие короли начинали осознавать, что Полчище непобедимо, ибо не способно понять, что ему нанесли поражение.

– Мы обрящем тут славу, – заявил король Амрапатар, – ибо нам доверено первым добыть победу. Судьба Великого Похода зависит теперь от нас, судьба всего мира – и мы не подведем!

– Мы обрящем тут смерть! – воскликнул наперекор его заявлению непокорный Кариндаса.

Действительно, вопреки высоким призывам предводителей, предчувствие смерти омрачало души воинов. Они по большей части были простыми людьми, кто из Сиронжа, кто из Гиргаша, кто из Нильнамеша, если из не еще более дальних краев. Недоедали и страдали от жажды. Они дошагали до самого края земли, где города были похожи на заросшие могилы и где теперь их со всех сторон обступил враг, с которым они не могли схлестнуться в решительном бою, но чье число поднимало тучи пыли, затмевавшей солнце. Они были свидетелями мощи магов. Хорошо знали неукротимость своих конных лордов. И вот теперь поняли, что, несмотря на мощь и славу, непостижимому их противнику все было нипочем.

Что же могли изменить их истощенные ряды?

Никто не осмеливался задать этот вопрос вслух, причем не столько из боязни Судей, сколько из страха получить ответ. Но решимость их подтачивалась. Песни, которые они запевали, звучали все безрадостней, пока многие из благородных предводителей просто не запретили такое пение совсем. Поэтому через некоторое время Армия Юга шагала дальше молча, масса пропыленных мужчин безмолвно двигалась вперед с маской тревожного ожидания на лицах. По вечерам, жуя скудный ужин, они обменивались мрачными слухами.

Все попытки очистить фланги были оставлены из-за огромных потерь среди кавалерии. Попытки применить другую тактику, как во время Окорота, были сделаны, но и оставлены из-за явной тщетности. День за днем в урочный час выезжали пикеты, их с неба прикрывали адепты, но все это было для раздувшейся туши Полчища лишь булавочными уколами.

Истинные фанатики из числа заудуниан, от которых все отшатнулись из-за ревностности их веры, обрушивались на скептиков с речами, видя в нависшем впереди кошмаре некое искупление. Из тех, кого они увещевали, часть укрепилась в мужестве, но большинство отвергало их речи. Участились стычки как между благородными, так и простым людом, нередко смертельные. Все чаще виновников по решению судей ждали плеть и виселица.

Тем временем Полчище все разрасталось, дикий вой уже не смолкал ни днем ни ночью, вселяя в души отчаяние.

К огорчению отца, принц Чарапата рассказал совету о тайфуне, который ему довелось пережить на море.

– Сноп солнечных лучей, – заговорил он, погрузившись в тревожную картину, представшую перед его внутренним взором, – штиль такой, что можно было бы услышать падение перышка на палубу. Но вокруг громоздились зловещим венком грозовые тучи, затмевая весь мир… – Он обвел взглядом собравшихся предводителей Похода. – Боюсь, мы сейчас находимся в таком глазу бури, ложном спокойствии.

После, в своем шатре, Амрапатар в гневе хлестнул своего прославленного сына по губам.

– Если хочешь что-то сказать, говори о славных делах! – прорычал он. – О железной решимости и о том, как ты попирал врагов! Неужели ты столь глуп, Чара? Разве не видишь, что наш главный враг – это страх? И когда ты подпитываешь его, то лишаешь нас воли сражаться!

Устыдившись, Чарапата заплакал. Он раскаялся и поклялся впредь говорить лишь о храбрости, вселяющей надежду.

– Вера, сын мой, – сказал Амрапатар, поражаясь, что даже такой герой, как его сын, может оставаться для отца все тем же мальчишкой. – Вера придает куда больше сил, чем знание.

Так разногласие между ними уладилось. Какой отец не учит сына, когда тот заблуждается? Но кое-кто из слуг услышал обрывки спора, и поползли слухи о разладе и нерешительности, пока все войско не заговорило о нерешительности своего главнокомандующего. Говорили, что Амрапатар перестал слушать даже тех, кого любил, и не желает признавать правды.

Трое будущих заложников добрались до огромной, заросшей лесом котловины, дальний конец которой терялся в дымке. По котловине текла, петляя, река. Священная Аумрис, как объявила Серва, охваченная благоговейным возбуждением, несмотря на утомление после прыжка. Колыбель человеческой цивилизации.

Такой они ее и увидели… первые люди, ступившие в эту долину много тысяч лет назад.

Пока она спала, Сорвил отыскал удобное место для обзора среди корней огромного дуба, возвышавшегося на самом краю склона, столь крутого, что он напоминал уже стенку каньона. Там он сидел в полудреме, наблюдая, как темно-серая лента реки с подъемом солнца преображалась, делаясь зеленой, коричневой, синей, а местами таинственно отблескивая серебром. Река Аумрис… где высокородные норсираи сложили первые каменные города, где люди, подобно детям, преклонив колени, учились у своих противников Нелюдей искусству, торговле и магии.

Развалины он заметил не сразу.

Вначале обрисовались их общие контуры, наподобие некой пиктограммы, нарисованной меж деревьев для Небес. Потом Сорвил начал различать отдельные строения, выдающиеся из-под полога леса: проемы древних башен, некогда мощные крепостные стены. Если прежде он озирал величественную природную долину, теперь же узрел древнее кладбище, где все говорило о потерях и глубине истории. Теперь казалось даже странным, что он не увидел этих следов прежде. Они проступали, словно галеотская татуировка, повсюду внизу…

Останки некогда могучего города.

Серва вдруг так горестно зарыдала во сне, что Сорвил с Моэнгусом оба ринулись к ней. А когда Сорвил застыл в нерешительности над мечущейся девушкой, принц-империал отодвинул его и сгреб ее в охапку. Она проснулась, не прекращая плакать.

Отчего-то вид благодарно ухватившейся за брата Сервы потряс его чуть ли не так же сильно, как падение Сакарпа. Все складывалось таким образом, что борьба аспект-императора против второго конца света выходила вполне правым делом. Мощь войска Великого Похода. Эскелес и его преподанный на равнине урок, лишающий спокойствия. Шпион-перерожденец, столь выразительно раскрытый в Амбиликасе. Ужас Полчища и хитрость Легиона Тройного Бремени. Да, хотя бы то доверие, которое Анасуримбор оказал ему, своему врагу.

Не говоря уже о сияющей сущности самого аспект-императора.

Сорвил знал, что ей снился этот безымянный город внизу. Она вновь переживала весь ужас его разрушения, когда он просто озирал почти заросший отпечаток улиц. И его вдруг пронзила та боль с неведомой прежде силой. Вид рыдающей Сервы вырвал из небытия картины, ввергшие в пучину горя ту, что казалась не поддающейся печали. До его слуха, казалось, донеслись бьющиеся на ветру трубные звуки тревоги, когда тот Смерч, который Эскелес всегда описывал в самых мрачных красках, стремительно несся на город…

Конечно, нет ничего легче, чем возложить вину на мертвых, пока они остаются в своем небытии.


Она перенесла их к этим руинам, хотя могла гораздо дальше, через всю долину. Заклинание сильно утомило ее, как и обычно, но Серва все же настояла на том, чтобы вместе с ними пройтись по улицам древней Трайси, священной Матери Городов.

Кроны высоких деревьев соединялись, создавая полумрак. Стены и бастионы все еще стояли, за века они лишь совсем вросли в землю, покрывшись пятнами лишайников и мхов. Местами волна поднявшейся земли захлестнула все, кроме некоторых замшелых камней посреди лесной поляны. Но были менее заросшие участки, где различалась кирпичная кладка, покосившиеся ступени, кругляши рухнувших и рассыпавшихся колонн.

Серва вела их по развалинам, раскрасневшись от волнения, а голос ее звенел, как у девушек, лишь в обстоятельствах куда менее трагических. Сорвилу казалось, что он узнает кое-что из того, о чем она говорила, либо напрямую, либо по именам, которые кого-то напоминали. Но в основном это были совершенно неведомые истории о делах невообразимо далекого времени, которое было уже давно минувшим для самых давних его предков.

Он никогда и не слыхал о Канверишау, первом Божественном короле, простиравшем некогда свое владычество на всем протяжении реки Аумрис. И не знал кроме Сауглиша других городов, соперничавших с Трайси в великолепии – Эритатте, Докоре и Амерау, где и после завоевания народом кондов продолжали говорить на древнем шейском языке Севера.

– Это твой народ, Лошадиный король, – сказала она, устремив на Сорвила глаза, в которых горел огонь непостижимых связей. – Вернее, родственный твоим предкам, происходящим из земель чуть севернее Того, что вы, сакарпы, называете Пределом Pale. Более трех тысяч лет назад они взяли приступом стены древнего Амерау и пронеслись по этой долине. Удовлетворив свою страсть к захвату, они не стали разрушать замечательные постройки, обратив жителей в рабство.

Она говорила с таким видом, будто ему следовало гордиться такими свершениями, добытыми кровью его предков. Но Сорвила вновь охватили сомнения. Среди сакарпов знать человека означало знать, кто его отец. И вот эта женщина рассказывает ему правду о предках его отца… Правду о нем самом?

Что же это могло означать, если чужеземцы знали тебя лучше, чем ты? Какими же глупцами были сакарпы, которые воодушевляли себя льстивыми сказками век за веком?

Неужели они настолько ошибались? Даже гордый Харвил.

Они дошли до более каменистого участка, и Серва настолько прибавила шаг, что Сорвил даже запыхался, взбираясь на склон и стараясь не отстать. Между деревьев виднелась таинственная прогалина, и впервые они оказались среди поистине монументальных сооружений: блоки тесаного гранита высотой с рост человека и длиной с телегу были разбросаны кругом, выпав из циклопических стен, часть которых еще величаво возвышалась. Серва стремительно двигалась дальше, проскальзывая местами сквозь щели меж камней, что вызывало проклятия брата. Им оставалось только не упускать ее из вида.

Сорвил остановился отдышаться, когда над ним открылся простор небесной голубизны, более насыщенной, чем на равнине. Он сощурился от брызнувшего в глаза света. Перед ним простирался местами заваленный каменными обломками, но чудесным образом совершенно не заросший прямоугольник площади. Лес подступал вплотную, но его ветви словно наталкивались на невидимый барьер или сдерживались каким-то страхом. Стоя в самом углу, он мог охватить взглядом ряды гигантских колонн, которые полностью ограждали всю площадь, а также колонн поменьше по внешнему периметру. Большая часть этих колонн, особенно внешних, упала, но и по оставшимся можно было угадать, как все выглядело прежде, со сводами.

Из сумрака леса вылетела пчела и, вдруг резко отвернув, полетела вокруг площади. Даже птицы избегали открытого пространства, перелетая с ветки на ветку в кронах обступивших колонны вязов и дубов, словно не желая оказаться на сцене, всем напоказ…

Король сакарпов затаил дыхание, понимая, что подступил к арене былой славы, откуда не исчез еще ее призрак. Тут жили слишком яростно, чтобы умереть окончательно.

Не оглядываясь, Серва бежала меж колонн и груд обломков.

– Смотрите! – воскликнула она, словно сама не веря своим глазам. – Это же Королевский Храм!

Сорвил с Моэнгусом обменялись недоуменными взглядами.

– Тьфу! – плюнул принц-империал, устремившись вслед за сестрой.

Сорвил с деланой улыбкой двинулся следом.

– Сколько раз? – произнесла она, видимо окруженная тенями из прошлого.

– Понизь голос! – повелительным тоном скомандовал брат.

Но она лишь нахмурилась и продолжала восклицать:

– Вот тут, тут! – Она явно пыталась соотнести внутреннее и обычное зрение. – На этом самом месте, поди, я пировала с верховным королем Келмомасом, – в честь которого назвали нашего братца! – и предводителем его рыцарей.

– Прошу тебя, Серва! – взмолился Моэнгус. – Вспомни, что отец говорил о таких местах! Шранков сюда так и тянет!

– Лучше оставь свои тревоги! – передразнивая брата, сказала она. – Мы никакого следа им не оставляем. А нет следа – нет и преследователей. Да если бы мы очутились в гуще целого клана, я им не по зубам. Во время Окорота, поди, я скосила их легионы! И ты это прекрасно знаешь…

Она взобралась на осыпающийся холмик и крутнулась на нем, волосы разлетелись вокруг головы белым веером. После чего объявила недоумевающим спутникам:

– Я стою на древней оси мира. Ступица колеса, некогда вращавшего весь Мир, теперь бесцельно проворачивается в тумане Внешней стороны.

После чего закрыла глаза и втянула воздух, словно потусторонность этого места была тонким ароматом, доступным ее обонянию.

– Две тысячи лет назад именно с этого места отправился в путь первый Великий Поход против Голготеррата.

– Верно, – хмуро ответил Моэнгус. – Тот самый, который потерпел поражение.


Неожиданно из взявшейся откуда-то тучи полил дождь. Солнце просто скрылось в каком-то кармане неба, и потоки воды обрушились вниз, отчего вокруг сразу стало мрачно и сыро. Мужчины кинулись под укрытие магического зонтика Сервы, после чего вместе поспешили к реке.

Противоположного берега видно не было.

Моэнгус ничего не говорил всю дорогу, а когда они уселись рядышком на мокрых камнях, помрачнел еще сильнее. Пока Сорвил вглядывался в неясные тени вокруг, он сидел, вперившись в никуда яростным взглядом, словно споря с неведомым ненавистным противником.

– Отец называл эту реку священной, – наконец сказал он.

После чего встал и начал раздеваться.

Не веря своим глазам, Сорвил наблюдал, как, обнажившись, Моэнгус дошел до самого конца песчаной косы, поросшей кустарником. Там он замер, раскинув руки в стороны для равновесия. Его силуэт становился все менее отчетливым за новыми завесами дождя. Но вот мощная, поблескивающая мускулами фигура подпрыгнула и нырнула в реку, войдя в воду со слабым всплеском.

Сорвил и Серва смотрели, как капли дождя белыми фонтанчиками заглаживают разошедшиеся круги, пока уже не осталось следа, где река поглотила его.

Он не выныривал.

Сорвил от напряжения уже считал мгновения между ударами сердца, снедаемый тревогой. Он всматривался сквозь струи ливня, пытаясь разглядеть…

– Что-то случилось! – не выдержав, вскочил он. Но Серва задержала его, крепко взяв за правую руку.

– Он так любит делать, – объяснила она в ответ на его обеспокоенный взгляд. – Притворяться мертвым.

– Почему?

Серва нахмурилась, отчего вновь стала выглядеть мудрее своих лет.

– Каютас ведь наверняка говорил тебе, что он безумен.

Он только раскрыл рот от удивления, на что она расхохоталась и вновь перевела внимание на реку.

И тут Моэнгус вынырнул из Священной Аумрис, мощно втянув воздух, черные волосы облепляли его лицо, шею и обвитые мышцами плечи.

– На вкус как земля, – со смехом крикнул он им сквозь шум ливня.

Священная Аумрис.


Как самый восточный край Великого Похода, Армия Юга последней перебралась с бесконечной плоскости равнин Истиули на более пересеченные северо-западные земли. Овраги и распадки теперь то и дело попадались на пути. Из-под иссохшей земли поднимались огромные камни, постепенно выросшие до довольно внушительных вершин с седловинами. На голых скалах этих вершин люди Кругораспятия замечали то тут то там руины, горизонт рассекали линии древних заросших дорог. Как и собратьев с запада, вид этих следов человеческой цивилизации воодушевлял – было удивительно, что в этих далеких краях некогда жило немало людей. Они перестали ощущать себя тут непрошеными чужаками, Впервые они осознали, что возвращаются на родину, а не просто идут в безвестность, что укрепило их души.

Они даже могли бы считать себя освободителями… если бы не окутывавшие их со всех сторон полотнища пыли до небес.

Теперь они пересекали самое сердце древнего Шенеора, самого слабого и наименее знаменитого из древних Трех королевств, которое граничило с суровым Аорси на севере и многолюдным Куниюри на западе. Адепты школы Завета, которым по ночам виделись эти земли в своем расцвете, скорбели об их разорении. Куда исчезли сверкающие белизной башни? Вьющиеся по ветру сине-золотые вымпелы? Отряды гордых и безжалостных, одетых в бронзовые доспехи рыцарей? То, что они увидели эти земли воочию, а не в Сновидениях, не уставало поражать.

Реки в гористой местности сделались более быстрыми, и это повлекло нарастающие трудности переправы через них. На равнине они настолько обмелели из-за засухи, что можно было просто переходить пешком покрытые илом русла. Теперь же армия двигалась по долинам с более крутыми склонами, где росли тополя, правда, почти без веток, срубленных на копья отступающим Полчищем. Впервые за многие месяцы люди Кругораспятия смогли отдохнуть у костров и поесть жареной рыбы, выловленной в реках. Слизывая жир с пальцев, они благодарили Войну за такую милость. Тем временем Уверовавшие короли спорили о том, как лучше обеспечить армии переправу через небезопасные реки в близости Полчища. Сами места переправы было найти нетрудно: шранки буквально перекроили всю местность, устремившись тысячами к бродам. Берега превратились в покатые склоны, а русла в болота. Можно было представить, как тут с визгом и воем прокатилась волна бледных, как трупные черви, масс, истоптавших все вокруг, что не могло не тревожить. Сама земля, казалось, еще содрогалась от этого топота, неся их отпечаток, словно саван – мертвого тела. Все вокруг провоняло.

Опасение, что Полчище начнет атаку, когда Армия будет разделена очередной рекой, оказалось напрасным. На первой переправе Кариндаса даже специально остался позади Армии с сотней своих адептов Вокалатай в бело-фиолетовых мантиях, в надежде, что им удастся использовать скопление шранков у переправы, чтобы избавиться от них. Несомненно, им удалось сразить тысячи, клубы едкого пара заполнили все вокруг, но шранки обнаружили другие места для переправы или же, сняв доспехи, просто переплыли на другую сторону, – так или иначе, на обратном пути нильнамешские маги видели под собой землю, по-прежнему покрытую массой шранков.

Король Амрапатар продолжал предпринимать предосторожности. Но постепенно начал считать реки и переправы в большей степени обстоятельством, которое было им больше на руку, чем представляло опасность. И скорой беды он не мог предугадать.


Троица путешественников разбила лагерь в развалинах крепости, от которой осталась только половина из-за обрушения стенки скалы, возле которой некогда были воздвигнуты укрепления. Серва сказала, что это место называлось Дагмерсор. Остатки цитадели неровными зубцами возвышались позади над ними, их силуэт четко вырисовывался на фоне звездного неба. Откуда-то доносился вой волков.

Сорвилу досталась первая стража. Он выбрал место над утратившей свое предназначение крепостью и сел на самом краю, свесив ноги. Охваченные ночным мраком леса. Некоторые деревья оторвались от собратьев, чтобы взобраться повыше, опершись на выступы почвы из-под скал, и их листва серебрилась в лучах Гвоздя Небес, а ветви проступали черными венами. Отовсюду из темноты доносились звуки: поскрипывание, жутковатый хор, поднимавшийся снизу и утихавший в тишине и пустоте небес.

У Сорвила дух занялся от величия этой картины.

Их странствия по затерянным руинам Куниюри нередко одаривали его красотой в такие моменты одинокого созерцания.

Мысли его блуждали, как это часто бывало, среди множества событий и зрелищ, свидетелем которых он стал со времени гибели отца. Его неизменно удивляло, что некто столь уязвимый, как он, был способен стать участником таких легендарных событий, да еще и двигать их. Чего он только не повидал. Интересно, каково будет вернуться в Сакарп, к остаткам прежней жизни, и попытаться поведать о том, что происходило – и происходит – за Занавесом? Будут ли его соотечественники поражаться его рассказу? Или с презрением отвергнут? Примут ли они эпические размеры происходящего или же сочтут лишь выдумкой?

Эти вопросы расстроили его. До сих пор возвращение на родину подразумевалось само собой: он был сыном Одинокого Города, и не было никакого сомнения, что он должен вернуться. Но чем больше он над этим раздумывал, тем менее вероятным оно начинало казаться. Если он выполнит волю Богини и убьет аспект-императора… Несомненно, это обречет и его самого на гибель. Если же ослушается и станет Уверовавшим королем ценой утраты своей бессмертной души… Разве это не просто иной род гибели?

А если ему все же суждено вернуться, как описать, не говоря уже об объяснении, то, чему он стал свидетелем?

Как ему остаться сакарпом?

Моэнгус нарисовался из мрака задолго до начала своей стражи и уселся рядом, такой же угрюмый и безмолвный, как и король Сакарпа. Тревога Сорвила быстро улеглась. Даже по истечении многих месяцев двойной жизни он не мог хладнокровно размышлять о предательстве в присутствии тех, кого собирался предать. В компании брата с сестрой он всегда становился дружелюбнее, что легко можно было принять за трусость.

Строить коварные планы он мог лишь в одиночестве.

Так они и продолжали дальше сидеть, молча глядя на лишенные света просторы и впитывая то ощущение товарищества, которое нередко возникает между молчаливыми мужчинами. А поскольку Сорвил не смотрел на него, Моэнгус оставался задумчивой тенью на периферии зрения, от которой веяло физической силой и непокоем.

– Твой отец… – отважился наконец спросить молодой король. – Он действительно… постиг Бога?

Сорвил даже не знал, отчего вдруг решил разоткровенничаться. Вероятно, как он начинал осознавать, возможно привыкнуть к постоянным противоречиям, так же как и к глубокому горю.

– Странный вопрос для Уверовавшего короля, – фыркнул принц. – Следовало бы передать тебя в руки Судей!

Сорвил лишь укоризненно на него посмотрел.

– Оглянись вокруг, – продолжил Моэнгус, пожав плечами и потерев свой бритый подбородок, как всегда делал, когда приходилось серьезно о чем-то подумать. – Все поднялись против Отца, а он все же побеждает. Даже Сотня объявила ему войну!

Сорвил сморгнул. Последние слова были не в бровь, а в глаз.

– Что ты хочешь сказать?

– Правду, Лошадиный король. Ничто не оскорбляет людей и богов сильнее…

Сорвил не знал, что ответить, и просто смотрел на него. Могут ли боги ошибаться?

Но ведь именно об этом и был тот давний урок Эскелеса, разве нет? Все боги были лишь фрагментами Бога, частицами целого, как и люди. Схоласт бы определенно сказал, что и Ятвер – такой же фрагмент… Равным образом не видящий целого.

Возможно ли обмануть Великую Мать?

Если принц-империал заметил его страх и замешательство, то не показал вида. Моэнгус был не из числа мастеров речевого этикета. Уставившись на помигивающие созвездия на западном горизонте, он продолжил, нимало не заботясь, слушают его или нет:

– Конечно, Отец постиг Бога.


Армия Юга достигла Хойлирси, где в древние времена выращивали лен. Северной границей Хойлирси служила река Ирши, стремительная и глубокая на протяжении нескольких сот миль, почти до самого впадения в море Нелеост, где несколько успокаивалась. Даже в древности мест для переправы через Ирши было очень немного, отчего жрецы-барды нередко пользовались именем реки как синонимом преграды, требующей обхода, а переправы через нее – как метафорой смерти. «Ири Ирши гранпирлал», – говорили они о павших героях или о тех, кто не мог принять решение вовремя. «Жестокая Ирши увлекла их».

Король Амрапатар и его советники, конечно, знали об Ирши, но полагали, по опыту переправ через сотню рек до этой, что засуха сделает и ее менее полноводной. Даже обсуждалось, не стоит ли направить отряды магов далеко вперед, чтобы перехватить Полчище во время переправы. Они не взяли в расчет того, что Ирши – первая река на пути их множества, чьи истоки высоко в Великих Йималетских горах, и что на огромном протяжении Ирши очень мало мест, где через нее можно переправиться.

Полчище оказалось в ловушке на ее скалистых берегах. Огромное число утонуло, сброшенное вниз напором массы шранков. Белесые их тела унесли бурные струи, местами они сбились в зловещие плоты из мертвецов, чья вздувшаяся плоть пятнала воды Ирши от берега до берега. Но так же, как они научились бежать от Сияющих Людей, скоро они начали сторониться и бушующих вод реки. Грозовой фронт Полчища замедлил свой бег и вскоре совсем остановился.

Принц Массар аб Каскамандри первым принес эту весть королю Амрапатару.

– Полчище… Оно больше не бежит от наших пик.

Советники бурно заспорили. Что им теперь предпринять? Как атаковать столь неисчислимого врага, когда огромные массы преследуют их по всем флангам?

Кариндаса устыдил их.

– Разве вы не видите выгоды ситуации? – воскликнул он. – Все это время вы стенали, что мы не успеваем истреблять голых достаточно быстро, потому что они отступают слишком стремительно, а теперь, когда Судьба не дает им двинуться с места и вручает на истребление, неужели так и будем медлить и стенать дальше?

Гранд-мастер убеждал, что теперь, когда Полчище в ловушке, а маги школы Завета и Вокалатай вместе, Окорот будет решительным и полным. Он вместе с остальными магами выстелит падалью все до самого горизонта.

Уверовавшие короли повернулись к Аппренсу Саккарису, который оценивающе смотрел на соперника.

– Возможно, гранд-мастер и прав, – отозвался он.

Тогда военный совет разработал новую стратегию. По человеческой склонности верить в то, что решено считать гениальным, они свято уверовали, что этот план действий должен принести успех. Лишь принц Чарапата питал сомнения, и единственным среди Лордов Юга привел тот довод, что Консульту, вне всякого сомнения, было так же очевидно, что Ирши остановит Полчище. Его не случайно звали Принцем Ста Песен, ибо он ценил возможность предугадывать возможные действия противника. Однако, следуя отцовскому совету, он не решался дальше ставить такие вопросы, которые могли подорвать дух его заудунианских братьев.

Кариндасу принц недолюбливал за его гордыню и не верил ему, но Саккариса он принял как близкого себе по складу ума. Школа Завета делила с ними тяготы похода. Как мог он ошибаться?


Сорвилу снилось, что она купается, и его охватывала дрожь при виде легкого пара, поднимавшегося от самых нежных мест. Прозрачная вода стекала ручейками и капельками по ее разрумянившейся коже. Все окутывали клубы пара. Вдруг что-то красное, растрепанное и гадкое покрыло всю воду своими щупальцами, развернувшимися, как вывалившиеся кишки, и затмило своими гадкими выделениями ее погруженное в воду тело. Но она, не замечая этого, продолжала зачерпывать эти потроха и лить себе на кожу.

Он крикнул…

И проснулся, лежа на лесной подстилке и щурясь через ветви на солнце, поднявшееся уже высоко. Он стряхнул муравья, забравшегося в его мягкую бородку, и увидел неподалеку Моэнгуса. Принц-империал сидел, прислонившись к дереву, и рассеянно скреб ножом шею и подбородок, а сам смотрел в сторону, откуда доносилось пение его сестры – там, за кустами, раздавался плеск воды.

Она купалась, понял Сорвил, стараясь отогнать видение из своего сна.

Пела она, только купаясь.

Моэнгус повернулся к нему, хмуро глянул на юношу, а потом, когда Сорвил сел, снова отвернулся.

– То, что ты сказал недавно… – обратился молодой король к нему, стараясь побороть головокружение. – О том, что Сотня объявила войну твоему отцу…

На этот раз принц-империал посмотрел на него внимательно, изучающе. Не только выступающие надбровные дуги и тяжелая нижняя челюсть делали его звероподобным, но общий настрой, отчего каждый проблеск зубов превращался в оскал.

– Боялся, ты еще об этом спросишь, – наконец откликнулся он. – Не должен был я этого упоминать.

– Почему?

Тот пренебрежительно пожал плечами, будто от самых кошмарных фактов так можно было отмахнуться. Причем он постоянно так себя вел, осознал Сорвил, какие бы серьезные вещи ни говорил.

– Некоторые истины слишком оскорбительны.

Вдруг до Сорвила дошло. Люди, простые люди, быстро повернулись бы против Анасуримбора, если бы поняли, что Сотня на самом деле присущим богам парадоксальным, непостижимым образом хотела их уничтожить.

– Но значит ли это, что богов можно… обмануть?

Сорвилу тут показалось, что в его расспросах кроется что-то особенно зловредное: спрашивать сына о том, что может погубить его отца… или спасти его. За пределами простой хитрости.

Голос Сервы плыл над поросшей мхом мягкой землей, закручиваясь в иноземные ритмы, и выводил на неведомом языке: «Энтили матой… джесил ирхайла ми…»

– Верь и все, Лошадиный король, – сказал принц-империал и склонил голову чуть набок, прислушиваясь. Сестра пела для него?

– Значит, просто верить, да?

Снова пристальный взгляд из-под нависших бровей.

– Отец сражается против конца света. Перестань раздумывать, иначе сойдешь с ума, как и сестра.

– Ты же сам сказал, что сестра рассудительна.

Моэнгус потряс своей гривой, отвергая собственные слова.

– Так всегда говорят с безумными людьми.


«Змеи» заполнили низкое темно-серое небо.

К утру адепты обеих Школ, даже охранявшие периметр ночью, собрались вместе. За несколько мгновений до того, как встало солнце, все поднялись в воздух, и теперь, сверкая золотом утренних лучей, они шествовали над миром, еще погруженным в сумрак. Множество отрядов конников, копейщиков и конных лучников скакали под ними внизу на северо-запад, за ними вилась пыль. Теперь, когда жребий был брошен, за ними выступили и пехотинцы, десятки тысяч людей шагали в направлении охряной пелены, протянувшейся по всему горизонту, превращая небо в погребальную камеру.

Никогда прежде такое великое число не ощущало себя столь ничтожным.

Адепты и сопровождающие их всадники исчезли из вида. Через несколько страж король Сасал Амрапатар скомандовал основному войску остановиться у руин Ирсалора – города, разрушенного задолго до Первого Апокалипсиса. От стен остались лишь оплывшие земляные гребни, окружавшие высоты мертвого города. Кроме пяти колонн без наверший, торчавших на верхушке – люди начали называть их Пальцами, до того они напоминали чью-то руку, высунувшуюся из могильного холма, – никаких других построек не сохранилось, их захлестнул земляной прилив веков.

Воткнув свой штандарт под Пальцами, Амрапатар наблюдал, как Армия Юга собирается на развалинах Ирсалора внизу. Копейщики из Прэда и Инвиши с большими щитами, сплетенными из ивовых прутьев. Гиргашские горцы, чьи топоры блеснули все разом, когда они подняли их в приветствии своему предводителю. Ряды нильнамешских лучников поблескивали то тут, то там на склонах. Знаменитые сиронджийские морские пехотинцы составляли резерв и выглядели больше похожими на жуков, чем людей с их закинутыми на спину круглыми щитами. Множество других запыленных славных воинов со всех королевств Юга пришли в эту легендарную страну бледнолицых северян. К вросшим в землю бастионам Ирсалора.

Казалось чудом, что пройдя через столько мест, не поддающихся защите, они дошли до такого укрепления. Разве это не определенный знак благоволения к ним со стороны Шлюхи?

Он устремил взгляд через истоптанную равнину в ту сторону, где Полчище отбрасывало свою зловещую охряную тень, из которой высоко вздымались султаны пыли. Кое-кто из свиты утверждал, что различил далекий отблеск магического удара, но сам Амрапатар ничего не заметил. Он ждал вестей. Время от времени он откидывал назад голову, чтобы вглядеться в нависающие над ним громады Пальцев, пытаясь угадать, кого изображали полустершиеся фигуры, вырезанные на колоннах. Никогда не знаешь, где покажется судьбоносный знак. Он старался не думать о тех, кто установил здесь эти колонны, и о их позабытой доле.

