# Немного ненависти

Джо Аберкромби

В Адуе наступают новые времена.

Савин дан Глокта – финансист, инвестор и дочь самого пугающего человека в Союзе – всеми средствами стремится к вершине прогнившего высшего общества. Трущобы кипят от ярости, которую не могут удержать все деньги мира.

Лео дан Брок пытается завоевать славу на залитых кровью границах Инглии. Он хочет победить мародерствующие армии Стура Сумрака и рассчитывает на помощь короны.

Эра машин наступает, но эпоха магии отказывается умирать.

Дочь Ищейки, юная Рикке учится владеть даром Долгого Взгляда. Но как изменить открывшееся будущее, когда Первый из магов продолжает играть людьми и государствами, словно марионетками…

Joe Abercrombie

A Little Hatred

Copyright © 2019 by Joe Abercrombie First published by Gollancz, an imprint of The Orion Publishing Group Ltd., London

© Иванов В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Водоворот экшена и черного юмора».

Джо Хилл


«Джо Аберкромби смело назвать самым ярким автором фэнтези своего поколения, и блестящее начало новой трилогии стало убедительным тому доказательством».

Мир фантастики


«Аберкромби продолжает быть лучше всех… Пристегните ремни!»

Робин Хобб

***

> Посвящается Лу – с беспощадными, суровыми объятиями.


## Часть I

> «Наш век помешался на нововведениях; любое предприятие в мире должно вестись каким-либо новым путем».

> Доктор Джонсон

### Благословения и проклятия

– Рикке!

Она разлепила один глаз. В щелку вонзился тошнотворно яркий свет дня.

– Возвращайся.

Вытолкнув изо рта языком мокрый от слюны штифт, она прохрипела единственные слова, которые пришли ей на ум:

– Твою мать!

– Молодец, девочка!

Изерн присела рядом на корточки. На ее ожерелье плясали руны и фаланги человеческих пальцев. Она ухмылялась своей кривой ухмылкой, демонстрируя дыру в зубах. И не предлагая ровным счетом никакой помощи.

– Что ты видела?

Подтянув одну неподъемную руку, Рикке обхватила голову ладонью. Казалось, если сейчас не придержать череп, он взорвется. На внутренних сторонах век еще тлели образы, похожие на плывущие перед глазами пятна, если смотреть на солнце.

– Я видела людей, которые падали с высокой башни… Десятки людей.

Она вздрогнула при мысли о том, как они ударятся о землю.

– Я видела, как людей вешали… Целыми рядами.

В животе у нее сжалось при воспоминании о покачивающихся телах, судорожно дрыгающих ногах.

– Я видела… наверное, это была битва? Под красным холмом.

– Мы на Севере, – фыркнула Изерн. – Здесь не нужна магия, чтобы предвидеть, что скоро будет битва. Что еще?

– Я видела горящий Уфрис.

В ноздрях у Рикке до сих пор стоял запах дыма. Она прижала ладонь к левому глазу: он был горячим. Обжигающе горячим.

– Что еще?

– Я видела, как волк проглотил солнце. Потом волка проглотил лев. Потом льва проглотил ягненок. Потом ягненка проглотила сова.

– Должно быть, это была не сова, а настоящее чудовище.

– Может, ягненок был совсем маленький? Но что все это значит?

Изерн поднесла кончик указательного пальца к рассеченным шрамом губам, как делала всегда, когда собиралась изречь что-нибудь глубокомысленное.

– Чтоб меня разнесло, если я понимаю. Будем надеяться, что очередной поворот колеса времени раскроет перед нами секреты твоих видений.

Рикке сплюнула, но во рту у нее все равно стоял вкус отчаяния.

– То есть… сидеть и ждать?

– В одиннадцати случаях из дюжины это наилучший выбор. – Изерн почесала ямку у себя на шее, над воротником, и подмигнула: – Но если бы я так сказала, никто не стал бы считать меня такой уж мудрой.

– Ну, два из секретов я могу раскрыть прямо сейчас. – Рикке приподнялась, опершись на локоть, и застонала. – У меня раскалывается голова, и к тому же я обделалась.

– Второе – вовсе не секрет. Достаточно иметь нос, чтобы быть в курсе.

– «Дерьмовая Рикке», так меня будут называть. – Наморщив нос, она попыталась подвинуться. – И не в первый раз.

– Твоя проблема в том, что тебя заботит, как тебя называют.

– Моя проблема в том, что на мне лежит это проклятье, эти припадки.

Изерн постучала кончиком пальца под своим левым глазом.

– Ты называешь это проклятьем и припадками, а я – благословением и даром Долгого Взгляда.

– Ха!

Перевернувшись, Рикке встала на колени, но ее желудок продолжал движение, подкатив к горлу щекоткой рвоты. Мертвые свидетели, какой же разбитой и вымотанной она себя чувствовала! Как после ночи, проведенной за кружкой эля, только мерзких ощущений вдвое больше, а приятных воспоминаний ни одного.

– Не сказала бы, что это так уж похоже на благословение, – пробормотала она после того, как отважилась осторожно рыгнуть и поборола реакцию своих внутренностей, склонив их к ничьей.

– Благословения редко бывают без скрытого внутри проклятия, так же как и в любом проклятии обычно есть щепотка благословения. – Изерн отрезала от высушенного куска чагги небольшой ломтик. – Как чаще всего бывает, все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

– Очень глубоко!

– Как всегда.

– Наверное, те, у кого не так болит голова, могли бы больше оценить твою мудрость.

Изерн облизнула кончики пальцев, скатала ломтик чагги в шарик и протянула Рикке.

– Я бездонный кладезь откровений, беда лишь в том, что невежду не заставишь пить из него. Давай снимай свои штаны. – Она засмеялась своим резким, неприятным смехом: – Немало мужиков желало бы услышать от меня эти слова!

Рикке села, привалившись спиной к одному из увенчанных снежными шапками стоячих камней, щурясь на солнце, сверкающем среди обсыпанных каплями веток. Меховой плащ, подарок отца, обнимал ее за плечи, свежий ветерок обдувал голую задницу. Она жевала катышек чагги, а ее пальцы с окаймленными черным ногтями метались по всему телу, преследуя возникающие то там, то здесь очаги зуда, пытаясь успокоить растрепанные нервы, отбросить воспоминания об этой башне, обо всех этих повешенных, о горящем Уфрисе…

– Видения… – пробормотала она. – Если это не проклятие, то что?

Изерн, хлюпая башмаками, взобралась на берег, держа в руках мокрые штаны Рикке.

– Вот, чистые, как свежий снег! Теперь от тебя будет пахнуть только юностью и разочарованием.

– Кто бы говорил о запахах, но не ты, Изерн-и-Фейл!

Подняв жилистую, покрытую татуировками руку, Изерн понюхала у себя под мышкой и удовлетворенно выдохнула.

– А что такого? Здоровый, крепкий аромат женщины, как раз такой, какой больше всего любит луна. Если тебя беспокоят запахи, ты выбрала себе не ту компанию.

Рикке сплюнула, но уверенного плевка не получилось, и большая часть сока чагги оказалась у нее на подбородке.

– Если ты думаешь, будто я здесь что-то выбирала, значит, ты совсем сбрендила.

– То же самое говорили о моем папаше.

– Он-то был безумнее мешка с филинами, ты всегда так говорила.

– Хех! Что для одних сумасшедший, то для других – выдающаяся личность. Нужно ли говорить, что ты и сама далека от обыденности? На этот раз ты так сильно оттолкнулась от земли, что едва не вылетела из своих башмаков. В будущем, наверно, придется тебя привязывать, не то ты окончательно съедешь с катушек. Будешь пускать слюни, как мой братец Брейт – он-то, между прочим, хотя бы держит свое дерьмо при себе.

– Вот уж спасибо тебе за заботу!

– Не благодари. – Изерн составила вместе кончики больших и указательных пальцев и, прищурившись, посмотрела в ромбовидную дырочку на солнце. – Нам давно пора в путь. Сегодня день возвышенных подвигов! Или, скорее, низменных.

Она бросила штаны Рикке на колени.

– Давай одевайся.

– Что, прямо мокрые? Они же будут натирать!

– Натирать? – фыркнула Изерн. – И это все, что тебя беспокоит?

– Моя голова до сих пор болит так, что аж зубы ноют. – Рикке хотелось закричать, но она знала, что это будет чересчур мучительно, поэтому пришлось обойтись тихим хныканьем. – Чего мне сейчас совсем не нужно, так это дополнительных мелких неудобств.

– Жизнь состоит из мелких неудобств, девчонка! По ним ты узнаешь, что еще жива. – Изерн снова разразилась своим лающим смехом и весело хлопнула Рикке по плечу так, что та чуть не упала. – Нет, если тебе так больше нравится, можешь идти, светя своей пухлой белой задницей. Но так или иначе, а мы отправляемся прямо сейчас.

– Проклятие, – ворчала Рикке, залезая непослушными ногами в мокрые штаны. – Точно проклятие!

* * *

– Так, значит… ты действительно думаешь, что у меня Долгий Взгляд?

Изерн шагала через лес своей небрежной размашистой походкой, за которой Рикке, к ее замешательству, никак не удавалось поспеть – она все время оказывалась на полшага позади, как бы быстро ни шла.

– Ты действительно думаешь, что я бы стала тратить на тебя силы, если бы его не было?

– Наверное, нет, – вздохнула Рикке. – Просто в песнях это такая штука, благодаря которой колдуньи, маги и всякие ведуны могут прозревать туманы грядущего. А не такая, из-за которой человек, как идиот, валяется на земле и гадит себе в штаны.

– Если ты не замечала, у бардов есть такой обычай – приукрашивать. Видишь ли, за песни о мудрых ведуньях очень неплохо платят, а про обгадившихся идиотов – гораздо меньше.

Рикке с грустью признала, что это верно.

– Кроме того, доказать, что у тебя действительно есть Долгий Взгляд, не так-то просто. Его невозможно раскрыть силой. Его необходимо выманить наружу. – Изерн пощекотала Рикке под подбородком, заставив ее отдернуть голову. – Отвести его к священным местам, где старые камни стоят так, чтобы луна светила на них во всю свою силу. И даже в этом случае он будет видеть лишь тогда, когда сам захочет видеть.

– Да, но… Уфрис в огне? Как такое может случиться?

Теперь, когда они спустились с Высокогорья и понемногу приближались к дому, Рикке начинала ощущать в груди тяжесть беспокойства. Видят мертвые, она далеко не всегда была счастлива в Уфрисе, однако вовсе не желала видеть его пылающим.

– Да как угодно. Небрежное обращение с огнем при готовке, к примеру. – Глаза Изерн скользнули вбок. – Хотя я бы сказала, что здесь, на Севере, города чаще всего горят из-за войны.

– Из-за войны?

– Ну да. Это когда в потасовке участвует столько народу, что от нее почти никто не выигрывает.

– Я знаю, что такое война, черт возьми! – Рикке чувствовала между лопатками каменеющий островок страха, который было невозможно стряхнуть, как бы она ни двигала плечами. – Но ведь на Севере был мир с тех пор, как я себя помню!

– Мой папаша говаривал, что мир – это время, когда умные люди готовятся к кровопролитию.

– Твой папаша был безумнее, чем сапог, полный навоза!

– А твой папаша что говорил? Мало людей могут потягаться здравомыслием с Ищейкой.

Рикке снова передернула плечами, но ничего не помогало.

– Он говорил: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему».

– Здравый совет, как на мой взгляд.

– Но ему довелось жить в темные времена. Он вечно сражался, сперва с Бетодом, потом с Черным Доу. Тогда все было по-другому.

Изерн фыркнула.

– Ничего подобного. Я была рядом, когда твой отец сражался с Бетодом, там, наверху, в Высокогорье, рядом с Девятипалым.

Рикке изумленно моргнула.

– Тебе же не могло быть больше десяти лет!

– Достаточно, чтобы убить человека.

– Что?!

– Обычно я таскала папашин молот, потому что самые маленькие должны нести самую большую тяжесть, но в тот день он захотел драться молотом, поэтому я взяла его копье. Вот это самое копье. – Его тупой конец отстукивал ритм их шагов по горной тропинке. – Папаша завалил одного мужика, тот пытался подняться, и я его заколола. Проткнула ему жопу до самого брюха.

– Вот этим копьем?

Рикке привыкла думать о нем просто как о палке, которую носила с собой Изерн. Палке, один конец которой по какой-то причине был замотан в оленью шкуру. Ей не хотелось думать о том, что там, внутри, скрывается лезвие. И в особенности не хотелось представлять, что это лезвие побывало в заднице какого-то несчастного.

– Ну, с тех пор оно несколько раз сменяло древко, но…

Изерн встала как вкопанная, подняв татуированную руку и сузив глаза. До слуха Рикке доносился лишь шорох ветвей, кап-кап-капанье тающего снега да чик-чириканье птичек среди набухающих почками деревьев.

Рикке наклонилась к ней.

– В чем де…

– Наложи стрелу на лук и отвлеки их болтовней, – прошептала Изерн.

– Кого?

– Если не получится, покажи им зубы. Твои зубы просто дар богов!

И она метнулась прочь с дороги, скрывшись среди деревьев.

– Мои зубы? – зашипела Рикке, но юркая тень Изерн уже исчезла в зарослях колючего кустарника.

Только теперь она услышала мужской голос:

– Ты уверен, что это та дорога?

Лук висел у нее на плече – она надеялась встретить оленя. Рикке скинула его, торопливыми пальцами достала стрелу, едва не уронив, и кое-как сумела наложить, невзирая на шквал нервных подергиваний, охвативших ее руку.

– Нам сказали пошарить в лесу. – Другой голос, более жесткий. Более страшный. – Как по-твоему, это лес?

Рикке запаниковала, внезапно решив, что стрела может быть на белку; проверила – нет, это была нормальная стрела, с широким наконечником.

– Ну так, перелесок.

Смех.

– Мать твою, а в чем разница?

Из-за поворота показался пожилой человек. В руке у него был посох, но когда он наклонил его, в пятнах солнечного света сверкнул металл, и Рикке осознала, что это был не посох, а копье. В этот момент беспокойство разрослось из островка между ее лопатками до самых корней волос.

Их было трое. У пожилого был несчастный вид, словно он не имел никакого желания участвовать во всем этом. Следом показался нервный паренек, несущий щит и короткий топорик. И, наконец, за ними шел здоровенный мужик с густой бородой и не менее кустистыми насупленными бровями. Его вид совсем не понравился Рикке.

Отец всегда говорил ей не направлять на людей стрелы, если не хочешь видеть их мертвыми, поэтому она подняла наполовину натянутый лук так, чтобы стрела смотрела на дорогу.

– Советую вам остановиться.

Старик воззрился на нее.

– Девочка, у тебя кольцо в носу.

– Я знаю. – Рикке высунула язык и прикоснулась к нему кончиком. – Оно держит меня на привязи.

– Что, иначе ты улетишь?

– Не я. Мои мысли.

– Оно золотое? – спросил парень.

– Медное, – солгала Рикке, помня, что из-за золота неприятная встреча может превратиться в смертельно опасную.

– А это что за рисунок?

– Знак креста – благоприятный знак, которому покровительствует луна. Долгий Взгляд зарождается в левом глазу, а крест позволяет ему оставаться твердым и прямым в туманах грядущего.

Она повернула голову и сплюнула сок чагги, не отводя глаз от пришельцев. Потом добавила:

– Возможно, – поскольку не была уверена, что крест имел хоть какое-то действие, помимо того что испачкал ей подушку, когда она однажды вечером забыла стереть его со щеки.

Она не одна усомнилась в своих словах.

– Ты что, сумасшедшая? – прорычал здоровяк.

Рикке вздохнула: этот вопрос ей задавали далеко не в первый раз.

– Что для одних сумасшедший, для других – выдающаяся личность.

– Положила бы ты куда-нибудь этот лук, – заметил старик.

– Мне он нравится там, где есть.

Впрочем, это уж точно была ложь – лук в ее ладони был уже весь липкий от пота, плечо болело от усилия держать его полунатянутым, а в шее начиналась судорога, и Рикке боялась, что может случайным рывком спустить тетиву.

По всей видимости, парень доверял ей еще меньше, чем она сама. Его глаза испуганно выглядывали над краем щита. Только сейчас Рикке заметила, что на нем было изображено.

– У тебя на щите волк! – сказала она.

– Знак Стура Сумрака, – прорычал здоровяк с ноткой гордости в голосе.

Рикке увидела, что на его щите тоже было изображение волка, только стертое почти до самого дерева.

– Так вы люди Сумрака? – Страх уже разлился по всему ее телу до самых кишок. – Что вам здесь понадобилось?

– Положить конец Ищейке и его банде жополизов. Снова вернуть Уфрис Северу, где ему и место.

– Вот уж черта с два!

Костяшки пальцев Рикке на луке побелели, ее страх превратился в гнев.

– Поздно, – пожал плечами старик. – Это уже происходит. Единственный вопрос, поднимешься ты вместе с победителями или тебя положат в грязь рядом с проигравшими.