С самого начала было вовсе не известно, что предпримут шранки, когда адепты набросят на них свою сеющую уничтожение сеть из колдовского огня. Кариндаса считал, что они начнут давить друг друга, толпы ринутся навстречу друг другу, пока не смешаются в последней ловушке. «Полагаю, большая их часть потонет или задохнется, чем попадет под наши удары», – заявил гранд-мастер. Конечно, часть избежит молний, но их без труда смогут уничтожить всадники, едущие по пятам.

Но все вышло не так.

Как Саккарис и утверждал много недель назад, шранки были не животными. Несмотря на жестокость своих инстинктов, они не были столь глупы, чтобы забиваться в безвыходный угол.

Во главе большого войска нильнамешских рыцарей принц Чарапата наблюдал, как адепты приближались к бурлящему горизонту – тонкая линия поблескивающих точек, растянувшаяся дальше, чем мог проследить глаз, – и отчего-то точно знал, что Кариндасу подвела его гордыня и что они сплели паутинку против дракона.

Охваченный дурным предчувствием, он скомандовал, к возмущению своих людей, сбросить наземь кольчужные доспехи. Многие отказались – беспрецедентный мятеж, особенно если учесть, насколько они любили и почитали своего принца. Целые отряды не могли решиться, разделенные холмами и оврагами вспоротой земли. Чарапата оставался спокойным, просто повторял свой приказ время от времени. Ему понятно было нежелание всадников выполнять его.

Один за другим мерцающие колдуны исчезали в пыльных облаках.

В черно-коричневой мгле засверкали молнии.

Вой и улюлюканье, которые столь близко к Полчищу оглушали, вдруг почти смолкли. Рыцари застыли в удивлении. Мужи, прославившиеся своей храбростью в Войнах Объединения, не смогли сдержать возгласов удивления и ужаса. Но больше и больше доспехов со звоном падало на землю.

Огневые удары замелькали еще чаще и яростнее, пока не стало казаться, что молнии опоясали весь горизонт. Вой совсем стих, и несколько мгновений было так тихо, что ветер доносил звуки колдовских заклинаний адептов. Но затем они услышали новый звук, мрачный и нарастающий, все новые нечеловеческие вопли накладывались друг на друга, пока кони не начали вставать на дыбы, а люди не затрясли головами, будто собаки, которых одолевают блохи. Казалось, сам воздух сгустился в иглы пронзительных воплей…

Вопли. Нечеловеческие вопли.

Гордые и упрямые рыцари Инвиши всмотрелись вперед и тут поняли, что их король-предводитель допустил страшную ошибку, что их план дал катастрофический сбой. Долгие месяцы они двигались вслед за Полчищем, видя, как меняется цвет висящей над ним тучи в зависимости от цвета почвы и форма в зависимости от силы и направления ветра. Нередко они наблюдали, как от общего облака отделялись, словно дымные вымпелы, струйки пыли и тянулись к ним, и радовались что смогут расправиться с отделившимся кланом. Но теперь они увидели, как к ним потянулись сотни, тысячи таких струек, сливающихся в новое облако, несущееся прямо на них.

Вместо того чтобы обратиться в бегство и ринуться на своих же собратьев под ударами надвигающихся магов, шранки бросились в южном направлении…

– Скачите! – проревел принц Чарапата, чтобы его услышали в царящей какофонии. – Спасайтесь!


Отчего-то перед каждым Прыжком Сорвил делал глубокий вдох, словно собирался нырнуть в ледяную воду. И вне зависимости от того, сколько таких Прыжков осталось позади, какая-то часть его испытывала это ощущение впервые. Руки Сервы обвивали его за талию в кольчуге, ее голова становилась кубком, полным поющего света, после чего начиналось выворачивание, одновременно вытесняющее всю кровь из тела и вместе с тем нежное, словно влажное касание…

Шаг в воображаемое пространство… Прыжок.

Но на этот раз что-то пошло не так. Слова доходили как сквозь вату, язык еле ворочался. Сорвилу казалось, что он как бы не полностью прибыл на место.

Он упал на колени на гребне, который только что виделся смутным силуэтом на западном горизонте. Внутри что-то бултыхалось, как в бочке.

Моэнгусу и Серве также было не по себе, но не в той степени, как ему. Ну, хоть на этот раз удалось удержаться от тошноты и не извергнуть содержимое желудка у них на глазах.

Все согласились, что надо как следует выспаться.


Так началась вторая атака Полчища на Великий Поход. Как при ударе кнутом рукоять передает силу руки всему хлысту, сходным образом рывок тех, кто уперся в скалы у реки Ирши, распространился на все Полчище, включая часть, охватившую фланги Армии Амрапатара и скопившуюся возле берега Нелеоста. В свете дня было видно, как катится их волна – они бежали несчетной массой, подгоняемые безумными голодом и похотью, вопящая напасть.

Наблюдая с высоты Ирсалора, Амрапатар первым заметил, что чего-то не хватает. Рев Полчища, то чуть глуше, то чуть громче, постоянно звучал вдали, словно рокот близкой смерти. Когда он вдруг смолк, многие тысячи людей, и он тоже, возрадовались, поскольку это означало, что маги начали свою колдовскую жатву. Но вопль вернулся, теперь более пронзительный, словно вой зимнего ветра, и все нарастал. Режущий уши звук стал почти невыносим, люди начали затыкать уши. Всматриваясь в пылевую завесу на горизонте, Сасал Амрапатар III, первый Уверовавший король Нильнамеша, понял, что его обманули.

Он начал выкрикивать приказания. Раздались звуки сигнальных рожков.

Из передовых отрядов лишь самые упрямые предводители повели все же своих рыцарей против шранков, как было предусмотрено планом. Вскоре почти все они, как и Чарапата, поняли, что все пошло не так, но поскольку медлили слишком долго, то вскоре шранки были у них на хвосте. Началась скачка не на жизнь, а на смерть.

Выстроенные в защитные порядки пешие воины с ужасом наблюдали, как более пятнадцати тысяч всадников, легкой и тяжелой кавалерии, скакали, рассеявшись по пустоши, побросав щиты, обрезав седельные сумки и до крови хлеща своих неистово ржущих пони. За ними вздымались до неба клубы пыли, словно сам горизонт устремился за ними в погоню.

Мимо проносились эскадрон за эскадроном, охваченные смертельным страхом. И вот из клубов пыли показались белесые тени, стремительные, безжалостные и бесчисленные. Легкая конница, король Армакти с быстрыми гиргашцами, достигли развалин города без потерь. Другие же, особенно нильнамешские рыцари в тяжелых доспехах, пали под массой нападавших. Более сообразительные командиры прекратили бегство и выстроили бойцов для обороны, создав очаги порядка в ревущем хаосе; рыцари, утыканные стрелами, до последнего вздоха рубили направо и налево, но их позиции таяли, как блестящая соль в затхлой воде. Массар аб Каскамандри – младший брат разбойника Фанайяла, знаменитый тем, что отрезал себе мочку уха, дабы продемонстрировать решимость присоединиться к Великому Походу, а не оставаться бездействовать в Ненсифоне, – пал в сотне шагов от укреплений Ирсалора, сраженный окованным железом копьем. Принца Чарапату и его рыцарей, теперь без доспехов, оттеснили к западу в безуспешных попытках пробиться на помощь осажденному королю. Капитанам пришлось связать принца, чтобы он не покалечил себя, так велико было его горе.

Король Амрапатар видел, как туча, влекомая Полчищем, накрыла все вокруг, земля и небо пропали. В воздухе стоял пронзительный нескончаемый вопль, король уже не мог расслышать собственных приказов.

Полчище накатилось на Ирсалор, одинокий остров в вопящем море.

Все это время маги продолжали свой небесный поход на север, полосуя огнем землю под собой. Все они уже поняли, что Каридаса ошибся, возможно катастрофически, но у них не было возможности выбрать иной ход действий – они с трудом могли видеть друг друга. Но все же наиболее решительные из них перестали двигаться на север, за ними последовали и остальные, не переставая поражать шранков огнем. Часть затерялась в пыльном вихре и не смогла вернуться в Ирсалор. Несколько упрямцев продолжали двигаться на север, пока не достигли северного края пылевой завесы.

Никто из них не смог вернуться вовремя для противостояния Консульту.

Солнце скрылось за охристой пеленой, тень накрыла людей, сосредоточившихся в мертвом городе. Шранки кидались на укрепления и сомкнутые ряды воинов, ощетинившихся копьями: как в самой первой битве, они стояли плечо к плечу, сомкнув щиты. Все Полчище стянулось к Ирсалору, зацепившись за него, как за торчащий гвоздь.

Оборону с севера и запада держали сыны Нильнамеша, почти неуязвимые в своих доспехах из пластин кованого железа, выставив мечи и копья из-за плетеных щитов. Большинство сражалось под древними знаменами Эшдатты, Харатаки, Мидару, Инвойры и Сомбатти, так называемых Пяти Домов Нилна, объединений племен, с незапамятных времен соперничавших за обладание всем Нильнамешем. Никогда со времен Анзамапараты II столько Сынов Нильна не выбиралось так далеко от рисовых полей их родины. Забыто древнее соперничество и взаимная ненависть, нередко заставлявшая их сражаться друг против друга. Все распри забыты. Теперь кажется верхом неразумия и трагическим недоразумением, что люди могли поднимать оружие друг на друга, когда миру угрожают создания столь злобные и мерзкие.

Гиргашские атаманы обороняли восточную сторону – неустрашимые горцы из цитаделей Хинаяти со своими чуть менее резкими родичами из Эджовая и Вейлза. Спешившись, король Армакти стоял во главе своих соплеменников с высоко развевающимся знаменем. Благородные гранды Киана защищали южную сторону – закаленные пустыней уроженцы Чайнадиная и их более высокорослые братья из Ненсифона и Монгилеи, украшенные родовыми цепями павшей империи их отцов. В пылу битвы они еще не знали о гибели принца Массара, но не посрамили его, проявив завидную стойкость.

Охваченные яростью, воины Юга отбивались от массы шранков. Нечеловеческий их натиск побудил защитников на склонах упереть щиты о спины стоящих впереди, сливаясь целыми фалангами в единство плоти и железа. Стрелы затмевали небо, обрушиваясь постоянным черным дождем, без вреда барабаня по доспехам. Лучники-кетья отвечали слаженными выстрелами, выкашивающими целые сектора врага, но для прицела им нужно было открыться, и они становились уязвимы черному дождю, теряя все больше людей.


Когда Сорвил открыл глаза, в ушах его еще раздавался брачный клекот праздника Гнездования. Он даже с силой махнул рукой перед собой, настолько ощутимым было видение стоящего прямо у него на груди аиста со сверкающим на солнце оперением.

Он сел, щурясь и моргая. Они перепрыгнули на безлесный гребень, поэтому сразу стало ясно, что рядом никого нет. Вокруг на многие мили распростерлась складчатая местность, покрытая, будто мягким войлоком, волнистыми кронами деревьев. Земля, похожая на старую женщину.

Сорвил заснул на покрытой кустиками высохшей травы площадке под вертикально стоящим, наподобие воткнутого в вершину топора, камнем. Тень от камня переместилась, щеки и кисти рук напекло солнцем. От кольчуги так и шел жар.

Лес виднелся неподалеку, Сорвил стал вглядываться в сумрак в поисках исчезнувших куда-то имперских спутников. Осознав, что и их вещей тоже не видно, он забеспокоился не на шутку.

Неужели они бросили его тут?

Поднявшись на ноги, он отряхнулся, головокружение почти прошло. В надежде обнаружить своих сбежавших сторожей, Сорвил двинулся в лес…


Закаленные первой битвой с Полчищем, воины Юга нанесли противнику огромный урон. Перед собой они видели море визжащих белесых лиц с раззявленными ртами, тянущимися к ним жадными руками, которое заполняло все вокруг. Позади они видели сомкнутые ряды людей, вцепившихся в развалины крепостных стен, где каждый выступ прикрывали яркие пятна щитов, между которых высовывались пики, а воткнутые в землю знамена были порваны дротиками и утыканы стрелами. И они вспомнили слова своего Священного Пророка: вы узрите картины одна страшнее другой, переживете немыслимые страдания – и спасете мир.

Они поверили его словам.

Шранков рубили и кололи. Сбрасывали со склонов, и собственные собратья с воем давили их. Вскоре вокруг мертвого города вырос вал трупов, откуда новые волны сталкивали прежних на мечи и копья защитников.

Их вопли отдавались о своды небес.

Стоя возле Пальцев на самом верху, король Амрапатар немного воспрял духом, поняв, что его войско заняло сильную позицию, что его не выйдет смять, а можно будет только источить понемногу. Вскоре должны вернуться Саккарис с Кариндасой, и тогда скопившихся вокруг Ирсулора шранков можно будет истребить.

Но он также первым заметил какое-то черное продолговатое пятно на мельтешащей шкуре Полчища, продвигающееся все ближе к осажденным Сынам Гиргаша. Бросалась в глаза высота этой массы: существа, из которых она была составлена, были намного выше прочих шранков. Чернота же была из-за спутанной гривы волос на котлообразных головах чудовищ. И тут король понял, кто перед ним, хотя внутренне противился признавать последствия их появления.

Башраги.

Теперь уже многие заметили их зловещее приближение, но, как и Амрапатар, не были в состоянии никак сообщить об этом. Гиргашцы, отбив следующую волну нападавших, тоже заметили приближение монстров со своей позиции, сотни гигантских уродов, разбрасывавших и топчущих шранков перед собой.

Башраги. Три предплечья, сросшиеся в одно. Три сросшиеся грудные клетки. И три руки вместо пальцев. Их вид был безобразен до полного отвращения. С гротескных щек свешивались бессмысленные личики. По всему телу торчали бородавки с длинными хвостами волос.

Теперь Амрапатару открылся план Консульта. Зная, что Полчище, отвернув от Ирши, кинется в атаку, им оставалось только затаиться и ждать, что наживка будет захвачена и неприятель окажется достаточно безрассуден, чтобы отослать всех магов подальше…

Уверовавший король с надеждой всматривался в небо на севере, пытаясь заметить во мгле приближение Саккариса или Кариндасы.

Гнусные уроды приближались. Оставшиеся в живых гиргашские лучники прицелились и осыпали этот не знающий пощады легион стрелами. На мгновение в душе Амрапатара шевельнулась надежда…

Но башраги, утыканные стрелами, как дикобразы, продолжали надвигаться, даже не замешкавшись. Они полезли на склоны и, добравшись до позиций гиргашцев, стали перед ними, как башни.

Короля Армакти сразили одним из первых, ибо он стоял впереди соплеменников, которых воодушевлял вид его высоко поднятого знамени. Башраги ступили в самую гущу людей, размахивая своими гигантскими секирами и молотами. Щиты разлетались в щепы. У людей отрывало руки. Раскалывало головы. Тела летели в еще не рассыпавшиеся ряды. Несмотря на всю храбрость атамана и его вассалов-горцев, справиться с этими бушующими среди них гигантами было выше их сил. Оставшиеся были рассеяны и бежали. Еще через несколько мгновений башраги захватили остатки крепостной стены. У Амрапатара занялось сердце. Теперь между монстрами и полным разгромом армии стояли лишь морские пехотинцы Сиронджи с их сияющими щитами.

Король Эселос Марсидид в сияющих золотом доспехах повел их в атаку, первым вонзив копье в брюхо ближайшего чудища, но тут же был пригвожден к земле молотом следующего. Это все же не остановило прославленных бойцов. Все они ринулись на гигантов, разгорелась невиданная битва, какой в этих краях не было с древних времен. Бесстрашные, умелые, вооруженные мечами из лучшей селеукаранской стали, сиронджийцы в едином порыве кинулись рубить врага. Но битва продлилась всего несколько мгновений. За каждого убитого башрага гибло больше дюжины бойцов. И эти защитники пали, разбросанные и растоптанные.

Все, кто оставался в лагере – жрецы, судьи, водоносы, больные и раненые, – все кинулись на защиту…

Только чтобы пасть под безжалостными ударами башрагов. Это было как избиение младенцев…

Дальнейшие события развивались так быстро, что застывшие возле Пальцев наблюдатели не верили своим глазам.

Несметное число шранков полилось сквозь прорыв, сделанный башрагами, в узкие проходы позади инритийских фаланг. Все до единого заудуниане были научены сражаться в окружении, выставляя вокруг непроницаемую стену щитов, и выживать. Действительно, некоторые так и поступили, но многих охватила паника, и люди гибли тысячами. Амрапатар не мог двинуться, столь страшны были подробности гибели каждого у него на глазах. Вокруг раздавались душераздирающие вопли ужаса тех, кого с гримасами насиловали, прежде чем пожрать.

Все шатры и обозы исчезли. Вся нижняя часть города кишела шранками, лишь те отряды, что не были рассеяны, остались стоять тающим островком живого цвета и человеческой формы в кипящем море безобразия.

Все пожирал вихрь смерти.

Нильнамешский Уверовавший король ахнул и покачнулся. Стрела пронзила его руку в перчатке.

Поднеся к глазам ладонь с торчащей из нее стрелой, он увидел первых приближающихся с севера в полотнищах убийственного пламени магов. Кто-то двигался сам по себе, кто-то группами. Сверкающие точки двигались сквозь тучи стрел, влача за собой мантии из молний и оставляя выжженные полосы на Полчище. Вначале несколько десятков, затем сотни адептов двигались по небу, стараясь держаться ниже клубящейся массы пыли.

Казалось, вся северная сторона пылала от колдовского огня.

Но было уже слишком поздно.

Люди были повержены и издавали предсмертные стоны. Все вокруг полнилось победными нечеловеческими воплями.


Сорвил двигался как в тумане, он не давал ему свободно дышать. Под сапогами словно сипела лесная подстилка. Нависающие над ним ветви дубов и кленов насмешливо качались, брызгая лучами солнца.

Услышал он пропавших раньше, чем увидел. Совсем близко. Он замер, вслушиваясь в лесные шорохи и скрипы.

– Дааа-ах…

Тут он стал двигаться еще осторожнее, всматриваясь через кусты. Уши все явственнее различали сквозь его собственные крадущиеся шаги звуки страсти за тонкой лиственной завесой.

Сорвил продолжал красться дальше, словно вор…


При виде ужасного разорения маги обеих школ собрались в небе над Пальцами, соединившись в яростное кольцо братьев, готовых биться до конца. С почерневшими от пыли и слез лицами, они во весь голос выкрикивали свои заклинания, давая волю ненависти и злобе: адепты Завета строя абстрактные формы света, а Вокалатай – сияющие фантомы. Они выжгли всех, кто карабкался по склонам. Выжгли тех, кто осквернял трупы павших. Всех, кого могли достичь.

Все склоны осажденного холма были опалены.

Саккарис повернулся к Каридасе и устрашился пустоты его взгляда. Он призвал бывшего соперника стать с ним рядом, сказав:

– Позволь показать тебе, что ты обретешь!

Ибо Анагогическим школам аспект-император предлагал обрести Гнозис.

Но гранд-мастером Вокалатай вдруг овладел неукротимый гнев, безумие того, кто не видел жизни без своей гордыни. Оттого его имя навечно будет обесславлено. Родичи навсегда вычеркнут его из перечня предков. Он принялся сеять разрушение без разбора, выжигая своими заклинаниями и людей, и шранков. Те, кто сумел выжить на земле, возопили в ужасе.

Саккарис сошелся с безумцем. Все застыли, когда два гранд-мастера принялись биться над морем шранков, обмениваясь сверкающими ударами, Абстракциями против Подобий. Побежденный, Кариндаса рухнул вниз.

Не понимая, что произошло, несколько Вокалатай напали на Саккариса, потом еще несколько, пока едва ли не половина их обрушила на него свои удары только потому, что так поступили их братья. Так маги обеих школ уничтожили друг друга в последней безумной схватке.

Люди наблюдали все это с вершины под Пальцами. Вначале они не могли поверить своим глазам. Но пока они горестно наблюдали, по дымящимся склонам взбирались все новые шранки. Они кинулись на несколько сотен последних защитников, но как бы стойко те ни сражались, устоять против Полчища, простиравшегося до горизонта во все стороны, они не могли.

Окровавленный король Амрапатар понял, что обречен. Рухнув на колени, он молился о победе Священного Пророка… чтобы его любимая жена и дети смогли избежать такого ужаса.

Взглянув наверх, он увидел падающего мага в пылающей мантии.

Шранки схватили его и осквернили его истекающее кровью тело.


Сорвил едва дышал, не в силах сглотнуть.

Две бледные фигуры – гибкая верхом на другой, более плотной – виднелись на темно-сером и желто-зеленом фоне, сплетенные в судорожных объятиях.

Впившиеся друг другу в губы, словно втягивая последнее дыхание.

Слившись изголодавшимися чреслами, они не могли насытиться.

Никогда прежде не доводилось ему видеть столь захватывающего зрелища. Буря чувств, взметнувшийся в нем, когда он оказался свидетелем похоти этих имперских наследников, затмила все прежние переживания. Он не мог думать ни об отце. Ни о Слезе Бога, что отомстит за него.

Ни о чем…

Только о том, как спариваются дети бога. О предательстве той, которую он любил…

Младший брат позвал его. Он протянул ему руку и стиснул горячей ладонью холодные пальцы.

И сам слился с образом извивающейся пары, выгнувшись одновременно с ворчанием черноволосого мужчины, изливая семя в пароксизме женских стонов.


Заваленная трупами вершина Ирсалора дымилась, по ней ползали тени.

Маги висели над нею, посылая удар за ударом против злобных врагов. Но, произнося заклинания смертельного огня, они рыдали, потому что, стоило оторвать взгляд от выжженной земли под ними, они видели, как все вокруг кишит мерзкими шранками. Десятки же тысяч их собственных братьев мертвы и осквернены…

Втоптанные в грязь щиты. Пронзенные копьями трупы, облепленные похотливыми фигурами, как яблочная кожура муравьями.

Адепты выжгли все вокруг укреплений, не оставили нетронутого места на склонах, пока Ирсалор не превратился в полностью обугленную гору, покрытую слоями горелых трупов людей, шранков и башрагов…

И все же на нее по-прежнему лезли новые волны. Полчище не кончалось, до самого горизонта распростерся саван этих извивающихся могильных червей, и не утихал их вой.

Адепты ощутили себя совсем одинокими.

Саккарис, чья алая мантия почернела от копоти и огня, спустился на обугленную вершину, желая отыскать останки Амрапатара. Но там с трудом можно было отличить тела людей от трупов шранков, не говоря уже о том, чтобы распознать отдельных людей. Он осмотрелся, глядя на наваленные слои трупов сквозь искрящуюся магическую завесу, на шевелящуюся равнину, и ему показалось, что он зрит будущее, то, что станет с Миром, если Священный Пророк потерпит поражение…

Безумие. Злоба. Бессмысленность и бессердечие.

Маги услышали приближение своего Пророка прежде, чем узрели: голос, с громовым рокотом возглашающий заклятия, – лишь он мог заглушить рев Полчища. Аспект-император прибыл с запада, перемахнув на ослепительно-синей дуге мили мерзости. Там, где он проходил, под ним взрывалась земля, словно бог пропахивал глубокую борозду. Шранки разлетались на сотни шагов в стороны, обрушиваясь на головы своих соплеменников-нелюдей.

Анасуримбор Келлхус пришел им на выручку и призвал последовать за ним домой.


Она лежала в изнеможении, опустив голову ему на выпуклую грудь, а соски Сервы будто целовали эту грудь с двух сторон, спина же выгнулась дугой, словно ракушка устрицы. Сорвил смотрел, не в силах оторваться, в чреслах угасал огонь. Стыд. Возбуждение. Ужас.

Понимая, что любое движение обнаружит его, он даже перестал дышать. И полностью был поражен, когда Серва обернулась к нему с улыбкой на губах.

В полной панике он прижался к земле, пытаясь спрятаться.

– К чему ради нас так истязать себя? – с сонным смешком произнесла она.

Он завозился, застегивая брюки, затем встал, осознавая, что не угасшее до конца возбуждение его прекрасно заметно. Но их полное бесстыдство будто требовало и от него откровенности взамен. Она слезла с расслабленного брата и встала, совсем нагая в солнечных бликах, как часть окружающей их дикой природы.

Почему? Как она могла так с ним поступить?

Слезы жгли ему глаза. Оттого, что он ее любил? Так ли? Неужели сын Харвила мог так ошибаться?

Она стояла перед ним, полностью на виду, гибкая, длинноногая, узкобедрая, все еще раскрасневшаяся от страсти. Солнце вырисовывало тени от грудей на ребрах, золотило волоски ее женского естества.

– Ну? – спросила она, улыбаясь.

Не обращая на него внимания, Моэнгус принялся одеваться у сестры за спиной.

– Но…! – вырвалось у Сорвила по-дурацки.

Ей каким-то образом удавалось выглядеть одновременно и скромной, и дерзкой. Моэнгус же мрачно обернулся на него из-за мускулистого плеча.

– Вы же брат и сестра! – выпалил он. – То, что вы… сделали… это… это же…

Не в силах договорить, он лишь стоял, ошеломленно глядя на них.

– Кто ты такой, чтобы судить нас? – расхохоталась она. – Мы – плод куда более высокого дерева, чем ты, Лошадиный король.

Впервые он понял, какое презрение скрывалось за этим прозвищем.

– А если ты забеременеешь?

Слегка нахмурившись, она снова улыбнулась, и снова впервые Сорвил увидел, что участие, проявлявшееся к нему, было лишь игрой. И что несмотря на человеческую кровь в ее жилах, она оставалась и впредь будет дунианкой.

– Тогда, боюсь, моему Священному Отцу придется тебя убить, – сказала она.

– Меня? Но я же ничего не сделал!

– Но ты стал свидетелем, Сорвил – что подтверждает липкость твоего бедра! И это далеко не пустяк.

Застегнув штаны, Моэнгус подошел к сестре сзади и обнял ее, положив свою лапу в шрамах ей на лоно. Он поцеловал ее в шею и покрутил светлый лонный завиток между большим и указательным пальцами.

– Она права, Сорвил, – сказал он, расплывшись в улыбке, будто ничуть не замечая безумия их поведения. – Кто с нами поведется, частенько умирает…

Король сакарпов зажмурился, чтобы прийти в себя. Сердце его было полно возмущения.

– Целые народы тоже! – бросил он, прежде чем отвернуться.

– Сын! – позвала его Гранд-дама Сваяли мелодичным чарующим голосом. – Сын! Дочь! И враг!

Его чуть не свело судорогой, так сильно стала бить его дрожь. И не переставала всю дорогу назад до их лагеря. Он даже боялся, что не удержится на гребне и свалится. Никогда не был он так оскорблен… так унижен.

Никого еще он не ненавидел такой черной ненавистью.

Хотя Великий Поход продолжался, а их нечеловеческие враги были отброшены за линию горизонта, вторая битва с Полчищем была настоящей катастрофой. Священный аспект-император объявил отмену разделения Армий и повелел Армиям Запада и Востока соединиться с Армией Среднего Запада. Никто из Уверовавших королей не усомнился в его решении, несмотря на то, что нанесенное Полчищу поражение увеличило возможность добывать пищу и фураж для лошадей. Король Сасал Амрапатар, из их числа, погиб, вместе со всеми родичами и вассалами. Эту потерю они ощущали очень остро, ведь он дышал и правил так же, как и они, но, что важнее всего – верил подобно им. И если они не понимали этого так остро прежде, теперь осознали в полной мере невеселую истину: вера не давала полной защиты.

– Праведные, – напомнил король Пройас, – истекают кровью так же, как и нечестивые.

Армии собрались вместе без каких бы то ни было празднований, ибо люди Кругораспятия были слишком измождены и потрясены, слишком многие были вырваны из их рядов. Словно на войска набросили скорбную тень, которую не могло развеять даже палящее солнце. Старые друзья встречались, чтобы оплакать погибших. Передавали друг другу рассказы о падении Ирсалора, которые невозможно было преувеличить, столь невероятны были развернувшиеся там события.

Они добрались до земли под названием Экирсуал. В древности тут располагалась пограничная провинция Куниюри, весьма малонаселенная и знаменитая лишь одинокой горой Сваранал, необъяснимо возвышавшейся над заливными лугами. Сваранал считалась священным местом для древних высокородных норсираев, поскольку именно туда спустились боги вручить вождям их многочисленных племен все земли на тысячи лиг вокруг.

Священный аспект-император призвал Уверовавших королей собраться вместе и идти за ним. Взбираясь по разбитым и заросшим ступеням, он привел их на вершину горы Сваранал, к колоннаде руин Хиолиса, чтобы оттуда они могли обозреть весь Великий Поход, растянувшийся по широкой долине вокруг. И хотя потери были велики, шатры и палатки войска, тем не менее, по-прежнему занимали ее до самого горизонта. Оружие поблескивало в лучах солнца, словно россыпь бриллиантов. Это зрелище поистине не могло не воодушевить.

Принц Чарапата также был среди собравшихся на горе, многие принесли ему свои соболезнования. Саккариса же, стоявшего неподалеку, сторонились из-за слухов о братоубийстве.

Священный аспект-император широко развел свои сияющие руки. Предводители войск почтительно и скорбно обернулись к нему.

– Я навлек на вас это Истребление, – сказал он, завладев сразу их полным вниманием. – И теперь многие из даже наиболее стойких из вас страшатся, что это начало конца. И даже несмотря на то что я предупреждал вас о шранках и описывал, насколько неисчислимы они и насколько хитры планы нашего Врага, вы усомнились во мне.

Несколько голосов выразили несогласие, отовсюду в развалинах храма зазвучали воинственные заявления. Аспект-император призвал к тишине, подняв светящуюся ладонь.

– Они – опилки, а мы – магнит. Если бы мы все вместе двинулись вдоль берега Нелеоста, они бы явились. И если бы мы рассредоточились по всей великой равнине Истиули – они бы явились. Неважно, какой путь мы изберем. Неважно, что мы предпримем. Шранки все равно не отстанут, и мы будем вынуждены их истреблять.

Будто невидимые пальцы, интонации его голоса сначала растеклись, обнимая внимание слушателей, а потом напряглись, чтобы удержать…

– Ирсалор… – выговорил он, вдохнув ощущение ужаса в это слово. – Ирсалор – это доказательство существования нашей главной угрозы. Дюжина таких Походов, как наш, может собраться, пройти такой же путь, убивая шранков, и все же не сможет их до конца истребить. Если бы Не-Бог сейчас проснулся, они были бы подчинены его темной воле и, невзирая на всю свою мощь и славу, человечество было бы обречено. Весь Мир, – сказал он, словно держа само существование на своей вытянутой руке, – был бы отдан во власть их злобы и мрачной похоти…

Со всех сторон послышались скорбные возгласы.

– Так что же нам делать? – спросил король Саубон. – Мы томимся от жажды. И голодаем, доспехи висят на плечах, как на вешалках, руки уже с трудом несут топоры и дубинки. Мы споткнулись на Ирсалоре. И теперь стоим, шатаясь.

Эти слова ввергли многих Уверовавших королей в ужас, такие сомнения они считали недостойными высокого положения Саубона.

– Опомнись! – упрекнул его воинственный король Хогрим.

– Нет, – сказал аспект-император длиннобородому королю. – Скрывать наши чувства не надо. Лишь честность дает нам знание об истинном положении вещей. Лишь истина приводит к победе.

Он ступил в их круг, положил свою благословенную руку сначала на плечо Хогриму, затем взял Саубона за предплечье.

– Как многие предполагали, – сказал он, – я неверно обрисовал наши запасы, занизив их, в то время как у нас их большее количество. И уменьшил рацион, чтобы его хватило на более долгий срок.

– Так что же нам делать теперь? – повторил король Саубон свой вопрос.

Снова послышались возгласы из разных концов, но на сей раз единодушия не было – примерно одинаковое число было как за, так и против требования экзальт-генерала.

Но все постепенно успокоились, заметив грустную улыбку на лице своего Священного Пророка.

– Соберите всю свою силу, – сказал он, выходя снова из гущи людей на ступени. – Подумайте о ваших женах и детях, подумайте о своей душе. Не бойтесь жажды, ибо скоро перед нами будет вздымать свои темные волны Нелеост, Туманное море. И не страшитесь голода…

Он повернулся, встав меж двух колонн, словно в рамку, а фоном ему служили сотни тысяч воинов Великого Похода, в нескончаемом движении. Сам же он горел, словно маяк.

Ветер трепал его заплетенную светлую бороду и развевал полы одежды.

– Страдать означает переносить зло, – сказал он, – и мы должны перенести страдания, чтобы спасти наш Мир. И невзирая на безумие и злобу, мы обязаны выбирать кратчайший путь…

Священный аспект-император Трехморья шел меж сомневающихся и охваченных страхом, источая свет. На каждого он смотрел проникавшим в самую душу приветливым взглядом. Это одновременно воодушевляло и ужасало. Ибо все понимали, что он собирался сказать, ту страшную правду, которую они не смели даже прошептать в одиночестве своих шатров.

– Отныне враг будет поддерживать наше существование…

Страшный приказ наконец был произнесен.

– Мы будем есть шранков.

## Глава 14. Момемн

> Истинная правда об устройстве государств лежит под руинами предыдущих веков, ибо там мы видим итог алчности и тщеславия. Взыскуй реальной власти на один день, ибо не намного больше тебе будет дозволено. Как любят говорить сику, великий Ку’жара Синмой мертв.

> Готагга «Параполис»

> Любой глупец может видеть пределы видимого, но даже самый мудрейший не знает пределов познания. Так невежество делается незримым, а все люди становятся глупцами.

> Айенсис «Третий Аналитик Людей»

> Исход Лета, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Момемн

Некоторые путешествия требуют неподвижности, отсутствия движения.

Он снял комнату и стал ждать, выдержав паузу вот уже в несколько недель. Он не собирался медлить, когда настанет подходящее время. Ведь он был Воин Доброй Удачи…

Его жатва придет, когда придет…

Каждое утро он наблюдал, как он поднимался и решительно, в последний раз, покидал комнату. На всех поворотах видел он свою спину, в любой толпе. Яблоко находило его. Монета. Жрец Джукана поднес ему хлеб, чуть подсиненный его руками. Он слышал разговоры людей на улицах, голоса накладывались друг на друга, и ему приходилось напрягаться, отделяя в словах причины от следствий. Он вслушивался в них и вслушивался в то, как он вслушивается. Большинство людей не обращали на него внимания, но некоторые смотрели по-особому. Маленькую девочку никак не могли унять. Слепой нищий-попрошайка хватал его за колени, бормоча:

– Ты должен дать! Дай!

Временами он долго смотрел через единственное окно в комнате на улицу, выходившее на храмы Кмирала неподалеку: черные монументы выплывали серыми громадами из утренней дымки. Временами каменные просторы выглядели пустыми и безжизненными, а иногда они были заполонены беспорядочными толпами.

Иногда же он просто видел себя, смотрящего в окно.

Он видел Андиаминские Высоты, cгрудившиеся блестящие крыши, стены, иногда ослепительно-белые на солнце, иногда чернеющие после пожаров. Он слышал призывное пение рожков, осознавая то, что ему всегда было известно.

Женщина, которую он убил, была свергнута.

Он наблюдал за пауком, рывками перебегающим по доскам пола, и знал, что весь мир – это его паутина. Он едва не наступил на него почти десять тысяч раз. Почти, опять и опять…

Он пробудился и увидел себя одевающимся в ногах кровати. Он видел себя встающим и окончательно покидающим эту комнату. Он не собирался медлить, когда настанет подходящее время.


Проститутка обратила на него внимание, и полоска ее обнаженного тела от подмышки до бедра привлекла взгляд рыцаря шрайи, который до этого собирался остановить его для допроса. Женщина уловила что-то в его взгляде и переключила внимание на группу из четырех молодых парней. Он проскользнул, прошел в Кмирал незамеченным. Оглянувшись, он заметил себя со спины, поднимающимся по величественным ступеням у подножия Храма Ксотеи. Он заметил собравшуюся толпу, слышал гул и недоверчивые возгласы. Он вытер кровь, уже вытертую с его лезвия, затем застыл, глядя на императрицу, которая одновременно была и живой и неживой, празднующей триумф и проклятой.

Он слышал вражеские барабаны из-за большой стены.

Весь мир рокотал и содрогался.

Проститутка обратила на него внимание…


Если бы он остановился и подумал, юный Анасуримбор Келмомас понял бы, что лучше него устройство Дворца знать было невозможно. Только места-загадки можно разгадать, то есть понять. Остальные места были просто знакомы, и все.

В Андиаминских Высотах было множество всяческих тайных, хитрых ходов.

К примеру, тайные зеркала, скрытно расположенные повсюду в Зале Аудиенций, или же открытие, что достаточно только чуть повернуть голову, чтобы подслушать разговор в любой из комнат Секретариата – столько выдумки было вложено в конструкции отдушин и проходов, идущих вдоль комнат, над и под ними. Когда же он научился взламывать замки, преграждавшие ему путь к столь многому интересному в пространстве лабиринтов, то по-настоящему оценил изощренное коварство устройства всего этого – изощренное коварство своего отца. Многие проходы соединялись друг с другом, позволяя стремительные перемещения, отчего могло показаться, что один человек одновременно находится в нескольких местах. Некоторые из ниш и туннелей позволяли тайно наблюдать за другими скрытными участками лабиринта. К тому же эти хитросплетения позволяли видеть ту же комнату со второй секретной позиции, неизвестной для первого наблюдателя; так каждый мог отрицать факт тайной осведомленности о подслушиваемых переговорах, а также проверять надежность информаторов. В совокупности эти мириады укрытий, путей и ходов давали бесконечные комбинации. И даже если рыцарям шрайи пришло бы в голову затопить туннели, чтобы найти и схватить его, им потребовалась бы сотня отрядов, чтобы загнать его в нужный им угол. А он бы при этом охотился на них, как паук на мелких жучков.

Он стал настоящим порождением тьмы.

Даже во времена нансуров Андиаминские Высоты являли собой средоточие накапливающейся и растущей власти, место, где кровь и могущество собирались вместе, и тем плотнее и концентрированней, чем ближе к самой вершине. От храмов, казарм и Секретариата до сотен приемных палат сановников, палат Апелляций и Протестов до имперского Зала Аудиенций и примыкающих апартаментов, где обитали он и его семья. Келмомас всегда гордился, что город лежит у его ног. Но это были всего лишь тщеславие и самообман. Власть, как он теперь понял, держится вокруг тех мест, которые кажутся невидимыми. Важно, Вне ты или Внутри, а не Ниже или Выше.

И сама эта перестройка. Мать однажды говорила ему, что потребовалась работа тысяч рабов в течение более пяти лет. О дальнейшей судьбе всех этих работников она больше не вспоминала, что наводило на мысль о ее осведомленности и явном нежелании говорить с ним на подобную тему. Келмомас иногда развлекал себя воображаемыми историями их гибели: как они были погружены на корабли, а потом затоплены в Менеанорском море или как их отволокли на аукцион и продали конфедератам Отца, которые затем их всех перевешали на своих плантациях. Иногда недостаточно что-то спрятать в тени. Иногда надо избавиться от лишних глаз, чтобы сохранить тайну.

Отец позаботился о сохранении секрета существования своего лабиринта; никто даже не простучал стен после падения Дворца, и это доказывает лучше всего, что даже Святой Дядя ничего не знал о тайных комнатах (или если знал, то предпочел оставить в секрете). Почти сразу по окончании штурма мальчик стал ожидать, что бородатые солдаты вот-вот ворвутся с факелами в туннели лабиринта. Но нападения так и не последовало…

Никто не стал его тут искать.

Рыцари шрайи вернулись на следующий день и начали зачищать поле битвы от убитых.

Затем пришли рабы отчищать кровь с мраморных полов и стен. Пропитанные еще не высохшей кровью ковры свернули и выволокли прочь. Попорченную огнем и гарью мебель вывезли на сцепленных тележках. Повсюду по холлам расставили курильницы, источающие волнистый бледно-фиолетовый дымок: случайное сочетание ароматов, собрали, что нашли. Вскоре миазмы следов сражения – Келмомас никогда не думал, что запах недавно закончившейся битвы напоминает запах грязного туалета, – потеряли свою остроту.

Буквально через несколько дней уже казалось, что никакого переворота не было. Начинало представляться, будто он просто заигрался в полом костяке собственного дома. Все ощущалось притворным, ненастоящим. Надо просто заплакать, говорил он себе, чтобы мама пришла, успокоила и развеселила…

Но внутренний голос уговаривал: «Давай просто поиграем».

Еще немножко…

Чуть погодя нижняя, административная часть Дворца возобновила свои прежние функции. Сначала Келмомас низко припадал к земле, почти переползал в шумных местах, страшась, что его обнаружат. Но достаточно быстро он осмелел и уже открыто бегал по переходам, просто прислушиваясь к нарастающим или затихающим голосам. Всего один отряд рыцарей шрайи был назначен патрулировать покинутые верхние уровни.

Он проходил невидимый почти сквозь них, видя их, слыша их, даже ощущая их запах. Наблюдал их неприглядные действия, плевки, сморкания на роскошные ковры. Видел, как один из них творил непотребство в гардеробной его матери. Беззвучно хохотал над их глупостью, со злостью протыкал их изображения. А отойдя в темноту, на достаточное расстояние, передразнивал их голоса, а затем хохотал над эхом.

Он стремительно перемещался, был повсюду и избегал опасности, быстро подсматривая в светлые щели и прорези, подслушивая разговоры в отдушинах. И через какое-то время темнота начала казаться безусловной, единственной реальностью, а освещенный мир стал превращаться в скопище фантомов. Он наслаждался жизнью втайне от всех.

Но, как бы сильно-сильно-сильно он ни старался, обращать все только в забавы и приключения не получалось. Интерес исчезал, скука однообразия накапливалась, как спутанные волоски на щетке. Тогда он бродил бесцельно, чувствуя себя опустошенным, стараясь не разреветься. Временами он совсем падал духом и тогда застывал на месте, руки сжимали воздух, горло душили спазмы, лицо кривилось.

И он плакал, как маленький мальчик.

Ма-мамочка – а-а-а!

Из всего услышанного он знал, что его мама не попала в плен, и какое-то время он бродил по лабиринту в надежде найти следы ее присутствия.

Он никак не мог поверить, что ее нет во Дворце.

Как? Как она могла бросить его? После всех его трудов и забот об устранении всего, что мешает ей любить его…

Как она могла бросить своего сыночка?

В какие-то ночи он даже отваживался забираться в ее пустую постель. Он вдыхал аромат ее подушки, и от знакомого запаха мамы у него кружилась голова… Мама, мамочка.

Но ее не было рядом, она куда-то исчезла… Он не мог размышлять об этом без ужаса, и поэтому старался вообще не вспоминать. Келмомас всегда был способен упорядочивать свой внутренний мир, отделять одни мысли от других и не давать им смешиваться. Но в ту первую неделю после переворота самой простейшей мысли, воспоминания о ней или даже легкого дуновения ее любимого курения или духов было достаточно, чтобы все опять перемешивалось внутри него, кривя лицо и заставляя дрожать его губы. Тогда он охватывал себя руками, представляя себе веяние ее убаюкивающего тепла, и, всхлипывая, засыпал.

Но он не впадал в одиночество по-настоящему. И сам по себе, он тут был не один. Сэмми всегда был с ним – тайный Самармас, – с которым они играли, как всегда.

Ты весь перемазан. Кожа и одежда в грязи и испачканы.

«Я скрываюсь».

Они крали еду, когда хотели, приводя рабов в недоумение.

Дядя знает о нас…

«Он думает, я сбежал и что кто-то укрывает меня».

И они постоянно раздумывали о большой игре вокруг, которая вовлекла их в свой круг, бесконечно обсуждая, каким может быть следующий ход.

Дядя ее захватил… Он лжет, чтобы ввести в заблуждение Отца.

«Ее казнят».

И они плакали вместе, два брата, вместе дрожа в оболочке одного маленького мальчика.

Но им было известно, по обычному детскому опыту: тот, кто желает власти своего брата, также будет желать заполучить его игрушки. Они знали, что рано или поздно Святой Дядя поселится во дворце, посчитав уже своим. Рано или поздно он тут уснет…

И при всей обостренности его чувств, при всей изощренной глубине его Силы, Священный шрайя Тысячи Храмов, в конце концов, допустит ошибку в своих предположениях и попадет на их детский кинжал.

Они были такими же дунианами, как и он. И у них было время.

Пища. Скрытность.

Не хватало только мяса.


Дни в изгнании превратились в недели.

Имхаилас пропадал иногда целыми днями. А возвращаясь, приносил с собой устрашающие новости, заботливо завернутые в фальшивые надежды, или, еще хуже, отсутствие всяких известий. Майтанет, Хранитель Империи, продолжал укреплять свои позиции, получая заверения в верности то от одного, то от другого, стряпая очередное доказательство ее государственных преступлений против Империи.

Ни слова о Телиопе. Ничего о Келмомасе.

И она остро осознала, ее дети – единственное, что имеет значение. Несмотря на подавленность, бесконечное ожидание и беспокойство, которое постоянно балансировало на грани безумия, она все же находила какое-то временное облегчение в своем вынужденном одиночестве. С переменой своего статуса и утратой власти ей стало даже в определенной степени легче. Она уже и забыла, как жить, сосредотачиваясь только на самом необходимом и на чувствах. Она забыла о спокойно бьющемся сердце простоты.

Пусть исчезнет Императрица и вернется Блудница, ловила она себя порой на мысли. До тех пор пока ее дети свободны и в безопасности, какое дело ей до этого скопища бедствий и проклятий, каким и была Империя?

И только Нари удерживала ее от безудержного следования этому сентиментальному чувству. Девушка продолжала свою обычную практику, несмотря на строжайший запрет Имхаиласа и несмотря на острые глаза и чувствительный слух святой Императрицы.

– Вы не понимаете, не все знаете, – однажды сказала она Эсменет, пытаясь пояснить происходящее с глазами, полными слез. – Не знаете… наглости и недоброжелательности моих соседей. Если я перестану… они подумают, что у меня появился солидный покровитель, взявший меня на полное содержание… Они станут завидовать черной завистью – вы даже представить не можете, какая у них бывает черная и злая зависть!

Однако Эсменет могла представить. В своей прошлой жизни одна из соседок столкнула ее с лестницы из зависти к ее клиентам. Поэтому она удовлетворилась ролью больной мамочки на кушетке за ширмой, пока Нари ловила ртом воздух и вскрикивала под подхрюкивающими и сопящими мужчинами. Женщина из благородной касты, рожденная среди привилегий, которые ей предоставил Келлхус, вероятно, просто погибла бы.

Часть ее гордости была подавлена. Но она сама не принадлежала к касте благородных. Она была той же, какой и всегда, – бывшей шлюхой. В отличие от многих она не нуждалась в Анасуримборе Келлхасе для преодоления баррикад чванства и снобизма. Ее гордость давным-давно втоптали в грязь.

Ее беспокоила не гордость, она боялась своего страха.

Прислушиваться к искателям удовольствий у Нари было для нее все равно что прислушиваться к себе, той себе, которой она некогда была, снова быть ножнами для одного лезвия за другим. Все это она помнила с омерзительной грубой ясностью. Момент толчка, занявшееся дыхание, выдох, слишком все быстро и поспешно, чтобы почувствовать даже сожаление. Мелкая щекотка от тщедушных клиентов и разрывающая боль от верзил. Когда ты кремень в огниве, никогда не знаешь, какой огонек займется: будет ли это мерзко, терпимо или страстным наслаждением… Играть своим волнением, изображать трепет стыдливости, что так заводит клиентов.

Но она не изведала настоящей опасности.

Она относилась порядочно к своим клиентам – с обязательностью. Никаких пьяниц, если только это не давно знакомый и известный. Никаких белокожих «погонщиков» или чернокожих «наемников». Никаких проблем с кожей. Но то, что у нее было всегда – хотя вспоминать и нелегко, – это вера в себя, что она нечто большее, чем все эти мужики, вместе взятые. И ей тоже доставалось не меньше, чем другим продающим себя женщинам, и, пожалуй, она была более остальных склонна жалеть себя. Но она никогда не считала себя жертвой – в полном смысле слова. В отличие, как это ясно видно, от Нари…

Она не думала о себе как об одинокой девочке, которой торгуют похотливые и опасные мужчины.

Иногда подсматривая через щель между створками ширмы, она видела их лица, пока они трудились над девушкой, и у нее сжимались кулаки от предчувствия, что любой из них мог сломать шею Нари, просто ради самоутверждения. Иногда, после того как высокая тень покидала комнату, она подглядывала за лежащей нагой девушкой, раскинувшейся среди скомканных и запятнанных покрывал со слегка поднятой рукой, как будто собираясь с кем-то заговорить, но только очень нерешительно. И свергнутая Императрица Трехморья будет лежать, терзаемая мыслями о богах и животных, о разбитом сердце и гнусности, и природной чистоте, которая скрывается в странных местах. И Мир будет казаться местом похотливых пароксизмов, а Люди тоже не более чем шранками, но только теснее связанными между собой.

Ей хотелось вернуться в свой Дворец к обожающим ее слугам, к лучам солнечного света, делающим заметным легкий дымок ароматических курильниц, к приглушенному звучанию невидимых хоров. Ее душили рыдания, и она будет рыдать, беззвучно, насколько сможет, об утраченном сыне.

– Мне… стыдно, – сказала как-то девушка.

– Отчего тебе должно быть стыдно?

– Потому что… вы можете своим проклятием отправить меня в Преисподнюю.

Императрица кивнула милостиво.

– Так ты скорее боишься… а не стыдишься.

– Вы сосуд Божий! – воскликнула Нари. – Я была на Скуари и видела Его рядом с вами. Священного аспект-императора. Он – бог, я в этом уверена!

После этих слов наступила затяжная пауза.

Наконец Эсменет сказала:

– А что, если он был просто человек, Нари?

Ей не дано понять того темного порыва, который подвигнул ее произнести то, о чем впоследствии она будет сожалеть.

– Я не понимаю.

– Что, если он был просто мужчина, претендующий на большее – быть пророком или даже, как ты говоришь, богом, – просто чтобы манипулировать тобой и бесчисленным множеством других людей?

– Но зачем бы ему это было надо делать? – воскликнула девушка, в ее голосе смешались возбуждение, недоумение и тревога.

– Чтобы спасти твою жизнь.

Нари, невзирая на ее красоту и привлекательность, становилась простушкой в моменты, когда безутешно горевала. Смахнув пару слезинок, девушка спряталась за деланую улыбку и повторила:

– Но зачем бы ему это было надо делать?


Ели они обычно в полной тишине. Сначала Эсменет относила молчание девушки на счет ее детства в рабстве – рабы повсеместно воспитывались молчать и оставаться неприметными в присутствии своих повелителей. Но решительное и далекое от сдержанного поведение девушки в других ситуациях давало основание пересмотреть этот вывод. В мрачном расположении духа Эсменет казалось, что так та могла поступать из самозащиты, чтобы легче было предать. Но в более спокойном состоянии она думала, что девушка делает это неосознанно и просто не задумывается о тех смыслах, которыми неизбежно напитывается эта тишина.


Сначала установился даже определенный комфорт в их совместном сосуществовании, он поддерживался некоторым соответствием между упадком духа Эсменет и грубоватой услужливостью Нари. Но сложности нарастали в основном из-за соседей, целого букета пропащих жизней вокруг них: напротив, сверху и снизу.

Обычно Эсменет думала, что Нари просто использует поводы, вроде возгласа неодобрения, иногда доносящегося от женщин из дома через дорогу, чтобы выпустить накопившееся раздражение. Говорила она покорным голосом, приличествующим рабам, но, по сути, командовала Эсменет так, как будто и вправду та была ее отягощенной недугами бабушкой.

– Вам надо ходить медленней, когда они видят вашу тень через ставни! Вам надо выглядеть более больной!

Эти возгласы временами были просто смешными, но она делала вид, что подыгрывает. Ничто так не подстрекает к бунту, как испуг.

– Вам следует сутулиться, как старой женщине!

Так страх все прочнее вклинивался между ними.


Рыцарь шрайи мог только моргать.

Мальчик с копной светлых волос играл на парапете, стоя перед ним. Когда он вышел из тени, его пышные волосы вспыхнули и засветились почти белым светом на солнце. Но все остальное на нем было ужасно грязным, будто он рос среди диких зверей.

– Как дела с Великим Походом? – спросил мальчик, обращаясь к кому-то, кого Рыцарь не мог видеть.

– Война, – произнес реплику мальчик, как если бы сам отвечал на свой вопрос. – Но не просто обычная война. А с Голыми. С Тощими.

Он рассмеялся в ответ на неслышную реплику.

– Представь, там, как бы на вершине дерева, стоит человек, просто стоит, а под ним беснуются тощие, огромная толпа, как будто целый город, даже больше, во все стороны. Представь, человек затягивает заклятие, пронимающее до костей, от чего вся земля внизу заливается светом – да, светом! – кипятя тощих в их же коже!

– Теперь представь цепочку таких людей, шествующих над руинами, сметая орды, что вопят вокруг.

Мальчик сделал причудливый переворот колесом, его тело описало грациозную дугу. Он довольно ухмыльнулся своей незаурядной ловкости.

– Отец рассказывал мне. Прямо так и сказал: «Все произойдет, как я описал, Кел».

Рыцарь шрайи пытался закричать.

– Да, это его слова. Я только чуть-чуть добавил.

Он замолчал, словно прислушиваясь к беззвучному ответу.

– Тайные слова, – он даже так сказал. – Слова, которых никто, никто не должен слышать.

Он прошелся, как канатоходец, пятка к носку, пятка к носку. Несмотря на небольшой рост, он словно навис над своей темной, будто лужа чернил, тенью.

– Нет. Он не велел мне никого убивать. Но к чему? Это были тайные слова…

Тут в первый раз мальчик обернулся посмотреть на рыцаря.

– Конечно, он ожидал бы от меня, что я убью того, кто подслушивал.

Мальчик подскочил к парализованному человеку, тщательно избегая натекающей лужи крови, оперся руками о свои колени и внимательно всмотрелся в него. Его густые волосы затмили сияние солнца.

Наконец он напрямую обратился к рыцарю:

– Ты все слышал, не так ли?

Он наклонился еще ниже над его лицом, пока чуть ли не коснулся его глаз.

Снова рыцарь шрайи пытался закричать, но смог только моргнуть.

Каким-то образом, почти невозможным, мальчик извлек серебряный стилет из-под левого глаза, как будто голова рыцаря служила ножнами. Он покачал им над лицом рыцаря, стряхивая капельки крови ему на щеку.

– Это должно было быть секретом.

И маленький мальчик ухмыльнулся, ангел с лицом демона.


Нари едва сдержала крик, когда увидела его темный силуэт в проеме двери – обе женщины сильно переживали его последнее отсутствие.

Имхаилас становился все более и более скрытным при его визитах.

Немногие женщины имели столько причин презирать мужчин, сколько их было у Эсменет, считать их тщеславными, грубыми, даже смехотворными, но она все равно сохраняла некоторое стремление, и не только к нему, Имхаиласу, который пожертвовал всем ради нее, но просто к ауре его силы. Вдвоем с Нари им казалось, что случись что-нибудь, и они останутся совершенно беспомощными. Две беженки. Но когда он приходил, принося с собой веяния извне, они начинали ощущать себя маленькой армией.


Грубоватая, как у гориллы, сила его мускулов обещала столь же много, сколь и пугала. Мужчины, логически резюмировала она, хорошее укрепляющее средство против мужчин.

Он покрасил свои волосы и бороду в черный цвет, что, вероятно, и послужило причиной вскрика Нари. И поменял одежду на другую, теперь на нем была кольчуга из железных колец на кожаном камзоле, одетом на тунику из голубого хлопка. Его подмышки были темными, а бедра мокрыми от пота. Рост Имхаиласа всегда восхищал ее, каждый раз, когда она его видела.

Она не могла смотреть на его руки без смутного предчувствия объятий. Его лицо выглядело суровей и энергичней в обрамлении черной бороды. А голубые глаза более льдистыми, но как бы более влажными от преданности. Теперь она видела в Имхаиласе воплощение заботы, единственного человека, кому она могла верить, и любила его за это.

Эсменет замерла. Ей достаточно было только взглянуть на его выражение лица, чтобы понять: сейчас он прольет свет на терзающий ее душу вопрос.

Имхаилас чуть отстранил испуганную Нари. Он широко шагнул вперед и мгновенно встал на колени у ног своей Императрицы. Он знал ее. Он знал, она бы не простила задержек под благовидным предлогом. Поэтому он сразу же заговорил о том, что она уже прочла в его глазах.

– Все думают, Ваше Величество… – Он сделал паузу, чтобы расслабить горло. – Все верят, что Келмомас скрывается вместе с вами. Майтанет его не захватил.

Эти слова не столько отозвались в ней, сколько на ней, как если бы Бытие сжалось и щемящая до звона в ушах Безвестность отсутствия быстро заняла его место. Сначала Самармас и теперь… и теперь…


Столько времени Келмомас являлся ее опорой, и ее сердце было его вместилищем. Теперь же он отъят от ее тела, от самого ее существа, и ей остается только истечь кровью.

Келмомас… Ее милый ласковый Келмомас…

– Ваше Величество! – звал Имхаилас. Ему каким-то образом удалось поймать ее, когда Эсменет потеряла сознание. – Ваше Величество, прошу вас! Вы должны мне поверить! Майтанет действительно не знает, где сейчас Келмомас… Но он жив, Ваше Величество, жив! Вопрос только, чтобы понять, кто? Кто мог вывести его из Дворца? Кто его укрывает?

И, будучи до глубины души верным слугой, из тех, что ставят интересы своих господ выше собственных, он принялся перечислять всех, кто мог взять ее сына под свою защиту: экзальт-министров, личных рабов, офицеров личной охраны. Он знал, что его новость расстроит императрицу, и поэтому обзавелся подкреплениями, чтобы победить ее отчаяние.

Его пыл и честное стремление помочь помогли ей немного воспрять духом. Но она не слушала смысла слов. Вместо этого она думала о Дворце и о лабиринте, скрытом в подземельях Андиаминских Высот.

Которые теперь представились ей совсем родными… Домом, и стены которого помогают.

Прошу, сохрани его.


Сначала оттянуть, до чего же тяжелы эти взрослые. Потом вытереть и отскоблить кровь, потому что взрослых очень беспокоит, когда один из них пропадает. А потом потащить дальше, во тьму, где можно двигаться лишь по памяти.

Сбросить вниз, глядя с улыбкой, как мертвый рыцарь обрушивается в колодец.

А потом резать, на полоски.

Кусать, жевать – в следующий раз лучше не медлить, чтобы мясо не остыло.

Жевать, жевать и плакать…

Как не хватает мамочки.


– Что ты сказал?

– Этому человеку можно верить, Ваше Величество. Я ручаюсь.

Эсменет сидела, как теперь повелось, на кушетке, а Имхаилас на полу, скрестив ноги. Нари свернулась на кровати, наблюдая за ними с долей зависти. На полу стоял масляный фонарь: его свет делал комнату еще желтее, отчетливее намечая ложбинки меж кафельных плиток, и отбрасывал искаженные тени людей на стены.

– Значит, ты считаешь, я должна бежать из Момемна! Да еще и на работорговом корабле!

Имхаилас заговорил осторожнее, как всегда делал, когда она была возбуждена.

– Я не говорю, что вам следует бежать, Ваше Величество. Только говорю, что у вас нет выбора.

– Как я могу надеяться на возвращение императорской мантии, если…

– Если вас бросят в темницу или убьют? – перебил ее экзальт-капитан. Она прощала ему такое не потому, что иного не оставалось, но потому, что знала, если руководить каждым шагом подчиненных, обрывая их, можно обрести в их лице лютого врага. История навалила немало трупов в подтверждение.

– Прошу вас, – настаивал Имхаилас. – Немногие знают порядки Империи лучше вас, Ваше Величество. Здесь, в Момемне, Майтанет – абсолютный правитель, но не повсюду! В других частях Империи неспокойно, почти половина областей на грани открытого восстания… Вам нужно только возглавить эту половину!

Она не могла не признать силу его доводов – не проходило ни дня без того, чтобы она не перебирала в уме тех, на кого можно было бы положиться. Определенно на дом Нерсеи, в Аокниссе. Конечно, королева Мирамис – племянница Саубона и жена Пройаса – сможет предоставить ей хотя бы убежище, если не открыто встать на защиту интересов ее семьи. Закрыв глаза, она, казалось, слышала смех ее детей – Зинемаса и Тейлы, ощущала запах соленого ветра Конрии…

– Вам надо только добраться до безопасного места, – продолжал гнуть свое капитан. – Где вы сможете водрузить свое знамя и призвать под него верных вам. Они явятся, Ваше Величество. Явятся тысячами и положат свои жизни к вашим ногам. Верьте мне, Ваше Величество. Майтанет этого страшится больше всего!

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, чтобы не плакать.

– Но… – услышала она как бы со стороны свой жалкий, просящий голос.

Имхаилас будто смахнул слезы за нее. Он опустил взгляд, отчего у нее в душе поднялась паника. Ему было ясно, что она отказалась от борьбы за власть, что она потерпела поражение, но не от Майтанета, а потеряв своего мальчика…

Покинуть Момемн означало для нее покинуть Келмомаса, а этого она не могла сделать.

Отдать еще одного ребенка.


Эсменет понимала, что девушка сделала так специально не столько ради того, чтобы вернуть себе Имхаиласа, сколько чтобы уязвить ее.

Воркование в темноте. Скрип деревянных сочленений кровати. Стон соединенных чресел. И ахи, словно каждое движение было неожиданным падением.

Он – мужчина, а разве лис может устоять и не кинуться за кроликом? Но Нари ведь была женщиной, более того – проституткой, а значит, владела своим желанием не хуже, чем плотник молотком. Если бы Эсменет заметила, что Имхаилас преследует ее с явной целью, отличающей простое плотское желание от любви, она бы поняла. Вместо того, напротив, было прекрасно слышно, что Нари применила к нему весь арсенал совращения и в той же последовательности, как и к обычным клиентам. Дулась по-девичьи. Кокетливо дразнила. А руки ее так и метались, желая вступить в чувственную схватку.

Эта женщина специально занималась любовью с мужчиной, которого они делили, чтобы заявить свои права.

Она говорила: оставь его мне. Ты стара. Твой персик побит и вял. И страсть твоя потеряла пыл… Оставь его мне.

Эсменет пыталась уверить себя, что в этом не было ничего особенного, соединение двух теней в темноте, нечто почти нереальное, поскольку ничего нельзя различить. Пыталась убедить себя, что это и было настоящей причиной, отчего Имхаилас хотел, чтобы она покинула город и своего сына тут, – чтобы он мог без помех заняться тут с Нари. Что это, вероятно, наказание судьбы старым шлюхам, которые возомнили себя королевами.