– Сумрак – величайший воин после Девятипалого! – пропищал юнец. – Он отвоюет Инглию и выгонит с Севера всех союзников!

– Союзников?..

Рикке снова взглянула на волчью голову, халтурно намалеванную на его халтурно состряпанном щите.

– Волк, проглотивший солнце, – прошептала она.

– Нет, она точно спятила! – Здоровяк сделал шаг вперед. – Давай-ка, положи свой…

Его речь оборвалась долгим хрипом, рубашка спереди оттопырилась, и из-под нее показалось блестящее острие.

– А… – проговорил он, падая на колени.

Паренек повернулся к нему.

Стрела Рикке воткнулась ему в спину, как раз под лопаткой.

– А… – сказала в свою очередь и Рикке, не вполне уверенная, что собиралась спускать тетиву.

Взблеск металла – и голова старика дернулась: острие копья Изерн засело у него в горле. Он уронил собственное копье и потянулся к ней неловкими пальцами.

– Куда?!

Изерн шлепком отбросила его руку и вырвала лезвие. Из раны хлынул черный поток. Старик задергался на земле, копошась пальцами в огромной ране у себя на шее, словно мог остановить вытекающую толчками жидкость. Он пытался что-то сказать, однако стоило ему выплюнуть кровь, как его рот снова наполнялся ею. Потом он перестал двигаться.

– Ты их убила!

Рикке вся горела. На ее руках поблескивали красные капли. Здоровяк лежал лицом вниз, его рубашка потемнела от крови.

– Ну, этого убила ты, – отозвалась Изерн.

Паренек так и стоял на коленях, дыша коротко и сипло. Он завернул руку за спину, пытаясь дотянуться до древка стрелы – хотя Рикке не знала, что бы он стал делать, даже если бы достал его кончиками пальцев. Скорее всего, он и сам не знал. В этот момент Изерн была единственной, кто сохранил ясность мышления. Наклонившись к парню, она спокойно вытащила у него из-за пояса нож.

– Я-то надеялась задать ему пару вопросов, но сейчас ответов от него уже не дождешься, с этой деревяхой у него в легких.

Словно в подтверждение ее слов, он выкашлял немного крови в подставленную ладонь и посмотрел поверх нее на Рикке. Вид у него был немного оскорбленный, словно она сказала ему что-то обидное.

– Что ж, никто не получает всего, чего ему хочется.

Рикке аж подпрыгнула от хруста, раздавшегося, когда Изерн вогнала пареньку в темя острие его собственного кинжала. Его глаза закатились, ноги задергались, спина выгнулась дугой. Наверное, вот так же выглядела она сама, когда на нее накатывал припадок.

Волоски на предплечьях Рикке стояли дыбом. Наконец парень обмяк и затих. Она еще ни разу не видела, как убивают человека. Все произошло так быстро, что она не успела решить, что должна чувствовать в связи со случившимся.

– Они показались мне неплохими людьми, – сказала она.

– Для девчонки, пытающейся проникать взглядом сквозь туманы грядущего, ты напрочь упускаешь то, что находится прямо перед тобой, – отозвалась Изерн, которая уже шарила по карманам старика, высунув кончик языка в дырку между зубами. – Жди, пока люди покажутся тебе плохими, и ты поймешь, что ждала слишком долго.

– Мы могли бы дать им шанс.

– Шанс на что? Отправить тебя в грязь? Или притащить к своему Стуру Сумраку? Ты бы очень быстро перестала беспокоиться из-за натирающих штанов! У этого парня очень дурная репутация. – Взяв старика за одну ногу, она сволокла его с тропинки в заросли кустов и швырнула вслед его копье. – Или ты хотела пригласить их к нам в леса, чтобы танцевать всем вместе в цветочных венках? Переманить их на нашу сторону при помощи моих красивых слов и твоей красивой улыбки?

Рикке сплюнула сок чагги и утерла подбородок, глядя, как кровь расползается по грязи вокруг пробитой головы паренька.

– Сомневаюсь, что моей улыбки было бы достаточно. А уж твоих слов и подавно.

– В таком случае нам ничего не оставалось, как убить их, верно? Твоя беда в том, что ты вся одно сплошное сердце.

И она ткнула костлявым пальцем Рикке прямо в сосок.

– Ай! – Рикке отступила на шаг, схватившись руками за грудь. – Вообще-то мне больно!

– Вот именно. Сплошное сердце. Поэтому ты и дергаешься от каждого укола и каждого щелчка. Ты должна сделать свое сердце каменным! – Изерн ударила себя кулаком по ребрам, так что фаланги пальцев на ее ожерелье заплясали. – Безжалостность – качество, которому благоволит луна!

Словно чтобы доказать это, она наклонилась, взвалила на себя мертвого парня и сбросила его в кусты.

– Вождь должен быть жестоким, чтобы остальные могли быть помягче.

– Какой еще вождь? – буркнула Рикке, потирая ушибленную грудь.

И тут до нее донесся едва заметный запах дыма, совсем как в ее видении. Он словно бы потянул ее к себе. Не в силах сопротивляться, Рикке двинулась по тропинке в ту сторону.

– Эй! – позвала ей вслед Изерн, уже жуя кусок вяленого мяса, который она выудила из сумки здоровяка. – Мне одной не справиться с этим громилой!

– Нет, – шептала Рикке. Запах пожара становился все сильнее, и все сильнее росло внутри нее беспокойство. – Нет, нет, нет!

Вырвавшись из-под полога леса в холодный свет дня, она сделала еще пару нетвердых шагов и остановилась. Лук едва не вывалился из ее ослабевшей руки.

Утренний туман давно сошел, и вдалеке, за лоскутным одеялом свежезасеянных полей, был виден Уфрис, жавшийся к серому морю за своей серой стеной. Где-то там стоял старый замок ее отца с чахлым садом с задней стороны. Скучный, надежный Уфрис, где она родилась и выросла… Вот только сейчас он горел, в точности как в ее видении. Огромная колонна черного дыма, клубясь, вздымалась вверх и пачкала небо, уплывая вдаль поверх беспокойных волн.

– Клянусь мертвыми! – прохрипела Рикке.

Изерн вышла из-за деревьев, неся свое копье на плечах, с широкой улыбкой на лице.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Война? – прошептала Рикке, объятая ужасом.

– Что? А, ну да. – Изерн махнула рукой, словно это были сущие пустяки. – Но если ближе к делу – я была права!

Она хлопнула Рикке по плечу с такой силой, что едва не сшибла девушку с ног:

– У тебя действительно есть Долгий Взгляд!

### В гуще сражения

«В битве, – часто говорил отец Лео, – человек узнает, кто он есть на самом деле».

Северяне уже поворачивались, чтобы бежать, когда его конь врезался в них, словно топор в полено. Лео воспользовался силой своего разгона, чтобы рубануть одного по защищенному шлемом затылку, наполовину оторвав ему голову. Оскалясь, он повернулся на другую сторону. Проблеск лица с разинутым ртом – и его секира раскроила лицо надвое. Черные струи крови брызнули во все стороны.

Другие всадники тоже врубились в ряды северян, раскидывая их как сломанные куклы. Он увидел, как голову одной лошади насадили на пику; ее всадник кувырком полетел вперед, выбитый из седла.

Рядом разлетелось вдребезги чье-то копье; обломок с гулким лязгом ударился в шлем Лео, но он успел увернуться. Его окружало мелькающее месиво перекошенных лиц, сверкающей стали, вздымающихся тел, наполовину перегороженное забралом его шлема. Визг людей, коней и скрежет металла смешивался в единый несмолкающий грохот, выжимающий из головы остатки мыслей.

Наперерез неслась чья-то лошадь – без всадника, с болтающимися стременами. Конь Риттера. Лео узнал его по желтому чепраку.

Чье-то копье ткнулось ему в щит, и он покачнулся в седле. Острие соскочило вниз, проскребло по доспеху на его бедре. Его конь, фыркая, попятился; Лео крепче сжал поводья, до боли закаменев лицом в неестественной улыбке, бешено рубя секирой то справа, то слева от себя. Не думая, он врезал по щиту с намалеванным на нем черным волком, пнул противника ногой так, что тот едва не упал назад, и в этот момент блеснул меч Барнивы и отсек северянину руку.

Он увидел, как Белая Вода Йин заносит над головой булаву: рыжие спутанные волосы, из-под них блестят стиснутые зубы. Сразу же позади него Антауп вопил что-то нечленораздельное, выворачивая свое копье из окровавленной кольчуги. Гловард боролся с одним из карлов – оба безоружные, оба опутанные собственными поводьями. Лео рубанул северянина секирой, попав ему по локтю и выбив сустав; рубанул еще раз, и тот рухнул лицом в грязь.

Он указал секирой на знамя Стура Сумрака: черный волк, пляшущий на ветру. Лео заревел, завыл, надсаживая сорванную глотку. С опущенным забралом никто его не слышал. Никто не услышал бы, даже если бы забрало было поднято. Он сам не понимал, что пытается крикнуть. Оставив попытки, он снова принялся яростно молотить по колышущемуся морю тел.

Кто-то схватился за его ногу. Курчавые волосы. Веснушчатое лицо. Вид донельзя перепуганный – как и у всех здесь. Оружия, похоже, нет. Сдается, что ли? Врезав веснушчатому краем щита по темени, Лео пришпорил коня и втоптал его в грязь.

Здесь не место для благих намерений. Не место для утомительных тонкостей и скучных контраргументов. К черту брюзжание его матери с призывами к терпению и осторожности! Все было восхитительно просто.

«В битве человек узнает, кто он есть на самом деле» – и Лео обнаружил, что он тот самый герой, которым всегда мечтал быть.

Он снова взмахнул секирой, но в ощущении было что-то не так. Головка секиры слетела, оставив в его руке лишь окровавленную палку. Отшвырнув ее, он вытащил свой боевой клинок. Неловкие пальцы в латной перчатке гудели от ударов, рукоять была скользкой от усиливающегося дождя. Внезапно Лео понял, что человек, которого он бьет, уже мертв; его тело привалилось к изгороди, так что казалось, будто он стоит, но из разбитого черепа вываливалось черное месиво. Ну и хорошо.

Северяне уже бежали. Они с воплями рассыпались в стороны, их рубили мечами в спины; Лео гнал их, как скот, в направлении их знамени. Трое всадников удерживали в проходе целую толпу, а Барнива вертелся посередине, рубя во все стороны своим тяжелым мечом. Его покрытое шрамами лицо было сплошь забрызгано кровью.

Знаменосец, гигантского роста, с отчаянными глазами и залитой кровью бородой, все еще вздымал высоко над собой штандарт с черным волком. Пришпорив коня, Лео наехал прямо на него, отбил щитом удар секиры, рубанул мечом. Лезвие проскребло по боковому щитку шлема и глубоко рассекло гиганту лицо, срезав половину носа. Знаменосец пошатнулся, и Белая Вода Йин раздробил ему шлем своей булавой. Из-под обода брызнули струйки крови. Лео пинком опрокинул противника, вырвал древко знамени из его безвольной руки и вознес его вверх – смеясь, кашляя, захлебываясь собственной слюной и снова заходясь хохотом. Петля секиры все еще висела у него на запястье, так что сломанная рукоять стучала его по шлему.

Ну так что, они победили? Он оглянулся, ища новых врагов. Несколько оборванных фигур скачками неслись через пашни, направляясь к далеким деревьям – спасая свои шкуры, бросив оружие. Да, это все.

У Лео болело все тело: ляжки от стискивания боков коня, плечи от махания секирой, пальцы от сжимания поводьев. Даже подошвы ног, казалось, пульсировали от усилий. Его грудь вздымалась, дыхание гулко отдавалось внутри шлема – влажное, горячее, с привкусом соли. Должно быть, где-то прикусил язык. Повозившись с застежкой под подбородком, он в конце концов содрал с себя проклятую штуковину. Череп тут же взорвался от окружающего шума, ярость превратилась в восторг. Шум победы!

Он слез с коня, едва не упав, и принялся взбираться на стену. Под латной рукавицей оказалось что-то мягкое. Труп северянина, из спины торчит обломок копья. Лео не чувствовал ничего, кроме головокружительной радости.

В конце концов, нет трупов – нет славы. Все равно что сожалеть о морковных очистках. Кто-то помогал ему карабкаться, поддерживал твердой рукой. Юранд. Всегда рядом, когда он нужен. Лео выпрямился во весь рост, и к нему повернулись радостные лица его людей.

– Молодой Лев! – проревел Гловард, забираясь на стену рядом с ним и хлопнув по плечу тяжелой рукой. Лео покачнулся, Юранд протянул руку, чтобы его поймать, но он устоял. – Лео дан Брок!

Вскоре они все уже выкрикивали его имя, выпевали словно молитву, скандировали словно заклинание, тыча тускло блестящими клинками в моросящее небо:

– Лео! Лео! Лео!

«В битве человек узнает, кто он есть на самом деле…»

Он был словно пьяный. Он будто бы горел. Он чувствовал себя королем. Он чувствовал себя богом! Вот оно – то, для чего он был создан!

– Победа! – заорал он, потрясая окровавленным мечом и окровавленным знаменем северян.

Во имя мертвых, разве могло быть что-либо лучше, чем это?

* * *

В шатре леди-губернаторши велась война другого рода. Война, состоящая из терпеливого изучения и кропотливых вычислений, взвешивания шансов и наморщивания лбов, обсуждения путей подвоза провианта и разглядывания огромной кипы карт. Та война, для которой у Лео, честно говоря, всегда не хватало терпения.

Сияние победы несколько угасло под усиливающимся дождем во время долгого утомительного пути вверх по долине, еще больше притупилось от выматывающей душу боли от десятков порезов и ушибов и почти полностью померкло под холодным взглядом, которым встретила его мать, когда Лео ввалился внутрь шатра с Юрандом и Белой Водой Йином, следовавшими за ним по пятам.

Он застал ее посередине разговора с рыцарем-герольдом. До неприличия высокий, рыцарь был вынужден почтительно склоняться к ней, ведя беседу.

– …пожалуйста, передайте его величеству, что хотя мы и прилагаем все усилия, чтобы остановить продвижение северян, но Уфрис потерян и мы вынуждены отступать дальше. Преобладающие силы нанесли нам удар в трех местах одновременно, и мы до сих пор собираем наши отряды. Просите – нет, умоляйте его! – послать нам подкрепление.

– Непременно, миледи. – Рыцарь кивнул Лео, проходя мимо него. – Примите мои поздравления с победой, лорд Брок.

– Нам не нужна треклятая помощь от короля! – рявкнул Лео, как только за герольдом опустился полог. – Мы можем сами побить псов Кальдера Черного!

Внутри шатра его голос, приглушенный мокрым полотном, прозвучал неожиданно слабо. Здесь он вовсе не разносился вдаль, как на поле боя.

– Хм-м… – Упершись кулаками в стол, его мать принялась сосредоточенно разглядывать карты. Во имя мертвых, Лео порой казалось, что она любит свои карты больше его! – Если мы должны сражаться за короля в битвах, то можем ожидать от него поддержки.

– Ты бы видела, как они драпали! – Проклятье, ведь еще пару минут назад Лео чувствовал такую уверенность в себе! Он мог, не дрогнув, атаковать шеренгу карлов, но эта женщина с длинной шеей и сединой в волосах словно высасывала из него всю храбрость. – Они дрогнули еще до того, как мы до них добрались! Мы захватили несколько десятков пленных…

Лео взглянул на Юранда, ожидая поддержки, но тот смотрел на него с тем самым сомневающимся видом, как всегда, когда не одобрял его действия. Точно так же он смотрел на Лео перед атакой.

– Теперь ферма снова в наших руках… и… – Лео запнулся и замолчал.

Выждав, пока наступит тишина, его мать перевела взгляд на его друзей.

– Прими мою благодарность, Юранд. Не сомневаюсь, что ты приложил все усилия, чтобы отговорить его от этого. И ты тоже, Белая Вода. Мой сын не мог бы просить о лучших друзьях или более отважных воинах.

Йин опустил тяжелую лапищу Лео на плечо:

– Да ну, Лео был впереди всех…

– Вы можете идти.

Йин смущенно поскреб в бороде, выказывая гораздо меньше воинской отваги, нежели в долине. Юранд обратил к Лео лицо с едва заметной извиняющейся гримасой.

– Разумеется, леди Финри.

И они выскользнули из шатра, оставив Лео наедине с матерью.

В убийственном молчании Лео нерешительно теребил бахрому плененного вражеского знамени. Наконец его мать соизволила вынести свое суждение:

– Ты поступил как идиот.

Он ждал этих слов, но они все равно уязвили его.

– Почему? Потому что решил сам драться?

– Потому что выбрал такое время, чтобы драться, и такой способ.

– Место великого полководца – в самой гуще сражения!

Однако он сам знал, что говорит как герой какого-нибудь дурно написанного романа из тех, что ему так нравились.