Много еще всего наговорила она себе, прислушиваясь к звукам, доносящимся с кровати: чмоканье губ между вздохами, шуршание кожи, трущейся о сухую кожу… и влажное скольжение по влажной.

Когда же он застонал, Священная императрица Трехморья ощутила его, сильного и красивого, подле себя, как это и должно было быть, нежно ласкающего ее. И она тихо заплакала между порывов их страсти, подавляя рыдания. Что случилось? Какой ритуал она пропустила? Какое божество оскорбила? За что ее карают снова и снова?

Кровать поскрипывала от сдерживаемой страсти. Плавные движения сменились резкими толчками. Нари вскрикнула и взметнулась над любовником Эсменет, как гребень волны…

Оставь его мне!

И тут дверь распахнулась, и в нее просунулись факелы на пиках. Вслед за этим в комнату ворвались вооруженные люди. Нари издала сдавленный крик. Не успела Эсменет вскочить с постели, как ширму откинули прочь. Факел выхватывает из темноты картины и склеивает их. Ухмыляющиеся лица, бороды жирно поблескивают в колеблющемся свете. Фигуры в непробиваемых кольчугах. Сверкающие клинки. Повсюду знаки Золотого Бивня в этом безумном вихре.

И Имхаилас, обнаженный, ревет в ярости, его красивое лицо искажено свирепой гримасой.

Чья-то тень сгребает ее за волосы, поднимает на ноги и затем дергает вниз, ставя на колени.

– Только подумайте! – издевается чей-то голос. – Шлюха укрывается среди шлюх!

И ее экзальт-капитан кидается на защиту, в одиночку. Его меч рассекает воздух – и один из вторгшихся в доспехах падает, схватившись за шею.

– Отступник! – ревет Имхаилас, сделавшись бледнокожим варваром, каким всегда и был. – Предат…!

Кто-то из рыцарей обхватывает его сзади за талию и резко бросает на пол.

Все наваливаются на него, топчут, молотят кулаками. Один из них ставит его на колени. А трое других принимаются кулаками в железных перчатках бить по лицу. Она видит, как красота исчезает под их безжалостными ударами, человека превращают в изломанные осколки. Из глубины души поднимается утробный вопль…

Державший его за волосы рыцарь шрайи отпускает голову Имхаиласа, и он падает на пол, из разбитого черепа течет кровь. Эсменет не может оторвать взгляда от бесформенной дыры, в которую превратилось его лицо, настолько невозможным кажется все происходящее.

Этого не может быть.

Нари визжит нечеловеческим голосом, совершенно безумным, режущим уши.

Кажется, никаких других звуков в Мире не осталось.

Рыцари Бивня переглядываются и хохочут. Один из них бьет Нари по лицу тыльной стороной руки. Она перелетает через кровать и падает на пол.

Эсменет успела позабыть, как бездумно мужчины убивают, сколь опасны их свирепые прихоти. Но давние инстинкты быстро возвращаются: расслабить тело, но быть начеку, внутренне окаменеть, что со стороны выглядит как сосредоточенность.

Способность пережить смерть того, кто тебе дорог.

В отряд входило восемь или девять рыцарей шрайи, но из какого полка, она определить не могла. От них несло спиртным. Жрец в капюшоне, из Колледжа, как она теперь увидела, подошел к месту, где укрывалась Нари, все еще голая, сжалась в комочек под окном. Он нагнулся, жестко ухватил ее за запястье и отсчитал в ладонь пять золотых келликов, невзирая на рыдания девушки, которая мотала головой, пытаясь отказаться.

– А вот еще серебряный, – сказал он, поднося монету к огню. Он повернул ее между большим и указательным пальцами, Эсменет заметила свой профиль, очерченный темно-серым на светлом диске монеты. – На память о ней, – добавил жрец, с ухмылкой кивнув в направлении Эсменет. Монета звякнула об пол между ними.

Нари, сгорбившись, сидела у его ног. Священная императрица Трехморья проследила за взглядом девушки по запятнанному кровью полу до того места, где рыцари шрайи держали Эсменет на коленях. Имхаилас жутко и неестественно лежал между ними.

– Умоляю! – крикнула она Эсменет, со смесью мýки и растерянности на лице. – Прошу, не говорите своему мужу! Не на-а-адо… – Она мотала головой. – Пожа-а-алуйста… Я не хотееела!

Всю дорогу, пока они тащили Эсменет на улицу, где все выпялились на нее, продолжали доноситься причитания обезумевшей девушки, как у пятилетнего ребенка, словно все, что старше пяти лет, было в ней убито…

А не продано в рабство.


Ее привели не напрямую к Майтанету, как Эсменет предполагала. Вместо этого ее доставили в гарнизон охраны до конца ночи. Ее там избили, едва не изнасиловали и в целом подвергли издевательскому отношению, нередко свойственному слугам, которые захватывают врага хозяина. Ей не дали уснуть, держали в цепях. И заставили помочиться прямо в одежду.

На рассвете прибыл новый отряд рыцарей шрайи, на сей раз из инчаусти, элитных телохранителей шрайи. Разгорелся спор, переросший в казнь на месте и бегство троих ее прежних тюремщиков. Инчаусти в великолепных золотых кольчугах снова повели ее куда-то по улицам. Но они, по крайней мере, относились к ней с почтением, пусть и оставив в цепях. Просить их она не осмелилась, да и вообще разговаривать с ними, в итоге обретя то достоинство, которое приходит иногда в результате шока и изнеможения.

Она шла, еле передвигая ноги в сковавших их цепях, маленькая женщина посреди колонны сияющих доспехами воинов. Стояло раннее утро, и солнце едва появилось, поэтому улицы были еще пусты и серы. Несмотря на это, по мере продвижения в Кмирал собиралось все больше и больше людей, вытягивавших шеи и даже подпрыгивающих, чтобы получше ее рассмотреть. «Священная императрица!» – скандировали время от времени, а некоторые выкрикивали: «Шлюха!»

Крики привлекали новых людей, и весть бежала впереди их колонны, поэтому за каждым поворотом их встречали уже более плотные группы, зеваки, протирая глаза спросонья, выглядывали из окон, толпились на ступеньках, смотрели с крыши. Люди всех сословий и занятий, Эсменет замечала лица печальные и радующиеся, кто-то желал ей держаться, выражая сочувствие. Ни те, ни другие не вызывали у нее ни радости, ни отторжения. Рыцари Бивня проталкивались вперед, осаживая наиболее рьяных. На лицах большинства проступило выражение беспокойства. Капитан инчаусти, высокий седобородый воин, которого императрица, как ей показалось, узнала, наконец отдал приказ отстегнуть мечи в ножнах и действовать ими как дубинками.

Она только что была свидетельницей того, как насилие порождает насилие – но обнаружила, что ее это не волнует.

Люди не расходились, а двинулись следом за конвоем. Передние скликали еще больше людей, будя целые кварталы города по дороге, все больше жителей Момемна выходило на улицу. К тому времени, когда они достигли улицы Процессий, западнее Крысиного канала, марш перешел в состязание в скорости. Народ продолжал прибывать, и настроение толпы разогревалось все сильнее. Эсменет подгоняли. Было видно, как многие поднимали глиняные таблички, разламывая их, хотя неизвестно, проклятия то были или благословения.

Когда они выбрались из узких улочек, инчаусти встали вокруг нее в кольцо. Показался Кмирал в утренней дымке. Казалось, сюда стеклись все, кто мог, заполняя площади, скапливаясь у подножия памятников. Фасад храма Ксотеи из черного базальта возвышался над морем лиц и взметнувшихся кулаков. Голуби встревоженно кружили над соседними домами.

Инчаусти безостановочно продвигались вперед, возможно воодушевленные видом своих собратьев, выстроившихся сияющими рядами на первой площадке лестницы, ведущей в храм Ксотеи. Но, несмотря на усилия рыцарей Бивня, без устали молотивших ножнами тех, кто был поблизости, продвижение было совсем небыстрым. В какой-то момент Эсменет заметила справа над головами толпы обелиски в честь прежних правителей, словно острия огромных копий. Лицо Икуреи Ксерия III, поднятое навстречу встающему солнцу на одном из них, вызвало у нее странный, как в ночном кошмаре, приступ ностальгии.

Группы людей с вытатуированными на щеках серпами Ятвер. Бесчисленные Кругораспятия, зажатые в руках – ухоженных, заскорузлых и даже в оспинах. К небу поднимался неровный клекот, в который сливались противоположные выкрики. То тут, то там кричали «Шлюха!» и «Императрица!», вперемежку. Люди начали схватываться друг с другом, бить по плечам, стараясь ухватить за волосы или одежду. На глазах Эсменет один перерезал другому глотку.

Толпа напирала на конвой и на несколько мгновений прорвала кольцо, Эсменет даже ощутила, как чьи-то руки стали ее хватать, порвав рукав платья от плеча до локтя. Безымянный капитан рявкнул, его командный голос прорвался сквозь общий шум, и инчаусти обнажили мечи. Ее крепко держали руки в боевых перчатках, и она увидела, как блеснули лучи показавшегося солнца на поднятых клинках, как брызнула кровь…

Гневные крики сменились воплями боли и страха.

Осажденный отряд продолжил движение, оскальзываясь в крови. Храм Ксотеи возвышался над ними, черный и недвижный. Она знала: брат мужа ожидает ее в прохладном полумраке над позолоченными вратами…

Священный шрайя Тысячи Храмов… Убийца ее сына.

И все это время, начиная с дикого убийства Имхаиласа до храма Ксотеи, она существовала в благословенном трансе. Ноги шагали будто сами по себе, а она плыла где-то сверху. Даже в толкотне, когда ее несколько раз сбивали с ног, порвали одежду, она будто наблюдала за этим со стороны.

Все казалось нереальным.

Но теперь… Ничто не могло быть реальнее Майтанета.

Ей вспомнилось, как поступил муж с захваченными королями-староверами: эрла Осфрингу из Нангела он ослепил и голым посадил на кол у южных ворот Мейгейри, Ксиною из Анплеи выпустил кишки на глазах его вопящих детей. Милосердие было для Келлхуса пустым звуком, если не служило его запутанным целям. Жестокость оказывалась более эффективным средством при управлении Империей.

Ее деверь также был дунианином. Дальнейшее зависело исключительно от того, выполнению какой цели она могла послужить, а свергнутые императрицы редко встречали милосердное обращение.

Эсменет охватил ужас. Тело била крупная дрожь.

Вот-вот смерть настигнет ее. После всего, что она пережила… Она вспомнила каждого из своих детей по очереди, но отчего-то могла представить только их детские лица, а не то, какими они выросли.

Лишь Келмомас виделся отчетливо.

Она начала взбираться по ступенькам, ноги в кандалах с трудом преодолевали их. Чувства людей позади были очень ощутимы: страстное сочувствие или презрение любящих и ненавидящих, острое любопытство зевак. Она споткнулась, и ее левая рука выскользнула из захвата стражника. Она упала лицом вперед, не в силах даже выставить руки, которые были цепью прикованы к поясу. Ноги заскользили по ступеням со скошенными углами. Она больно ударилась о камень ухом и виском. Но острее то, что она оступилась, Эсменет ощутила по реакции толпы за спиной: тысячи легких ахнули, тысячи глоток ликующе захохотали – Момемн с его вечными шатаниями судил ее унижение.

Во рту появился вкус крови.

Двое инчаусти, выпустившие ее из рук, теперь очень легко поставили ее на ноги. И потом, подхватив руками в перчатках под мышки, пронесли остаток пути до верха ступеней. Внутри что-то поникло, само желание жить.

И все, кто собрался на площади, поняли – Священная императрица определенно свергнута.


Врата Ксотеи медленно затворились у нее за спиной. Она наблюдала, как прямоугольник света на полу вокруг ее слабой тени сокращался, пока все не погрузилось в полумрак.

В ушах стоял звон. Воздушная тьма. Пахло увядшими цветами. Звуки внешнего мира постоянно накатывали на циклопические стены храма, но неизменно разбивались о них. И хотя она представляла, что там теперь поднималось солнце, но ощущала, будто стоит в огромной подводной пещере.

Она направилась, шаркая, в глубь храма к центральной площадке под главным куполом. Вес кандалов гнул спину, делал каждый шаг мучительно тяжелым. Колонны возвышались вокруг. На цепях были подвешены осветительные колеса с фонарями, наподобие световых сводов. Поэтому ее спотыкающиеся гремящие шаги сопровождались веером теней.

Большой помост возвышался посередине под самым куполом. Эсменет безразлично обвела взглядом идолов, выстроившихся там: тоненькая Онкис, яростный Гилгаол, похотливо улыбающаяся Гиерра, Ятвер с выступающим животом – толика от Сотни, самые могущественные и древние, отлитые из золота, сияющие и неживые. Их имена она выучила с материнских уст, как имена душ, связующих все души. И теперь она молилась им. Охватив свои колени, она с рыданиями обращалась к ним…

Широкоплечего мужчину, который склонился в молитве перед идолами, она знала чуть меньше половины своей жизни, если можно сказать, что она вообще знала его. Однако определенно знала, что он никогда не возносит молитв. Искренних молитв.

Анасуримбор Майтанет, Священный шрайя Тысячи Храмов. Когда она остановилась, он повернулся к ней и направил на нее неподвижный взгляд. Одет он был в полное церемониальное облачение, на плечах сложного покроя пелены, спускающиеся на грудь длинными полосами с золотыми кисточками. Борода у него отросла, и ее пряди расходились по ритуальной грудной пластине. Похоже, он применил не очень стойкую краску, чтобы скрыть естественный льняной цвет своих волос, потому что она местами пятнала белый войлок его одежд. Волосы были умаслены и блестели, отчего он был похож на одного из идолов, в окружении которых стоял.

Густой его бас заставил ее дернуться.

– С тех офицеров, кто тебя избивал, теперь сдирают кожу, – сказал он. – Других тоже казнят.

Казалось, он по-настоящему возмущен и хочет принести извинения…

Поэтому она поняла, что он лжет.

– Вероятно, – продолжил он, – они считали, что поимка тебя без ведома своих начальников принесет им больше славы в этом Мире. – Взгляд его был одновременно мягок и безжалостен. – Я предложил им попробовать себя в следующем.

У нее перехватило дыхание, и она не могла сказать ни слова. Внутренне она кричала: «Мой супруг! Разве ты не понимаешь? Келлхус прикажет выпустить тебе кишки!» – но наружу не прорывалось ни звука.

– Мои… мои де… – наконец выдавила она, кашляя и смаргивая слезы. – Где мои дети?

Лицо ее смялось в рвущихся из груди рыданиях. Так долго… Так долго она трудилась… боялась…

Шрайя Тысячи Храмов бесстрастно навис над ней.

– Империя разваливается, – изрек он, словно из глубины мудрости, открытой лишь ему. – Зачем, Эсми? Почему ты это сделала?

– Ты убил моего сына! – услышала она свой вопль.

– Это ты убила своего сына, Эсми, а не я. Когда ты придумала натравить его на меня, чтобы лишить меня жизни.

– Я этого не делала! – воскликнула она, разведя руки настолько, насколько пускала цепь. – Мне только нужно было знать, не скрываешь ли ты чего. И все! Только это. Ты убил моего сына. Ты превратил это в войну! Ты!

Выражение лица Майтанета оставалось совершенно ровным, но глаза блеснули догадкой:

– Ты действительно веришь в то, что говоришь, – признал он.

– Конечно!

Ее горячий возглас вспыхнул в сумраке храма, прежде чем слиться с общим шумом толпы за вратами.

Он взглянул на нее, и у Эсменет возникло странное желание распахнуться ему навстречу, словно прежде ее лицо было окном с плотно закрытыми ставнями.

– Эсми… – сказал он намного тише. – Я ошибался. И в твоих намерениях, и в возможностях.

Потрясенная, она поперхнулась. Что это – какая-то его игра? Ей хотелось усмехнуться, но слезы лились и лились.

– Ты считал меня безумной, верно?

– Я опасался… – откликнулся он.

Шрайя Тысячи Храмов спустился с помоста и затем – невероятно – встал перед нею на колени, поднеся руку к ее окровавленной щеке. От него пахло сандалом и миррой. Из-за пояса он достал ключик.

У Эсменет голова шла кругом. Она-то считала, что эта аудиенция будет всего лишь постановкой, процедурой, необходимой для придания ее неизбежной казни видимости законности. И надеялась всего лишь заявить о своей правоте, чтобы эта встреча осталась у него в памяти навсегда.

Но забыла, что гордость и тщеславие были для него пустым звуком, что он никогда не стал бы искать власти лишь ради власти.

Что он был дунианином.

– Долгими ночами, Эсми… – заговорил он, отпирая замок на ее запястьях. Казалось совершенным безумием, что с его стороны не было никакого смущения или раскаяния либо какого иного признания абсурдности их положения. И это, возможно, пугало даже сильнее, чем ожидавшаяся расправа. – Долгими ночами я размышлял над событиями последних месяцев. И задавал себе один и тот же вопрос…

Он открыл все замки один за другим, сначала на запястьях, потом склонился к щиколоткам. Близость его силы заставляла ее сжиматься в душе, которая так долго страшилась его, что не могла теперь быстро оставить недоверие.

– Что, – спросил он, продолжая трудиться над замками, – что задумал брат, каков его план? – Священный шрайя посмотрел на нее снизу вверх, будто кающийся. – Ведь он должен был знать, что боги объявят ему войну, а вслед за ними и их культы. И должен был понимать, что Империя рухнет в его отсутствие… Тогда почему? Почему же он решил вручить это кому-то, в ком не течет кровь дуниан?

– Мне, – сказала она, вложив в ответ больше горечи, чем намеревалась.

Очередной ревущий вал обрушился на стены храма, как напоминание, что тот был лишь островком сумрачного спокойствия на залитом светом поле битвы.

Напоминание, что там жили люди, которыми они повелевали.

– Прошу тебя, Эсми, – сказал он, встав и теперь глядя ей в глаза сверху вниз. – Оставь гордость. Послушай, как слушал бы твой супруг, без…

– Предубеждения, – перебила она, горестно поджав губы. – Продолжай.

Она осторожно помассировала запястья, моргая, будто стараясь избавиться от рези в глазах. Она никак не могла оправиться от такой резкой перемены. Значит, это было всего лишь недопониманием? Неужели? И сколько людей погибло? Сколько таких, как… как Имхаилас?

– Я давно усвоил, что из всех своих инструментов, – сказал Майтанет, – он считает неведение одним из самых мощных. И все же я поддался тщеславию, одолевающему всех людей. Я же считал себя единственным исключением. Себя, второго сына Анасуримбора Моэнгуса, который знаком со всеми способами убеждения… и с тем, что уверенность – лишь иллюзия, порождаемая неведением. Я убедил себя, что брат вложил бразды правления в твои слабые и не стремящиеся особенно за них держаться руки, поскольку считал меня угрозой. Потому что не мог быть уверен, куда мог завести меня Логос.

Несмотря на смятение всех чувств, слова своего ответа она понимала ясно, возможно, оттого, что повторяла их про себя так прискорбно часто:

– Так же как он не доверял и твоему отцу.

Серьезный кивок, признающий ее правоту.

– Да. Как отцу… Возможно, именно из-за моего отца. Полагаю, он мог заподозрить, что мной владеют некоторые остаточные сыновние чувства.

– Что ты бы предал его, мстя за отца?

– Нет. Вряд ли так грубо. Тебя, Эсми, разочарует, до какой степени своенравие и тщеславие искажают разум. Люди постоянно погружаются в лабиринты мысли не в поисках истины, но чтобы скрыть себялюбивые интересы и придать благородный вид самым грубым своим устремлениям. Так жадность предстает благотворительностью, а месть правосудием.

У Эсменет в груди все сжалось.

– И ты убедил себя, что Келлхус боялся того же самого с твоей стороны?

– Да… – сказал он. – И отчего бы нет, если Люди столь часто ставят свой разум на службу собственной глупости? Я – наполовину человек. Но Запрет… Его противоречивость не давала мне покоя. Хотя я и действовал предписанным образом, чего брат ожидал бы от меня, я не мог понять, почему запрещена любая связь между Новой Империей и Великим Походом?

Она бросила взгляд на брошенные возле ее ног кандалы и заметила проступившую у большого пальца капельку крови.

– Потому что он опасался, что вести о разладе ослабят решимость участников Похода.

По крайней мере, так она себе это объясняла… Вот что ей необходимо было видеть.

– Но тогда отчего они сами перестали подавать о себе вести? – спросил Майтанет. – Почему он сам персонально отказывается отвечать на наши просьбы? Брата. Жены…

Ответа она не знала. Священная императрица Трехморья вытерла слезы, жегшие ей кожу, но от грязи на пальцах щеки лишь сильнее защипало.

– И вот мне пришел ответ, – продолжал Майтанет, глядя куда-то в дальний угол полутемного храма. – Что, если он предвидел неизбежность краха империи? Что, если Трехморье в любом случае должно было распасться, кто бы ни стал у кормила? Ты. Я. Телли…

Его голубые глаза сверлили ее насквозь. Он выглядел столь подходящим тому великому грузу, в своих белых с золотом одеждах сана, высящийся и крепко стоящий на ногах, что она ощутила себя оборванкой в его дунианской тени…

Очередной ребячливой представительницей рода человеческого.

– Если Империя была обречена погибнуть, – продолжил он рассуждать, – какой дальнейший ход событий тогда он предполагал?

Рев толпы не стихал, но теперь стали слышны время от времени резко прорывающиеся через него сигналы.

– Что ты хочешь сказать? – вырвалось у нее. – Значит, он хотел, чтобы я потерпела поражение? Желал, чтобы его мир, его дом обрушились на его жену? И детей?

– Нет. Лишь говорю, что он понимал неизбежность такого падения, и он выбрал наименьшее зло.

– Не могу в это поверить. Нет… не могу!

Какой же он тогда Спаситель, если собственных детей оставляет на растерзание?

– Подумай сама, Эсми. Какова цель Новой Империи?

Она нашла в себе силы отступить перед натиском его слов, как перед шпагой.

– П-предотвратить Второй Апокалипсис, – выговорила она, заикаясь.

– А если Великий Поход окажется удачным? Что станет с Империей в таком случае?

– Тогда у нее нет… нет… – она сглотнула, так трудно было выговорить это слово, – цели.

– А если Великий Поход потерпит поражение? – задал Майтанет новый вопрос, обернув мягким тоном ранящее железо фактов и логики.

Она опустила глаза, разглядывая свои ступни, черные полоски грязи между пальцами ног.

– Тогда… тогда Небог выйдет наружу… и…

– Все заметят его приближение. Дети будут рождаться мертвыми. И все, все без исключения, поймут, что аспект-император, Анасуримбор Келлхус, пророчил истину…

Мир снаружи бушевал.

Она подняла глаза, лишенная воли.

– И Люди… они… объединятся все равно.

Смысл проявленного им поразил ее, хотя большая часть ее противилась. Великий Поход. Новая Империя. Второй Апокалипсис. Все теперь казалось жуткой шуткой, фарсом гигантских пропорций. Мимара пропала. Самармас мертв. Инрилатас мертв. Келмомас пропал. Вот что имело значение. Огромный масштаб событий, занимавших Майтанета, был неизмерим для ее сердца. Они были просто слишком велики и далеки, чтобы положить их на весы, на другой чаше весов которых лежал конкретный ребенок. Всего лишь дым от костра, которым были ее дети.

Дымом, который душил и слепил, не давал видеть дорогу. От которого было некуда деться. Убивающий.

Майтанет стоял перед ней, одновременно ее враг и защитник. И единственная надежда, как она вдруг поняла, разобраться в безжалостном безумии мужа.

Он убил его. Убил моего…

– Я сделал ту же ошибку, что и ты, Эсми, – сказал он. – Счел Новую Империю целью, которую следовало спасти ради нее самой, когда она была всего лишь средством.

Новый взрыв криков толпы снаружи. Священный шрайя Тысячи Храмов остановил на Эсменет свой взгляд, чтобы убедиться, осознала ли она смысл его рассуждений. Затем повернулся к кому-то невидимому, сказав во всеуслышание:

– Мы закончили! Бивень и Мантия примирились!

– Он нас оставил, – пробормотала Эсменет вслед затухающему эху его слов. Закрыв глаза, она видела, как горят города всего Трехморья – Ненсифон, Инвиши, Селеукара, Каритасал…

Майтанет кивнул:

– На время… Да…

В галереях послышался звук шагов и приглушенные голоса.

– А потом… когда он разрушит Голготтерат?

Священный шрайя опустил взгляд на свои ладони.

– Не знаю. Возможно, он предоставит нам тут самим разбираться.

Грудь болезненно сжалась. И как они тогда будут жить?

Наконец прорвались рыдания, смешав мысли, но принося успокоение. Вскоре она оказалась в его объятиях, орошая слезами его широкую грудь, оплакивая все свои потери, все сомнения…

«Сколько откровений, – думала она, начиная успокаиваться, – сколько откровений способна выдержать душа?»

На ее долю выпало слишком много.

Она взглянула снизу вверх на бородатое лицо шрайи и глубоко вдохнула горько-сладкий аромат мирры из Шигека. Казалось невозможным, что прежде в этих ласковых голубых глазах ей виделась злоба.

Они поцеловались, но не как любовники, а как брат с сестрой. Его губы были нежны. Затем, стоя так близко, что дышали одним воздухом, глубоко заглянули друг другу в глаза.

– Прости меня, – сказал шрайя Тысячи Храмов.

Империя снаружи продолжала бушевать.

Она моргнула, перед глазами предстало исчезающее под ударами прекрасное лицо Имхаиласа.

– Майта…

Ему достало беглого взгляда, чтобы понять незаданный вопрос – его легко было прочесть по ее открытому лицу.

– Телли в безопасности, – сказал он с успокаивающей улыбкой. – Келмомас скрывается во Дворце.

У нее снова сжалось горло от страха, хотя облегчение было сильнее.

– Как – один?

Глаза его на мгновение стали отсутствующими, но не успела она это отметить, как он уже был снова тут, с ней, как бывало с Келлхусом.

– Он не таков, как ты о нем думаешь, Эсми.

– Что ты имеешь в виду?

Он показал на собравшихся перед ними.

– Немного погодя…

Она обернулась и увидела небольшую толпу сановников шрайи и Дворца, людей, которых она знала много лет и которым доверяла. Нгарау, Финестра и даже древний Вем-Митрити. Часть из них смотрела с надеждой и даже радостью, некоторые – с опаской.

Удивления, что столько верных предали ее, не было. Ведь Майтанет был братом мужа. В каком-то темном уголке души она приготовилась к такой встрече, но теперь не могла найти ни проклятий, ни обвинений для них. Только усталость и облегчение.

Мало что в мире столь необъяснимо, как взаимосвязь человеческих душ. Келлхус нередко говорил ей, что Людям виден лишь узенький сектор происходящего между ними взаимодействия, как страсти, соперничество и представления, не поддающиеся измерению, порой подгоняют развитие событий помимо их воли, несут людей, словно корабли ураганным ветром. Возможно, они все слишком устали. Или же хотели, чтобы жизнь вернулась в то же русло, что перед переворотом Майтанета. А может, боялись собравшейся под стенами храма толпы. А может, и вправду верили…

«Он не таков, как ты о нем думаешь…»

Отчего-то, разглядывая их, она ощутила перемену. Невзирая на расшитое парадное платье, косметику и украшения, горделивый вид, который пристал их высокому положению, Эсменет увидела в собравшихся просто людей, неуверенных и осажденных, которым так не хватало теперь суждений любимого Пророка – его самого прекрасного дара. И неважно, кто ошибся, кто предал или кто пострадал. Неважно даже, кто погиб…

Они были всего лишь учениками Анасуримбора Келлхуса – а мир грохотал вокруг них.

Майтанет поднялся снова на помост, а Эсменет теперь наблюдала за ним с простым восхищением молящейся, смаргивая слезы, которые больше не жгли. Казалось, он светится, и не только от наложения кругов света от светильников над ним, но и от обновления.

Неожиданно Эсменет поняла, что сможет преодолеть свои потери и свою ненависть. Поняла, что они смогут найти способ сохранить единство Империи, верил в них ее проклятый муж или нет.

– Мы устроим официальное примирение, – сказал Майтанет теплым, неформальным тоном, – для всех людей. Но пока мне хотелось бы, чтобы вы все стали свидетелями того, что мы ска…

И тут он появился, в одной набедренной повязке, вышел из-за двух золотых идолов Войны и Рождения, где стоял все это время, единственного места, на которое никто не обращал внимания – такое место существует в любом помещении.

Ее убийца.

Он ступил наружу из сумрака. Cурового вида, с оттенком кожи между коричневым и серым гранитом. Три бесшумных шага. Майтанет услышал его и повернулся. Лицо его ничего не выражало, ни тени удивления. Отчего-то Эсменет знала, что он не тревожился за свою безопасность. И стоило ему повернуться, как убийца вонзил стилет сверху между шеей и ключицей. В нападении не было ничего необычного, не было проявлено ни молниеносной скорости, ни особой ловкости, только возникновение из неприметного места и переход на место неохраняемое.

Фигура сразу же выпустила навершие стилета…

Священный шрайя Тысячи Храмов глянул на нож, будто на овода или пчелу, покачнулся…

Эсменет не успела и мигнуть, как Майтанет умер у нее на глазах.

– Сестра! – сказал он, хватая ртом воздух. – Ты должна сказать моему бра…

Он упал на колени, глядя в пустоту, затем повалился набок. Нагрудная пластина звякнула о полированный пол. Он умер у ног убийцы.

Инстинктивно Эсменет повернулась к устремленным на нее лицам и выставила вперед руки, успокаивая пораженные крики и порыв более воинственных сановников. В дальних концах зала она увидела блеск золотых кольчуг инчаусти, ринувшихся к ним…

Она ощущала неподвижное присутствие нариндара за спиной. Почему он не бежал?

– Стойте на месте! – крикнула она. – Я говорю, стойте!

Те, кто стоял ближе, тут же замолкли. Другие же едва не вышли из повиновения.

– Вем-Митрити! Служит ли еще твое пламя по-прежнему императрице?

Старик без промедления захромал к ней. Магические слова зазвучали в окружающем воздухе. Белое пламя полилось из его морщинистого рта и глаз, что сделало его похожим на древнего младенца, сгладив его лицо. Вокруг них встали чары защиты.

Ближе всех подбежавшие инчаусти перешли на быстрый шаг, но мечей не опустили.

– То, чему вы стали свидетелями, работа нашего Священного аспект-императора! – воскликнула она голосом, которому придавало силу крайнее ее изнеможение. Никаких нервов уже не осталось.

Ей было известно, как она выглядит: оборванная, неприбранная, в крови, с голубоватыми языками пламени вокруг. Невзирая на это, она вела себя так, будто стояла в полном императорском облачении, понимая, что несоответствие между видом и поведением будет навевать ассоциации со священными книгами.

– Имя Майтанета будет вычеркнуто изо всех свитков и сбито повсюду с камня! – воскликнула она в праведном гневе. – Ибо он не кто иной, как предатель!

Она сделает то, что поставил ее делать муж.

– Расстояние от восхищения, которое вы некогда испытывали, до презрения, которое вы чувствуете сейчас, есть мера его преступления.

Надо всех усмирить.

– Он! – яростно кричит Эсменет, тыкая в сторону истекающей кровью горки ткани под золотым полукружьем идолов. – Анасуримбор Майтанет! Он восстал против своего священного брата! Он убил нашего… – Правдивость последнего утверждения перехватывает горло. – Сына нашего Святого Пророка!