– А знаешь, что еще можно найти в гуще сражения? Трупы. – Его мать устало покачала головой. – Лео, мы с тобой оба знаем, что ты не идиот. Так зачем ты постоянно им притворяешься? Не надо было мне соглашаться, когда твой отец отослал тебя к Ищейке. Все, чему ты научился в Уфрисе, – это безрассудству, дурацким песням и ребяческому преклонению перед убийцами. Лучше бы я послала тебя в Адую! Петь ты вряд ли бы научился, но по крайней мере получил бы хоть какое-то представление об утонченности.

– Есть время для утонченности, а есть время для действий!

– Да, но не для опрометчивости, Лео. А также не для тщеславия.

– Мы победили, черт подери!

– И что вы отвоевали? Никому не нужную ферму в никому не известной долине? Это был не больше чем разведывательный отряд, Лео. Зато теперь противник имеет представление о наших силах. А точнее, об их нехватке.

С резким горьким смешком она снова повернулась к своим картам.

– Я захватил знамя!

Впрочем, теперь, когда он рассмотрел его как следует, оно казалось жалким: неуклюже залатанное полотнище, древко больше похоже на палку, чем на настоящий флагшток. С чего он решил, что под ним мог выезжать сам Стур Сумрак?

– Флагов у нас и так предостаточно, – отозвалась мать. – А вот людей, чтобы идти за ними, не хватает. Может быть, в следующий раз ты лучше захватишь в плен несколько полков?

– Проклятье, мама! Я не знаю, что мне сделать, чтобы ты была довольна…

– Слушай то, что тебе говорят. Учись у тех, кто знает больше тебя. Будь храбрым сколько душе угодно, но не будь опрометчивым. И прежде всего – постарайся, чтобы тебя не убили, черт подери! Ты всегда прекрасно знал, как сделать, чтобы я была довольна, – просто предпочитал быть довольным сам.

– Ты не можешь понять! Ты…

Он нетерпеливо замахал рукой, как всегда не в состоянии в нужный момент отыскать нужные слова.

– Ты… не мужчина, – неловко закончил Лео.

Мать подняла одну бровь.

– Если у меня и были сомнения на этот счет, они полностью рассеялись в тот момент, когда я выталкивала тебя из своей утробы. Ты хоть представляешь себе, сколько ты весил в младенчестве? Попробуй два дня тужиться, пытаясь извергнуть из себя наковальню, и после этого мы поговорим.

– Тысяча проклятий, мама! Я имею в виду, что есть такой тип людей, на которых другие равняются, к которым…

– Так же, как на тебя равнялся твой друг Риттер?

На Лео накатило воспоминание о той лошади без всадника, что проскакала мимо него на поле боя. Он понял, что лица Риттера не было среди его друзей, когда они праздновали победу. И осознал, что ни разу даже не вспомнил о нем вплоть до этого момента.

– Он знал, чем рискует, – хрипло выговорил Лео, которому вдруг перехватило горло. – Он сам выбрал сражаться. И был горд этим!

– Да, это так. Потому что в тебе есть этот огонь, который вдохновляет других следовать за тобой. В твоем отце он тоже был. Но этот дар несет в себе ответственность. Люди вверяют тебе свои жизни, Лео.

Тот сглотнул. Его гордость таяла, оставляя за собой лишь уродливое чувство вины. Так тает девственно-чистый снег, и под ним обнажается грязная, неопрятная земля.

– Надо пойти его проведать… – Лео повернулся к выходу, едва не запутавшись в болтающемся ремне одного из своих поножей. – Он… там, среди раненых?

Лицо его матери смягчилось – и это вселило в него еще большую тревогу, чем прежде.

– Он среди мертвых, Лео.

Воцарилось долгое, странное молчание. Снаружи поднялся ветер, его порывы заставляли полотнище шатра хлопать и трепетать.

– Мне жаль, – добавила она.

Нет трупов – нет славы. Лео опустился на складной полевой стул. Захваченное знамя со стуком упало на землю.

– Он говорил, что мы должны подождать тебя, – пробормотал Лео, вспомнив, с каким обеспокоенным лицом Риттер смотрел вниз, в долину. – И Юранд тоже. А я сказал, что они оба могут оставаться с дамами… пока мы сражаемся.

– Ты поступил так, как считал правильным, – мягко отозвалась мать. – У тебя не было времени подумать.

– У него была жена…

Лео вспомнил их свадьбу. Как же ее звали, черт? Подбородок выглядел немного безвольным… Подружка невесты была симпатичнее. Счастливая пара пыталась танцевать, а Белая Вода Йин проорал на северном наречии, что ради новобрачной надеется, что Риттер трахается лучше, чем танцует. Лео ржал так, что его чуть не стошнило. Сейчас его не тянуло смеяться. Подташнивало – это да.

– Клянусь мертвыми… у него ведь был ребенок!

– Я им напишу.

– Что проку в письмах? – Он чувствовал, как к носоглотке подкатывают едкие слезы. – Я отдам им свой дом! В Остенгорме!

– Ты уверен?

– Зачем мне дом? Я все равно провожу все время в седле.

– У тебя большое сердце, Лео. – Мать присела на корточки, чтобы быть с ним лицом к лицу. – Порой мне кажется, что слишком большое.

Ее бледные руки казались крошечными, зажатые в его латных рукавицах, но сейчас они были сильнее.

– В тебе есть задатки великого человека, но ты не должен позволять каждой эмоции уносить тебя невесть куда. Храбрые порой выигрывают сражения, но войны всегда выигрывают умные. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – прошептал он.

– Хорошо. Тогда прикажи людям покинуть ферму и отвести войска к западу, пока Стур Сумрак не прибыл с подкреплением.

– Но если мы отступим… то получится, Риттер умер ни за что? Если мы отступим, как это будет выглядеть?

Она встала.

– Как женская слабость и нерешительность, я надеюсь. Тогда, возможно, горячие головы среди северян возьмут верх, и они начнут преследовать нас с мужественными улыбками на своих мужественных лицах. И когда наконец прибудут королевские солдаты, мы искромсаем их в мелкие кусочки – на территории, которую сами выберем.

Моргая, Лео уставился в пол, чувствуя на щеках слезы.

– Понятно.

Она продолжала более мягким голосом:

– Это было опрометчиво, это было безрассудно, но это был действительно храбрый поступок… и, к худу или к добру, действительно есть такой тип людей, на которых равняются другие. Нам всем необходимо чему-то кричать «ура», глупо это отрицать. Ты расквасил Сумраку нос. Великие воины быстро приходят в гнев – а рассердившись, люди делают ошибки.

Она вложила что-то в его безвольную руку: знамя с намалеванным волком Стура.

– Твой отец гордился бы сегодня твоей отвагой, Лео. Теперь дай мне повод гордиться твоим здравомыслием.

Лео уныло побрел к выходу из шатра, опустив плечи под доспехами, казавшимися в три раза тяжелее, чем когда он прибыл. Риттера больше нет, он никогда не вернется к своей жене с безвольным подбородком, рыдающей у камина. Он погиб, убитый собственной преданностью – а также тщеславием Лео, беспечностью Лео, самонадеянностью Лео.

– Клянусь мертвыми…

Он попытался утереть слезы тыльной стороной руки, но не смог из-за латной рукавицы. Пришлось воспользоваться краем захваченного знамени северян.

«В битве человек узнает, кто он есть на самом деле…»

Лео вышел на свет – и застыл. По-видимому, весь полк собрался полукругом перед шатром его матери, ожидая его.

– Слава Лео дан Броку! – взревел Гловард, утопив запястье Лео в своем огромном, как окорок, кулаке и вздымая его руку вверх. – Слава Молодому Льву!

– Слава Молодому Льву! – закричал Барнива среди хора восторженных приветствий. – Лео дан Брок!

– Я пытался тебя предупредить, – вполголоса сказал Юранд, наклонившись к нему. – Как, сильно она тебя припекла?

– Не больше, чем я заслуживал.

Однако Лео все же сумел выжать из себя улыбку, просто ради поддержания боевого духа людей. Всем им было необходимо чему-то кричать «ура», и глупо было это отрицать.

Шум еще больше усилился, когда он поднял над головой вражескую тряпку, а Антауп выступил вперед, воздев руки вверх в призыве к новым возгласам. Один из людей, без сомнения уже пьяный, спустил штаны и, ко всеобщему одобрению, обратил свою голую задницу к Северу. После этого он, ко всеобщей радости, плюхнулся мордой в грязь. Гловард с Барнивой ухватили Лео с двух сторон и выпихнули вверх, посадив себе на плечи, в то время как Юранд, возводя глаза к небу, обеими руками придерживал его за бедра.

Дождь несколько ослабел, и солнце вновь засияло на полированных доспехах, острых клинках и радостных лицах.

Стоит ли говорить, что он почувствовал себя намного лучше?

### Чувство вины – это роскошь

Снег полностью стаял, обнажив промозглый, неуютный мир вокруг. Ледяная каша, заменявшая собой землю, проникала Рикке в башмаки и заляпывала мокрые насквозь штаны. Холодные капли росы бесконечным дождем сыпались с черных ветвей, пропитывая ее волосы и плащ, и без того отсыревший, и стекая по натертой спине. Вода сверху встречалась с водой внизу в районе ее пояса, который пришлось затянуть потуже по причине того, что они почти ничего не ели на протяжении трех дней с тех пор, как Рикке убила мальчишку и увидела, как горит ее родной дом.

По крайней мере, едва ли может стать хуже, чем сейчас. Так она себе говорила.

– Было бы неплохо оказаться наконец на дороге, – проворчала она, пытаясь выпутать ногу из зарослей колючего кустарника и преуспевая лишь в получении дюжины новых царапин.

Изерн обладала неестественной способностью на любом болоте отыскивать сухие места, куда можно поставить ногу. Рикке не сомневалась, что горянка могла бы протанцевать через пруд по листьям кувшинок и ее башмаки остались бы сухими.

– А как ты полагаешь, кто еще может сейчас шляться по дорогам?

– Люди Стура Сумрака, – угрюмо буркнула Рикке.

– Вот именно. А также его дяди Скейла Железнорукого и его отца Кальдера Черного. Так что если твоя нежная как лебяжий пух кожа страдает от колючек, подумай о том, что мечи колют гораздо глубже.

Рикке с проклятьем высвободила из цепкой грязи свой ботинок, едва не сдернутый с ноги.

– Мы могли бы по крайней мере пойти где-нибудь повыше.

Изерн потерла переносицу с таким видом, словно никогда не слышала ничего глупее.

– А кто еще сейчас наслаждается горной прохладой, как ты думаешь?

– Разведчики Стура Сумрака, – неохотно отозвалась Рикке, передвигая катышек чагги из-за верхней губы под нижнюю.

– А также Скейла Железнорукого и Кальдера Черного. И поскольку они находятся там, кишат на дорогах и в горах, словно вши на больной собаке, то где следует находиться нам?

Рикке прихлопнула грязной ладонью надоедливое насекомое:

– Здесь, на дне долины, среди колючек, грязи и этих треклятых кровососов.

– Подумать только, похоже, неприятельская армия, заполонившая твою страну, доставляет тебе кучу неудобств! Ты-то привыкла считать мир своей песочницей. Но теперь твоя песочница полна опасностей, и настало время действовать соответствующим образом.

Изерн скользила среди зарослей быстро и бесшумно, словно змея. Рикке пробиралась следом, осыпая воздух бессмысленными ругательствами.

Ей всегда нравилось считать себя достаточно опытной и закаленной путешественницей, но рядом с Изерн она была не лучше простофили-горожанина. По слухам, Изерн-и-Фейл знала все пути и все хитрости – даже лучше, чем ее отец. Наблюдая за ней последнюю пару недель, Рикке научилась большему, чем этот идиот, которого союзники дали ей в наставники в Остенгорме, сумел научить ее за год. Как построить укрытие из папоротника. Как ставить ловушки на зайцев – пусть даже в них ничего не попалось. Как понять, куда тебе нужно идти, по тому, как растет мох на стволах деревьев. Как в лесу отличить человека от животного по звуку шагов.

Кое-кто говорил, что Изерн ведьма. Не поспоришь, вид у нее действительно был как у ведьмы, да и нрав не лучше, но даже она не могла наколдовать им еды из камней и болотной водицы, сейчас, в самой заднице зимы. Печально.

Когда солнце опустилось за холмы и в долинах стало еще холоднее, они заползли, словно черви, в расселину между валунами, тесно прижавшись друг к другу ради тепла. Снаружи ветер усилился, а неспешная морось превратилась в обжигающий дождь со снегом.

– Как ты думаешь, можно найти в этой долине хоть одну палку, достаточно сухую, чтобы разжечь огонь? – шепотом спросила Рикке.

Она принялась растирать в облаке дыхания свои руки, холодные как рыбы, потом засунула их под мышки, где они, вместо того чтобы согреться, только заморозили все остальное тело. Изерн склонилась над сумкой, в которой они хранили свои стремительно уменьшающиеся запасы, словно скряга над мешком золота.

– Даже если и можно, дым может привлечь охотников.

– Тогда, наверное, лучше посидеть в холоде, – отозвалась Рикке упавшим голосом.

– Вот тебе и рождение весны! Враги отобрали замок твоего отца, и теперь у тебя нет уютного теплого очага, чтобы свернуться перед ним калачиком.

Рикке знала, что говорят о ней люди, но хотя в голове у нее, может быть, и действительно не хватало каких-то нужных деталей, но она всегда умела подмечать всякие вещи. Так что, несмотря на сумерки и ловкие пальцы Изерн, Рикке заметила, что горянка съела вполовину меньше, чем кусок, который протянула ей. Заметила – и была благодарна ей за это. Хотелось бы ей иметь достаточно духа, чтобы настоять на честной дележке, но проклятье, она была так голодна! Она с такой поспешностью запихала в рот выданный ей ломтик вяленого мяса, что даже не заметила, как проглотила вместе с ним свой катышек чагги.

Облизывая с зубов восхитительный вкус черствого хлеба, Рикке обнаружила, что думает о том пареньке, которого она застрелила. Этот кусок крашеной ткани вокруг его тощей шеи – матери повязывают такие сыновьям, чтобы уберечь их от холода. Этот обиженный, непонимающий взгляд… Такой же взгляд, наверное, был у нее самой, когда другие дети смеялись над ее подергиваниями.

– Я убила того парня… – Она шмыгнула носом и выплюнула комок холодных соплей.

– Точно. – Изерн откромсала новый ломтик чагги, скатала и засунула себе за щеку. – Безжалостно прикончила, лишив радости всех, кто его знал, и уничтожив все то хорошее, что он мог бы принести миру.

Рикке моргнула от неожиданности.

– Ну, череп-то ему раскроила ты!

– Из жалости. После твоей стрелы он бы наверняка захлебнулся кровью.

Рикке поймала себя на том, что потирает спину, пытаясь добраться пальцами до того места, откуда торчало древко, – но ей это тоже не удалось. Как и тому парню.

– На самом деле, не сказала бы, что он этого заслужил.

– Для стрелы нет разницы, кто что заслужил. Лучшая защита от стрел – не безупречно прожитая жизнь, понимаешь ли. Нужно просто быть тем, кто стреляет. – Изерн села, привалившись к ней спиной. От нее пахло потом, землей и жеваной чаггой. – Это были враги твоего отца. Наши враги. Не похоже, чтобы у нас имелся другой выбор.

– Я не сказала бы, что вообще что-то выбирала. – Рикке принялась ковырять свои содранные ногти, так же как она ковырялась в своей памяти, снова и снова раздирая рану. – Просто сорвалась тетива… Просто дурацкая ошибка.

– С тем же успехом ты могла бы назвать это счастливой случайностью.

Рикке сгорбилась, кутаясь в свой холодный плащ и в свое безрадостное настроение.

– Нет никакой справедливости, да? Ни для него, ни для меня. Есть только мир, который отворачивается и смотрит в сторону и которому наплевать на нас обоих.

– С какой стати должно быть иначе?

– Я убила того парня. – У Рикке задергалась ступня, потом подергивание превратилось в судорогу, охватившую всю ногу, а затем от судороги затряслось все ее тело. – Как ни крути, как ни поворачивай… это просто неправильно!

Она почувствовала твердую руку Изерн на своем плече – и была благодарна ей за это.

– Если убийство людей начнет казаться тебе правильным, это будет значить, что у тебя настоящие проблемы. Чувство вины может быть горьким, но тебе стоило бы радоваться, что ты его испытываешь.

– Радоваться?

– Чувство вины – это роскошь, доступная для тех, кто пока еще дышит и не испытывает невыносимой боли, холода или голода, притягивающих все их скудное внимание. Так что, девочка, если твоя основная беда – это чувство вины… – Рикке увидела, как в сгущающейся тьме блеснули ее зубы. – Вряд ли у тебя все так уж плохо!

Горянка шлепнула Рикке по ляжке и хрипло расхохоталась, как настоящая ведьма. Возможно, во всем этом и действительно было какое-то колдовство, потому что Рикке выдавила из себя первую улыбку за пару дней, и это позволило ей почувствовать себя хотя бы капельку лучше. Улыбка – твой лучший щит, ее отец всегда так говорил.

– Почему ты просто не бросила меня? – спросила она у Изерн.

– Я дала слово твоему папаше.

– Верно, но ведь все говорят, что ты самая вероломная стерва на всем Севере.

– Кому как не тебе знать, чего стоит то, что «все говорят». По правде, я держу слово только по отношению к тем, кто мне нравится. Меня считают вероломной, потому что здесь, на равнине, таких людей всего семеро. – Изерн подняла татуированную руку, сжав ее в вибрирующий от напряжения кулак. – Но для этих семи я – скала!

Рикке сглотнула.

– Так, значит, я тебе нравлюсь?

– Х-хе! – Изерн разжала синий от татуировок кулак и встряхнула пальцами так, что захрустели костяшки. – Насчет тебя я пока не уверена, но мне нравится твой отец, и я дала ему свое слово. Что попытаюсь положить конец твоим припадкам и выманить твой Долгий Взгляд наружу. И что ты еще будешь дышать, когда я верну тебя ему. И хотя в дело вмешались мелкие неурядицы типа вторжения врагов, из-за которого ему пришлось бежать из Уфриса, но что касается меня, обязательство по-прежнему в силе, куда бы ни загнал его Стур Сумрак со своими ублюдками.

Ее поблескивающие глаза уставились на Рикке, хитрые, как у лисы, обнаружившей курятник без присмотра.

– Впрочем, должна признаться, есть у меня и своя корысть в этом деле. Что для тебя даже неплохо, поскольку своекорыстные мотивы – единственные, которым стоит доверять.

– И в чем же твоя корысть?

Изерн распахнула глаза так широко, что они практически вывалились на ее грязное лицо.

– Потому что я знаю, что нас ждет другой, лучший Север. Свободный от лап Скейла Железнорукого и от того, кто тянет его за ниточки, то есть Кальдера Черного – и даже от того, кто тянет за ниточки его! Север, где каждый будет свободен выбирать собственный путь!

Изерн вплотную наклонилась к ней в темноте:

– И твой Долгий Взгляд укажет к нему дорогу.

### Вести счет

Искры дождем сыпались в ночь, жар настойчиво толкал в улыбающееся лицо Савин. В проем высокой распахнутой двери виднелись напряженные тела, работающие механизмы, демонически освещенные сиянием расплавленного металла. Грохот молотов, лязг цепей, шипение пара, крики и ругательства рабочих… Музыка делающихся денег.

Поскольку шестая часть литейных мастерских на Горной улице принадлежала ей.

Один из шести огромных корпусов был ее владением. Две из двенадцати высоко вздымающихся труб. Одна из каждой шестерки новых машин, вращающихся внутри, одна шестая огромных куч угля, наваленных во дворе, каждое шестое из сотен поблескивающих оконных стекол, смотрящих на улицу. Не говоря уже об одной шестой части постоянно увеличивающихся прибылей: поток серебра, способный затмить Королевский монетный двор.

– Лучше не задерживаться здесь, миледи, – вполголоса посоветовала Зури. Огни литейной блеснули в ее глазах, когда она оглядела темнеющую улицу.

Как всегда, она была права. Большинству знакомых Савин молодых леди сделалось бы дурно от одной мысли о посещении этой части Адуи без сопровождения отряда солдат. Однако те, кто хочет занимать высшие позиции в обществе, не должны гнушаться время от времени погружаться и в глубины, когда есть шанс найти среди отбросов нечто блестящее.

– Тогда пойдем, – отозвалась Савин.

Ее каблуки зачавкали по грязи вслед за фонарем, прыгающим в руке мальчишки-проводника, который вел их по лабиринту тесных улочек. Узкие дома, по самые крыши забитые народом, опирались друг на друга, между ними протянулась паутина веревок, с которых свешивалось хлопающее белье, внизу грохотали груженые телеги, окатывая стены грязью. В некоторых местах целые кварталы были снесены, чтобы дать место новым фабрикам и мануфактурам; в других змеились кривые переулки, провонявшие угольным и древесным дымом, засорившейся канализацией или полным отсутствием таковой. Это был район города, переполненный населением, кипевший бурной деятельностью – но самое главное, его распирало от денег, которые отсюда можно было извлечь.

Савин ни в коем случае не была единственной, кто это понимал. Сегодня был день выдачи жалованья, и вокруг складов и кузниц кишмя кишели самопровозглашенные торговцы в надежде облегчить карманы работяг, высыпавших на улицы после смены. Торговали всем – предметами повседневной необходимости, мелкими удовольствиями, хоть самими собой, лишь бы удалось найти покупателя.

Были здесь и другие, готовые очистить чужие карманы более непосредственными способами. В толпе сновали маленькие оборванные карманники. В темных закоулках таились грабители. На углах околачивались громилы, жаждущие собрать дань в пользу одного из многочисленных местных ростовщиков.

Возможно, здесь были свои риски и опасности, но Савин всегда нравилось возбуждение азартной игры, особенно если она сама играла краплеными картами. Она давно поняла, что по меньшей мере половина любого дела зависит от того, как его представить. Веди себя как жертва – и очень скоро станешь ею. Покажи, что ты тут главная, – и люди будут из кожи вон лезть, чтобы тебе угодить.

Поэтому она шла с уверенным видом, головокружительно одетая по последней моде, не опуская взгляда ни перед кем. Она держалась прямо, как палка, – впрочем, Зури, затянувшая перед выходом ее корсет, не оставила ей другого выбора. Она шла так, словно улица принадлежала ей. Фактически, ей действительно принадлежали пять полуразвалившихся домов дальше по улице, набитых по самые гнилые балки гуркскими беженцами, которые платили ей вдвойне против обычной аренды.

С одной стороны Савин чувствовала непоколебимую поддержку шедшей рядом Зури, с другой стороны поддержкой являлся ее мастерски сработанный короткий клинок. Множество молодых леди начали напоказ носить клинки с тех пор, как Финри дан Брок произвела сенсацию, явившись ко двору вооруженной. Савин обнаружила, что когда у тебя под рукой находятся несколько дюймов заостренного металла, это дает огромную уверенность в своих силах.

Мальчишка-проводник остановился перед особенно запущенным зданием и поднял свой факел повыше, осветив облупившийся знак над входной дверью.

– Вам точно сюда? – спросил он.

Савин подобрала юбки, присела перед ним на корточки и заглянула в его чумазое лицо. Может быть, он наносит на него грязь специально, так же как ее горничные пудрят свои щеки, чтобы вызывать у людей необходимую степень сочувствия? В конце концов, чисто вымытые дети не нуждаются в подаяниях.

– Нам сюда. Прими нашу сердечную благодарность за твои услуги.

Зури украдкой сунула монету в затянутую перчаткой ладонь Савин, чтобы та могла вручить ее мальчику.

Она вовсе не была выше сентиментальных проявлений щедрости. Весь смысл выжимать соки из своих партнеров в приватной обстановке заключается в том, чтобы они потом делали то же самое публично, а Савин тем временем получала возможность сколько угодно ласково улыбаться и швырять монеты уличным оборванцам, демонстрируя свою добродетель без малейшего ущерба для сальдо. В конце концов, добродетель – это практически целиком демонстрация.

Мальчишка уставился на серебряную монету так, словно перед ним было какое-то мифическое чудовище, о котором он слышал, но никогда не надеялся увидеть воочию.

– Это мне?

Она знала, что на принадлежащем ей предприятии по производству пуговиц и пряжек в Хольстгорме детям меньшего возраста и, вероятно, еще более чумазым платили лишь ничтожную часть стоимости такой монеты за целый день тяжелого труда. Управляющий заверял ее, что маленькие пальцы лучше приспособлены для мелкой работы, и к тому же обходятся гораздо дешевле. Но Хольстгорм был далеко, а на расстоянии вещи кажутся менее значительными. Даже страдания детей.

– Да, тебе.

Она, разумеется, не стала трепать его по голове, это было бы уже чересчур. Кто знает, что может жить у него в волосах?

– Какой милый мальчик, – заметила Зури, глядя, как он поспешно удаляется в сумерки, сжимая в одном кулаке монету, а в другом – плюющийся искрами факел.

– Как и все они, – отозвалась Савин. – Когда у тебя есть что-то, что им нужно.

– Нет никого благословеннее тех, кто освещает путь другим, как провозгласил однажды мой наставник по писаниям.

– Это тот самый, который заделал ребенка одной из своих учениц?

– Да, он. – Зури задумчиво сдвинула черные брови. – Духовное руководство – дело непростое.

Когда Савин вошла, в замызганной пивной воцарилась тишина, словно она была неким экзотическим обитателем джунглей, неожиданно забредшим к ним с улицы. Демонстративным жестом вытащив кусок ткани, Зури протерла свободное место на стойке. Затем, дождавшись, когда Савин сядет, она вытащила шпильку и сняла с нее шляпку, не потревожив ни единого волоска, и тут же прижала ее к груди. Это было благоразумно: шляпка Савин, вероятно, стоила больше, чем все это заведение вместе с собравшимися посетителями. Которые, на предварительный взгляд, только уменьшали его стоимость.

– Ну и дела. – Человек, стоявший за стойкой, подвинулся вперед, обтирая ладони о грязный фартук и окидывая Савин долгим взглядом с головы до ног. – Не могу не заметить, что это место едва ли подходит для такой леди, как вы.

– Мы только что встретились; откуда тебе знать, какая я леди? Может быть, ты рискуешь жизнью уже потому, что заговорил со мной.

– Сдается мне, если у вас хватает храбрости на разговор, так и у меня хватит. – Судя по его кривой ухмылке, он каким-то образом убедил себя в том, что имеет некоторую привлекательность для прекрасного пола. – Как вас называть?

Она оперлась локтем на участок стойки, протертый Зури, и наклонилась ближе к нему, с наслаждением протянув оба слога:

– Са-вин.

– Симпатичное имя!

– О, если тебе понравилось начало, то от продолжения ты просто офигеешь.

– Да ну? – промурлыкал бармен. – И как же там дальше?

– Савин… дан… – она наклонилась еще ближе, прошипев последнее слово ему прямо в лицо: – …Глокта!

Если бы имя было ножом и она бы перерезала этим ножом его глотку, кровь не могла бы быстрее отлить от его лица. Бармен полузадушенно кашлянул и отступил на шаг назад, едва не упав поверх одного из собственных бочонков.

– Леди Савин! – Маджир спускалась к ним из своей конторы наверху; деревянные ступеньки лестницы кряхтели под ее немалым весом. – Какая честь!

– В самом деле? Мы как раз познакомились с твоим работником.

Маджир бросила взгляд на бледного, как призрак, бармена.

– Если хотите, он принесет вам свои извинения.

– За что? За то, что оказался не таким храбрецом, как заявил вначале? Но если бы мы казнили людей только за это, клянусь, во всем Союзе не осталось бы в живых и дюжины человек, верно, Зури?

Та с печальной миной прижала шляпку Савин к груди:

– Увы, героев гораздо меньше, чем хотелось бы.

Маджир откашлялась.

– Если бы я только знала, что вы собираетесь прийти сюда сами…

– Если бы я все время сидела взаперти вместе с матерью, мы бы поубивали друг друга, – откликнулась Савин. – И у меня такое чувство, что делами следует по возможности заниматься лично, иначе у твоих партнеров может сложиться впечатление, что ты недостаточно внимательно следишь за деталями. Я всегда слежу за деталями, Маджир.

В обществе низких людей Савин умела действовать низко. Ее собеседники привыкли запугивать других, следовательно, их самих следовало запугать. Это был язык, который они понимали. Толстая шея Маджир пошевелилась: женщина сглотнула.

– Кто осмелится усомниться в этом?

Она выложила на стойку плоский кожаный кошелек.

– Здесь вся сумма?

– Здесь вексель банкирского дома «Валинт и Балк».

– Вот как?

Репутация «Валинта и Балка» была темной даже для банка. Отец Савин часто предупреждал ее никогда не иметь с ними дел, поскольку если ты однажды попадешь в долг к «Валинту и Балку», то не расплатишься уже никогда. Однако вексель – это ведь всего лишь деньги. В деньгах не может быть ничего плохого.

Савин перебросила кошелек Зури, которая заглянула внутрь и едва заметно кивнула.

– Куда катится мир! Даже бандиты пользуются услугами банка.

Маджир скромно подняла одну бровь.

– Честных женщин защищает закон. Бандитам приходится прикладывать больше усилий, заботясь о своих прибылях.

– Да ты просто прелесть! – Перегнувшись через стойку, Савин ухватила женщину двумя пальцами за толстую щеку и потрепала в знак благоволения. – Спасибо, Зури. Ты тоже прелесть.

Ее спутница уже надела на нее шляпку и снова закалывала ее шпилькой.

– Если не возражаете, я бы отрядила пару мальчиков проводить вас из нашего района, – предложила Маджир. – Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.

– Да ладно! Если со мной что-то случится, твое собственное прощение будет тебя волновать меньше всего.

Савин повернулась к выходу.

– Это верно. – Маджир провожала ее взглядом, опершись огромными кулаками на стойку. – Передайте мое почтение вашему отцу!

– Брось! – рассмеялась Савин. – Давай не будем унижать себя, притворяясь, будто моему отцу не насрать на твое почтение.

Выходя, она послала перепуганному бармену воздушный поцелуй.

* * *

Диетам дан Корт, знаменитый архитектор, производил полное впечатление человека, привыкшего отдавать распоряжения. Его письменный стол, заваленный картами, землемерными схемами и чертежами, несомненно представлял собой чудо технической мысли. Савин доводилось вращаться среди самых влиятельных людей в государстве, и тем не менее она сомневалась, что когда-либо видела стол большего размера. Он заполнял собой кабинет до такой степени, что вдоль стен оставались только узенькие проходы. Должно быть, архитектору требовалась посторонняя помощь, чтобы каждое утро протискиваться к своему креслу. Савин подумала, что надо бы рекомендовать ему своего корсетного мастера.

– Леди Савин! – пропел архитектор, завидев ее. – Какая честь!

– В самом деле?

Она заставила его опасно далеко перегнуться через стол, чтобы поцеловать ей руку. Пока он это делал, Савин изучала его собственную ладонь. Большая, широкая, с толстыми пальцами, покрытыми шрамами от тяжелой работы: видно, что выбился в люди из низов. Седеющие волосы тщательно зачесаны поверх явственно видной плеши: гордый, тщеславный человек. Обшлага некогда великолепного пиджака слегка обтрепались: человек в стесненных обстоятельствах, желающий показать обратное.

– Чему обязан столь приятным визитом? – спросил Корт.

Савин уселась напротив и подождала, пока Зури снимет с нее шляпку. Светская дама должна вести себя так, словно не производит никаких усилий – то, что ей нужно, просто случается рядом с ней.

– В прошлую нашу встречу вы упомянули о желательности инвестиций в ваше предприятие.

Лицо Корта ощутимо просветлело.

– Вы пришли, чтобы обсудить это? – оживленно спросил он.

– Я пришла, чтобы сделать это.

Зури опустила на стол кошелек Маджир с такой деликатностью, словно его принес туда летний ветерок. Посреди огромного пространства зеленой кожи он выглядел совсем крошечным. Такова магия банков: они делают бесценное маленьким, а огромное незначительным.

Лоб архитектора слегка заблестел от выступившего пота.

– Здесь вся сумма?

– Вексель от «Валинта и Балка». Надеюсь, этого достаточно?

– Разумеется! – Он потянулся через стол, не в силах скрыть алчную нотку в голосе. – Кажется, мы согласились на двадцатой доле…

Савин придержала кошелек за угол кончиком пальца.

– О двадцатой доле говорили вы. Я молчала.

Рука архитектора застыла.

– В таком случае…

– Пятая.

Повисла пауза. Он решал, насколько разгневанным может позволить себе выглядеть, а Савин решала, до какой степени показать, как мало это ее заботит.

– Пятая?! – Его и без того багровое лицо приобрело вулканический оттенок. – Да мои первые инвесторы получили половину этого, внеся вдвое большую сумму! Я сам владею пятой долей – хотя я, можно сказать, вырыл этот треклятый канал собственными руками! Пятая часть? Вы, должно быть, спятили?

Для Савин не было более заманчивого приглашения, чем захлопнутая перед ее лицом дверь.

– Что для одних сумасшедший, то для других чутко реагирующий, – парировала она с недрогнувшей улыбкой. – Ваш канал превосходно рассчитан, ваш мост просто чудо. Нет, правда, вас есть с чем поздравить! Через несколько лет все будут строить из железа. Тем не менее, канал так и не достроен, а у вас закончилось финансирование.

– Его хватит еще на два месяца!

– На две недели, и это в лучшем случае.

– В таком случае у меня есть две недели, чтобы найти более здравомыслящего инвестора!

– У вас есть два часа, – отозвалась Савин, высоко задрав брови. – Видите ли, сегодня вечером я приглашена в гости к Тильде дан Рукстед.

– К кому?

– К Тильде, молодой жене лорд-маршала Рукстеда. Она замечательная, добрейшей души женщина… но боже мой, как же она любит слухи!

Савин взглянула вверх, ожидая поддержки.