Сановники шрайи и Дворца поражены, толпа магов и аристократов, оказавшихся здесь по воле судьбы. Позади них инчаусти продолжают сосредотачиваться, позвякивая доспехами. Оттуда доносятся возгласы и переговоры шепотом.

Один из капитанов выступает вперед и воинственно начинает:

– Кто го…

– Анасуримбор Келлхус! – кричит она в ответ, не дав договорить. – Наш Священный аспект-император! – Видно, что пример первого отважившегося задать вопрос, заразителен, другие тоже зашевелились. – Кому, по-вашему, он посылает свои святые Сновидения?

Хотя она их и не чувствует, зато точно знает, что у инчаусти есть Хоры…

Необходимо нанести удар, чтобы отбить у них желание драться. Лишь в этом была ее надежда.

– Подумайте. – Голос ее поднимается почти до визга. – Кому бы еще удалось сразить шрайю Тысячи Храмов с такой легкостью? С! Такой! Легкостью!

Это должно было заставить их усомниться…

– На колени! – кричит она, как если бы она действительно призвала своего священного супруга. – На колени!

Потому что действовать и быть – одно и то же для Людей.

У нее не было выбора. Необходимо было самой направлять события. Оставались ли хоть какие-нибудь шансы у ее наемного убийцы, будь он даже нариндаром, избежать поимки? В случае пленения он мог назвать ее имя. Она просто обязана повернуть дело как свершившееся правосудие, как скорую и решительную расправу, какой и ожидали бы от Анасуримбора Келлхуса. Наемного ассассина помилуют и будут чествовать как героя.

Как он и заслужил, поскольку исполнял волю своей императрицы.

Вот почему он оставался стоять над телом своей жертвы. И вот почему он выбрал именно этот момент, чтобы нанести удар.

Многие пали на колени сразу же, среди них и Финерса с неуловимой усмешкой на его подвижном и живом лице. Некоторые подхалимы забормотали мольбы, взывая к ней, стоявшей под золотыми идолами. Однако большая часть инчаусти продолжала стоять, питаемая возмущением и примером своих нерешительных собратьев.

– На колени! Ибо все, кто сейчас стоит, становятся на сторону презренного Голготтерата!

Она будет говорить что угодно. Приведет в действие тысячи казнящих мечей, если понадобится. И сожжет дотла Момемн, как, по словам менестрелей, поступила с Каритасалом…

Только чтобы свои дети остались целы!

– Ибо сама вечность зависит от вашего решения!

Последние из инчаусти прислушались, упали на колени и затем и ниц. Она наблюдала, как, подобно заразной болезни, распространяется среди них чудесное превращение, которое раздувает из веры безумие, как происходит трансформация катастрофы в божественное откровение. И все они в этот момент могли ощущать Его присутствие. От ее забрызганной кровью фигурки исходила Его сила. И поэтому через месяцы и годы, умирая, они мыслями будут возвращаться к этому моменту как к самому значительному, самому прекрасному моменту всей их жизни…

Когда они пали ниц перед Священной императрицей.

Полное ощущение небывалого триумфа заполнило ее существо, чрезмерной радости, выходящей за пределы ее тела, будто оставалась лишь она и склонившийся перед нею мир. Казалось, что достаточно взмаха ее рук, чтобы сама земля стала в них легким покрывалом. И она смотрела на дело своих рук с удовлетворением правительницы, упиваясь этим мгновением…

Но тут все кающиеся начали удивленно оглядываться в тревожном замешательстве.

Рокот толпы, ее хор, ее доказательство измены Майтанета, стал менее слышен, а затем стих совсем. Толпы народа удивительным образом замолкли…

На протяжении нескольких мгновений казалось, что вся Империя встала на колени перед нею.

Но что-то… какое-то ритмичное биение… заняло его место, идя откуда-то из гулких храмовых глубин. Она узнала его сразу, хотя ее душа отказывалась в это верить. Ибо то был звук, который сопровождал самые мрачные ее сны.

Сны о войне в Шигеке… о бесконечных пустынях и прозябании Карасканда.

Сны о Святом Шиме, вырванном из рук язычников.

Бой боевых барабанов. Фанимских барабанов.

Императрица Трех Морей обернулась к идолу Анагке, который, по странному совпадению, теперь поблескивал над неподвижным телом шрайи, в то время как почти обнаженный ассассин невозмутимо стоял рядом с императрицей.

Она принялась смеяться, запустив руки в волосы…

Какой же ветреной блудницей была эта Судьба!

## Глава 15. Библиотека Сауглиша

> В жизни душа – не больше, чем продолжение тела, которое простирается внутрь, пока не найдет свое средоточие в духе. В смерти тело – не больше, чем продолжение души, которая стремится наружу, пока не займет всю плоть. В обоих случаях все происходит одинаково. Так перемешаны живые и мертвые.

> Мемгова «Книга Божественных Актов»

> Душа цепляется за жизнь, как терпкий аромат,
> Как за доску моряк, чтоб не пойти ко дну и напрямую в ад.

> Гиргалла, «Эпос Сауглиша»

> Конец лета, Новой Империи Год 20-й (4132 год Бивня),

> Развалины Сауглиша

Удушье. Слепота и замешательство.

Сначала Акхеймион подумал, что его душит кляп, но во рту ничего не было. Может, на голову надели мешок? Он заколотил руками и ногами и понял, что не связан, но больше, чем на пядь, двинуться не мог.

Саркофаг. Гроб. Он был в какой-то…

Это сон.

Паника утихла, хоть и перешла в древнюю ярость человека из прошлого, которым он стал. Он был Анасуримбором Нау-Каюти, Палачом Консульта, принцем высших норсираев, убийцей дракона! В праведном гневе он с воем заколотил кулаками по стенам своей каменной тюрьмы, проклиная имя жены-злодейки.

Но от напряжения воздух внутри нагрелся, стало душно. Задыхаясь, он принялся ворочаться, испуская рев из широкой груди. Скоро, обессилев, он мог только царапать камень, мысли его путались от стыда и растерянности…

Мысли о том, что вот так и умрешь, скребя по холодному камню.

Потом его стало трясти и подкидывать, словно гроб бросили в бурный поток. Камень раскололся, от удара клацнули зубы. Воздух струился вокруг него, такой холодный, что казался сырым. Он вдохнул, придавленный массивным осколком. Заморгал в ночной темноте и увидел низко висящую луну, которая бледно светила сквозь рваные облака и густые ветви. Потом из сумрака проступили поваленные фигуры, их невидящие глаза поблескивали в свете опрокинутых фонарей. Мертвые рыцари Триса. Он увидел свой меч, мерцавший среди покрытых рунами камней, дотянулся до него онемевшими пальцами. Но какая-то тень опередила его. Теряя сознание от недостатка воздуха, он в ужасе и замешательстве поднял глаза на своего противника…

Блестящий, покачивающийся фаллос. Узорчатые, шероховатые крылья, сложенные за спиной, возвышались, как два длинных рога, над его плечами. Кожа в пятнах, под которой вздувались грубые мышцы. Две головы: одна большая, овальная, вторая – человеческая, вставленная в челюсть первой.

Ауранг, в ужасе понял старый колдун. Предводитель Полчища. Ангел лжи.

Инхорой отшвырнул ногой его меч, согнулся над ним, как испражняющийся пес. Сжал холодными, как рыбья чешуя, пальцами его горло и приподнял над землей. Друз болтался в воздухе перед его злобным взглядом. От недостатка дыхания в руки и ноги будто впились тысячи иголок.

Тварь оскалилась – слизь растеклась по меньшему черепу.

Раздался смех, как вопль боли, пропущенный через сломанные флейты.

– Никто, – издали хрип два мерзких горла, – никто не сбежит из Голготтерата…


Послышался чей-то крик.

Колдун резко сел на лесном ковре, моргая и оцепенело тараща глаза, как любой, кто только что проснулся. Зашелся в кашле, словно пытался вытолкнуть из горла кляп. Предрассветная серая дымка окутывала все вокруг, небо на востоке сквозь спутанные ветки казалось позолоченным сланцем.

Капитан. Капитан громко кричал, пытаясь всех разбудить.

– Гробница, парни! – выкрикнул он с жуткой пародией на возгласы Сарла.

Безумный сержант сдавленно рассмеялся.

– Великое испытание! – крикнул он в ответ, прежде чем что-то понял, и осекся.

Он осторожно огляделся, как побитая собака.

– Сегодня день, когда все изменится!

Акхеймион бросил взгляд на поднимающуюся из лощины Мимару, на ее тонкую, хрупкую фигурку. Губы ее приоткрылись, когда она стряхивала листья, прилипшие к руке и плечу. Внезапно над ним навис лорд Косотер, двойные сосуды пустоты под его кольчугой, как всегда, зазвенели. Он сгреб колдуна за плечи, швырнул к ногам, как малого ребенка.

– Галиан! – крикнул он бывшему колумнарию. – Давай.

Капитан обмотал веревкой запястья колдуна и вместе с Клириком отвел его в сторону, как ягненка на заклание. Толкая и подхватывая его опытной рукой так, что казалось – колдун вот-вот упадет, он в итоге отпустил его, и старик упал лицом вперед.

Он забился, как рыба на берегу, пытаясь перевернуться на спину, но только ободрал и расцарапал пальцы об ветку. Лорд Косотер склонился над ним, больше похожий на тень, чем на человека, в свете разгорающегося утра за спиной. Две его хоры враждебно зияли, как пустые глазницы черепа, подвешенного на груди. Колдун смотрел, как Капитан сунул руку под кольчугу и вытащил одну из них.

– Наша экспедиция подошла к концу, – объявил лорд Косотер, поигрывая хорой.

Мысли в голове у Друза завертелись. Должен быть выход. Выход есть всегда…

Еще один урок, преподнесенный наказующей дланью Келлхуса.

Капитан опустился рядом с ним на колени, склонился так низко, что его борода задела бороду Акхеймиона. Жесткими пальцами он развязал кожаные ремешки, прижимающие кляп. Хора – обжигающее забвение – пустым угольком опаляла воздух…

– Время пришло, колдун. Ксонгис говорит, что солнцестояние наступит через несколько дней.

Старый колдун вздрогнул, скорчился на лесной подстилке, словно искал потайной лаз в земле. Капитан вытащил кляп.

– Говори с осторожностью.

Язык распух и болел. Говорить было трудно.

– Что?…

Он зашелся в кашле.

– Сол-солнцестояние?

На лице Капитана не отразилось никаких чувств. Глаза с черной ритуальной обводкой мерцали мертвым блеском. Повисло тягостное молчание, окрашенное его жестокими подозрениями.

– Ты утверждал, что Гробница защищена мощными Чарами, – буквально прорычал он. – Проклятием, которое спадет во время солнцестояния…

Акхеймион, мигая, смотрел на него. Вся жизнь пронеслась у него перед глазами, с тех самых пор, когда он говорил то же самое. Ложь. Факты похожи на стежки в вышивке, один за другим заполняющие всю ткань, а ложь – на осколки льда в воде, скользящие и тающие…

– Наша экспедиция подошла к истоку…

Ужас нахлынул на Акхеймиона, когда он внезапно осознал всю глубину своего незнания.

Не сломали ли печати на сундуках Гробницы за это время? Или они все еще лежат в земле? А если сокровища откопали и сундуки давно пусты?

Он знал лишь, что карта Ишуаля может находиться в Голготтерате…

Даже сейчас он слышал свой дребезжащий голос, осыпающийся ледяными крупинками в воду беспринципности, и больше, чем простая ненависть, поднималась в нем, когда до слуха доносилось:

– Э-эти Чары… Они скреплены с движением планет – это источник их непреходящей силы. Че-четыре волшебных ключа отмыкают их, по одному на каждый переход от одного времени года к другому. Мне известен только один – от лета к осени.

Капитан смерил его холодным взглядом, от которого останавливается сердце.

– Ты лжешь.

– Да, – сухо ответил Акхеймион. – Я лгу.

Лорд Косотер резко повернулся к Клирику, маячившему позади. Хора, качнувшись, оставила соль на щеке Друза. И он, глядя на Нелюдя, вдруг понял, что ему нужно делать. Нужно уговорить Косотера оставить его наедине с Правителем Нелюдей – старинным другом и союзником Сесватхи.

Нужно докопаться до того, что осталось от Ниль’гиккаса… Или, если все обернется иначе, убить его.

Но как убедить того, кто сошел с ума от беспамятства?

Капитан крепко сжал Хору в кулаке. Акхеймион, стараясь уловить хоть проблеск надежды, смотрел, как Капитан вытащил нож и принялся перерезать узлы.

– Я чую измену, – сказал лорд Косотер своему нечеловеческому помощнику. – Бери. Проверь его слова или убей.

Клирик кивнул. Рыжая полоска зари скользнула по его щеке.

Старый колдун буквально издал вопль облегчения. Когда в последний раз Блудница была к нему благосклонна? Седжу знал, что понадобится гораздо больше ее своенравных милостей, прежде чем пройдет это помешательство.

Руки покалывало от внезапного притока крови. Он со стоном поднялся, растирая их пальцами.

– Ты в любом случае мертв, – бросил Капитан, говоря так, словно будущее было предрешено. – Для равновесия есть девчонка.

И тут Акхеймион понял, почему Косотер решил отступить. Логика – скальперская логика. Кто знал, какие волшебные ловушки спрятаны в таком легендарном месте, как Библиотека? Лучше держаться поодаль, чтобы отвести от себя опасность, с ножом, приставленным к горлу заложника.

– С ребенком.


Великая Библиотека Сауглиша. Даже разрушенные до основания, величественные останки священной крепости высились над деревьями. Они виднелись в каждом просвете меж ветвями. Пугающая цель всей его жизни.

Шагая рядом с Нелюдем по развалинам, колдун чувствовал странную безмятежность. Неровные пятна солнечного света колыхались на травяном полу. Птицы пели и щебетали в зарослях, легко и безостановочно. Там и сям на холмах торчали остатки стен, как зубы из земляных десен. Во впадинах везде виднелись слои кладки. Фрагменты каменных изображений лежали, наполовину погребенные в земле. Они прошли отдельно стоящую арку, первое, что Акхеймион узнал из своих Сновидений: Муруссар, символический бастион, который отмечал вход в жилище иноземцев в Сауглише. Надписи и барельефы стерлись, и почерневшие камни, покрытые белым лишайником и зеленым мхом, возвышались в зарослях. Стоило только сморгнуть, и перед глазами вставали толпы людей, спешащих по мраморному полу: в старинной одежде, с бронзовым оружием и в доспехах – все народы, от диких аорсийцев до живших на окраине киранейцев.

Построенная до Первого Апокалипсиса, Священная Библиотека прославилась по всей Эарве как средоточие устремлений поэтов, кудесников и королевских послов. Все литературные традиции выросли на почве долгого паломничества к Городу Мантий, знаменитому Караванири, от которого теперь остались только фрагменты. Певцы и пророки там были на каждом углу, зазывая и грозя проклятием. Торговцы в каждом людном месте предлагали свои товары, привезенные из таких далей, как древний Шир.

Сауглиш был печально известен своими мошенниками, рынками, разраставшимися днем, темными улицами, которые по ночам оглашались стуком колес. Было что-то трагическое и прекрасное в контрасте между шумной древностью и мирными звуками, которые слышались ныне, – словно закономерность в скоротечности истории человечества.

Ганжураль, аллея, по которой шли процессии, все еще ясно виднелась под гнетом прошедших столетий: широкая колея, идущая по лесному ковру, с точностью компаса указывавшая на Библиотеку. Старый колдун за все время пути не проронил ни слова: несмотря на жгучий интерес, он был еще слишком разгневан на свое пленение, чтобы начинать разговор. Но как только они поднялись к разрушенной Библиотеке, все бремя столетий будто въелось в его кости – поколение за поколением, бесчисленные жизни, пролетевшие за горстку лет. Однако осознание легшей на его спутника, пережившего всех них, огромной тяжести, под которой кто угодно мог сломаться, вскоре перевесило его обиду, которая стала казаться совсем мелкой и нелепой.

– Инкариол, – наконец сказал Акхеймион, еле ворочая распухшим от кляпа языком. – Почему у тебя такое имя?

Нелюдь продолжил идти, как и раньше.

– Потому что я кочевник.

Колдун сделал глубокий вдох, понимая, что настало время снова погрузиться в борьбу.

– А Клирик?

На этот раз Клирик замедлил шаг. Он сердито нахмурил лишенные волос брови.

– Это традиция… думаю… У Сигу есть традиция брать себе человеческие имена.

Сигу назывались Нелюди, которые ходили среди людей.

– Но Инкариол – это же не твое имя…

Нелюдь шел дальше.

– Ты Ниль’гиккас, – с нажимом сказал колдун. – Последний Правитель Обителей.

Клирик резко остановился и с недобрым видом повернулся лицом к нему. Они шли плечом к плечу или, скорее, плечом к локтю, Нелюдь маячил над стариком, крепкий и сильный в своей броне.

Колдун заметил смятение в его темных глазах.

– Нет, – произнесли мраморные губы. – Он мертв.

Внезапное осознание того, что Сесватха испытывал в присутствии этого существа, обрушилось на Акхеймиона. Чувство векового величия, благородного достоинства и силы кроткой и непостижимой.

– Нет, – возразил старый колдун. – Он все еще жив и смотрит на меня.

Легендарный и бессмертный правитель Иштеребинта стоял перед ним. Прославленный герой, чьи триумфы и поражения впечатались в саму основу истории.

Друз Акхеймион упал на колени, сплел пальцы замком на шее, как не раз склонялся гранд-мастер Сохонка много лет назад, и даже в этом знаменитом городе, который он когда-то назвал своим…

Он преклонил колени, оказывая честь великому королю, стоявшему перед ним.


Мимара смотрела на удаляющихся Клирика и Акхеймиона, которые пропали за могильной оградой Сауглишских стен, и сдерживала крик, рвущийся из горла. Предчувствие казни душило ее.

Они дошли до Гробницы. Шкуродеры долго не выдержат.

Мимара никогда не была застенчивой или пугливой. И совсем не была похожа на мать, сердце которой постоянно переполнялось сомнениями и дурными предчувствиями. Их поход был преисполнен ужасов, но почти всегда они вызывали у нее отчаянное сопротивление. У врага есть глаза, которые можно выцарапать. Всегда.

Но страх, который она чувствовала сейчас, сковывал по рукам и ногам, запечатывал уста, совсем как колдуну, которому вставили кляп. Даже плач не вырывался наружу из сжатой груди. Все тело холодело от этого ужаса, который научил людей молиться.

Она просто чувствовала, как Акхеймион идет там один, и предельная паника вгоняла ее в оцепенение. Чувствовала, как старуха-смерть подходит к нему.

Остальные вместе с Капитаном занялись обычными делами. Поквас точил свой клинок. Колл вроде как спал. Ксонгис ставил ловушки. Мимара просто сидела, обхватив колени, то мысленно молясь за Акхеймиона, то рисуя в голове картины возможных бедствий. Все утро она провела с чувством обреченности и тщетности усилий.

Но средоточие ее опасений блуждало недолго.


Великий Сауглиш, древний Город Мантий, раскинулся перед ними, но теперь от него осталось лишь множество обрушившихся пещер, разбросанных по лесу. Удастся, подумал старый колдун, стоя на коленях перед возвышающимся Нелюдем. Удастся вырвать Клирика из рук Капитана. Достать старинную карту Анасуримбора Келмомаса из Гробницы. Разыскать Ишуаль и докопаться до истины о человеке, укравшем у него жену.

– Ты растерян, смертный, – произнес Клирик. – Поднимись.

И эти простые слова потопили краткую надежду Друза в трясине беспокойства, растравили прежний страх. Чувствуя себя глупцом, Акхеймион встал на ноги. Он бросил на Нелюдя сердитый взгляд, но тут же в смятении и ярости опустил глаза.

– Лорд Косотер… – осмелился спросить он, когда они продолжили подъем. – Он твой эльжу? Твоя книга?

Клирик явно не хотел отвечать. Старый колдун понимал, что нужно проявить осторожность. Рядом с ним шагал Нелюдь, и, король Иштеребинта или нет, он также был эрратиком, одним из Непредсказуемых.

– Да.

– А что, если он лжет? Если он манипулирует тобой?

Клирик, обернувшись, посмотрел на него, а потом перевел взгляд на руины, лежащие перед ними.

– Что, если он изменник? – спросил он.

– Да! – подтвердил колдун. – Ты, конечно, видишь, как… ожесточилось его сердце. И его безумие тебе очевидно!

– А ты… ты будешь моей книгой вместо него?

Акхеймион задумался, чтобы лучше подобрать слова.

– Сесватха, – начал он с умоляющим видом, – твой старинный друг из прошлой жизни – живет во мне, мой господин. Я не могу предать его. Позволь мне нести бремя твоих воспоминаний!

Клирик, пройдя несколько шагов, медлил с ответом, выражение лица его было непроницаемым.

– Сесватха… – наконец повторил он. – Это имя… я помню. Когда мир был охвачен огнем… Когда Мог-Фарау взвалил облака на плечи… Он… Сесватха сражался на моей стороне… какое-то время.

– Да! – воскликнул Акхеймион. – Прошу тебя, Владыка. Возьми меня своей книгой! Оставь этого безумного скальпера! Верни свою честь! Восстанови свою славу!

Клирик опустил голову, обхватил ладонью щеку. Плечи его затряслись. Акхеймион решил, что его душат рыдания…

Но на самом деле это был смех.

– Значит… – сказал Владыка Нелюдей с жестоким весельем. – Ты предлагаешь мне забвение?

Акхеймион слишком поздно понял свою ошибку.

– Нет… Я…

Нелюдь взметнулся, сжал его с такой силой, что колдун почувствовал себя тонким и хрупким.

– Я не умру, стручок! – вскричал он.

Он перекатывал голову от плеча к плечу в странном, бурном безумии, размахивая руками, будто пытался что-то ухватить.

– Нет! Я буду крушить и разорять!

Мало что выводит из равновесия сильнее, чем внезапное нарушение принятого за истину. Старый колдун прибегал к собственной логике – собственному самолюбию, – забывая, что отсутствие обычных намерений – то самое, что делает безумца безумным. Он предлагал себя в качестве инструмента, не понимая, что он с Мимарой – условия сделки: тень давнего друга и эхо утраченной любви. Они были любовью, которую он собирался предать.

Надо было помнить об этих душах…

– Честь? – воскликнул Нелюдь, и со своей усмешкой он стал походить на гигантского шранка. – Любовь? Все это мусор перед лицом забвения! Нет! Я схвачу мир и вытряхну из него все горести и муки, какие удастся! Я вспомню!


Старый колдун пошел дальше, уже смирившись с этим маршем смерти. Пусть жертва ведет палача, подумал он. Ниль’гиккас, последний король Обители, собирался убить его в Библиотеке Сауглиша.

Различные варианты катастрофического и обнадеживающего развития событий пронеслись у Акхеймиона в голове. Он нападет на Нелюдя из засады с мощным заклинанием, успев сокрушить его чары, – убьет его прежде, чем сам будет убит. Будет защищаться и уговаривать, будет заклинать разум и чувства, чтобы столкнуть Нелюдя с безумного пути. Будет яростно сражаться, вырвется из развалин Священной Библиотеки, только чтобы оказаться поверженным более могущественным магом куйя…

Нелегко отказаться от импульсивного желания выжить, невзирая на то, какие несчастья пришлось пережить.

– Я оплакиваю того, кем я стал по милости Судьбы… – без предупреждения обронил Нелюдь.

Старый колдун шел, уставившись на ноги, шагающие по лесному валежнику.

– А что с Иштеребинтом? – спросил он. – Он пал?

Громадный Нелюдь сделал какой-то жест, будто хотел пожать плечами.

– Пал? Нет. Обратился. Утратив присутствие духа, мои братья обратились к тирании… Он стал Мин-Уроикасом.

Мин-Уроикас. Легкость, с которой он произнес эти слова, говорила о серьезности его состояния. Во всем мире это название не произносили, а скорее бросали или бранились им. Мин-Уроикас. Собрание Мерзостей. Ужасная крепость, в которой жители убили всех своих жен и дочерей, и так обрекли себя на вечное преследование.

– Голготтерат, – выговорил колдун, едва дыша.

Нелюдь печально кивнул. Пятна солнечного света испещряли его череп.

– Я забыл это имя.

– А ты? – спросил колдун. – Почему ты не остался с ними?

За долгое молчание они успели дойти до фундамента разрушенной Библиотеки.

– Гордость, – наконец сказал Нелюдь. – Я погрузился в собственное горе. Потому отправился на поиски тех, кого мог бы полюбить.

Акхеймион заглянул в черный блеск его глаз.

– И уничтожить.

Он важно кивнул, и движение это несло в себе тысячелетнюю неизбежность.

– И уничтожить.


Мимара не знала, что именно встревожило ее во внезапной перемене среди скальперов. Мать как-то говорила ей, что в большинстве разговоров скрыт подтекст, но люди в массе своей болтают вздор, совершенно не задумываясь над смыслом и целями речей. Мимара посмеялась над этой идеей, не потому, что это звучало неправдоподобно, а потому, что это утверждала мать.

– Людям по большей части трудно это вынести, – сказала императрица с материнской усталостью. – Они верят в тысячи явлений, которых не видят, но стоит им сказать, что и в их душах немало скрытого, как они начинают упираться…

Это был один из тех редких комментариев, который сводил гнев Мимары на нет, оставляя лишь смятение в душе. Она не могла избавиться от ощущения, что предметом скрытого обсуждения был ее отчим, Келлхус. Глухое недовольство, о котором предупреждала мать.

В тот день у нее будто открылись глаза. Она поняла одно: мужчины, которые вокруг нее увивались, «говорили сквозь зубы», как сказали бы айнонийцы. Но совсем другое – знать, что сами мотивы скрыты, отчего сами люди были абсолютно убеждены в честности своих намерений.

Теперь она это чувствовала. Что-то тайное здесь возникло, между этими людьми, в разрушенных окрестностях Сауглиша. Нечто неуловимое, намек на какую-то решимость, но при этом судьбоносное, как и все, что случалось в ее жизни.

Она притихла, внимательно наблюдая, понимая, что весь вопрос заключается в том, сознают ли это они…

Скальперы.

Капитан сидел на поросшем мхом камне, который, хотя и выглядел природным, скорее всего, был некогда частью стены. Он взирал на пробивающуюся меж камней поросль со стойким отвращением, как человек, который никогда не устает подсчитывать свои обиды. Галиан с Поквасом сидели, откинувшись на пригорок, тихо переговариваясь и смеясь. Колл, похожий на живого мертвеца, сел, скрестив ноги, смотрел в никуда запавшими глазами. Сарл то вставал, то садился, щурясь и бормоча об испытаниях и сокровищах.

Ксонгис единственный продолжал усердно трудиться и быть настороже.

Спустя какое-то время Галиан вскочил на ноги. Словно ссылаясь на какой-то неслышный спор между ним и Поквасом, он спросил:

– Какова будет доля каждого?

На мгновение все изумленно примолкли, охваченные страхом перед Капитаном.

– Столько, сколько сможете унести, если уцелеете, – наконец ответил он.

При этих словах в его взгляде или поведении абсолютно ничего не изменилось. Он говорил, буквально не выражая словами ничего.

– А как же кирри?

Молчание.

Лорд Косотер будто бы погрузился в тяжкие раздумья. Но он создал такую атмосферу между собой и людьми, придерживаясь неясных установок, что любое непослушание могло привести к казни. Галиан рисковал жизнью, просто задавая вопросы во всеуслышание. Но упоминание кирри…

Было равносильно самоубийству. Так мог поступить только дурак.

Капитан медленно покачал головой.

– Об этом знает только Клирик.

– А если ты потребуешь его уступить?

Медленно, словно на каменных петлях, повернув голову, лорд Косотер наконец удостоил взглядом бывшего колумнария.

– Нелюдь безумен! – выкрикнул Поквас.

Капитан, склонив голову, задумался, прикусив губу.

– Да, – мрачно признался он. – Но подумай. Спустя год наша алчность будет удовлетворена.

Он обвел всех пристальным взглядом, словно понимая, что обязан усмирить их одного за другим.

– Он привел нас к этим богатствам.

Галиан улыбнулся, словно у него в запасе были такие хитрые аргументы, что их не так-то легко опровергнуть.

– Тогда зачем с ним тянуть?

В глазах Капитана вспыхнул недобрый огонек.

– А кто отведет нас обратно, глупец?

Все промолчали.

Будто ночной кошмар накрыл этих двоих.

Галиан смотрел на Капитана-айнонийца с ироничным почтением, настолько развязно и бесцеремонно, что Мимара не могла сдержать протестующий шепот.

– Мне нужен огонь, – сказал он.

– Мы пойдем в темноте.

Галиан оглядел лесную чащу вокруг них и снова посмотрел на Капитана.

– Да… Это земля тощих тварей, так?

Теперь их противостояние стало явным.

– Где же они тогда?

Несколько секунд Капитан молча смотрел на него, на глаза его падала тень от нависших бровей, грубо вытесанные щеки и нос были похожи на кремень над жесткой проволокой усов и бороды. От его спокойствия перехватывало дыхание. Мрачное размышление мерцало в глазах…

Один взгляд этого человека, этого жестокого убийцы, проникал в самую сердцевину сетей, расставленных врагом.

– Ты лишился рассудка, Галиан? – выпалила Мимара.

Напряжение было слишком велико.

Но бывший колумнарий не сводил глаз с Капитана.

– Ты уже принял решение, – сказал он с ленивой улыбкой. – Так ведь? Решил убить меня.

Седовласый лорд Косотер наклонился вперед на своем каменном троне. Темная, исполненная деспотизма фигура собиралась совершить свой суд над дураком, кривляющимся перед ним.

– Прежде чем девка крикнула, – заявил Галиан. – В этот миг тишины… Ты подумал: «Убью этого дурака!»

Странная порочность проступила в его голосе, который передразнивал рычание Капитана, отчего Поквас не выдержал и расхохотался. Даже Ксонгис, который занимался своим луком, загадочно усмехнулся на свой джеккийский манер.

Ужас охватил Мимару. Она едва успела уловить варварскую жестокость того, что вот-вот должно было случиться. Тайный сговор и его участники.

– Но ты же так и подумал, правда, Капитан? Каждый раз, когда ты бросал взгляд на меня среди прочих, что-то в тебе, в той судороге, что у тебя вместо души, кричало: «Убей его!»

Капитан неподвижно сидел на своем импровизированном троне, наблюдая, как колумнарий приближается к нему.

– Если уж на то пошло, – продолжал Галиан, веселясь, – мы обговаривали детали бунта…

Колумнарий остановился прямо перед лордом Косотером, в пределе досягаемости его широкого меча. Скука мелькнула в глазах Капитана, словно мятеж был его старым, надоедливым другом.

– И тебе не мешало бы знать, что каждый раз, когда я бросал взгляд на тебя… – Галиан замахнулся, словно собирался ударить, и наклонился вперед с мстительной неприязнью, – я тоже слышал внутри себя голос, который нашептывал: «Убей его!»

Стрела попала Капитану в рот. Он дернулся, словно от пощечины, пошатываясь, отступил назад. Остановился, сплевывая обломки зубов.

Туча наползла на солнце.

Капитан шкуродеров, человек, которого прозвали Железный дух, поднял глаза, но не на стрелявшего, Ксонгиса, а на подстрекателя, Галиана. Стрелу было хорошо видно. Она воткнулась в нижнюю часть лица, плотно натянув кожу. Кровь текла из нижней губы. Косотер засмеялся, брызгая слюной.

Его глаза светились от сардонического веселья.

Вторая стрела воткнулась в шею. Он крутнулся на месте, словно его дернули за веревку, привязанную к поясу. Застыл на мгновение, словно восковая кукла. И рухнул лицом вниз. Забился в конвульсиях. Все тело сотрясала жестокая дрожь. Потом началась какая-то звериная борьба за жизнь, словно дикая натура или неусмиренный дух до этого спали в нем, скрытые, а теперь вырвались из человеческих рамок. На лице его проступил ужас, и Галиан достал свой меч.

Пальцы Капитана хватали листья у ног колумнария, сжали тонкую ветку. Он выгнулся дугой, кольчуга была вся залита кровью. Голова откинулась назад. Лицо исказилось в страшной гримасе, вздувшимся ртом он яростно сплевывал кровь и слюну. Глаза сверкали от ярости. Хрипя от напряжения, он принялся выкручивать и ломать ветку, словно это был хребет всего мира, который нужно перебить.

Он зарычал.

Потом голова упала, и хвостик косы – принадлежность к знатной касте – качнулся.

Наступила тишина.

Мимара смотрела затаив дыхание. Смертен, раздался холодный шепот внутри.

Все-таки смертен.


Кирри наводит путаницу в важнейших вещах.

Предчувствие конца света. Гибель племен… На солнечном свету все это казалось не больше чем красивым узором.

От северной башни Маро, центральных ворот Библиотеки, остался лишь маленький холмик. Извилистые трещины каменных блоков испещрили склоны там и сям, напоминая о прежней постройке. Южная башня по необъяснимым причинам осталась стоять почти целая, громадный прямоугольник, возвышающийся на фоне ясного неба. Даже обсидиановые плиты, которыми было облицовано основание, сохранились. Странное мальчишеское желание взобраться на башню возникло у старого колдуна, но на смену ему быстро пришло опустошение.

Было время, когда он целыми днями бродил среди развалин, гораздо менее знаменитых, чем эти. Время, когда его тревоги были настолько мелки, что о них не стоило и задумываться.

Бок о бок Акхеймион с Нелюдем прошествовали в руины Библиотеки. Стены, или то, что от них осталось, несли на себе печать монументальности, характерной для зиггуратов Шигека. Повсюду росли деревья, многие были поломаны сильными ветрами. Друзу удалось различить Урсилараль, центральную аллею, где когда-то висели ослепительно красивые Щиты Тысячи Даров, символизирующие перемирие между Сохонком и почти всеми известными племенами Белых и Высоких Норсираев. В бытность Сесватхи Библиотеку также называли Цитаделью Цитаделей, не только за ее важность, но и за внешний вид: крепости располагались одна в другой, словно снаружи был океан, натиск которого можно было сдержать многочисленными стенами. Здесь было не меньше девятнадцати внутренних дворов, которые часто называли колодцами из-за высоты окружающих стен, и вместе с Урсиларалем их пронизывали многочисленные ворота, соединяя большинство из них.

Утреннее солнце освещало лишь часть заросших двориков, потому Акхеймион с Клириком шли в основном в тени. Все заросло густым кустарником, вынуждая Акхеймиона идти не рядом, а вслед за Клириком, который расчищал путь мечом. Плюмажи пушинок кружились в воздухе. Облака лениво проплывали в прямоугольных просветах голубого неба. Пчелы вились над головой, становясь белыми точками в солнечных лучах. Колдун даже заметил зайца, метнувшегося в траве.

Постепенно этот поход становился все более сюрреалистическим. Акхеймион то поглядывал на мощную спину Клирика, облаченную в сверкающую кольчугу, и думал, может, напасть на него и покончить с неопределенностью. То принимался играть в игру, угадывая, чем были раньше те или иные развалины. Вот эта кочка – фонтаном. Прямоугольные проемы в стенах – окнами казарм, покоев и скрипториев.

Пару раз он поднимал глаза на северо-восток в ожидании грозовых туч, темных и страшных…

В ожидании Смерча.

Он словно проходил через два мира, параллельных действительности: один был продуктом его чтений, другой – снов. Он был Акхеймионом, ссыльным и парией, бредущим в полусгнивших лохмотьях, и он же был Сесватхой, героем, гранд-мастером и хранителем этого места. И все происходило одновременно: тогда, когда его падение было до смешного нелепым, и в дни разрушения от захватчиков.

– Я видел, как горят эти башни, – глухо произнес он. – Видел, как падали эти стены.

Нелюдь остановился и посмотрел кругом, словно впервые увидел развалины. Интересно, каково это, подумал Акхеймион, пережить великие сооружения из камня. Если период расцвета давно прошел, не кажется ли все кругом пребывающим в упадке?

– Весь Иштеребинт плакал, когда в мир пришло слово, – наконец сказал Клирик. – Мы знали, что он теперь обречен.

Акхеймион взглянул на правителя Нелюдей, подавленного тоской.

– Почему? – спросил он. – Почему вы оплакивали нашу смерть, ведь это люди, а не инхорои разрушили все ваши великие обители?

– Потому что мы всегда знали, что не переживем людей.

Колдун задумчиво улыбнулся:

– Да… И у нас были такие же опасения.


Наконец, пройдя через ворота, почти полностью погребенные под слоем земли, они подошли к Турели, могучей цитадели, возведенной Ношаинрау Белым. От нее остался лишь огромный каменный круг, настолько большой, что в него поместился бы любой из величайших амфитеатров Инвиши или Каритасаля. Отвесные стены, испещренные ямками, которые служили жилищем для птиц, возвышались кубитов на тридцать, а наверху, на фоне голубого неба, хорошо виднелся полуразрушенный гребень, шедший по краю стен. Скутири, сверкающих бронзовых щитов, давно не было. В дни Сесватхи они шли по основанию Турели, девять тысяч девятьсот девяносто девять щитов, каждый выше человеческого роста, и каждый покрытый бесчисленными загадочными письменами. Солнце невозмутимо светило в небе, отбрасывая тени от нависших камней. Ветер шевелил листья и травы. Никогда, подумал старый колдун, он не ощущал такого одиночества.

– Колдовство здесь очень древнее и слабое, – заметил Нелюдь.

Помнил ли лорд Косотер о своем прежнем обвинении?

Как он уличал старика во лжи?

– Под этими руинами лежит Гробница, – ответил Акхеймион. – Чары защищают ее, глубоко погребенную… и вечную, уверяю тебя.

Возможно, пора нанести удар.

Нет. Пока он не убедится, что не нуждается в помощи Нелюдя.

Ворота Турели пропали под натиском разросшихся зарослей. Пришлось пробиваться сквозь кустарник, а потом карабкаться наверх.

Из всех воспоминаний о Священной Библиотеке последние ее дни особенно крепко впечатались в память Акхеймиона. Присутствие Не-Бога… как неприятное ощущение, как приближение к чему-то страшному, куда указывает остро заточенная стрелка на компасе, вызывая вздох ужаса. Нависшее повсюду… и это ощущение не проходило порой целыми днями, постоянно придвигаясь все ближе.

И когда ветер дул из города внизу, Друз слышал плач матерей, потерявших своих детей.

Мертворожденные… Все младенцы рождались мертвыми.

Старый колдун остановился на середине подъема, перегнулся через изрытый временем камень, чтобы перевести дыхание. Много лет прошло с тех пор, как он последний раз при пробуждении испытывал ужас, что это был Мог-Фарау. Чувство зияющей пустоты и утраты, всеобщего краха. Невозможность двинуть рукой или ногой, оцепенение воли, застылость сердца. И открывающийся горизонт, отнимающий тебя у себя самого, пленяющий в гибнущем мире.

Это видение преследовало Акхеймиона во время всего подъема, огромная, притаившаяся где-то с краю от него тень, бросающая темные пятна на ясное небо, которая немедленно появлялась, как только он отворачивался. И убеждение, что все человечество охвачено тем же самым предчувствием.

Клирик остановился на вершине. Разрушенные стены сходились со всех сторон к нему, настолько толстые, что поверху росли трава и кустарник, взбираясь и опускаясь согласно линии стен, поверженных ходом лет.

– Что-то неладно, – крикнул он отдувающемуся старику.

Он протянул руку, помогая Акхеймиону вскарабкаться наверх. В его руке чувствовалась странная надежность, словно их тела вспомнили родство, слишком коренное, чтобы его не заметили и души.

Согнувшись почти пополам, чтобы восстановить дыхание, колдун осмотрел внутреннее помещение Турели. У него закружилась голова, как всегда бывало, когда он забирался на высокие разрушенные сооружения. Ласточки кружились под сводами внутренних стен. Время полностью поглотило цитадель, оставив лишь то, что теперь напоминало огромное зернохранилище. Но Друз этого и ожидал.

Чего он не ожидал увидеть – зияющую бездну у себя под ногами…

Груда камней заполняла внутреннее пространство, оставив в середине бездонную шахту. Разбитые края проломленных перекрытий напоминали ячейки осиного гнезда. А дальше, внизу, все тонуло в непроглядной тьме.

– Чувствуешь запах? – с недоверием спросил Акхеймион, поморщившись.

– Да, – отозвался Правитель Нелюдей. – Сера.


Мимара не заметила, когда к ней вернулась способность дышать. Оставшиеся шкуродеры – которые были еще в своем уме – немедленно принялись спорить.

Галиан распорядился, чтобы Сарл приглядывал за Мимарой, что он и сделал с каким-то безумным сопротивлением. Они то и дело посматривали на Капитана, не веря своим глазам. Сарл схватил ту самую ветку, которую лорд Косотер пытался переломить в последние минуты жизни. Присев на безопасном расстоянии, он принялся тыкать ею в лицо мертвого Капитана. Он провел ею по лбу и щекам и в ужасе отскочил, когда она выскользнула из рук и стукнула его самого.

Старик обернулся к Мимаре и фыркнул.

– Он не умер, – проговорил он, как пьяный, который страстно желает скрыть очевидный всем факт. – Это не Капитан, нет…

Неподалеку раздались крики. Поквас пытался в чем-то убедить Галиана, толкая в плечо.

– Он слишком тяжелый для преисподней.


Тот спуск был похож на путешествие в гигантскую кроличью нору.

Странное волнение преследовало колдуна, когда яркий свет постепенно отдалялся от них ввысь. Шахта уходила под углом, а не вертикально вниз, заросшая плотными зарослями, засыпанная землей, как нора, которая когда-то была дорогой в подземный мир. Подвалы Турели тянулись над головой, как крыша, три четких уровня коридоров сократились наполовину, разрушенные комнаты походили на разбитые яичные скорлупки.

Перед ними открывались глубины, пропитанные колдовским запахом серы.

– Смотри… – произнес Клирик, поворачиваясь к стенке туннеля.

Акхеймион уже заметил их в неверном сером свете. Три трещины, изогнутые в форме серпов: центральная – самая длинная, вторая загибалась внутрь ее полукружья, а третья под углом выгнулась наружу.

Акхеймион сразу же узнал этот знак: он был известен любому человеку в Трехморье. Три Серпа с глубокой древности были известной геральдической эмблемой – гербом Триама Великого.

Отметины длинных когтей…

Следы драконов.


Острый приступ боли в спине пронзил Мимару, разлился по всему телу от колен до шеи. Но она, не двигаясь, продолжала сидеть, обхватив голени.

Галиан повернулся, уводя остальных. Сарл поспешно уступил ему дорогу, крепко прижимая к груди голову Капитана.

– Куда вы собрались? – крикнула Мимара колумнарию.

– Пойдем встречать Клирика. Избавим его от чудесного мешочка.

Ксонгис сорвал обе Хоры с кольчуги лорда Косотера.

Галиан плотоядно взглянул на нее с улыбкой, слишком хорошо ей известной.

– А в перерыве устроим пир в честь богов, что помогли нам добраться сюда.

Она помрачнела. Как он мог улыбаться?

– Пир… Из чего?

Было сухо и ясно. Ветер лениво шевелил верхушки деревьев, убаюкивая зверя, который является мир. Пятна свернувшейся крови виднелись на листьях.

– Из персиков, моя сладкая. Из персиков.


Присев, они скользили вниз по норе, погружаясь все глубже во тьму и приближаясь к Гробнице. От Верхнего Интервала остались лишь балконы, висящие над бездной. Заросли полностью поглотили полы, заполнили огромный проход. Акхеймион вздрогнул, узрев, что осталось от фризов, украшавших стены, напомнив ему о Кил-Ауджасе. Великие Колесные Врата были уничтожены, среди руин виднелись лишь величественные остатки: белый мрамор волшебных шестеренок и потрескавшаяся зеленоватая бронза замков и хитроумных приспособлений.

Мрак зиял перед ним.

Значит, пробормотал устало внутренний голос, Гробница разграблена.

Он неподвижно стоял, несчастный и растерянный.

Столько страданий… Столько погибших…

Ради чего?

Вечный рефрен его жалкой жизни.

Безумием было верить во что-то иное, проделывать весь этот путь с надеждой, что Гробница стоит нетронутой, что карта Ишуаля ждет его, как низко висящий плод. Он чуть не расхохотался от мысли, что Судьба может быть такой благосклонной.

Вот, понял он, вот что всегда было его судьбой. Попасться в ловушку махинаций врага, который знал о его миссии еще до того, как ее обнаружил. Столкнуться с нелепым предметом своих абсурдных надежд. Он искал истину, а вместо этого оказался в компании сумасшедших и дракона – дракона!

Древнего Раку.

Он буквально слышал, как небеса смеются над ним.

Не обменявшись ни словом, ни взглядом, старый колдун с Нелюдем переступили через разрушенный порог и наконец оказались в Гробнице.

От едкого запаха, который разъедал глаза, и страха слезы рвались наружу. Сера. Дым разбоя. И всепроникающее гниение. Запах разложения, от которого желудок выворачивает наизнанку.

Акхеймион слышал дыхание существа в темноте, свист мехов в чудовищной печи. Обломки камней под ногами едва можно было разглядеть, а перед глазами стояло видение, настолько буйно работало воображение у Акхеймиона. Огромные легкие, раздувающиеся в громадном теле. Поскрипывание чешуи, страшные челюсти и оскал зубов…

Исполинское чудовище ждало их, и Акхеймиону совсем не хотелось встречаться с ним. Хватало и воображаемой картины.

Они подошли к груде камней и стали взбираться наверх. Непроглядная, неподвижная тьма окружала их. Клирик произнес заклинание; глаза и губы его вспыхнули. Бледный свет Суриллического Знака возник перед ними, и чернота отступила, оставив шар освещенной пустоты…

Дракон. Раку.

По легенде, первые сохонки, когда закладывали фундамент Библиотеки, обнаружили обширную пещеру. Они углубили ее, выпрямили стены, поставили колонны на открытых пространствах, создали потайную, подземную цитадель. Но сделал ее сокровищницей своей школы, собранием величайшей мировой славы и самых темных ужасов Ношаинрау, чьи открытия в чародействе так повлияли на будущее.

Знаменитая Гробница.

Возможно, древние зодчие опасались, что земляной потолок обрушится на них. Возможно, хаотические переплетения естественных линий оскорбляли их чувство красоты и пропорции. Как бы там ни было, они соорудили крышу из материалов и перемычек, которые использовали при постройке храмов. Этот второй потолок давно проломился в центре, засыпав пол обломками гигантских каменных балок и разбитыми барабанами рухнувших колонн. Глядя на них, казалось, что в промежутках колышется черное озеро, словно сам мир опрокинулся с ног на голову.

Пропали массивные круговые подсвечники. Канули в небытие узкие проходы. Ушли в прошлое стеллажи и полки с колдовскими запасами, собиравшиеся тысячу лет. Сокровища и обломки вперемешку устилали пол, громоздясь все более высокими кучами ближе к центру залы. Обломки разбитых фресок были усыпаны монетами. Валялся опрокинутый треножник. Смятая корона виднелась под осколками гранита. Бронзовый сундук треснул, алмазные ручейки текли из него, огибая острые осколки камней.

Покрытое вековой пылью, все потускнело, блеск ушел.

Если не считать дракона.

Среди колонн залегли глубокие тени, виднелись только фрагменты его тела. Острые гребни. Крылья, сложенные складками, как тяжелый занавес. Чешуя в виде наложенных один на другой щитков, белесая от грязи. Единственная ноздря, испускающая клубы дыма.

Он стар, понял Акхеймион. Очень стар. Он рос всю жизнь, и, без сомнения, любой дракон, которого встречал Друз в своей жизни, казался карликом по сравнению с древним чудищем из его снов…

А с этим – тем более.

Крылья его могли бы накрыть Амфитеатр Шиллы в далеком Аокниссе. Туловище было шириной с самый большой сиронжийский галеон, а длиной – такое, что могло обернуться вокруг небольшой горы из камней и сокровищ. Если бы он встал на задние лапы, то оказался бы ростом с дерево из Косми.

Его легкие глухо клокотали. От серного запаха нечем было дышать, приходилось делать короткие, поверхностные вдохи. Отвращение заполняло все существо Акхеймиона.

Он обернулся к Клирику. Освещенный белым светом, Правитель Нелюдей восхищенно смотрел кругом, поставив ногу на обезглавленную статую. От Суриллического Знака кожа казалась отполированной до гладкости мрамора, а кольчуга сияла алмазным блеском. Он выглядел скорее задумчивым, чем изумленным или испуганным.

– Здесь… – пробормотал Клирик, не сводя глаз с дремлющего чудища. – Здесь мне предназначено пасть.

– Вместе с моей набедренной повязкой, – ответил Акхеймион.

Нелюдь озадаченно повернулся к нему. Боль долгих скитаний будто проступила на его лице. А потом Ниль’гиккас, король Последней Обители, расхохотался. Смех заполнил пустоты, прокатился раскатами в воздухе, густой, совершенно земной, в котором не было ни капли страха.

Акхеймион изобразил подобие улыбки.

– А… Сесватха, – выговорил Клирик, подавляя веселье. – Чту твою во…

– СТАР, – произнесла сама земля, – КАК ЖЕ Я СТАР…

Скрежет сквозь вязкую мокроту и свистящий выдох. Голос был не просто громким или глубоким; он потрясал, слова были исполнены величайшей силы и безмерности. Акхеймион почувствовал себя мошкой у пасти крокодила.

Камни затрещали под тяжелым телом. Со звоном скатились монеты. Дракон заворочался на груде сокровищ, приподнял окованную латами грудь на изогнутых, узловатых, как корни старого дерева, лапах. Застыв от ужаса, Акхеймион смотрел, как в полоске бледного света показалась голова с величественным гребнем, пусть и в выбоинах…

Вытянутая голова свирепой рептилии…


– МЫ ЛЕТАЛИ В ПОИСКАХ ВАШИХ ГОРОДОВ… НО ВСЕ, ЧТО НАШЛИ, ОКАЗАЛОСЬ РУИНАМИ. ЛИШЬ РАЗВАЛИНЫ И МЕРЗКИЕ ШРАНКИ…


Пыль сыпалась со всех перекрытий, из каждого шва меж гранитных блоков. Древний Раку приподнял голову, раскрыл пасть, абсолютно уверенный в своей неуязвимости. И Акхеймион сразу понял, почему древние куниюри называли драконов сатаугами…


СКАЖИ МНЕ,… ПРИШЕЛ ЛИ МИРУ КОНЕЦ?


– Мир еще жив, – ответствовал Клирик во мрак. – На юге, где снег проливается дождем.

Из пасти вырвались языки пламени, которые могли бы сбить корабли с курса. Чудовище наклонило голову, наконец оказавшись на свету.


– МИР ЖИВ…


Акхеймион не то что не мог двинуться, а даже заставить себя пошевелиться не мог. В приступе жалкого ужаса он забыл обо всем.

– Чудовище мертво, – пробормотал Клирик. – Слепо и мертво.

Старый колдун, преодолевая свой страх, попытался разглядеть огромную голову, чтобы увидеть больше, чем просто злобного хищника. Он отличался от древних драконов из его сновидений, что неудивительно, если учесть все многообразие видов этого племени. Вытянутая голова, словно специально слепленная для того, чтобы вытаскивать жертву, спрятавшуюся в нору. От бровей веером шли черные железные шипы, соединяясь на затылке. Но если над левой бровью росли четкие зубчики, над правой торчали лишь обломки. Глаз давно сгнил и высох…

– Что это значит? – прошептал старик в ответ. – Он дышит…

Но глаз человека устроен так, что, лишь раз услышав желаемое, он начинает искать доказательства своей воле: внезапно колдун заметил просевшие бронзовые латы, словно отделившиеся от разложившейся плоти. Сморщившиеся десны. Вторую глазницу, такую же пустую, как первая…


– Я ДЫШУ… – скользнули звуки скрипучего голоса по подземелью. – В ЭТОМ МОЕ ПРОКЛЯТИЕ: ДЫШАТЬ, ПОКА СУЩЕСТВУЕТ МИР.


Дракон был мертв, или почти…


– УХОДИТЕ ИЗ ЭТОГО МЕСТА, – произнес покрытый бронзовой броней труп. – БЕГИТЕ К СВОИМ ОЧАГАМ И ПОВЕДАЙТЕ ТЕМ, КТО ЗАХОЧЕТ СЛУШАТЬ, КАК ВАМ УДАЛОСЬ ДОБРАТЬСЯ СЮДА, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ПРАОТЦУ, ЧТО МИР ЕЩЕ ЖИВ.


Безумие. Все больше и больше безумия.

Но мир никогда не дает объяснений. Прийти из такой дали… приблизиться настолько… Отсюда нет возврата.

– Могу я попросить об одной милости? – выкрикнул Акхеймион.

Свистящая тишина.


– ДОБЫЧА, – выдохнуло мертвое чудовище, похожее на черную гору. – ЛЮДИ ВЕЧНО ИЩУТ, ЧТО БЫ ЗАХВАТИТЬ.


– Я ищу карту, – сказал старый колдун.

Клирик посмотрел на него.


– ВОЗВРАЩАЙСЯ НАЗАД, СМЕРТНЫЙ. Я НЕ ОТДАМ НИ КАПЛИ СВОИХ СОКРОВИЩ.


– Но что за польза тебе от дешевых побрякушек и безделок?


– ЭТО ПРИМАНКА ДЛЯ ГЛУПЦОВ ВРОДЕ ВАС! ПРОЧЬ ИЗ ЭТОГО МЕСТА – ПРОЧЬ! ПРИДЕТЕ КО МНЕ, КОГДА МИРУ И ВПРАВДУ ПРИДЕТ КОНЕЦ.


– Нет! – крикнул старый колдун, стараясь перекричать своим слабым голосом раскатистое эхо.

В душе поднялась паника, мысли и чувства спутались. Он сам поразился своему упрямству и мужеству, учитывая безумие игры с драконом, и изумляясь – больше всего изумляясь, как дракон может быть мертв и при этом дышать и говорить с ними…

– Не могу!

Раку рассмеялся, и словно тысячи легких сотряслись от этого смеха.


– ЖАДНОСТЬ И НУЖДА ВСЕГДА СМУЩАЛИ СЕРДЦА ЛЮДЕЙ.


– Нет… Нет! Мною двигала лишь необходимость!

– ВОТ ТАК ПРИХОТЬ СТАНОВИТСЯ СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ…


Гнев подталкивал Акхеймиона возразить. «Гробница! – напоминал он себе, и в ушах его звучал безумный голос Сарла. – Гробница!»


– ТАК ЖАДНОСТЬ СТАНОВИТСЯ БОГОМ.


Сквозь туман прошедших недель и обманов, накопившихся в жилах, он внезапно все разглядел. Осознал, когда действие кирри улетучилось, что он своими выдумками отправил людей на смерть, подвергая опасности женщину, которую любил, прошел по пустынным недрам Эарвы ради этого момента, этой самой встречи.

Так получилось…

Он глубоко вдохнул, задержав скверный воздух в груди, где бешено стучало сердце.

– Тогда давай договоримся! – выкрикнул он с внезапным вдохновением. – Предлагаю тебе сделку!

Послышалось шуршание извивающихся конечностей. Воздух заходил ходуном в полусгнившей трахее.


– ЧТО МОЖЕШЬ ТЫ, СМЕРТНЫЙ, ПРЕДЛОЖИТЬ МНЕ?


Старик обхватил голову руками.

– Истину… Истина – вот все, чем я владею.

Раку приподнялся с груды камней, помахивая своей громадной головой.


– ДА-А-А… ОТ ТЕБЯ ИДЕТ СКВЕРНЫЙ ЗАПАХ, ТЫ СТРАДАЕШЬ…


Глубокие, как могилы, пустые глазницы уставились на Акхеймиона.


– Я ЧУЮ ЗАПАХ ДАВНО МИНУВШИХ ДЕЛ И СТРАХ – НЕИЗБЫВНЫЙ СТРАХ. МОЖЕТ, У ТЕБЯ И ЕСТЬ КАКОЕ-ТО БОГАТСТВО…


Он, скрипя, потянулся вперед, и по груде покатились оползни сокровищ и веток.


– ИСТИНА – ТВОЕ БОГАТСТВО, ЧЕЛОВЕЧЕК.


Сойдя со своей вершины, он приблизился, высокий, как два слона, поставленных один на другого, руша все на своем пути.


– ЯВИ МНЕ ХОТЬ ОДНУ ИСТИНУ, И ТЫ ПОЛУЧИШЬ СВОЮ ДОЛЮ.


Акхеймион отступил, едва не споткнувшись.

– Я… не знаю, с чего начать.

Он глянул на раскрытую пасть, в которой виднелась мертвая утроба.


– ЧТО ЗА КАРТУ ТЫ ИЩЕШЬ?


Сильное желание солгать овладело колдуном, но он устоял, понимая, что чудище перед ним обладает духом не меньше, чем плотью… Кто знает, что слышат мертвые в голосах живых?

И он начал с описания своих снов, с того, как Анасуримбор Келмомас вручил Сесватхе карту Ишуаля, последнего пристанища древних куниюрских королей. Но он быстро запутался в словах. Каждое упомянутое имя требовало еще больше имен для объяснения – слова накладывались, громоздились одно на другое, не добавляя ясности.

Безглазое чудовище зевнуло, показав тлеющие недра в мертвой оболочке.

– ИСТИНА – НАШ УГОВОР, – проурчал он в темноте.

Мертвая крокодилья голова угрожающе наклонилась вперед.

– ЧТО ЗА КАРТУ ТЫ ИЩЕШЬ?

Старый колдун сморгнул, прикусил от страха губу…

– Возмездие, – произнес он.


– И КОМУ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ СМЕРТИ?

– Анасуримбору Келлхусу, аспект-императору.


– А В ЧЕМ ЕГО ПРЕСТУПЛЕНИЕ? КАКОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ ОН НАНЕС ТЕБЕ?


Перед глазами Акхеймиона встала почему-то не Эсменет, а Мимара, беременная, брошенная на произвол Капитана. Если он не выдержит… Если оступится…

– Хватит! – выкрикнул он. – У тебя уже есть истина!


– А ЕСЛИ ОНА НЕ БЕЗГРАНИЧНА?


Щелчок лопнувшего тяжа мокроты, словно тетивы лука.

– Да, но…


– ЕСЛИ!


Чудовище шагнуло вперед, и камни затрещали под ним…


– ИСТИНА!


Челюсть с железными шипами раскрылась…


– НЕ!


Пламя вырвалось из ноздрей…


– БЕЗГРАНИЧНА!

Все дрожало от гулкого эха. Сера и скверна дымкой висели во мраке. Старый колдун чуть не вскрикнул, когда ему на плечо внезапно опустилась рука Клирика.

– Он играет с тобой, – сказал Нелюдь с белым лицом, исполненным безмятежности. – Его нельзя отделить от его клада. Он слишком испорчен и чересчур долго пролежал здесь…

Последний правитель Нелюдей снова повернулся к мерзкому созданию.

– Он? – бездумно переспросил Акхеймион.

– Ваттит.

Как тварь из морской пучины, Раку отступил во тьму. Смех, похожий на осыпающиеся скалы, пронесся по древним подземельям.

– Он умирает от внешнего, – сказал Клирик. – Ибо ад поддерживает его изнутри.


– ХИТРЫЙ… – простонал Раку из темноты.


– ХИТРЫЙ-ХИТРЫЙ ИШРОЙ!


– Я уже видел это раньше, – сказал Ниль’гиккас, глядя на чудище.

Он обернулся к старому колдуну и, улыбаясь, добавил:

– Я помню.

Акхеймион пристально посмотрел на Нелюдя, спрашивая себя, кто из них старее: древний, бессмертный дракон или нечеловеческий правитель.

– Так что же нам делать?

Какое-то злобное веселье вспыхнуло в темных глазах Нелюдя. Без всяких объяснений он направился во тьму, где пыхтело чудовище.

– Беги, – крикнул он старому колдуну. – Спасай их, пока не поздно.

– Их?

Клирик бросил взгляд через плечо.

– Твою жену и ребенка.


Как и большинство домов в трущобах Каритасаля, бордель, где жила Мимара, был закрыт от внешнего мира и открыт внутри. Два наемных верзилы охраняли вход, украшенный орнаментом из молний. Каждой глотке нужны клыки. Но, только миновав их, человек оказывался в пространстве, где все приглашало. Золотая краска. Яркие гобелены с картинами битв, которые случались или не случались. Ладан и загадочные напитки. Внутренние дворики с садом, залитые солнечным светом. Девицы, лежащие на вышитых диванах в гостиной, которые болтали и смеялись низкими, бесстыдными голосами…

Их глаза рыскали туда-сюда, словно подсчитывали детей с голой грудью…

Комнаты с кроватями располагались вдоль восточной стены, согласно традиции и на удачу. Несмотря на высокую цену, выбирали Мимару. Ее всегда выбирали. Ведя клиента за палец, она слышала из-за дверей ворчание, завывание и кряхтенье, а порой крики и всхлипывания. Какое-то оцепенение охватывало ее, словно придавливала стена, расплющивая, как тень. И она пряталась от развратных глаз, даже когда появлялась раздетой перед публикой.

Очень похоже на кирри, думала она, вспоминая это чувство, глядя на улыбку Галиана, нависшего над ней.

Пожалуй, легче… умереть.


Старый колдун не стал убегать. Вместо этого он погнался за Нелюдем, бормоча заклинания и спотыкаясь на каждом шагу. Нелюдь уносил Суриллический Знак с собой, освещая опустошенную Гробницу.

Великий Раку не отступал, а просто наблюдал за ними невидящими глазами.

– Ваттит! – проревел Нелюдь.

Холод обжег колдуна, ибо Ваттит было именем из глубокого прошлого, из первых дней Войны, когда люди были рабами или вредителями. Ваттит Ужасный. Черный с золотом…

Отец Драконов.

Раку во всем своем гнилом великолепии возвышался над ними, грациозно изогнув лебединую шею, низко опустив громадную голову. Слепящее пламя вырвалось из щеристой пасти.

Треснули камни. Золото оплавилось. Такого Акхеймиону и не снилось. Все пропало кругом, залитое слепящим белым светом, ревом и искрами. Внешние Чары Акхеймиона просто сдуло. Внутренние прогнулись, затрещали, как раскаленные нити.

– Клирик! – позвал он, чувствуя, как язык пламени лижет его руку и щеку.

Медлить было нельзя. Моргая, он ступил в кромешную тьму, где мерцал Суриллический Знак Нелюдя.

Все залил слепящий свет.

Бушевали мехи в исполинской печи, и второй удар золотистого пламени метнулся к его ногам. Гром прокатился по трескающимся камням. Огонь окрасил потолок и высокие колонны пульсирующим рыжевато-желтым светом. Выкрикнув новое заклинание, Акхеймион забрался в проем рухнувшей двери, шагнул по фальшивому потолку парадной залы во тьму.