– Как ни мучительно отзываться дурно об одном из Божьих созданий, – признала Зури, благочестиво затрепетав длинными ресницами, – но она действительно ужасная сплетница.

– И когда я расскажу ей – строго конфиденциально, разумеется, – что у вас заканчивается финансирование, нет необходимых разрешений на строительство и к тому же проблемы с недовольными рабочими… весь город узнает об этом еще до рассвета!

– С тем же успехом можно было бы напечатать об этом в новостном листке, – печально подтвердила Зури.

– И попробуйте после этого найти инвестора, здравомыслящего или какого-нибудь другого.

У Корта ушло всего несколько секунд на то, чтобы перейти от ярко-красного к смертельно бледному оттенку. Савин от души расхохоталась:

– Не глупите! Конечно же, я не стану этого делать! – Она оборвала смех. – Потому что вы, конечно же, перепишете на меня пятую долю вашего предприятия. Прямо сейчас. И тогда я смогу по секрету сообщить Тильде, что нашла выгоднейший способ вложения своих капиталов. После чего она наверняка не удержится и инвестирует что-нибудь сама. Видите ли, она ведь не только болтушка, но и скупердяйка.

– Скаредность – качество, порицаемое жрецами, – вздохнула Зури. – Особенно богатыми.

– Однако в наши дни оно так распространено! – посетовала Савин. – Если же леди Рукстед увидит в этом некоторую выгоду, смею предположить, что она сможет убедить своего мужа проделать брешь в стене Казамира, чтобы протянуть ваш канал к Трем Фермам.

И тогда Савин сможет продать никчемные развалюхи, приобретенные ею за бесценок на предполагаемом пути канала, обратно самой себе, получив баснословную прибыль.

– Всем известно, что маршал, столь суровый к большинству людей, со своей супругой ведет себя абсолютным пусиком. Сами знаете, как это бывает, когда пожилой мужчина берет себе молодую жену.

Корт колебался между негодованием и тщеславием. Савин вполне устраивало такое положение. В конце концов, большинство животных лучше видеть в клетке.

– Протянуть мой канал… к Трем Фермам?

– И на этом мы не остановимся. – Там он, между прочим, сможет обслуживать принадлежащие Савин три текстильные фабрики и литейную мастерскую на Горной улице, резко повысив их производительность. – Осмелюсь сказать, что для вас, как для друга, я могла бы даже устроить посещение сходки ваших рабочих инквизиторами его величества. Подозреваю, что ваши смутьяны окажутся гораздо покладистее после того, как несколько человек будут примерно наказаны.

– Жрецы всегда одобряют примерные наказания, – вставила Зури.

Корт только что не пускал слюни. Савин подумала, что лучше остановиться, пока ему не понадобилось переменить штаны.

– Десятая доля, – охрипшим голосом предложил архитектор.

– Пф-ф! – Савин поднялась с места, и Зури подалась вперед с ее шляпкой в руке, вертя в длинных пальцах заколку с изяществом настоящего фокусника. – Как архитектор вы не уступите самому Канедиасу, но в лабиринтах адуанского общества вы совершенно потерялись. Вам нужен проводник, и я – лучшая из всех возможных. Будьте лапочкой, дайте мне пятую часть, пока я не взяла у вас четверть. Вы ведь знаете, я и треть могу выторговать.

Корт обмяк в кресле, его подбородок утонул в складке жира внизу, глаза обиженно уставились на Савин. Очевидно, он был не из тех людей, что любят проигрывать. Но в чем удовольствие побеждать тех, которые любят?

– Ну хорошо. Одна пятая.

– Нотариус из фирмы «Темпл и Кадия» уже готовит нам документы. Он свяжется с вами.

Она повернулась к двери.

– Меня ведь предупреждали, – пробормотал Корт, извлекая из кошелька расписку «Валинта и Балка». – Вас не заботит ничего, кроме денег.

– Что за неуместный пафос! К тому же, это уже давно пройденный этап. Теперь меня не заботят даже деньги. – Савин приподняла край шляпки в знак прощания. – Но как иначе я смогла бы вести счет?

### Небольшое публичное повешение

– Терпеть не могу повешения, – заявил Орсо.

Одна из шлюх захихикала, словно он отпустил превосходную шутку. Более фальшивого смеха он в жизни не слышал – а в том, что касается фальшивого смеха, Орсо был настоящим ценителем. В его присутствии все вели себя фальшиво, и худшим актером из всех был он сам.

– Я думаю, вы могли бы прекратить это, – сказала Хильди. – Если бы захотели.

Орсо, нахмурившись, посмотрел на нее снизу – она сидела на стене, скрестив ноги и оперев подбородок на одну руку.

– Что ж… полагаю… – Как ни странно, такая идея никогда не приходила ему в голову. Он представил, как вспрыгивает на эшафот, требуя, чтобы несчастных приговоренных помиловали, как возвращает их обратно к их убогим жизням под слезливые благодарности и восторженные аплодисменты. Потом он вздохнул. – Однако… на самом деле, никому не следует вмешиваться в работу судебных органов.

Эта ложь, как и все, что вылетало у него изо рта, каким-то образом позволила ему выглядеть капельку менее омерзительным. Орсо подумал о том, кого он пытается одурачить. Хильди несомненно видела его насквозь. Правда заключалась в том, что он попросту не испытывал ни малейшего желания что-либо делать – ни «прекращать это», ни что-либо еще. Орсо взял еще одну понюшку жемчужной пыли, и его громкое сопение разнеслось по всей площади, поскольку в этот момент руководивший процедурой инквизитор вышел к краю эшафота, и толпа смолкла, затаив дыхание.

– Эти трое… граждан, – инквизитор обвел широким жестом закованных в цепи смертников, каждого из которых держал под мышки палач в капюшоне, – являются членами объявленной вне закона группировки, известной под названием «ломателей». Они обвиняются в государственной измене против короля!

– Изменники! – раздался чей-то пронзительный крик, тут же перешедший в кашель.

День был безветренный, а значит, неудачный в отношении смога. В последнее время в этом смысле было не так уж много хороших дней, учитывая, сколько новых труб понавырастало, как грибов, над всей Адуей. Люди, стоявшие в задних рядах, скорее всего с трудом различали эшафот сквозь густую пелену.

– Эти люди признаны виновными в поджоге и поломке механизмов, подстрекательстве к мятежу и укрывании беглецов от королевского правосудия! Вы хотите что-нибудь сказать?

Первый из осужденных, кряжистый бородач, явно был не прочь поговорить.

– Мы верные подданные его величества! – заревел он героическим басом, мужественным и вибрирующим от волнения. – Все, чего мы хотим, – это честной платы за честную работу!

– Я бы предпочел нечестную плату за то, чтобы ничего не делать, – заметил Танни.

Желток разразился хохотом посередине глотка, который делал из своей бутылки. Из его рта вырвался едко пахнущий фонтан спиртного, обдав брызгами парик хорошо одетой пожилой дамы, которая сидела прямо перед ним. Человек с внушительными седыми бакенбардами, скорее всего ее супруг, очевидно, решил, что они относятся к происходящему с недостаточной почтительностью.

– Вы ведете себя просто позорно, черт возьми! – рявкнул он, в ярости поворачиваясь к ним.

– Правда, что ли? – Танни оттопырил языком щеку. – Слышали, Орсо? Вы ведете себя позорно.

– Орсо? – пролепетал носитель бакенбардов. – Неужели это…

– Совершенно верно, – подтвердил Танни, открывая в улыбке желтые зубы.

Орсо поморщился. Он терпеть не мог, когда Танни использовал его имя, чтобы запугивать людей. Он ненавидел это почти так же, как повешения. Тем не менее, ему почему-то никак не удавалось заставить себя положить конец ни тому, ни другому.

Мгновенно остывший энтузиаст побледнел, как свежевыстиранная простыня, – Орсо уже давненько не доводилось такого видеть.

– Ваше высочество… я не мог даже предположить… Прошу вас, примите мои глубочайшие…

– В этом нет нужды. – Орсо лениво двинул рукой, взмахнув залитой вином кружевной манжетой, и взял еще одну понюшку жемчужной пыли. – Я действительно веду себя позорно. Печальный, но общеизвестный факт.

Он ободряюще похлопал собеседника по плечу, обнаружил, что обсыпал порошком его одежду, и попытался почистить ее – без особого успеха. Ну что ж, безуспешные действия были одной из немногих вещей, в которых он действительно преуспел.

– Прошу, не надо тревожиться из-за моих чувств. У меня их нет.

По крайней мере, так он часто говорил. Правда заключалась в том, что порой чувств бывало слишком много. И они с таким неистовством тащили его в десятке различных направлений, что в результате он не мог двинуться с места.

Орсо взял еще одну понюшку, для ровного счета. Заглянув слезящимися глазами в коробку, он заметил, что она выглядит угрожающе пустой.

– Хильди! – промычал он, делая ей знак. – Здесь ничего нет!

Она спрыгнула со стены и вытянулась перед ним во весь рост – в результате чего ее лицо оказалось примерно на уровне его грудной клетки.

– Опять? И к кому же мне идти?

– К Маджир?

– Вы задолжали Маджир сто пятьдесят одну марку. Она сказала, что больше не поверит вам в кредит.

– Может, Спицерия?

– Ему вы должны триста шесть. Та же история.

– Проклятье! Как это могло получиться?

Хильди окинула Танни, Желтка и шлюх многозначительным взглядом.

– Вы правда хотите, чтобы я ответила на этот вопрос?

Орсо покопался в памяти, ища кого-нибудь еще, но быстро сдался. Сдаваться было еще одной из способностей, в которых он весьма преуспел.

– Бога ради, Хильди, все же знают, что на меня можно положиться. В недалеком будущем меня ждет весьма значительное наследство!

Весь Союз, ни больше ни меньше, вместе со всем, что в нем есть – со всей неподъемной тяжестью связанных с ним забот, невероятной ответственностью и сокрушительными ожиданиями… Орсо скривился и швырнул ей коробку.

– Мне вы тоже должны девять марок, – буркнула Хильди.

– Кш-ш! – Он замахал на нее руками, но мизинец запутался в кружевах, и Орсо пришлось мучительно его высвобождать. – Просто сделай что-нибудь!

Испустив страдальческий вздох, девушка напялила поверх золотистых волос свою древнюю солдатскую фуражку и шагнула в толпу.

– А она смешная, эта ваша девчонка на побегушках, – пропела одна из шлюх, чересчур тяжело наваливаясь на его руку.

– Она мой камердинер, – нахмурившись, отозвался Орсо. – И она, черт возьми, настоящее сокровище!

Тем временем бородач на эшафоте выкрикивал лозунги ломателей со все возрастающим энтузиазмом. Шум в толпе нарастал; к немалому замешательству инквизитора, осужденный начинал находить отклик в сердцах людей. Сквозь насмешливые выкрики то и дело прорывались возгласы одобрения.

– Нет машинам! – надрывался бородач, натягивая жилы на толстой шее. – Нет захватам общественных земель!

Он казался дельным человеком. Во всяком случае, более дельным, чем Орсо.

– Как можно разбрасываться такими людьми! – пробормотал тот себе под нос.

– Открытый совет не должен быть только для благородных! Каждый должен иметь право голоса…

– Хватит! – рявкнул инквизитор, взмахом руки давая знак одному из своих подручных. Пленник еще пытался говорить с затянутой на шее петлей, но его слова потонули в гневном ропоте толпы.

Вот ведь парадокс: этот человек, рожденный безо всяких преимуществ, верил во что-то настолько сильно, что был готов умереть за это. А Орсо, от рождения имевший все, чего только можно пожелать, едва мог заставить себя вылезти утром из постели. Или, если быть точным, после полудня.

– Но ведь в постели так хорошо… – пробормотал он.

– Вот именно, ваше высочество, – проворковала ему на ухо вторая шлюха. Ее духи воняли настолько тошнотворно, что было удивительно, что вокруг нее не падают с неба потерявшие сознание голуби.

Инквизитор кивнул палачу.

Раньше для того, чтобы вздернуть осужденного, требовалась пара сильных людей или лошадей, но теперь какой-то предприимчивый умник изобрел систему, когда казнимый проваливался в люк сквозь настил эшафота. Достаточно было всего лишь нажать на рычаг. Ну а что, в нынешние дни на любое дело находилось изобретение, увеличивающее его эффективность. Почему убийство людей должно быть исключением?

Когда веревка со щелчком натянулась, толпа исторгла из себя странный звук, похожий на выдох. Частично это был возглас радости, частично – презрительное хмыканье, возможно, и стон разочарования, но большую долю занимал вздох облегчения. Облегчения от того, что на веревке болтаются не они.

– Да ну вас всех, – пробормотал Орсо, ерзая пальцем под воротничком рубашки.

Во всем этом не было ничего, даже отдаленно напоминающего удовольствие. Даже если эти люди действительно были врагами государства, они вовсе не казались такими уж опасными.

Следующей в очереди на получение королевской справедливости была девушка, которой вряд ли исполнилось хотя бы шестнадцать. Ее глаза на дне темных запавших глазниц были широко раскрыты. Она вскинула взгляд от распахнутого люка на шагнувшего к ней инквизитора.

– Хотите что-нибудь сказать напоследок?

Похоже, она была не способна ничего воспринимать. Орсо пожалел, что смог не настолько густой, чтобы скрыть от него ее лицо полностью.

– Пожалуйста! – взмолился третий человек рядом с девушкой. Его грязные щеки были исполосованы дорожками слез. – Возьмите меня, но, прошу вас…

– Заткните его! – рявкнул инквизитор, тоже вовсе не наслаждавшийся своей ролью в этом мрачном представлении.

В направлении эшафота беспорядочно полетело несколько овощей, но было трудно сказать, предназначались ли они осужденным или тем, кто исполнял приговор. По подолу платья девушки спереди распространялось темное пятно.

– Фу! – вымолвил Желток. – Она обмочилась!

Орсо, нахмурившись, глянул в его сторону:

– И это то, что вызывает у тебя отвращение?

– Ты, бывает, тоже мочишься в штаны, – насмешливо фыркнул Танни. – Я сам видел!

Шлюхи снова разразились фальшивым хохотом. Бакенбарды сидящего впереди человека задвигались: очевидно, он скрипел зубами.

Орсо тоже сжал челюсти, снова переведя взгляд на эшафот. Хильди была права: он мог это прекратить. Если не он, то кто? И если не сейчас, то когда?

С петлей девушки было что-то не так. Инквизитор яростно шипел на одного из палачей, потом приподнял свой капюшон, открыв потное лицо, чтобы самому взглянуть на узел.

Орсо уже совсем собрался выйти вперед. Уже был готов заорать: «Остановитесь!»…

Но обстоятельства, словно сговорившись, вечно удерживали его от правильных поступков. Над его ухом послышался тихий, писклявый голосок:

– Ваше высочество…

Повернувшись, Орсо увидел за своим плечом широкое, плоское и не вызвавшее у него никакой радости лицо Бремера дан Горста.

– Горст, тоскливый ублюдок! Как вы меня нашли?

Оскорбление не вызвало у Горста ни малейшей реакции – как не вызывало ее ничто другое.

– Должно быть, ориентировался на запах позора, – предположил Танни.

– Да, он здесь довольно силен, – согласился Орсо.

Он потянулся за своей жемчужной пылью, но обнаружил, что ее нет. Тогда он выхватил из руки Желтка бутылку и сделал щедрый глоток.

– За вами послала королева, – пропищал Горст.

Орсо сложил губы трубочкой, просунул в нее язык и издал долгий неприличный звук.

– Неужели у нее не нашлось занятий получше?

– Что может быть важнее для матери, чем благополучие ее старшего сына? – хохотнул Желток.

Взгляд Горста скользнул к его лицу и остановился на нем. Он ничего не делал, только смотрел, но этого было достаточно, чтобы смех Желтка превратился в нервное бульканье и затих. Невзирая на клоунский голосок, начальник стражи его величества был не тем человеком, с которым стоило шутить дурацкие шутки.

– Может, мы хотя бы прихватим с собой шлюх? – спросил у него Орсо. – Я заплатил за весь день.

Настал его черед встретить рыбий взгляд Горста. Он вздохнул.

– Танни, ты не мог бы проводить дам обратно в их резиденцию?

– О, я мог бы проводить с ними целые сутки, ваше высочество!

Эта реплика встретила новый взрыв фальшивого хихиканья. Орсо отвернулся от них без особых сожалений. Он терпеть не мог повешения, но девочки захотели пойти, а разочаровывать людей он тоже не любил. Правда, в результате, похоже, разочаровывал вообще всех.

За его спиной снова раздался тот странный звук, похожий на выдох, когда распахнулся следующий люк в настиле эшафота.

* * *

Орсо небрежно набросил шляпу на бюст Байяза, мысленно поздравив себя с тем, как восхитительно залихватски она легла на лысую голову легендарного кудесника.