– Я куйя! – выкрикнул Нелюдь откуда-то из темноты. – Я ишрой! Я убил пятерых твоих сыновей и дочерей!


– ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ СЛИЗНЯК! – проревело чудовище. – УЛИТКА БЕЗ ПАНЦИРЯ!


– Я Ниль’гиккас! Я Клирик! И ты выслушаешь мою проповедь!

Даже не видя его, Акхеймион знал, что Нелюдь, выкрикивая эти слова, бежит по невидимым развалинам.


– ГЛУПЕЦ. Я ПЕРВЫЙ. У МЕНЯ БРОНЗОВАЯ ШКУРА И ЖЕЛЕЗНЫЕ КОСТИ!


Старый колдун завис над проломленным потолком, где по краям торчали обломки древних, огромных камней.

– Ты слеп! – выкрикнул Клирик, и тонкое эхо его голоса потонуло в раскатах грома. – Ты нищий сборщик мусора, узник собственной злобы! Плоть твоя сгнила. Кремень твоей силы давно раскололся!


– А У ТЕБЯ С ВЕКАМИ СГНИЛА ДУША, КУНУРОЙ!


Чудовище изрыгнуло очередной поток ревущего пламени, осветив все расщелины и проломы в потолке. Акхеймион шагнул в пустоту, к центру бездны, над которой царил мрак, а внизу пылал огонь. Без поддерживающих колонн гранитные проемы склонились согласно прихотям веса и трещин. Он слез по самой длинной из опор, сошел вниз по присыпанному пылью ребру. Огни большие и малые горели повсюду между колонн. Он успел заметить, как Клирик пронесся меж дальних колонн и скрылся в тени. Он бежал кругами…

– Если я и умру глупцом, – выкрикнул Нелюдь, – я умру по своей собственной глупости! Но не рабом, как ты, Раку’жарой!

Акхеймион завис над обрывом, глянул вниз на ворочающееся чудище. Извиваясь, как раздувшаяся змея, Отец Драконов вертелся туда-сюда вслед за голосом Клирика, как пес на привязи, только вместо лая изрыгал огонь, вихри, крутящиеся в обгорелых проходах.


– Я ПРЕВЗОШЕЛ СВОИХ СОЗДАТЕЛЕЙ, – прогромыхало чудовище с блестящей чешуей. – ДАЖЕ ПРЕИСПОДНЯЯ МНЕ НЕ УКАЗ!


Старый колдун качнулся на краю, щурясь от искр и дыма. Чары его еле выдерживали. Клирик пытался отвлечь дракона. Отпуская колкие насмешки, чтобы уязвить его гордость, правитель Нелюдей совершенно запутывал его, пока Акхеймион делал свое дело…

Еще бы знать, что это за дело.

– Ты все кружишься, – смеялся Клирик., – извиваешься в норах! И так вечно, Раку’жарой! Задумайся! Задумайся о веках, проведенных в руинах!

Слепое чудище топало, тычась в разные стороны, прямо под ним. Оно размахивало рогатой головой, пытаясь приблизиться к Нелюдю, изрыгая потоки извивающегося пламени. Акхеймиона чуть не рвало от мерзкого запаха гнили.


– РАЗРУШЕНИЕ – МОЕ ПРАВО!


Думай же, думай, старый дурак!


– Я ПОМНЮ ТАКОЕ, КУНУРОЙ, ЧТО ТЕБЕ И НЕ СНИЛОСЬ! Я КРУЖУСЬ В ПУСТОТЕ ПРОПЛЫВАЮЩИХ СТОЛЕТИЙ! НАБЛЮДАЯ, КАК МОИ СОЗДАТЕЛИ ПРОПАДАЮТ ОДИН ЗА ДРУГИМ, КАК ЛЕПЕСТКИ АКАЦИИ! ИХ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО СТО СОРОК ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ, И ОНИ ОПЛАКИВАЮТ СЕБЯ, ПОНИМАЯ, ЧТО ДО СИХ ПОР ПРОКЛЯТЫ!

Драконы! Чудовища, выращенные для того, чтобы сразиться и уничтожить древних куйя! Сколько гностических копий сломалось в волшебных схватках, сколько людей погибло в них…

Что бы сделал Сесватха?

– Они остались, только чтобы прийти сюда, сломленные и изнемогшие! – выкрикнул Клирик.


– ДА, ДА! НАКОНЕЦ-ТО! ОБЕЩАННОЕ ВЕРНУЛОСЬ! Я БЫЛ ПЕРВЫЙ – ПЕРВЫЙ! С ЖЕЛТОЙ ОХРОЙ НА ПЛЕЧАХ Я ПЕРВЫЙ СТУПИЛ НА ЗЕМЛЮ СО СВЯТОГО КОВЧЕГА, ЧТОБЫ ВЗГЛЯНУТЬ НА ЗЕМЛЮ НАШЕГО ПОКАЯНИЯ!


Смех Клирика, ясный, как солнечные лучи, прорезал раскаты эха.

– А теперь посмотри на себя! Ты слеп! Прячешься в грязи! Свернулся в мерзости мертвых веков!

Раздался рев, словно вода мощным потоком вырвалась наружу.


– ПОТОМУ ЧТО ЭТОТ МИР ЕЩЕ ЖИВ! – проревело чудовище. – ПОТОМУ ЧТО ЭТОТ МИР ОТКАЗЫВАЕТСЯ УМИРАТЬ!


Пошатываясь над драконом, Акхеймион выкрикивал заклинания, тощий старик, вопящий слабым старческим голосом. Новиратический Шип, Боевое заклинание гностиков, который использовали, чтобы пробиться через главные ворота города.


– СМЕРТЬ! СМЕРТЬ – НАШЕ СПАСЕНИЕ!


Свет собрался в клубок в вытянутых ладонях Акхеймиона. Могучий Раку закрутил головой из стороны в сторону, поднял дымящуюся морду как раз с последними словами заклинания. Линии света прорезали пространство, преломляясь и пересекаясь, образуя летящие плоскости треугольников, отражаясь от вершин, передавая свет от одной стороны к другой и летя вниз, как молния или стрела…

Грохот, от которого лопались сосуды, потряс все вокруг.

Шип взорвался на левом плече взревевшего чудовища, опрокинул его набок с груды сокровищ. Ваттит хлестал хвостом, испуская потоки ревущего огня. Сверкающее пламя струей взметнулось вверх, петушиным хвостом окатило свод пещеры. Каскады камней посыпались вниз.

Акхеймион, низко склонясь в проеме, бормотал одно заклинание за другим.

Внизу гремел гром.

Он слышал его раскаты сквозь пронзительные вопли дракона: это Нелюдь Куйя пел свою всесокрушающую песнь. Пение прославленного Ишроя, героя древних веков, который приближался к своему заклятому врагу.

Старый колдун, прочно стоя на краю, выкрикнул еще одно Новиратическое заклинание. Под ним извивался Отец Драконов, плюясь огнем в отблески раскаленного света Куйя. Свет пылал на ладонях Акхеймиона, окрашивая руки алым накалом…

Но дракон лишь отскакивал, а не защищался. Шип колдуна выдолбил ямы на склонах груды. Побитый и истерзанный, дракон выгнулся в подземном своде, расправил поврежденные крылья. Акхеймион на миг почувствовал себя хрупким и маленьким перед бронированным чудищем. Свет пламени освещал его нижнюю часть, пестрел на рогах и чешуйчатых боках. Крылья черпали темный воздух…

Он знал, понял Акхеймион. Чудовище запрокинуло назад свой побитый череп, со злобным свистом разверзло пасть.

Оно точно знало, где стоит колдун.

Огонь.

Чары растеклись в потоке пламени. Его затрясло. Кожа покрылась пузырями. Он выпустил новые Чары…

И камень обрушился под его ногами.


– БЕСЧИСЛЕННЫЕ ГОДЫ! – раздалось в пещерных сводах. – ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ Я ЖИЛ БЕЗ ГЛАЗ!


Старик упал, кувырком покатился по груде сокровищ. Сел, моргая и откашливаясь. Он пытался за что-нибудь ухватиться, пока летел вниз. Совершенно оглушенный, Друз не мог собрать рвущиеся изнутри и снаружи голоса в единый хор, необходимый для колдовства. Он яростно заколотил по пылающим волосам и бороде. И тут почувствовал, как рука тянет его наверх, увидел Клирика, взирающего на него, его фарфоровое лицо, исполненное тревоги и облегчения. Услышал завывание пламени, треск и грохот обвалов. Валились древние колонны. Падали каменные пласты. Весь мир словно сжался, а потом обрушился на них.

Камни градом посыпались на Чары Нелюдя, словно боги колотили кулаками по ним.

Последние частицы света погасли, наступила полная темнота.

В ушах звенело. Во рту был вкус пыли.

– Он похоронил нас, – проговорил Правитель Нелюдей, когда все стихло. – Замуровал здесь.


Мимара скинула ботинки.

Развязала шнурки на жакете, стянула его, обнажая плечи, и он сам мягко соскользнул вниз. Выпростав руки, сбросила его на листву.

Расстегнула застежки и, вздрогнув от дурного запаха, сняла блузу через голову. Бретельки упали с плеч. Она подставила обнаженную грудь свежему воздуху. Сосцы поднялись от поцелуев легкого ветерка.

Потом развязала кожаные штаны. Извиваясь, стянула их до колен. Шагнула из них, открывая воздушным потокам бедра… свое лоно.

Схватила проволочный циркумфикс, который она подобрала на поле битвы, висящий меж грудей, решив снять, но потом передумала, не желая отказываться от символической защиты, пусть даже ложной.

Скальперы смотрели, не шевелясь. Сарл свободной рукой потирал себе промежность. Под мышкой он по-прежнему держал голову Капитана. Даже Колл, полумертвый от изнурения, глядел с похотливой алчностью. Их осталось всего пятеро, но рядом с ними будто толпилось множество других, сидя на заросших развалинах, глядя во все глаза, одни – злобно, другие – с жалостью и надеждой, но большей частью – с похотью и откровенным желанием.

Мимара думала, что с кирри идти будет легче, что снадобье доставит ее туда, где она всегда пряталась – в этом ведь не было ничего нового. Но она ошибалась. Чтобы спрятаться за своими движениями, нужно иметь больше сил, а у нее их не было.

Кирри свело на нет все ее усилия.

Ее передернуло от более глубинного чувства, чем просто стыд, словно сброшенные одежды были чем-то большим, чем кожа и ткань. Покровом из надежд и иллюзий, к которым она обращалась в бегстве от боли, но тщетно. Ведьма. Принцесса. Воительница. Все это ложь, которую она вызывала в воображении, чтобы скрыть факт своего порабощения.

Впервые она была полностью той, кем было ей предначертано быть. Колчаном на бедре лучника. Подушкой под головой короля. Имуществом. Сосудом с пищей. Источником удовольствий и потомства…

Нагой.


Колдун и Нелюдь припали к земле, выждав, наверное, сотню мгновений, пока уляжется шум, и вслушиваясь в пещерную черноту чуткими ушами. Ничего не было слышно, кроме грохота оседающих обломков.

Владея воздушной геометрией, они принялись раскидывать массивные камни и обломки стен. На протяжении всей истории правители искали способы, как склонить Избранных к служению, к работам, которые можно выполнить только ценой страданий и пота многих тысяч. Дороги. Укрепления. Храмы. Войны. Для людей, которые могли манипулировать самой системой сущего, чародеев, требования выполнить такие работы вызывали лишь ярость, сродни просьбам к лорду омыть ноги нищим. Как заявлял Тсотекара, гранд-мастер исчезнувшей школы Сурарту, Триаму Великому: выполнять труд рабов – значит быть рабами, – и эти слова стали широко известны.

Но до сих пор по прихоти судьбы все люди, независимо от своего положения, время от времени играют роль слуг. Каждый колдун знает, что некоторые заклинания пригодны для того, чтобы двигать камни.

Тьма грохотала от их раскопок. У них за спиной простирались развалины Сокровищницы, света их жалкого огонька не хватало на весь сумрачный мир, который не хотелось исследовать, чтобы не погрузиться в безнадежные поиски золотого футляра с картой среди руин и обломков. Только две колонны остались стоять, другие лежали, как поваленный лес. Каменные осколки продолжали сыпаться с разрушенных утесов и площадок.

Пыхтя от напряжения, Акхеймион запускал руки в груду обломков от зубчатых стен, разгребал их вспышками волшебных огней. Обломки сыпались на освобожденное пространство, которое он расчистил, но уже не в таком количестве. Ступая по ненадежному, разъезжающемуся под ногами щебню повергнутых и покосившихся колонн, они двинулись вперед, пробиваясь к выходу. Когда свет наконец забрезжил по краю верхних обломков, они остановились, чтобы перевести дыхание и собраться с силами.

– Эта тварь ждет нас, – сказал Клирик.

Акхеймион кивнул. Он живо представил Ваттита, лежащего в проходе, который только и ждет, чтобы пустить струю извивающегося пламени. Устраивать засады было печально известной тактикой Раку. При всей своей дикой мощи они были исключительно умными и коварными созданиями, – гораздо хитрее, чем шранки. Жертве не оставалось иного выбора, как только спрятаться в нору и попытаться выжить под натиском силы…

– Один из нас должен прикрывать, – сказал он, – а другой в это время бросится в огонь.

Нелюдь, не успев кивнуть, резко обернулся во тьму за спиной.

Нахмурившись, Акхеймион проследил, куда направлен его взгляд, и, прищурившись, всмотрелся в пустоту наверху. Поднял палец, чтобы соскрести пыль…

Вломившись в дымку света, словно призрак, ставший реальным, сверкающим чудищем, дракон вытянул когти, захлопал крыльями, пасть разверзлась, скрывая увенчанную рогами голову…

Он выскочил из мрака. Акхеймион в тщетной попытке защититься выбросил руки вверх.

Все охватил огонь.


Мужчины безмолвно взирали на нее.

– Что вы видите? – спросила она.

Звук ее голоса словно встряхнул их. Лицо Галиана потемнело от безотчетной ярости.

– Видим? – выкрикнул он, и лицо у него задергалось от навязчивого тика. – Я вижу, что все осквернено. Ты… И Гробница вон там… А когда мы вернемся, любые лакомства, каждый персик и каждая шелковая подушка в Трехморье будут наши. Я вижу вкусный мир, моя маленькая блудница, и я намерен пировать!

Блудница. От звуков этого слова что-то шевельнулось в ней, давно забытая привычка. Она знала, как обуздать и направить самые безумные страсти мужчин…

– А душа? – спросила она спокойно. – Как же душа?

– Для ведьмы не будет ничего хуже, уверяю тебя.

– Разграбим, – засмеялся рядом с ним Поквас.

В осанке зеумского меченосца было что-то неловкое и развратное, словно он склонился к ногам, уже поднятым. Даже было видно, как выгнулся его фаллос в штанах.

– Грабь… грабь…

Галиан двинулся к ней.

Она пыталась отыскать в душе ненависть, которая всегда питала ее силу, но смогла только вызвать моменты любви и нежности. Она улыбнулась сквозь слезы. Провела теплыми ладонями по изгибу своего живота. В первый раз она осмелится сжать, схватить того, кто вторгнется в нее.

Ну, здравствуй, малыш…

Галиан, сжав ей горло, замотал ее головой из стороны в сторону.

– Сладкий Сейенус… – пробормотал он почти с нежностью. – Ты и вправду красива… Только жаль червячка.

– Червячка? – с трудом выдохнула она.

– Личинку, что ты носишь в своем чреве.

Слезы брызнули у нее из глаз.

– Почему? – спросила она, готовая разрыдаться.

Колумнарий наклонился так близко, что чуть не провел языком по лицу.

– Боюсь, что он не выдержит моего натиска.

– Нет! Прош…

– Да! – выкрикнул он с новым приступом бессердечия. – Нам в персиках червяки не нужны, правда, ребята?

Поквас и Ксонгис опять расхохотались, на этот раз нервно и по-мальчишески. Их легко было увлечь и повести за собой. Они переминались у границ дозволенного, позволяя себе только думать о нем.

Ятвер… Милая Богиня, помоги…

Ее голова была зажата в тисках его рук. Опустив глаза, она видела линию своей щеки. Но потом они встретились с его маниакальным взглядом…

И Око Судии открылось…

Она смотрела на нечто… необъяснимое.

Противоречивые чувства смешались в ней, словно она была женой этого скальпера, единственной, которую всю жизнь били, единственной, которая понимала его. Ведь нет греха без слабости, нет преступления без нужды или страдания. Она видела через трещины в черствой корке его детские страдания. Розги отца, кулаки брата. Голод и нужду и потребность, чтобы им восхищались и уважали, чтобы украсть то, чем он не хочет делиться…

Она любила его и презирала. Но больше всего боялась за него.

Мимара часто задумывалась, как описать то, что она видит – нравственный облик вещей, целой жизни. Она даже скорее не видела, а вспоминала, словно заметив знакомый томик в доме друга. Сам предмет полон значения, но все подходы к нему – заветные и грешные – видны неотчетливо. Только общий итог был ясен, как бы он ни смущал. Вот что виделось чаще всего: баланс добра и зла, нацарапанный в душе приговор.

Но порой, если сосредоточиться, перед Оком колыхалась книга жизни, и преступления становились очевидны, как образы плотских утех, мелькающие перед глазами у изголодавшегося по любви.

И гораздо реже являлись в подробностях картины их грядущего проклятия.

В глазах колумнария нарастала паника и ярость. Мимара сжала его запястье.

– Галиан… – выдохнула она. – Еще не поздно. Ты можешь спастись от… от…

Что-то в ее тоне или словах подействовало на него – возможно, их исступленная искренность.

– От преисподней? – расхохотался он. – Там и так слишком много народу.

Муки ада. Он будет сжиматься, съеживаться по ту сторону света. Его будут ломать, и ободранные бесчисленные лепестки его души облетят в сернистом пламени под вопли несчастных. Крики и боль смешаются, накладываясь друг на друга.

Она видела его будущее, промелькнувшее в его глазах, венцом светящееся вокруг головы. Его страдания извергнутся, как краска, которая пачкает и чернит произведения искусства. Душа будет перелетать от одного пирующего Сифрана к другому, нескончаемо расплескивая мучения, как молоко.

Она увидела истину Экскрусиаты, Ста Одиннадцати Преисподних, изображенных на стенах Жанриамы в Самне.

– Галиан. Галиан. Ты д-должен выслушать. Пожалуйста… Ты не представляешь, что тебя ожидает!

Он попытался прогнать страх усмешкой. Теперь он ее уже не держал, а скорее душил.

– Ведьма! – сплюнул он. – Ведьма!

И швырнул на сырую землю. Она вскрикнула. Раздвинул ей колени, прижал к земле, расстегивая штаны. Пряжка ремня врезалась в бедра. Сучки кололи плечи и ягодицы. Холодные листья липли к спине, как чешуйки рептилий. Он тяжело дышал, взгляд его затуманился. От него пахло дерьмом и гнилыми зубами.

Мир закружился, взревел от его свершившегося проклятия.

Она вскрикнула, прошептала ему в ухо:

– Я прощаю тебя…

Освободила его от этого последнего греха.


Чудовище притаилось, выжидая, пока они пробьются к передней зале, попав в тупик, где уже не сбежать и не зайти с боков. Но ловушка не сработала. Не стой они плечом к плечу, объединив свои силы, они бы уже были мертвы.

Ваттит явно не мог на слух оценить расстояние между ними…

Пламя бурлило и металось вокруг них, ослепляя, уничтожая паутинку заклинаний, которые они выкрикивали. Огонь преисподней опалял камни, и они текли и взрывались от жара.

А потом чудище само обрушилось на них, словно крокодил – на пташек. В дикой злобе он рвал и метал, пока чародей-гностик и маг Куйя пели заклятия, медленно собирая защитные чары.

Скалы гудели и трескались, а волшебное бормотание не прекращалось.

Все ревело и пылало. Чешуя блестела, вспыхивая алым, как кровь младенца. Когти величиной с телегу царапали камень. Огромная голова врезалась в стены, ломая рога толщиной с молодое деревце.

Трескалось и разбивалось вдребезги магическое стекло, камни дождем сыпались вниз. Обломки плавились и застывали, как кровь.

– Он живет благодаря слуху, – выкрикнул старый колдун между раскатами.

Сверкая глазами, Ниль’гиккас кивнул с мгновенным пониманием.

Чудовище выросло над ними. Извергло очередной обжигающий поток. Все стало аморфным и ослепительным. Чары, потрескивая, пылали…

Но правитель Нелюдей бросился в атаку, с воем выкрикивая заклинания на древних языках. Акхеймион едва мог разглядеть свет его чар – лишь тонкие голубые параболы, изогнувшиеся в высоте…

Исчадие ада приподнялось, пустило пламя по обгоревшим грудам справа. Огонь с шипением пронесся по земле, а сам Ваттит, мертвый Отец Драконов, завертелся на месте. Из его глазницы валил дым.

– В голову! – закричал Акхеймион. – Целься в голову!

Они напали на чудище, Человек и Нелюдь, как встарь. Пронизали воздух сетью разящих, ослепляющих лучей. И дракон взвыл, завизжал, как свинья, которую бросили в кипящее масло.

Они кинулись за ним в погоню. Ваттит яростно бил крыльями по земле, взметая тучи пепла и пыли. Но они не упускали его из виду.

Геометрия накала. Геометрия разгрома.

Как мотылек в банке, Ваттит бился о пещерный свод, стараясь обрушить на них камни. Слепой и глухой, он плевался огнем во все стороны…

Чародей-гностик завис над одной из двух оставшихся колонн, обстреливая светом, который раскалывал и сотрясал. Маг куйя парил над чудищем, бормоча сжигающие заклинания. Они обрушивали удары один за другим, пока не раскалились докрасна железные кости, пока голова Ваттита не превратилась в горящее месиво, обугленную культю с зубами.

Чудовище рухнуло, и Акхеймион, ликуя, слетел вниз, уверенный, что они одолели его. Но оно, грохнувшись набок, замолотило в воздухе лапами. Потом подняло обгоревшую морду, с жалким ворчанием принюхалось. И безошибочно направилось к выходу.

Бросившись, как змея, он пробился сквозь заслон их чар, вырвался наружу в бледно мерцающие полости.

Они кинулись к пролому и очутились будто в жерле опрокинутой башни. Но дракон оказался гораздо быстрее: с далекого неба до них донесся его пронзительный вой. Они начали взбираться, кашляя и задыхаясь, и выбрались в кольцо Турели. Щурясь, выбрались на полуденный свет. У старого колдуна сердце выпрыгивало из груди, когда он наконец добрался доверху.

Ваттит метался на свету, раскидывая деревья и тучи грязи. Он отскакивал от стен Библиотеки и падал в заросли. Трещали стволы и ветви. В ореоле пыли задрожали и скрылись кроны деревьев. Чудовище, плюясь огнем, издавало оглушительные вопли, которые гвоздями впивались в уши.

А потом, внезапно поднявшись в воздух, ужасный дракон полетел, переливаясь белым, черным и золотым, порванные крылья колотили по верхушкам деревьев, словно по колосьям пшеницы. Сверкая чешуей, Отец Драконов полетел в небо, кружась и дымя, как птица, охваченная огнем. Пораженные, Нелюдь и человек провожали его взглядами, пока он не превратился в мошку на горизонте и не пропал среди медленно плывущих облаков.

Клирик взобрался на вершину разрушенной внутренней стены, следя за драконом. Огненные шлейфы неслись вслед за ним, бросая оранжевые отсветы на лицо Нелюдя. Его кольчуга сияла на солнце, и впервые старый колдун заметил тонкие линии филиграни на ее бесчисленных кольцах.

Цапли. Цапли и львы.

– Победа! – выкрикнул Акхеймион с облегчением и восторгом. – Победа, достойная Саг!

И запнулся во внезапном озарении. Чего стоит слава, если никто ее не помнит?

И что такое жизнь, не осененная славой?

Нелюдь молча обернулся к нему.

– Ты не запомнишь, так ведь?

– Тень, – ответил Нелюдь, опять переведя взгляд в небо. – Я запомню тень, которую он отбрасывал.

Он посмотрел на старого колдуна.

– Тень от него, лежащую на последующей скорби.

На последующей скорби.

Старый колдун встретился глазами с Правителем Нелюдей, выдержал сотню мгновений. Наконец он медленно кивнул и поскреб подбородок под остатками опаленной бороды.

– Да, – сказал он. – Сесватха тоже любил тебя.


Галиан, сопя и кряхтя, сделал свое грязное дело, железной тенью нависая над ней, а потом рухнул на траву.

Она резко села, увидев, как он выгнулся дугой на лесном ковре, брыкаясь ногами и тщетно пытаясь дотянуться до спины. Колл стоял над ним, сутулый и истощенный, сжимая и разжимая кулаки. Галиан перекатился на живот, поперхнувшись и вскрикнув. Из-под левой лопатки торчала рукоять кинжала, и черно-алый кровавый цветок расцветал на кольцах его кольчуги.

Все на мгновение оцепенели. Потом Ксонгис бросился к Галиану на помощь, а Поквас, выхватив из ножен кривую саблю, рассек ею воздух и занял боевую позицию.

– Проклятый Ущерб! – выкрикнул он. – Я давно знал, что нужно перерезать тебе горло!

Сжимая в руках голову лорда Косотера, Сарл сидел на его безжизненном теле, раскачиваясь из стороны в сторону и безумно хихикая. Позади него, там, где находилась Священная Библиотека, сквозь листву замелькали сполохи света. Послышался рев и свист…

Поквас с яростью обрушился на того, кто назывался Коллом. Его сабля, мелькая, как струи серебристой туши, оставляла в воздухе мгновенные наброски. Колл играючи проскальзывал меж них, уклонялся, отскакивал…

Но тут зеумский меченосец внезапно остановился, глаза его с недоверием расширились.

Колл бросился вправо, прокатился по земле, как краб, туда, где на трупе Капитана сидел Сарл. Сержант поспешил отползти назад.

Существо, звавшееся Коллом, перескочило за него, перекатилось к забытому мешку Капитана и вскочило на ноги, потрясая Белкой. Оно стояло, пригнувшись, переводя взгляд от Покваса к Ксонгису, который с натянутым луком занял позицию сбоку.

Неподалеку раздались взрывы. Титанический рев огласил небо.

А изможденный Ущерб принялся хохотать, и смех, вначале похожий на человеческий, перешел в волчий вой. Ксонгис пустил стрелу. Колл ударил Белкой, но промахнулся. Стрела с глухим стуком вонзилась ему в шею.

Колл упал назад, но как-то ему удалось перекатиться на ноги. Свободной рукой он схватил стрелу. Выдернул.

Закричал.

Пальцы его разжались и разошлись в стороны.

Мимара, пошатываясь, подошла к умирающему Галиану.

Выкрикнув что-то на зеумском, Поквас подскочил к Коллу, рисуя саблей в воздухе письмена. Зазвенела сталь. На Белке осталась зарубка, но меч не сломался. Ксонгис выпустил еще две стрелы. Колл сделал выпад, избежав первой, но вторая попала ему в бедро. Он едва выдержал натиск черного гиганта.

Мимара, не дыша, смотрела на схватку. Кирри пульсировало в венах, заставляя сердце стучать, как боевой барабан.

Ксонгис крутнулся при ее приближении, выпуская очередную стрелу. Она просвистела мимо ее левого уха, словно вспарывая воздух. Мимара вонзила меч Галиана в подмышку имперскому следопыту. Она чувствовала в нем дыхание смерти, оно передалось по лезвию и рукоятке меча.

А позади, где силуэтом высились руины, горел лес. Сарл опять принялся хохотать, подвывая, его лицо раздробилось на тысячу морщинок.

Свистящая сабля настигла Колла в прыжке. Существо накренилось в воздухе, пытаясь приземлиться на здоровую ногу, и грохнулось на спину. Зеумец торжествующе взвыл в предвкушении конца…

И потому не услышал ее приближения.


Дым скапливался над поверженными укреплениями, кружась, уносился в высокое небо. В разрушенной Библиотеке под порывами шквалистого ветра ярко разгорелся огонь, поднимая тучи искр и пепла вокруг колдуна и Нелюдя.

– Не делай этого! – выкрикнул Акхеймион.

Стоя на стене, откуда он наблюдал за полетом дракона, Клирик сорвал с кожаного шнурка мешочек, покрытый рунами. Он задумчиво посмотрел на него, взвешивая на ладони. У Акхеймиона сердце сжалось в груди, когда он увидел, как раскачивается мешочек прямо у открытого пламени. Он понял, что поклонялся ему. Складки собрались у его горловины, затянутой шнурком. Он слегка оттопыривался по бокам, будто в нем сидела мышь. Теперь казалось абсурдным, что такой ничтожный предмет стал талисманом, фетишем, от которого зависела вся экспедиция. Мешочек с сажей.

– Нет! – закричал Акхеймион.

Но было уже слишком поздно. Клирик, склонив голову набок, словно хотел почесать ухо о плечо, перевернул мешочек кверху дном. Прах Ку’жары Синмоя высыпался серой струйкой. А ветер развеял его в воздухе.

– Не надо было! – выкрикнул старый колдун.

Темные глаза, не мигая, уставились на него.

– Я уже сделал…

– Почему? Зачем?

– Потому что я не помню побед… – И голос его дрогнул, будто он потерял нить.

Внезапный гнев исказил его лицо.

– Только предательство! – проревел он. – Горе и разрушение!

Возмущение переполнило старого Друза, ярость, которая овладевает людьми, когда абсурд достигает запредельных высот.

– Нет! – рявкнул он. – Я сохраню тебе память! Я буду твоей книгой, и ты будешь читать меня! Ты Ниль’гиккас! Последний король Обителей – величайший из Сигу!

Казалось, огонь застыл от смеха Клирика.

– Сесватха! – позвал Нелюдь. – Старый, покойный друг… Услышишь ли ты мою проповедь?

Акхеймион, не веря своим глазам, лишь стоял и смотрел с отвращением на него.

Нелюдь забормотал проклятия, и из глаз и рта его полился свет. Он шагнул со стены вверх, взбираясь по воздушной арке, которая подняла его высоко над языками пламени, волнующегося во дворе.

– Ниль’гиккас! Призови меня, умоляю! Постарайся пробудить истину, дремлющую во мне.

Пламя бушевало среди деревьев. Дым клубился вокруг Нелюдя. Волны жара прокатывались по его телу. И колдун понял, что сейчас он нападет.

Древний мастер Куйя, герой тех войн, что были еще до Бивня, готовился его убить.

– Ты думаешь, Ниль’гиккас – это то, что я потерял! – крикнул сверху Нелюдь. – И поэтому смогу это вернуть!

Акхеймион смертельно устал. Весь избитый и обожженный, но все же уцелевший, он не осмелился спорить. По крайней мере, теперь у него был опыт битвы благодаря дракону. Он чувствовал, как его переполняют заклинания и чары, звеня струнами колдовства…

Но не наносил удар.

– Ты забыл, – выкрикнул Нелюдь, – что до прихода Правителя Нелюдей меня не существовало!

Он продолжал парить на возвышающейся арке, за которой Акхеймион поворачивался, как за стрелкой компаса. Камни рушились вниз, оставляя в воздухе созвездия искр.

– Я не могу вернуть его, как невозможно восстановить девственность матери!

Акхеймион будто прирос к месту перед растущим колдовством. «Бей! – завывало что-то внутри. – Бей сейчас!»

– Я Инкариол! – выкрикнул Нелюдь. – Клирик! И тебе не выдержать моего урока!