Огромное пространство салона заполнилось эхом от его каблуков, когда он пустился через море сверкающих плиток мозаики к крошечному островку мебели в середине. Королева Союза расположилась на кушетке, угрожающе прямая, вся обсыпанная бриллиантами. Она словно росла посередине сиденья, как великолепная орхидея в расписном горшке. Едва ли стоило упоминать, что, хотя Орсо знал ее всю свою жизнь, царственные манеры этой женщины каждый раз поражали его заново.

– Мама, – проговорил он на стирийском. Ее раздражало, когда с ней говорили на языке страны, которой она правила, а по долгому опыту Орсо знал, что раздражать королеву Терезу не стоило практически никогда. – Я как раз собирался к вам зайти, когда меня нашел Горст.

– Ты, должно быть, принимаешь меня за какую-то особенную дурочку, – сказала она, поворачивая к нему лицо.

– О нет, что вы! – отозвался Орсо, наклоняясь, чтобы коснуться губами густо напудренной щеки. – За вполне обыкновенную.

– Право же, Орсо, твой акцент становится все более ужасным.

– Что поделаешь? Стирия чуть ли не целиком перешла в руки наших врагов, так что у меня почти нет возможности практиковаться.

Королева двумя пальцами сняла с его камзола едва заметную пушинку.

– Ты нетрезв?

– Ума не приложу, с чего мне быть нетрезвым. – Орсо демонстративным жестом взял со стола графин и налил себе бокал вина. – Я вынюхал как раз необходимое количество жемчужной пыли, чтобы уравновесить действие шелухи, выкуренной мной с утра. – Он потер нос, все еще сохранявший приятное онемение, и поднял бокал, салютуя матери: – Еще бутылочка-другая, чтобы сгладить шероховатости, – и мне обеспечено приятное плавание вплоть до самого обеда!

Королевская грудь, сдерживаемая корсетом – настоящим произведением искусства, могущим поспорить с любым из чудес новой эры, – величественно приподнялась: королева вздохнула.

– Праздность – черта, которую люди до определенной степени ожидают видеть в кронпринце. Когда тебе было семнадцать, она выглядела вполне обаятельной. В двадцать два это начало несколько надоедать. Но сейчас тебе уже двадцать семь, и положение кажется мне отчаянным.

– Ох, мама, вы даже не представляете! – Орсо упал в кресло, столь дико неудобное, что ощущение было, словно его пнули в зад. – Уже много лет я пребываю в состоянии полнейшего стыда за самого себя.

– Почему бы не попробовать найти себе дело, которым ты мог бы гордиться? Тебе не приходила в голову такая мысль?

– Приходила, и оставалась там на целые дни. – Он критически нахмурился, подняв свой бокал против одного из огромных окон и изучая вино на просвет. – Но в таком случае мне придется его делать, а ведь это так утомительно!

– Честно говоря, твоему отцу не помешала бы поддержка. Он слабый человек, Орсо.

– Да, вы никогда не устаете твердить ему это.

– И сейчас трудные времена. Последняя война закончилась… не очень хорошо.

– Она закончилась очень даже неплохо, если тебя зовут король Яппо Стирийский.

– Однако тебя… зовут… по-другому! – Его мать выговаривала каждое слово с ледяной четкостью.

– К сожалению для всех заинтересованных лиц.

– Ты смертельный враг короля Яппо и законный наследник всего того, что он и его трижды проклятая Талинская Змея у тебя украли, и сейчас самое время, чтобы ты начал принимать свое положение всерьез! Наши враги повсюду. В том числе и внутри границ Союза.

– Я знаю. Только что присутствовал при повешении трех из них. Двое крестьян и пятнадцатилетняя девчонка. Она обмочилась. Никогда не чувствовал большей гордости за себя.

– В таком случае, надеюсь, ты явился ко мне в достаточно восприимчивом настроении.

Мать Орсо дважды резко хлопнула в ладоши, и в помещение вошел лорд-камергер Хофф. Важный, с выпирающим из-под жилета животом и тощими как палки ногами, затянутыми в тесные брюки, он больше всего походил на призового петуха, ревниво обходящего двор фермы.

– Ваше величество!

Он поклонился королеве так низко, что практически обмахнул кончиком носа мозаичный пол.

– Ваше высочество!

Орсо он поклонился не менее низко, но каким-то образом сумел вложить в это движение выражение безграничного презрения. Или, возможно, Орсо просто увидел в его подобострастной улыбке отражение собственного презрения к себе.

– Я буквально просеял весь Земной Круг в поисках наиболее подходящих кандидатур. Смею ли надеяться, что среди них может оказаться будущая Высокая королева Союза?

– Ох, ради всего святого! – Орсо бессильно запрокинул голову, устремив взгляд на восхитительную потолочную роспись: народы мира, преклоняющие колена перед золотым солнцем. – Неужто снова смотр невест?

– Обеспечить престолонаследие – не шутка! – провозгласила его мать.

– В любом случае, не смешная.

– Кончай паясничать, Орсо. Обе твои сестры исполнили свой династический долг. Ты думаешь, Катиль хотела переселиться в Старикланд?

– Ее пример не может не вдохновлять.

– Или что Карлотта так уж хотела выходить замуж за канцлера Сипани?

По правде говоря, та была в восторге от этой идеи, но мать Орсо любила представлять, будто все вокруг только и делают, что жертвуют собой на алтарь долга – как, по ее уверениям, поступала она сама.

– Конечно же, нет, мама.

Тем временем двое лакеев уже осторожно пропихивали в комнату огромную картину, лишь с трудом не заклинив раму в дверном проеме. С полотна очаровательно улыбалась бледная девица с абсурдно длинной шеей.

– Леди Сифрин дан Харнвельд! – провозгласил лорд-камергер.

Орсо глубже забился в кресло.

– Неужели мне действительно нужна жена, у которой расстояние от подбородка до сисек измеряется в милях?

– Художественная вольность, ваше высочество, – объяснил Хофф.

– Назови свою мазню искусством, и тебе сойдет с рук все что угодно.

– Во плоти она вполне презентабельна, – заметила королева. – А ее родословную можно проследить до самых времен Гарода Великого.

– Дама чистейших кровей! – ввернул лорд-камергер.

– Породистая как лошадь, и ума в ней не больше, – отозвался Орсо. – Если у нас и король, и королева будут идиоты, это уже перебор, вы так не считаете?

– Следующая! – проскрежетала его мать.

Вторая пара лакеев едва не столкнулась с первой, так они спешили внести изображение двусмысленно улыбающейся стирийки.

– Графиня Иштарин Аффойская уже зарекомендовала себя как политик, к тому же она обеспечит нам ценных союзников в Стирии.

– Судя по ее виду, она скорее обеспечит меня половым заболеванием.

– Мне думалось, ты уже приобрел иммунитет благодаря постоянным контактам с возбудителями, – парировала королева, отсылая портрет прочь изящным взмахом кисти.

– Какая жалость, мама, что я больше никогда не вижу, как вы танцуете.

Она танцевала превосходно. Порой можно было даже подумать, что ей это нравится.

– Твой отец такой увалень; как партнер он никуда не годится.

Орсо печально улыбнулся:

– Он старается как может.

– Мессела Сивирина Систус! – провозгласил камергер. – Младшая дочь императора Дантуса Голтуса…

– То есть он даже не удостоил нас старшей дочери? – гневно вопросила королева прежде, чем Орсо получил возможность выдвинуть собственные возражения. – Нет, не думаю, что она нам подходит!

И так шло все дальше и дальше. Орсо отмечал, как утро плавно переходит в вечер, по неизменно уменьшающемуся уровню вина в графине, отвергая один цветок женственности за другим:

– Как я могу потерпеть, чтобы жена была выше меня ростом?

– Эта еще худшая пьяница, чем я сам!

– По крайней мере можно не сомневаться в ее плодовитости: мне известно по меньшей мере о двух ублюдках, которых она выносила.

– Что это у нее на лице – нос или член?

Он почти жалел, что не остался на повешении. Там он хотя бы теоретически мог положить конец происходящему, против матери же он был совершенно беспомощен. Его единственным шансом было переждать, пока она угомонится. В конце концов, число женщин в Земном Круге должно быть конечно.

Наконец последний портрет вытащили прочь из комнаты. Лорд-камергер остался перед ними, ломая руки:

– Ваше величество! Ваше высочество! Я с прискорбием…

– У вас все? – спросил Орсо. – Уверены, что портрет Савин дан Глокты не притаился нигде в коридоре?

Даже на расстоянии он ощутил холод неудовольствия королевы:

– Я тебя умоляю! Ее мать – невежа-простолюдинка, да еще и пьяница в придачу!

– Зато от нее много радости на вечеринках. К тому же, что ни говорите о леди Арди, но архилектор Глокта пользуется у людей уважением. Точнее, они испытывают перед ним крайний ужас.

– Этот ничтожный червяк! – скривилась королева. – Калека и палач.

– Палач – но наш палач, верно, мама? Наш. К тому же, насколько я понимаю, его дочь сумела сколотить себе баснословное состояние.

– А где источник этих денег? Торговля! Сделки! Инвестиции!

Королева произнесла это с таким презрением, словно речь шла о преступной деятельности. Впрочем, как знать, может быть, предприятия Савин и в самом деле были противозаконными. Орсо вовсе не исключал такой возможности.

– Ох, бросьте, мама! Деньги, постыдно добытые торговлей, так же способны залатать дыры в казне, что и доблестно выжатые из нищих крестьян.

– Она слишком стара! И ты-то уже не молод, а она еще старше тебя!

– Зато у нее безупречные манеры, а ее красота до сих пор считается образцовой. – Он расслабленно махнул рукой в направлении двери. – С нее бы получился портрет получше, чем с любой из этих драных кошек, и живописцу даже не пришлось бы ничего приукрашивать. К тому же «королева Савин» очень даже неплохо звучит!

Он беззаботно рассмеялся.

– Ты это специально делаешь, только чтобы меня позлить? – В голосе его матери звучала ледяная ярость.

– Что вы! Совсем не только для этого!

– Обещай мне, что не будешь иметь никаких дел с этой амбициозной мерзавкой!

Орсо откинулся на спинку кресла, озадаченно подняв брови:

– С Савин дан Глокта? Ее мать простолюдинка, отец палач, сама она заработала свои деньги предпринимательством… – Он вытряс из графина в свой бокал последние капли. – …Не говоря уже о том, что она, черт побери, в самом деле практически старуха!

* * *

– О-о! – захлебывался он. – Ох, черт!

Выгнув спину, он отчаянно вцепился в край стола, свалил на пол стакан с перьями и ударился головой о стену так, что штукатурка дождем посыпалась ему на плечи. Он мучительно пытался вывернуться, но она держала его за яйца. В буквальном смысле.

Он запрокинул лицо, едва не проглотив язык, закашлялся и снова прошипел сквозь зубы отчаянное: «Черт!» Наконец он всхлипнул и обмяк, задергался и обмяк снова, слегка подрагивая ногами в последних болезненных спазмах.

– Ч-черт… – выдохнул он.

Савин с поджатыми губами осмотрелась по сторонам, потом взяла бокал Орсо, до половины налитый вином, и сплюнула в него. Он заметил, что даже в этих обстоятельствах она держала бокал за ножку самым элегантнейшим образом. Проведя языком по передним зубам, она снова сплюнула и поставила бокал обратно на стол рядом со своим.

Орсо посмотрел на свое семя, плавающее в вине.

– Это… это даже в чем-то отвратительно.

– Я тебя умоляю! – Савин прополоснула рот вином из собственного бокала. – Тебе-то приходится только смотреть на него.

– Что за высокомерное презрение! Придет день, мадам, когда я стану вашим королем!

– И твоя королева, надо думать, будет сплевывать твою сперму в золотую коробочку, чтобы потом раздавать ее по праздникам ради всеобщей пользы. Мои поздравления вам обоим, ваше высочество!

У Орсо вырвался дурацкий смешок.

– Не могу понять, почему такое совершенное существо, как ты, тратит свои силы на такого олуха, как я?

Она задумчиво выпятила губы, словно пытаясь разгадать загадку, и в один странный, глупый момент он едва не спросил ее. Слова вертелись на кончике его языка. Никто не подходил ему лучше, чем она. Она обладала всеми качествами, о которых он мечтал для себя. Такая проницательная, такая дисциплинированная, такая решительная. Кроме того, было бы неплохо сделать это только ради того, чтобы увидеть выражение лица матери.

Он едва не спросил ее. Но обстоятельства, словно сговорившись, вечно удерживали его от правильных поступков.

– Мне приходит на ум только одна причина, – ответила она, задирая юбки и всползая на стол рядом с ним.

Проелозив потным задом по кожаной обивке, он соскользнул на пол. Ноги все еще плохо держали, штаны мотались вокруг лодыжек. Он откинул крышку коробочки, высыпал горстку жемчужной пыли на тыльную сторону ладони, вынюхал половину и предложил ей остальное.

– Пусть никто не говорит, что я думаю только о себе, – заметил он.

Зажав одну ноздрю, Савин втянула в себя порошок. Мгновение она моргала, глядя в потолок, ее ресницы трепетали, словно она готовилась чихнуть. Потом она снова откинулась назад, опершись на локти, и придвинула к нему свои бедра.

– Давай, приступай к делу.

– Похоже, ты сегодня совсем не романтически настроена?

Она запустила пальцы ему в волосы и довольно болезненно пригнула ему голову, направив себе между ног:

– Не знаю как у кого, а у меня мало времени.

– Вопиющая наглость! – вздохнул Орсо. Она взгромоздила ногу ему на плечо. Он провел ладонью по ее обнаженной коже, слыша ее вздох, чувствуя ее содрогание. Мягко поцеловал голень, потом колено, потом бедро. – Будет ли конец требованиям моих подданных?

### Ломатели

– Что это вообще за имя такое – Вик?

– Уменьшительное от «Виктарина».

– О-очень изящно! – насмешливо фыркнула Гриз. Они были знакомы не так давно, но Вик уже начинала от нее уставать. – Готова поручиться, у тебя еще и ублюдочное «дан» перед фамилией! Ну как, ваша милость, я угадала?

Она шутила – но для того, чтобы развеселить Вик, требовалось что-нибудь значительно более смешное. Она взглянула Гриз прямо в глаза.

– У меня действительно когда-то стояло «дан» перед фамилией. Мой отец был мастером-распорядителем королевского монетного двора. У него были огромные апартаменты в Агрионте. – Вик кивнула в том направлении, где, по ее представлениям, располагалась крепость, хотя определить стороны света в этом затхлом погребе было непросто. – Прямо рядом с дворцом. Такие большие, что у нас в холле стояла статуя Гарода Великого – в натуральную, мать ее, величину!

Стоило видеть озадаченное выражение на круглом лице Гриз, освещенном мелькающим светом из крошечного оконца под самым потолком, за которым топали сапоги, стучали копыта и грохотали тележные колеса.

– Что? Ты выросла в Агрионте?

– Ты плохо слушаешь. В Агрионте располагались апартаменты моего отца. Но когда мне было восемь лет, он наступил кому-то на любимую мозоль, и его забрала инквизиция. Как я слышала, вопросы ему задавал сам Костлявый.

Это сообщение окончательно изменило атмосферу. Гриз несколько съежилась, а Огарок, моргая, принялся вглядываться в тени по углам, словно за пыльными стеллажами мог прятаться сам архилектор с дюжиной практиков.

– Мой отец был невиновен, во всяком случае в том, в чем его обвиняли. Но после того, как за него взялся Костлявый… – Вик припечатала стол ладонью, и Огарок подпрыгнул так, что едва не ударился головой о потолок. – Признания посыпались из него как из дырявого мешка. Ему пришили государственную измену и отправили в Инглию, в северные лагеря.

Вик криво ухмыльнулась, хотя настроение у нее было отнюдь не веселое:

– И поскольку никто не любит разделять счастливые семейства, мою маму выслали вместе с ним. А также моего брата, моих сестер и меня. Лагеря – вот где я выросла, Гриз! Так что никогда не сомневайся в моей преданности делу, слышишь, никогда!

В наступившей тишине было слышно, как Огарок нервно сглотнул.

– И как там, в лагерях?

– Прожить можно.

О, сколько грязи, боли, голода, смертей, несправедливостей и предательств пряталось за этой фразой! Черная мгла промозглых рудников, испепеляющий жар горнов, зубовный скрежет ярости и безнадежные всхлипы отчаяния, засыпанные снегом тела… Усилием воли Вик сохранила бесстрастное лицо, запечатав прошлое внутри себя, словно задвинув крышку гроба, кишащего трупными червями.

– Прожить можно, – повторила она более твердым тоном.

Когда лжешь, нужно, чтобы ложь звучала так, словно ты сама в нее веришь. Вдвойне – если лжешь самой себе.

Дверь, взвизгнув, распахнулась, и Гриз резко повернулась в ту сторону. Однако это всего лишь наконец-то пришел Сибальт, за плечом которого маячил Мур, огромный и суровый. Упершись кулаками в столешницу, Сибальт испустил тяжелый вздох. Его благородное лицо прочертили скорбные складки.

– Что случилось? – севшим голосом спросил Огарок.

– Они повесили Рида, – сказал Сибальт. – И Кадбера. И его дочку.

Гриз недоверчиво уставилась на него.

– Но ей же всего пятнадцать!

– За что? – спросил Огарок.

– Просто за разговоры. – Сибальт положил руку на щуплое плечо мальчика и крепко сжал. – Просто за то, что организовывали людей. Убеждали рабочих держаться друг за друга и говорить одним голосом. Теперь это считается изменой.

– Значит, пора завязывать с разговорами, черт возьми! – рявкнула Гриз.

Вик была разгневана не меньше, чем они. Но лагеря научили ее, что любая эмоция – это слабость. Если тебе больно, спрячь свою боль и думай о том, что делать дальше.

– Кого они могли знать? – спросила она.

– Это все, о чем ты думаешь? – Гриз сунула толстый кулак ей под нос и потрясла им. – О своей гребаной безопасности?

Вик посмотрела на кулак, потом ей в глаза.

– Если они знали какие-то имена, они их выдали.

– Только не Кадбер! Он никогда не выдаст!

– Даже когда его дочь начнут жечь каленым железом?

Гриз промолчала. Выражение гнева на ее лице постепенно сменилось потрясением и ужасом.

– Повторяю: если они знали какие-то имена, они их выдали. И кучу других заодно, потому что когда у тебя кончается правда, ты начинаешь врать что придется.

Мур покачал своей огромной, как валун, головой:

– Только не Рид.

– Рид, Кадбер, его дочь, ты, я, кто угодно! Инквизиция явится за всеми, о ком они знали, и это будет очень скоро. Итак, о ком они могли знать?

– Только обо мне. – Сибальт устремил на нее спокойный, ровный взгляд. – Я сам постарался, чтобы обо мне знали.

– В таком случае тебе нужно убираться из Адуи. Ради твоей собственной безопасности и ради безопасности дела.

– Что это ты тут раскомандовалась? – Гриз наклонилась к ней, тыча пальцем. – Кто ты такая, мать твою растак? Ты здесь самая новенькая!

– Может, поэтому я вижу более ясно, чем вы.

Вик опустила руку на пряжку пояса, за которой был спрятан медный кастет. Несмотря на массивное телосложение, она не считала Гриз такой уж большой угрозой. Тем, кто много кричит, обычно требуется больше времени, чтобы раскрутить себя на что-то большее. Однако Вик была готова уложить ее, если понадобится. А если Вик кого-то укладывала, можно было не сомневаться, что поднимется он не скоро.

К счастью для Гриз, Сибальт мягко положил ей руку на плечо и придержал:

– Вик права, мне нужно убираться из Адуи. Сразу же, как только мы нанесем удар.

Мур вытащил грязный бумажный свиток и развернул его на столе. Это была карта города. Сибальт постучал пальцем в районе Трех Ферм, недалеко от места, где недавно начали рыть канал:

– Литейная на Горной улице.

– Только там уже нет никакой Горной улицы, – сказал Мур в своей медленной, тягучей манере. – Все дома снесли, чтобы построить литейные мастерские.

– Там устанавливают новые машины, – сказал Сибальт.

Огарок кивнул:

– Да, я видел, когда проходил мимо. Говорят, из-за этих машин двести человек лишатся работы.

– И что? – спросила Вик, хмурясь. – Мы собираемся их сломать?

– Мы собираемся взорвать их к чертовой матери! – откликнулась Гриз. – Гуркским огнем!

Вик озадаченно моргнула.

– У вас есть гуркский огонь? И много?

– Три бочки, – ответил Сибальт. – Как ты думаешь, этого хватит?

– Если заложить в нужных местах, может, и хватит. Вы знаете, как его использовать?

– Не особенно. – Сибальт ухмыльнулся ей. – Но это знаешь ты. Вы ведь использовали гуркский огонь на рудниках, верно? В Инглии?

– Верно. – Вик посмотрела на него, сощурившись. – Откуда он у вас?

– Какая тебе разница? – рявкнула Гриз.

– Разница в том, надежный у вас источник или нет. Разница в том, сработает это или нет. Потому что иначе он может взорваться слишком рано, и наши ошметки разлетятся по всем Трем Фермам.

– Ну, ты можешь не волноваться, потому что мы получили его из Вальбека, – сообщила Гриз, лучась самодовольством, словно королевский портной. – Прямиком от самого Ткача…

– А ну цыц! – прикрикнул Сибальт. – Лучше никому из нас не знать больше, чем необходимо. Не беспокойся, порошок что надо.

Гриз впечатала кулак в свою мясистую ладонь:

– Нанесем удар за простого человека, а, братья?

– Точно, – прогудел Мур, медленно кивая огромной головой. – Зажжем искру!

– И из нее разгорится пожар, – закончил Сибальт.

Вик придвинулась вперед.

– Если мы это сделаем, будут пострадавшие. Будут убитые.

– Только те, кто этого заслуживают, – сказала Гриз.

– Когда начинают убивать, дело редко останавливается на тех, кто этого заслуживает.

– Ты что, испугалась?

– Если ты не боишься, это значит, что ты либо сумасшедшая, либо дура. Ни те, ни другие не годятся для выполнения таких задач. Нам нужно обдумать каждую деталь.

– Я там подрядился халтурить, – сообщил Мур. – Могу нарисовать план местности.

– Хорошо, – отозвалась Вик. – Чем больше планирования, тем меньше риска.

Гриз фыркнула, показывая свое отвращение.

– Ты только и думаешь, что о гребаном риске!

– Это необходимо. Мы должны представлять, что делаем, а не лезть в дело вслепую, только потому что устали и не можем придумать себе лучшего занятия. – Она обвела взглядом четыре лица, казавшиеся незнакомыми в неверном свете погреба: – Вы ведь все этого хотите, верно?

– Еще бы! Можешь не сомневаться, – отозвалась Гриз.

– Это то, чего я хочу, – подтвердил Сибальт.

– Угу, – пророкотал Мур.

Последним она посмотрела на Огарка. Мальчишке было, наверное, не больше пятнадцати, и за все эти годы ему едва ли довелось хотя бы три раза нормально поесть. Он немного напоминал Вик ее брата. Эти тощие запястья, торчащие из обтрепанных, слегка коротковатых рукавов. Эти попытки сохранять каменное лицо, хотя страхи и сомнения так и лились из его больших влажных глаз, словно лучи маяка.

– Грядет Великая перемена, – наконец сказал он. – Вот чего я хочу.

Вик зловеще улыбнулась.

– Что ж, если я чему-то и научилась в лагерях, так это тому, что одних разговоров недостаточно. – Она поняла, что ее пальцы сжались в кулак. – Если ты чего-то хочешь, то должен быть готов за это бороться!

* * *

После она какое-то время еще сидела сверху, оседлав его, прижавшись грудью к его груди, перехватывая его дыхание. Целуя его губу. Покусывая ее. Потом со вздохом соскользнула с него, перекатилась на бок и легла рядом на узкой кровати, прикрыв голые плечи одеялом. Теперь, когда они закончили, стал ощущаться холод; по углам небольшого оконца в свете уличных ламп виднелись морозные узоры.

Оба лежали молча. Он смотрел в потолок, она – на него. Снаружи грохотали телеги, торговцы расхваливали свой товар, пьяница на углу ревел что-то нечленораздельное, давая выход своей бессмысленной боли и ярости. Не обращаясь ни к кому в отдельности, но одновременно ко всем и всему вокруг.

Наконец он повернулся к ней:

– Прости, что я не вмешался, когда Гриз…

– Я могу сама о себе позаботиться.

Сибальт хмыкнул.

– И получше многих! Я извиняюсь не потому, что думаю, будто ты нуждаешься в моей помощи. Я извиняюсь за то, что не смог ее предоставить. Лучше, если они не будут знать, что мы… – он скользнул ладонью вверх по ее ребрам, потирая большим пальцем старый ожог на ее боку, подыскивая правильное слово для обозначения их взаимоотношений, – …что мы вместе.

– Мы вместе, пока мы здесь. Но там… – она мотнула головой в сторону покореженной двери в перекошенном дверном проеме.

Там каждый стоял сам за себя.

Он нахмурился, глядя на небольшую прореху в грубой простыне между ними, словно это была бездонная пропасть, которую невозможно преодолеть.

– Прости, что не могу сказать тебе, откуда у нас гуркский огонь.

– Лучше, чтобы никто не знал больше, чем необходимо.

– Но он сработает как надо.

– Я тебе верю, – сказала она. – И верю тому, что ты говоришь.

На самом деле Вик не верила никому. Она научилась этому в лагерях, параллельно с искусством лгать. Лгать она научилась так хорошо, что могла взять крошечный кусочек правды и растянуть его, распластать, словно ювелир, делающий амальгаму из золотого слитка, пока он не покроет целое поле лжи. Сибальт не сомневался в ней ни на мгновение.

– Жаль, что я не повстречал тебя раньше, – сказал он. – Все могло бы пойти по-другому.

– Но этого не случилось. Так что давай довольствоваться тем, что мы имеем, ладно?

– Судьбы свидетели, Вик, с тобой трудно иметь дело!

– Все мы далеко не такие трудные люди, как кажется.

Ее рука скользнула ему за затылок, сквозь темные, пронизанные сединой волосы. Крепко держа его за голову, Вик взглянула ему прямо в глаза и спросила еще раз:

– Ты уверен, Коллем? Уверен, что ты этого хочешь?

– Чего мы хотим, на самом деле не так уж важно, не так ли? Принимая во внимание вещи более серьезные, чем наши с тобой судьбы? Мы можем заронить искру, от которой разгорится большой пожар. Придет день, и настанет Великая перемена. И такие люди, как мы с тобой, Вик, смогут сказать свое слово.

– Великая перемена, – повторила она, стараясь, чтобы это прозвучало так, словно она верит в сказанное.

– Когда дело будет сделано, мне придется покинуть Адую.

Вик молчала. Это лучшее, когда тебе нечего сказать.

– Ты могла бы поехать со мной.

Надо было ей промолчать и здесь тоже. Вместо этого она спросила:

– И куда мы отправимся?

По его лицу разлилась широкая улыбка. И при виде нее Вик тоже улыбнулась – впервые за долгое время. Казалось, что ее губы уже разучились изгибаться в этом направлении.

Каркас кровати заскрипел, когда он потянулся к полу рядом с кроватью и достал из своих вещей потрепанную книжку – Марин Глангорм, «Жизнь Даба Свита».

– Ты опять за свое? – спросила Вик.

– Ага, опять.

Книжка раскрылась на гравюре, занимавшей весь разворот – сама собой, как будто ее часто открывали на этом месте. Одинокий всадник, вглядывающийся в даль поверх бескрайнего пространства травы под бескрайним небом. Сибальт вытянул руку с книжкой, глядя на изображение так, словно это был вид, открывающийся перед ними из окна.

– Дальние Территории, Вик, – прошептал он, словно эти слова были магическим заклинанием.

– Я знаю, – фыркнула она. – Под картинкой написано.

– Только представь себе: трава без конца. – Он говорил наполовину в шутку. Но это означало, что на вторую половину он говорит всерьез. – Место, где ты можешь уйти так далеко, как только заведет тебя мечта. Место, где ты сможешь родиться заново. Разве это не прекрасно?

– Да, наверное. – Она поняла, что тянет руку к изображению, словно ее пальцы могли коснуться чего-то помимо бумаги, и отдернула ее обратно. – Но это всего лишь чей-то рисунок в книжке, полной выдумок, Коллем!

– Знаю, – отозвался он с грустной улыбкой, словно понимая, что хотя играть в такие мысли и приятно, но это всего лишь игра, не больше. Он захлопнул книжку и кинул ее обратно на дощатый пол. – Рано или поздно приходит пора отказаться от того, чего ты хочешь, и попытаться извлечь максимум из того, что у тебя есть.

Она перевернулась и легла спиной на его живот. Они лежали молча, под теплыми одеялами, в то время как мир снаружи продолжал жить своей жизнью, и свет от горнов с другой стороны улицы бросал внутрь комнаты оранжевые отблески через мутные стекла.

– Когда мы зажжем эту искру… – прошептал он ей в ухо громким шепотом, – …все изменится.

– Не сомневаюсь, – отозвалась Вик.

Снова молчание.

– Все изменится в том числе и между нами.

– Не сомневаюсь, – снова сказала Вик, переплела свои пальцы с его пальцами и крепко прижала его руку к своей груди. – Так давай же брать то, что можем. Если я чему-то и научилась в лагерях, так это тому, что не стоит заглядывать слишком далеко вперед.

Потому что велика вероятность, что ты не увидишь там ничего хорошего.

### Ответ на твои слезы

Бывает так, что просыпаешься от кошмарного сна, и тебя накрывает восхитительная волна облегчения, когда ты понимаешь, что все виденные тобой ужасы – всего лишь призраки, а на самом деле ты лежишь в своей теплой постели, и тебе ничто не угрожает.

У Рикке получилось в точности наоборот.

Ей снилось что-то радостное, в каком-то счастливом месте, и она зарывалась глубже в перья с улыбкой на лице. Потом она ощутила холод, заползающий в сердце, как бы плотно она ни сворачивалась клубком. Потом пришла боль в натруженных ногах, и она принялась ворочаться на безжалостно твердой земле. И наконец – голод, терзающий внутренности, накативший на нее вместе с осознанием, где она находится, после чего она со стоном пробудилась.

С огромной неохотой она открыла глаза и увидела над собой холодное серое небо, ветви дерева, поскрипывающие на ветру, и что-то свисающее…

– Черт! – взвизгнула она, вскакивая со своего отсыревшего плаща.

Прямо над тем местом, где она спала, на дереве висел человек. Если бы она встала на цыпочки, то смогла бы коснуться его покачивающихся ступней. Когда она укладывалась, стояла такая темнота, что невозможно было разглядеть собственные руки, не то что висящий над головой труп. Но сейчас не заметить его было трудно.

– Там мертвец! – завопила Рикке, показывая трясущимся пальцем.

Изерн едва удостоила его взглядом.

– Если поразмыслить, я предпочитаю неожиданно столкнуться с мертвыми, чем с живыми. На, держи.

Она вложила что-то Рикке в окоченевшую ладонь. Подмокшая хлебная горбушка и пригоршня этих ужасных горьких ягод, от которых зубы становятся фиолетовыми.

– Завтрак, – пояснила Изерн. – Жуй как следует, потому что это вся еда, которую луна благоволила нам дать на сегодня.

Она сложила чашечкой свои ладони – одна белая, другая синяя – и осторожно подула в них, словно даже дыхание было ценным ресурсом, который следовало расходовать бережно.

– Мой папаша говорил, что можно увидеть всю красоту мира, глядя, как качается висельник.

Рикке оторвала зубами кусок отсыревшего хлеба и принялась жевать саднящим ртом, скользя опасливым взглядом обратно к неспешно поворачивающемуся телу.

– Не могу сказать, что я ее вижу.

– Должна признаться, я тоже.

– Что будем делать? Перережем веревку?

– Сомневаюсь, что он нас поблагодарит.

– Кто это вообще?

– Он, в общем-то, не так уж много может нам рассказать о себе. Может, это один из людей твоего отца, которого повесили люди Стура Сумрака. А может, человек Стура, повешенный людьми твоего отца. Сейчас уже нет большой разницы. Мертвые не сражаются ни за кого.

Человек ее отца? Так, может, Рикке его знала? Как много тех, кого она знала, были убиты за эти последние несколько дней? Она ощутила в носоглотке пощипывание от подкатывающих слез и яростно шмыгнула носом.

– Сколько еще мы сможем вынести? – Она знала, что ее голос звучит визгливо и хрипло, но не могла удержаться.

– Сколько смогу вынести я? – переспросила Изерн. – Мне было шесть, когда папаша впервые послал меня вырезать стрелы из трупов. Я смогу вынести столько, сколько потребуется. А вот сколько вынесешь ты? Когда ты упадешь и не сможешь подняться, мы определимся с твоими границами. Но до тех пор…

Она посмотрела вдаль сквозь деревья, ковыряя кончиком ногтя между зубами, заляпанными ягодным соком.

– Мы не можем просто сидеть на одном месте. Подняться в горы, к моему народу, тоже не получится. Значит, нужно отыскать союзников или людей твоего отца, а они все пятятся к Белой так же стремительно, как козы перед волком. Нам нужно двигаться еще быстрее, чем они, и к тому же враг находится между нами и ними, а значит, чем дальше, тем будет опаснее. Правда, нам еще предстоит много дней перехода. Даже недель.

Недели перехода – через болота и колючие заросли, прячась от врагов, питаясь червями и ночуя под повешенными… Рикке ощутила, как у нее опускаются плечи.

Она вспомнила замок своего отца в Уфрисе. Лица, вырезанные на потолочных балках, и мясо, капающее соком в очаг. Как собаки с печальными глазами выпрашивали подачку, положив морды ей на колени. Как у огня пели песни о великих деяниях, свершавшихся в солнечных долинах прошлого. Как взгляд ее отца затуманивался при любом упоминании Тридуба, Грозовой Тучи и даже Черного Доу, и как он поднимал чашу, когда под сводами пиршественного зала гремело имя «Девять Смертей».