Но вместо того чтоб напасть, старый колдун окружил себя чарами, окутал стеклянными щитами сверкающего света. Он пытался себя убедить, что после поражения в Кил-Ауджасе Клирик, возможно, не такой уж могущественный, что гниль, разъевшая его душу, притупила его колдовскую силу…

Но теперь он был в этом не уверен.

«Бей же, глупец!»

– Ты думал, что я пришел в негодность! – кричал Ниль’гиккас. – Считал, что Клирик – обломок кого-то большего! Но ты ошибался, Сесватха! Я Истина!

Правитель Нелюдей взбежал по спирали над горящими листьями и корой, над обезглавленными башнями и осыпавшимися стенами. И неподвижно завис перед монументальным остовом Турели.

– Нас много! – ревел эрратик. – Нас легион! То, что ты называешь своей душой, не больше чем путаница, немощь! Множество, которое не может сосчитать моменты, от которых она рассыпается на части, и называет себя Единой.

Глаза его вспыхнули белым. Слова сотрясали воздух, слова, от которых алая краска заливала его лицо. Звук распарывал пустое пространство, ревел в ушах. Молнии трещали меж ними, разбивая чары Акхеймиона. Старый колдун поднял руки, пытаясь остановить сверкающее буйство.

– Только если соскоблить память! – выкрикнул Клирик, и свет, льющийся из его глаз, стал меркнуть. – Тогда Бытие превратится в чистое Становление! Только когда прошлое умрет, сможем мы сбросить бремя нашей Души!

Фрактальные линии света опутали фигуру с распростертыми руками. Посыпались новые заклинания, сотрясая эфирные просторы. Вспыхнули новые лучи, с треском и свистом прорывающие защиту колдуна. Огонь пожирал деревья и кустарники. Полыхал на обломках стен. Знаменитые дворики Священной Библиотеки превратились в горящие ямы.

– Только тогда Тьма запоет свободно! – кричал Клирик.

– И все же ты ищешь воспоминаний! – выкрикнул Друз, не в силах сдерживать слезы.

– Чтобы существовать! Бытие – это не выбор!

– Но ты утверждаешь, что Бытие – обман!

– Да!

– Но это нонсенс! Безумие!

Правитель Нелюдей опять расхохотался.

– Это Становление.


Леса горели.

Поквас повернулся так резко, что рукоять сабли выскочила у него из рук. «Ты!» – выкрикнул он одними глазами. Кровь струилась у него изо рта, искаженного странной улыбкой.

– Великое испытание! – завывал безумный сержант. – Я говорил вам, ребята! Говорил, что мы повалим их всех!

Она отступила перед пошатывающимся меченосцем. Он опустился на колени, покачиваясь над примятыми листьями. Глаза его нашли Галиана, затем Ксонгиса. Он посмотрел на Мимару с детским изумлением. Кровь пузырилась на его губах.

– Я при-принимаю… – выдохнул он. – Я… я…

Он осел на бок и повалился на землю.

Она обошла вокруг и приблизилась к существу по имени Колл.

– Зачем? – выкрикнула она, удивившись, какие горячие и соленые слезы текут по щекам. – Зачем ты спас меня? Пожертвовал собой! Я дочь твоего врага! Твой враг!

– Убей… меня… – выговорил он, кашляя.

– Скажи мне! Сома!

– Мим… Мима…

– Кто? Кто тобой управляет?

Резко скрутило живот. До этого момента безумие случившегося, перенесенное унижение, запредельность не давало ощутить отвращения. Это существо перед ней было из живой плоти Мира. Будь оно волшебным, на нем виднелась бы застывшая маска ирреальности. Оно же, напротив, было чувствующим, но мерзким. Но она не могла отвести взгляд от шевеления его рта, от десен, лишенных губ, и глаз без век, от пальцев, хватающих воздух, волосатых, костлявых, с разбежавшимися фрагментами лица на их поверхности.

Рвотные спазмы сотрясали ее тело.

– Прошу… – задыхалось оно. – Умоляю тебя…

Желчь заполнила горло. Она отшатнулась от существа, резко села, успев подставить руку…

Дым полупрозрачной вуалью висел в воздухе между ними. Она видела сквозь него, как конвульсии сотрясают тело шпиона.

Откуда-то появился Сарл, он шел, пригибаясь и оглядываясь. Усевшись на существо, он вогнал свой меч точно ему в грудь. Существо вцепилось в него, но безумный сержант с такой злобой и силой выдернул меч, словно это был рычаг какой-то вагонетки.

– Да-а-а! – выкрикнул он в просвет неба над ними. – Да-а-а!

Потом, оскалившись, обернулся к Мимаре. Глаза превратились в красные щелочки. Кровь пропитала бороду.

– Настоящая мясорубка!

Потасовка отняла у него последние силы. Все лицо его обмякло в одно мгновение. Он прислонился щекой к руке, сжимающей рукоять меча. Вздохнув, вытер грязь с лица, но только размазал кровь. Положив меч, заворчал, как старый пес, и вытащил нож. Потом залез на существо и, уперевшись коленями в его плечи, стал раскачиваться.

Мимара оцепенело смотрела на него.

– Паучье племя, – проворчал он и принялся колоть и резать его ножом.

От маниакальной ухмылки глаза сузились еще больше.

– По меньшей мере тысячу золотых!

Сумасшедший, вот и все, что ей пришло в голову.

Она кинулась куда глаза глядят, не думая о своей наготе.

Прочь. Нужно сбежать подальше от этого безумия.

Весь мир был охвачен огнем.


И так они сражались, гностик-колдун без заклинаний и маг Куйя без чар. Разбитые стены стояли кругом, а их, в свою очередь, окутывали маслянистые клубы дыма и деревья в сияющем пламени.

Зависнув высоко перед Турелью, маг пылал в колдовском сиянии, выпуская умерщвляющий свет.

А колдун, крепко стоя на ногах, пел в ответ, окутывая себя раскаленными сферами, вытянутыми пирамидами и плоскостями, чтобы отражать удары.

Первое Кольцо Куйя. Края Готагги.

Горящие узоры. Яркие, ослепляющие искры. Колоссальные сотрясения, от которых валились целые пласты стен. Пузыри защитного света трещали и лопались.

А ужасные голоса продолжали монотонно читать заклинания, и звуки падали в такие глубокие пещеры, что из них не доносилось эхо, звеня под небосводом, низко нависшим, как потолок кельи.

Акхеймион выкрикивал заклинания между вдохами обжигающего воздуха. Он посылал чары одну за другой, только чтобы увидеть, как их сокрушают и уничтожают.

Третий Концетрический Круг. Опасный Крест из Арок.

Но маг Куйя сиял над ним, как солнце, он слепил и уничтожал, разбивал защиту свирепым и безжалостным колдовством. Он бил. Чеканил. Резал. Обрушивал лучи дождем. Акхеймион, едва переводя дух и запинаясь, только успевал с кашлем выбрасывать самые низкие и быстрые щиты чар.

Но вот потусторонний ангел над ним остановился на кратчайший миг.

– Безумие! – сокрушенно выкрикнул, рыдая, колдун. – Это не ты!

Огонь с треском и шипением заполнил тишину между ними.

– Разве не видишь? – вскричал Правитель Нелюдей. – Твои призывы только распаляют меня! Ты умрешь, а я запомню это! Потому что все, что делаешь, – в пределах моей любви к тебе!

– Нет! Я не буду наносить удар!

Ниль’гиккас на секунду задумался, и лицо стало медленно гаснуть. Заходящее солнце очертило его голову золотыми серпами.

– Я помню… Помню твое имя…

Свет полился изо рта его, завывающего проклятия…

И старик наконец нанес удар.

Одайнийское Потрясение. Простое и слабое заклинание, которое всего лишь оглушает или возвращает к сознанию. Но Ниль’гиккас проплыл над острыми обломками руин…

И камнем упал с высоты, разбился об острый гребень стены. Пламя охватило и поглотило его без остатка.

Старый колдун криком погасил пламя. Прихрамывая, обошел камни и остатки фундамента, сдерживая рыдания, которые сотрясали тело. Струйки дыма кружились и рассеивались возле него.

Он нашел Нелюдя, распростертого на обломке стены высотой почти в человеческий рост, лежащего так, будто он упал с кровати. По молочно-белой коже шли черные полосы. На щеке и черепе вздулись волдыри. Кровь заливала кольчугу с цаплями и львами. При своем совершенстве формы он казался сломленным, а не поверженным.

– Что сейчас случилось? – выдохнул Ниль’гиккас, брызгая кровью.

Губы его сверкающей аркой обрамляли расплавленные зубы.

– Ч-что это…

– Ты обрел славу, – проворчал старый колдун.

Он закашлялся, словно сам факт этот был слишком едким для дыхания. Потом протянул руку к лицу Нелюдя и увидел смерть в глазах старого друга. Последний раз вспыхнули они и погасли. Клирик упал, тело его обмякло, словно наконец обрело покой в своем мучительном существовании.

Кровь растекалась по трещинам меж камней.

Обожженный, разбитый, старый колдун посмотрел кругом, на обломки Библиотеки и пылающие леса Сауглиша. Так и должно было все закончиться, понял он… Все заканчивается так.

Разгром и пламя.


Мимара бежала.

Сучки и ветки кололи босые ноги, но казалось, так и надо, – страдать. Ветер, словно шелк, гладил ее тело, но казалось, так и надо, – искать утешения за свои невзгоды. Листья били по рукам и бедрам.

Ужас подгонял ее. Страх заставлял бежать. Он звенел во всем теле, бросая его то в жар, то в холод, словно она истекала кровью от тысячи внутренних ран.

Она прижимала руки к животу. Казалось, он вот-вот выскочит из нее, младенец, которого она носила в себе. Но он был неразрывно связан с ней, уравновешивая ее изнутри, связывая ее с будущим и с судьбой.

Она взобралась на небольшой холм, где дым не разъедал глаза. Обернулась, заметив магические вспышки. Залезла выше, стараясь найти просвет в зарослях. И снова увидела белые светящиеся линии, извивающиеся змеиными языками над Библиотекой. Что-то висело в воздухе, темная фигура, посеребренная на поясе и плечах, парящая над стенами, примыкающими к разрушенной цитадели, которая напоминала разбитую амфору, торчащую из земли.

Клирик, подумала она. Ишрой…

Она повернулась и пошла назад.


Шкуродеры лежали, как брошенные одежды. У Акхеймиона при виде бойни подкосились колени.

– Где она? – выкрикнул он последнему из оставшихся в живых Сарлу, который словно вышел из детского кошмара.

– Гробница! – воскликнул надтреснутым голосом безумный скальпер.

Он поднял руки, бурно жестикулируя. Какой-то кровавый кусок шлепнулся на траву.

– Готовься, ребята! Разграбим ее! Вытрясем из нее все!

– Что здесь случилось? – выкрикнул Акхеймион.

Он потрясенно переводил взгляд с одного мертвого к другому. Галиан. Поквас. Ксонгис.

Капитан…

Весь мир рухнул у его ног.

И вдруг стало ясно, что за предмет держит в руках Сарл, его пальцы сжимали голову…

Шпиона.

– Говори же, дурак! Что случилось?

– А-а-а, – пропел Сарл. – Наш маленький персик уступил нам! Мы будем принцами! Принцами!

Старый колдун схватил его за плечи.

– Где Мимара… Где моя дочь?

Безумец кивнул и посмотрел таким же взглядом, какой был у него, когда он напился. Знающий взгляд, вдруг понял Акхеймион, исполненный интуиции сумасшедшего…

Но эта Судьба еще безумнее.

Акхеймион обернулся, словно его толкнул какой-то инстинкт, всмотрелся… и заметил тонкую фигуру, идущую в завесах дыма. Он чуть не согнулся пополам от облегчения, когда Мимара вышла, нагая, из окутанного пламенем мира.

Она подбежала к нему, обняла за плечи, а он смеялся и плакал одновременно.

– Ты жива! – глупо воскликнул он.

– И ты.

– Но совсем раздета!

Под ее укоряющим взглядом он чуть не закричал от радости.

– А они мертвы, – сказала она. – Все, – добавила она, бросив взгляд на Сарла. – Идем… Нам нужно спасаться от огня.

Они быстро помчались, как мародеры, убегающие от рассвета. Она схватила Валик, остановилась у Ксонгиса, чтобы забрать себе Хоры – одну свободно лежащую, другую – привязанную к оперенной стреле. Акхеймион собрал ее вещи, накинул истлевший плащ ей на плечи. И они вместе, помедлив немного, бросились бежать по дымящемуся лесу.

Безумный сержант остался сидеть с седовласой головой Капитана в руках, раскачиваясь от смеха и поминая мертвых товарищей.

– Кьямпас! А? Кьямпас!


Ночь спустилась на землю. Только свет упрямых огней мерцал во двориках разрушенной Библиотеки.

Сидя на опаленной земле, напротив друг друга, они, разыскав мешочек Клирика, осторожно вывернули его наизнанку. Облизав пальцы, собрали остатки. Черный порошок собрался тонким серпом на подушечках пальцев. Действуя вне всякого здравомыслия, они протянули друг другу пальцы, положив их на языки.

Облегчение волной прокатилось по телу, оставив после себя головокружение и легкую тошноту.

Кирри. Благословенное кирри.

Соорудив высокий погребальный костер из обугленных веток, положили туда тело Правителя Нелюдей. И подожгли. И смотрели, как пламя карабкается по веткам, пока все тело не охватило ярким огнем. Потом забрались в освещенные огнем развалины Турели и спустились в абсолютную черноту Гробницы. Акхеймион произнес заклинание, отпирающее засовы, и дверь со скрипом отворилась, открывая взору подземные руины.

– Надо было сделать это раньше, – пробормотал он, и исходящий от него свет стал медленно гаснуть.

Мимара смотрела на него, обхватив себя за плечи. Ей вспомнился Кил-Ауджас.

– Я мог бы спасти хоть клочок своей бороды! – сказал он с горестной усмешкой.

Глубокой ночью они трудились при свете колдовского огня, разбитые от голода и жажды, которых не ощущали.

Нашли волшебную золотую кольчугу, легкую, как шелк, и прочную, как сталь. Шеара, назвал ее колдун, «Солнечная кожа», дар глубокой древности из школы Митраль. Мимара, сбросив свои лохмотья, надела ее прямо на голое тело. Кольчуга облегала талию и бедра, согревая, словно вторая кожа. Мимара сунула Хоры поглубже в сапоги, чтобы они не убили древнюю магию. Потом откопали бронзовый нож, покрытый рунами, которые мерцали, когда свет падал под определенным углом. Его Мимара тоже взяла, в дополнение к бедному Валику.

И наконец, показался золотой футляр из сновидений Акхеймиона.

– Сломан, – пробормотал старик с неким ужасом.

Она смотрела, как колдун пытался вскрыть тубу, а потом осторожно извлек свернутую карту из тонкого пергамента.

Они вышли из Турели, похожие на привидения от пыли и грязи, засыпавшей их. Занимался рассвет. Стены темными, холодными силуэтами маячили на фоне золотистого неба. Последние струйки дыма вились над пеплом и углями. Стояла звенящая тишина, если не считать пения птиц.

Костер догорел, оставив дымящуюся груду углей. Все, что осталось от Ниль’гиккаса, – его стальная кольчуга, которая лежала, невредимая, в черной золе. Колдун осторожно потащил ее, покрытую прахом. Мимара посыпала им лезвие своего нового ножа и, не дыша, ссыпала в покрытый рунами мешочек…

– Смотри, – сказал колдун треснувшим голосом.

Она обернулась и увидела фигуру, следящую за ними через трещину в стене. Сарл, поняла она после некоторого смятения, различив ухмылку сержанта на чужом лице. Нет, Капитан, дошло до нее, оцепеневшей. Сарл вплел волосы отрубленной головы Косотера себе в бороду, и это лицо с распяленными стрелой, губами покачивалось между ног сержанта, кивало, маниакально ухмылялось.

«Иногда и мертвые скачут! – вспомнила она вопли безумного сержанта на пыльных равнинах. – Бывает, что и старики просыпаются с глазами младенцев! А волки…»

Сарл. Последний шкуродер.

Она закончила ссыпать пепел, а колдун наконец вытащил кольчугу из груды и встряхнул, подняв тучу дыма. Потом примерил на себя. Слишком большая, без крючков и застежек, она висела у него на плечах, как плащ, переливаясь от черного к серебристому.

Сарл, застыв среди каменных клыков, не уходил. Солнце согревало мир за его спиной.

Они снова сели лицом друг к другу, как отец и дочь. Опять угостили друг друга, облизав пальцы. На этот раз прах был скорее белым, а не черным, и сила, пробежавшая по телу, имела печальный оттенок. Капитан и безумный сержант так и смотрели на них, когда они обернулись.

Мимара решила, что пора наконец что-то сказать. Но даже издалека разглядела, что лицо его обагрено кровью. И выглядело оно очень скверно.

– Настоящая мясорубка!

Чудом залетевший сюда дубовый лист, кружась в воздухе, опустился перед ней. Она подняла его. Багровые прожилки испещряли восковую зеленую поверхность. Поддавшись безотчетному импульсу, она достала мешочек Клирика и, высыпав немного праха на лист, завернула его. Не сводя глаз с Сарла, она положила крохотный сверток на мраморный обломок, торчащий из земли перед ней, – плечо без руки.

– Что ты делаешь? – спросил Акхеймион.

– Не знаю.

Скальпер смотрел на них пристально и напряженно, как голодное животное. Они слышали, как в горле у него заклокотало…

А потом на горизонте показались шранки. Мимара прижала руки к животу под своей броней.

– Идем, – сказала она старому колдуну. – Я устала от Сауглиша.

## Интерлюдия. Ишуаль

> Герои среди нас – настоящие рабы. Бросаясь к границам смерти, они, единственные, чувствуют, как врезаются в них кандалы. И они приходят в исступление. И сражаются.

> У нас столько свободы, насколько пускают нас цепи. Только те, кто осмелится отринуть все, поистине свободны.

> Суортагаль «Эпимедитации»

> Конец лета, 20-й год Новой Империи (4132 год Бивня),

> Куниюри

Они бежали по лесам и долинам прежней Куниюри, незащищенные и стремительные, как никогда в их неспокойной жизни. Прошла неделя, прежде чем тощие настигли их.

Началась безумная ночь.

Как просто они появились на фоне идиллических лесов. Шранки. Голодные толпы шранков. Ночной кошмар, от которого хочется проснуться. Колдун объяснил их происхождение. В далекие времена инхорои использовали Текне, чтобы исказить основу Нелюдей.

– Они хотели властвовать над миром, – сказал он, – и потому создали племя тварей, которые будут преследовать только их врагов, а так питаться ползучими низшими созданиями земли.

Два беглеца старались двигаться днем, но часто на них нападали независимо от времени суток. Старый колдун предпочел бы пролететь над нападающими, но Мимара отказалась бросить Хоры. И каждую ночь им приходилось искать места повыше, где можно спастись под защитой чар.

Каждый раз все было одинаково. Старый колдун поручал ей сидеть рядом, заботясь о том, чтобы Хоры не оказались слишком близко к волшебному свету. И принимался бормотать, как безумец, атакуя воющее племя смертельными огнями. Это их не останавливало. Они никогда не отступали, даже когда дым от горящих тел столбом поднимался к небу. Они бросались на пылающие дуги, обрушиваясь на них с криками и сопением. В руках у них были грубо обтесанные топоры, молоты и мечи. На теле болтались железные полоски брони. Их вели атаманы, увешанные тотемами и символами. И их безумные лица, неотличимые от фарфорового, совершенного лица Ниль’гиккаса, не искаженного никаким выражением, в ярости обезображивались такими гримасами и складками, по сравнению с которыми лицо Сарла было юным и гладким…

Колдун подпускал их поближе, а потом обрушивал на них столько молний, что создавалось впечатление, что они вдвоем в пылающем прозрачном шаре спустились в Ад. И пока Мимара прижималась к земле, он сек их блистающими Циркулями Ношаинрау. Величественное и страшное зрелище. А они все прибывали, ночь за ночью, и их собачьи фаллосы тыкались в их мерзкие животы.

Редкая ночь проходила без них, но тогда они являлись во сне, ночные кошмары, от которых Мимара вскрикивала, не признаваясь в этом при пробуждении.

Еды было мало, так что они плакали от счастья, когда удавалось подбить редкого оленя. Однажды, на краю заросшего тростником болота, Друзу удалось завалить большое, старое животное, которое он назвал мускусным быком. От одного запаха ее затошнило, и сразу вспомнилось детство в борделе. И все же они набросились на него, как голодные собаки. Москиты так одолевали их, что колдуну пришлось поднять против них защитные чары.

Сон был редчайшей роскошью. Они уменьшили порцию кирри вполовину, потом еще вполовину. Мимара стала понимать тиранию, которая решительно взбирается на возвышение в голодные времена и становится невидимой при изобилии. Ей удалось забыть прежние невзгоды. При всей силе колдуна они бы уже сто раз умерли, если бы не кирри и противозаконная сила, которую он дарил…

Если бы не Ниль’гиккас.

Она порой шептала молитвы за него, Клирика, хотя отлично знала, что душа его окончательно и бесповоротно пропала в аду. Но в молитвах нет никакого вреда.

Он где-то сейчас стенает, думала она. Его тень.

Атаки начали стихать, когда в завесах дымки на горизонте показались острые гребни гор Демуа. Древняя карта Акхеймиона не несла в ее глазах никакого смысла. Затейливые узоры, шедшие по краям, и выцветшая краска, некогда расцвечивавшая карту, давно полиняли. Акхеймион рассказал ей, что древние куниюри, как и все люди, хранили традиции изображения, принадлежащие им и только им. На этой карте горы, как условные знаки, дают понять, где найти Ишуаль.

– А что ты ожидаешь там найти?

– Медовые коврижки и пиво! – огрызнулся он.

Его прежняя сварливость быстро вернулась, когда она начала задавать вопросы, которые напоминали о его чудовищных жертвах. После всех смертей и мучений вероятность, что они ничего не найдут, была фактом, который колдун отказывался обдумывать.

Но Мимара знала, как улучшить его настроение, так же как и Друз уже изучил, как с ней справляться. Они больше не попадали в сети бессмысленных взаимных упреков – по крайней мере, не так часто.

– Акка… Ты опять бранишься.

– Правду о Келлхусе! Я говорил тебе это сотни раз, Мимара!

Она пристально посмотрела на него.

Акхеймион собрался с силами, сделал глубокий вдох.

– Никто не может воздвигнуть стены против того, что забыто, – сказал он поговорку, которую она слышала раньше. – И ничто так не забыто, как Ишуаль. Он устоял две тысячи лет – в самой тени Голготтерата, не меньше!

Она посмотрела на него, как всегда, когда он докучал ей горячими восклицаниями. Ни один человек, которого она знала, не верил во что-то столь исступленно. Она посмотрела на свой живот, который поддерживала двумя руками, и пробормотала:

– И отец иногда может быть дураком…

– Вдумайся, Мимара, – сказал он, с ожесточением сжимая кулаки.

Не меньше, чем обсуждение Ишуаля, он терпеть не мог, когда ему напоминали об отцовстве.

– Дунианин отправил единственного сына в дебри. И вот через двадцать лет этот сын уже командует всем Трехморьем! Мы здесь, чтобы вспомнить, не больше и не меньше. Вспомнить и, если понадобится, воздвигнуть стены.

– Против аспект-императора.

– Против Истины.

Наступили дни покоя. Горы теснились на горизонте. Они, как ни странно, напоминали ей Менеанорское море зимой, когда темные валы с гребнями пены накатывают на берег. Проведя несколько страж над изучением Карты и вглядываясь в горные хребты, колдун понял, что они отклонились слишком далеко на юг, и им пришлось повернуть на север, пересекая изрезанные ущельями подножия гор Демуа.

Ее удивляла беременность. В борделе она была ужасной превратностью судьбы – страданием для тех, кто вынужден был ее прерывать, несчастьем для других, кто вынашивал до конца, потому что младенца потом неизменно забирали. Те крохи знаний, которыми она владела, она получила от матери, когда та носила близнецов. Но если императрица постоянно отдувалась и жаловалась, то растущий живот Мимары казался воздушным мешком, настолько легко было его носить.

Опять кирри, поняла она. Она отгоняла всякие мысли о том, как отразится волшебный прах на ребенке.

Ночью, впервые почувствовав, как толкается малыш, она просто расплакалась от облегчения. Старый колдун отказался класть руку ей на живот, и она в ярости взвилась, словно обезумев. Она кричала и швыряла камни, пока он, наконец, не уступил. Конечно, ребенок уже перестал толкаться.

Они наткнулись на стадо оленей, и старый колдун успел завалить четырех, прежде чем они разбежались по сумрачному лесу. Они пировали. Потом, готовясь к переходу через горы, она освежевала животных волшебным ножом, найденным в Гробнице. «Бурундук», назвала она его. Эта работа ужасала ее, но не кровью, а своей легкостью. Она думала, что нож надо будет наточить, поскольку край его выглядел закругленным, но колдун посоветовал не обращать на это внимания.

– У ножей из митрала сверхъестественные лезвия, – поведал он. – Они режут согласно твоему желанию.

Он оказался прав, но ее все-таки волновало, что сдирать шкуру с оленя оказалось не сложнее, чем обрезать подгнившие персики.

Завернувшись в шкуры, они отправились к подножиям гор. Поскольку они ничего не знали об обработке шкур, те начали гнить, даже когда их просушили на солнце. Спустя два дня колдун осторожно раскатал Карту и с тревогой осмотрелся кругом, после чего взволнованно пробормотал:

– Да! Да!

Он поднял два пальца, указывая на юг, и поворачивал Мимару, пока она не разглядела два пика.

– Там! – сказал он. – Где лежит огромная масса снега между ними…

Ледник. Первый раз в жизни она увидела его.

– Врата Ишуаля.

Этой ночью они снова услышали рога шранков – они перекликались с разных концов леса под ними.

– Собираются… – ахнула Мимара, вспомнив безумие Косми.

Они снова помчались сквозь мрак, полагаясь на кирри, который нес их вперед. Неровной рысью они бежали вдоль высоких гребней. Звезды сверкали, как рассыпанные алмазы. Колдун хотел показать ей одно древнее созвездие – Цеп, – как он назвал его, но она не смогла различить его вершин.

– Только в своих снах я видел его так высоко в небе, – сказал он. – Только когда был Сесватхой.

Они спускались по склонам и забирались в ущелья. Карабкались, стирая пальцы в кровь. Наконец они оказались в широкой полосе между склонами и принялись осторожно переходить морену, а огромный ледник возвышался над ними, мерцая голубым светом под сверкающим Гвоздем Небес.

Перейдя реку, они пошли вдоль нее, пока она не превратилась в белые, бурлящие потоки. Ледник маячил еще выше. А рога шранков звучали все ближе.

Дыхание здесь уже вырывалось облачками морозного пара.

Они дошли до ледника как раз, когда солнце появилось над горизонтом. Ледяные поля вспыхивали, переливаясь, как в калейдоскопе, голубыми, белыми и золотыми участками. Он оказался столь же труден для перехода, сколь и красив. Мимара уже перестала считать, сколько раз упала. Дважды им приходилось переходить ущелья, внутренние склоны которых горели на солнце, как сверкающая сеть, прежде чем погрузиться в темноту. Они огибали ямы с голубыми краями, в которых грохотала скрытая подо льдом вода. Стоило только бросить взгляд через плечо, чтобы понять: шранки – сотня за сотней, целые тысячи – преследуют их, рассыпавшись по ледяным полям, как язвы на теле. А два человека продолжали упорно взбираться, спеша по снегу, присыпавшему лед, пока их ноги не перестали гореть от холода и просто онемели, пока сердца не заколотились, как жестяные побрякушки.

Тощие собирались на льду, безобразное пятно темнело посреди ледника. До колдуна с Мимарой доносились их вопли, грубые злобные крики среди окружающего великолепия.

– Просто беги! – отрывисто выпалил Акхеймион. – Пусть их вой толкает тебя вперед!

Но она то и дело оглядывалась, хватаясь за живот под золотой кольчугой.

Наконец они вскарабкались на склоны, куда ветром нанесло снег – там была прочная земля, – и только тогда колдун обернулся к колышущимся массам. Гностические вспышки, бледные на фоне высокогорного снега, врезались в беспорядочно волнующуюся массу прямо под ними. Шранки рассыпались, рассеялись по склонам так широко, что Друз не мог поразить всех. Они взбирались по скалам, чтобы напасть и сверху. Вновь и вновь Акхеймион посылал секущие огни в сжимающееся вокруг них кольцо, но тощих было слишком много, они наступали отовсюду. Впервые Мимара почувствовала, что у них есть Хоры, по покалыванию своих. Она закричала, предупреждая колдуна, но он уже, похоже, знал. Эхо отскакивало от высоких, нависших склонов…

Многосотенная когорта приближалась с востока. Но не успел старик к ним обернуться, они всей массой рухнули вместе с сорвавшимся куском льда в пропасть, исчезнув навсегда среди льда и снега. Два беглеца стояли, открыв рот. Раздались крики и завывания других, влезающих по склону, а потом все потонуло в оглушительном реве.

Лавина.

Грохот обвала. Обломки голубого сумрака, летящие вниз. И темнота.

Их завалило, но все же двигаться было можно. Колдун пробормотал заклинание, и свет, льющийся из глаз и рта, собрался в бело-голубой шар, а огромные массы снега, тая от сверкающих кривых, потекли ручьями. Друз поднял руки и выстрелил лучом, пугающим в своем геометрическом совершенстве. Он пробил снег, как папиросную бумагу. Вода хлынула вниз. Брызги и пар, ничем не сдерживаемые, высоко взлетали вверх. А бывший адепт начал кружиться, рисуя круги все шире и шире, которые образовали отдушину. Солнце вскоре пробилось сквозь столб пара.

Вода заливала сапоги, поднялась почти до колен.

Колдун, погасив луч, принялся посылать одайнийские заклинания Потрясения в пробоину над ними. Снег загудел снаружи, обрушился, сверкнув на солнце. Они были свободны.

Мокрые, дрожащие, с онемевшими руками и ногами, они продолжили восхождение.

Здесь царил белый свет и полное отсутствие запахов. Шранков нигде не было видно.

Сходя с ума от изнеможения, Мимара все же никогда не чувствовала себя столь ясно мыслящей. Вокруг высились новые вершины, отдельно стоящие пики. Она даже заметила белый дымок, который ветер пронес мимо, словно там, на облаках, стояли просто белые сугробы. Теперь стало ясно, почему люди обращаются к Небесам, несмотря на то, что Внешнее находится нигде и повсюду в Мире.

А человеческое сердце выбирает свое направление.

Они шли, преодолевая трудный путь. Две точки на склонах, которые все удалялись ввысь, к солнцу.

Последний серповидный гребень при каждом шаге уходил под ногами вниз, открывая мир, бесконечными ступенями разбегающийся вдаль. Там снеговые шапки гор уступают место каменистым ущельям и громадным склонам, поросшим сосновыми лесами. Наконец они стоят плечом к плечу на ледяной вершине, вдыхая воздух, которым, кажется, никогда не надышишься, взирая на огромную черно-зеленую чашу долины, лежащей внизу.

И вот они увидели у подножия ближайшей горы по левую руку…

Ишуаль. Родина дуниан. Место рождения Анасуримбора Келлхуса.

Наконец-то… Итог стольких трудов и мучений.

Его когда-то величественные бастионы пали. Заградительные стены разрушены до основания.

Еще одно мертвое место.