Она вспомнила Названных – как они сидели в ряд по обе стороны от очага. Как улыбались ее шуткам, ее песням. Ох уж эта Рикке, и забавная же девчонка! Конечно, никто не захочет, чтобы у его собственной дочери было не в порядке с головой, но Рикке – она забавная.

Она вспомнила, как по вечерам, пьяная и умиротворенная, убредала в свою комнату, где ее встречала собственная теплая койка с одеялом, сшитым ее матушкой, и куча красивых безделушек, аккуратно расставленных на полке, и куча красивой одежды в сундуке, сухой и восхитительной.

Она вспомнила крутые улочки Уфриса с блестящими от дождя булыжниками, лодки и суденышки в серых водах гавани, гомон людей на рынке, сверкающую рыбу, скользящую на землю из сетей, когда привозили свежий улов.

Рикке знала, что была там несчастлива. Она повторяла это столько раз, что сама устала от собственного нытья. Теперь, щупая грязный и вонючий мех своего плаща, она удивлялась, что ее могли настолько задевать холодные взгляды и колкие слова. Глупость, ребячливость и бессилие… Но, возможно, в этом и состоит взросление: когда ты понимаешь, каким гребаным ослом был прежде.

Во имя мертвых, как же ей хотелось вернуться туда, к теплу и безопасности, чтобы за ней не охотились, а только высмеивали! Но Рикке сама видела горящий Уфрис. Может, Долгий Взгляд и способен заглянуть в прошлое, но в одном можно не сомневаться: он никого туда не перенесет. Мир, который она знала, закончился и больше не вернется, как никогда не вернется к жизни тот повешенный. А мир, который ей остался взамен, был мрачным, промозглым, и вдобавок способным на подлости и открытую жестокость.

Рикке ничего не могла с собой поделать. Она была такой голодной, замерзшей, усталой и испуганной – и впереди ждало в лучшем случае то же самое, только в большем размере. Она стояла, бессильно опустив онемевшие руки, ее плечи тряслись, слезы беззвучно стекали по лицу и капали с носа, оставляя слабый привкус соли на дрожащей нижней губе.

Изерн шагнула к ней, мягко положила руку ей на плечо. Взяла ее за подбородок, приподняла и заговорила таким тихим голосом, какого Рикке еще никогда у нее не слышала:

– Знаешь, что говорил мне мой папаша, когда я принималась плакать?

– Н-нет, – всхлипнула Рикке сквозь сопли.

Резким, сильным движением Изерн дала ей пощечину. Рикке замигала, разинув рот и щупая рукой пылающую щеку.

– Что…?

– Вот что он мне говорил. – Изерн сильно встряхнула ее. – И когда ты получаешь вот такой ответ на свои слезы, то очень быстро перестаешь хныкать и начинаешь делать то, что необходимо.

– Угу, – пробормотала Рикке, чувствуя, как все ее лицо пульсирует от боли.

– Да, тебе довелось столкнуться с трудностями. Болезнь, припадки, все считают тебя сумасшедшей, и так далее и тому подобное. Но вместе с тем ты родилась, имея при себе все части тела и крепкие зубы на хорошеньком личике. Ты была единственным ребенком сильного вождя; пускай без матери, зато у тебя был целый замок бестолковых старых воинов, которые души в тебе не чаяли.

– Проклятье, это нечестно… А!

Изерн ударила ее снова, еще сильнее – так сильно, что к соленым слезам на ее губах прибавился соленый вкус крови.

– Ты привыкла вить из этих стариков веревки. Но если ты попадешься в лапы к Черному Кальдеру, он совьет веревку из тебя. Так совьет, что у тебя не останется ни одной целой косточки, и тебе некого будет винить, кроме себя самой. Тебя изнежили, Рикке. Ты вся мягкая, как свиное сало! – Ее безжалостный палец снова больно ткнул Рикке в грудь. – К счастью для тебя, я оказалась рядом. Я срежу с тебя все это сало, обнажу железо, которое вижу под ним, и хорошенько его заточу.

Тык, тык, в то же самое место, в еще не заживший синяк.

– К счастью для тебя – потому что когда ты окажешься там, эта мягкость убьет тебя, а железо может тебя спасти.

Тык, тык.

– Может быть, пока это только маленькая иголочка, но когда-нибудь мы выкуем из нее кинжал…

– Ах ты сука! – завопила Рикке и со всей силы врезала горянке по зубам.

Удар был нанесен как следует, так что голова Изерн запрокинулась, а вокруг разлетелись капельки слюны. Рикке всегда считала себя слабой – скорее плаксой, чем бойцом. Сейчас в ней вскипела ярость, о существовании которой она не подозревала. Чувство было сильным и приятным. Первый проблеск тепла за все эти дни.

Она снова занесла кулак, но Изерн поймала ее запястье, одновременно схватив за волосы и вывернув ей голову назад, так что Рикке могла только взвыть, с нечеловеческой силой пришпиленная к дереву.

– Вот оно, это железо! – Изерн ухмыльнулась, показывая перемазанные соком и кровью зубы. – Может быть, там все-таки кинжал? И когда-нибудь мы выкуем из него меч, перед которым будут склоняться сильные мужчины и которому будет благоволить сама луна!

Горянка отпустила волосы Рикке.

– Ну что, ты достаточно согрелась? Готова плясать со мной дальше на запад? – Она подняла взгляд к покачивающемуся телу. – Или тебе больше по душе плясать с нашим холодным другом?

Рикке глубоко, прерывисто вздохнула, выдула в морозный воздух струйку пара. Потом подняла вверх пустые руки – костяшки одной болезненно ныли, вдобавок к прочим ее неприятностям:

– Мои вещи собраны.

### Молодые герои

– Ублюдки, – выдохнул Юранд, исследуя долину с помощью подзорной трубы.

Лео выхватил у него трубу и направил на гребень холма. Через круглое окошечко, прыгающее из-за его собственного едва сдерживаемого волнения, были видны северяне – черные точечки копий на фоне угрюмого неба. За все утро они не двинулись с места. Там было, должно быть, человек шестьдесят, и они откровенно наслаждались видом постыдного отступления Инглии. Лео сунул подзорную трубу Йину.

– Ублюдки.

– Точно, – согласился Белая Вода со своим густым северным акцентом, опуская трубу и задумчиво скребя в бороде. – Самые настоящие.

Гловард со стоном лег животом на луку седла.

– Кто бы мог подумать, что война окажется такой гребаной скучищей?

– Девять десятых боевых действий состоят в ожидании, – сообщил Юранд. – Так сказал Столикус.

Как будто цитирование знаменитого полководца делало войну хоть капельку более выносимой.

– На войне есть два варианта, – изрек Барнива. – Либо скука, либо ужас. И по моему опыту, скука гораздо предпочтительнее.

Барнива со своим «опытом» начинал надоедать Лео. Эти его вечные разговоры об ужасах, о которых они, остальные, не имеют представления. Его манера хмуриться, глядя на горизонт, словно там, вдалеке, остались какие-то тягостные для него воспоминания. И все лишь потому, что ему довелось провести восемь месяцев в Стирии, причем он всю кампанию держался при лорд-маршале Миттерике, практически не покидая хорошо охраняемый командный пункт.

– Утомленность войной сейчас в моде, но не все здесь такие бывалые вояки, как ты. – Лео в сотый раз за утро высвободил меч в ножнах, вытащил на пару дюймов, затем сунул обратно. – Некоторым из нас хочется действия, черт побери!

– Риттер тоже ждал действия. И дождался, – ответил Барнива, потирая свой шрам кончиком пальца. – Это все, что я могу сказать.

Лео нахмурился, жалея, что у него нет своего шрама.

– Если война так ужасна, почему ты не занялся фермерством или еще чем-нибудь?

– Я пытался. У меня ничего не вышло.

И Барнива нахмурился, глядя на горизонт, словно там, вдалеке, оставались тягостные для него воспоминания.

Юранд поймал взгляд Лео и возвел глаза к небесам. Лео едва успел подавить смешок. Они понимали друг друга так хорошо, что почти не нуждались в словах.

– Что, они по-прежнему там? – Антауп придержал коня, поравнявшись с ними.

Йин вручил ему подзорную трубу, и он привстал на стременах.

– Вон они, – показал Лео.

– Ублюдки. – Антауп мотнул головой, отбрасывая со лба свой вечно свисающий темный чубчик, и тот моментально упал на то же самое место.

Антауп был из тех парней, которых девчонки никогда не оставляют в покое: ловкий и быстрый в движениях, ухоженный, словно призовой скакун. Впрочем, каждый из друзей Лео был по-своему привлекателен. Йин был свиреп в битве не хуже самого Девятипалого, но когда его рыжую бороду прорезала белозубая улыбка, а голубые глаза начинали сверкать, это было все равно что солнышко, выходящее из-за туч. Нельзя было отрицать, что имидж сурового ветерана шел Барниве, особенно в сочетании со шрамом на лбу и продолжающей его седой прядью. Гловард смотрелся как сплошная глыба жизнерадостной мужественности, с его ростом, широкими плечами и щетиной, густо покрывавшей лицо уже через час после бритья.

Такую симпатичную банду молодых героев еще поискать. Как хорошо они бы смотрелись на картине! Может быть, стоит заказать, чтобы их нарисовали… Где бы найти хорошего художника?

Лео поймал себя на том, что косится вбок. Остенгормские дамы, возможно, этого не видели, но Юранд несомненно был самым привлекательным в их стае. Черты его лица можно было назвать мягкими, особенно рядом с раздвоенным подбородком Гловарда или резкими скулами Антаупа, но Лео считал, что они придают ему… деликатность? Утонченность? Может быть, даже крохотную толику уязвимости? И, однако, нельзя было найти человека крепче Юранда, когда речь шла о защите его друзей. Какую выразительность он умел придать одному взгляду! А эти его слегка сдвинутые брови, когда он что-то обдумывал? Изгиб краешка рта, когда он наклонялся поближе, чтобы высказать свою мысль? И это всегда было что-то стоящее, что-то такое, чего никто другой никогда бы…

Юранд взглянул на него, и Лео поспешно отвел глаза, снова уставившись на этих северян на хребте.

– Ублюдки, – проговорил он слегка охрипшим голосом.

– И мы ничего не можем сделать, кроме как сидеть здесь, – посетовал Антауп, елозя в седле и запустив под себя руку, чтобы высвободить застрявшую мошонку. – Словно львы в клетке!

– А вернее, щенки на привязи, – буркнул Гловард, выхватывая подзорную трубу из его руки. – Где тебя вообще носило, черт побери?

– Да так… проверял, все ли в порядке в обозе.

Йин фыркнул.

– В смысле, есть ли там женщины?

– Ну, не только… – В улыбке Антаупа, казалось, было вдвое больше зубов, чем положено по уставу. – Но их там несколько. Человеку необходимо что-то, чтобы не впасть в отчаяние. Кто бы мог подумать, что война окажется таким унылым делом?

Барнива поднял глаза:

– На войне есть два вариан…

– Скажи это еще раз, и я проткну тебя мечом, – пообещал Лео.

– Похоже, нам всем не помешало бы немного приободриться, – Гловард кивнул в сторону колонны гораздо менее нарядных людей, которые брели по дну долины, придерживая свои порванные куртки, истрепанные плащи и протертые до дыр одеяла. Копья торчали над понуро опущенными плечами во все стороны, только не вверх.

Как правило, Лео мог рассчитывать хоть на какое-то выражение радости, когда он появлялся перед простыми солдатами. Пара приветственных возгласов «Молодой Лев!» – и он может потрясти в воздухе поднятым кулаком, хлопнуть кого-нибудь по плечу и в свою очередь прокричать какую-нибудь чушь про короля. Сейчас, однако, люди тащились мимо в полном молчании, не отводя глаз от грязи под ногами, и учитывая, что от Срединных земель пока что не было видно никакой помощи, даже самого Лео гораздо меньше вдохновляло королевское величие, чем бывало раньше. Похоже, времена королей-воинов наподобие Гарода Великого и Казамира Стойкого ушли далеко в прошлое, и запасы патриотической болтовни стремительно подходили к концу.

– Я стараюсь не спорить с твоей матерью насчет стратегии, – хмыкнул Антауп, – но постоянное отступление не очень-то помогает поддерживать в людях боевой дух.

– Вкус победы быстро бы их оживил, – заметил Белая Вода.

– Да и нас тоже. – Гловард подъехал поближе к Лео и понизил голос: – Будет проще простого преподать этим ублюдкам урок. Как тогда, на ферме!

Он стиснул здоровенный жилистый кулак и саданул в воздух.

Лео пошевелил рукоять своего меча, снова высвобождая его из ножен. Он мог воссоздать в памяти ту атаку во всех деталях. Рвущий волосы ветер и грохот копыт. Древко секиры, передающее силу ударов в его ладонь. Искаженные ужасом лица врагов. Головокружительная радость, когда они дрогнули и обратились в бегство.

Между бровей Юранда вновь возникла маленькая озабоченная морщинка:

– Мы не имеем понятия, что находится за этим гребнем.

Лео вспомнил похороны Риттера. Слова, сказанные над могилой. Жена с безвольным подбородком, плачущая у камина… В его руках – жизни людей. Вот этих самых людей, готовых идти в огонь ради него. Его друзей. Его братьев. Он не сможет перенести потерю еще одного.

– Юранд прав. – Он с лязгом отправил меч обратно в ножны, заставил себя убрать руку с рукояти. – Мы не знаем, что находится за гребнем. К тому же, мать меня убьет, если мы туда полезем.

– Если вы туда полезете, мне можно будет уже не утруждаться.

Лео вздрогнул, вновь ощутив эту странную смесь облегчения и протеста, возникавшую всегда, когда он слышал голос матери. Впрочем, с каждым разом облегчения было все меньше, а протеста – все больше.

– Миледи! – Юранд отворотил своего коня в сторону, давая ей место проехать к Лео. Ее офицеры, отстав, толпились дальше на склоне.

– Мы неплохо справились с людьми Стура Сумрака на прошлой неделе, – проворчал Лео.

– Но сейчас Сумрак у нас на правом фланге.

Она рассекла воздух жезлом, указав в южном направлении. Лео поморщился. Все же было что-то неправильное в том, чтобы женщина размахивала полководческим жезлом, даже если она на данный момент действительно командовала войском.

– Это люди Черного Кальдера. А Кальдер не воин, как его сын… или мой, – она взглянула на Лео, подняв одну бровь. – Кальдер любит думать, как и я. Видишь вон тот лесок справа? Там он разместил свою конницу, дожидаясь, пока мы совершим какую-нибудь глупую ошибку.

Юранд выдернул у Гловарда из кулака подзорную трубу и навел в ту сторону.

– Металл, – буркнул он. – Среди деревьев.

Лео должен был чувствовать себя польщенным тем, что сделал разумный выбор. Но вместо этого он лишь рассердился, что упустил нечто столь очевидное.

– И что, мы теперь будем сидеть и позволять им смеяться над нами?

– Было бы жаль, если бы они упустили такое представление. – Его мать кивнула в сторону разваливающейся колонны, где царила еще большая неразбериха из-за необходимости обойти лужу на дороге. – Я послала в долину самых убогих оборванцев, каких только смогла отыскать, с приказом маршировать как можно менее стройно.

– Что?!

– Пускай они посмеются, Лео. Смех не оставляет за собой плачущих вдов. Наши лучшие отряды укрылись в долине за холмами, подальше от глаз. Если на нас нападут, мы будем готовы.

Наклонившись с седла, она откинула волосы с его лба:

– А это что такое?

– Ничего особенного, – отозвался Лео, отпихивая ее руки от заживающего рубца. – Мы тренировались. Я, Антауп и Барнива.

– Наконец-то удалось его зацепить, – сказал Антауп, посмеиваясь.

Юранд покашлял. Мать Лео сдвинула брови:

– Скажи мне, что вы не дрались двое на одного.

Знаменитое умение Антаупа обращаться с дамами, очевидно, не распространялось на губернаторшу.

– Э-э… не то чтобы…

– Когда ты наконец поймешь, что не можешь победить двоих сильных бойцов одновременно?

– Бремер дан Горст мог, – возразил Лео.

– Этот человек – не образец ни для чего! – отрезала его мать. – Подумай лучше о своем отце. Он был храбрым человеком, храбрее любого другого, но после измены твоего деда, и учитывая, какой слабой была Инглия, когда он принял губернаторство, он научился терпению! Он знал, на что годится. И никогда не имел чересчур высокого мнения о себе.

– А я, по-твоему, имею?

Юранд снова кашлянул, а мать Лео рассмеялась.

– Ты знаешь, как я тебя люблю, Лео, но это действительно так, хотя мне и больно это признавать. Впрочем, мало удивительного, что ты вырос таким горячим – ты ведь был зачат на поле боя.

Гловард и Барнива с улыбками переглянулись. Лео почувствовал, что краснеет.

– Мама, неужели это обязательно?

– Нет, конечно, не обязательно. Но ей-богу, каждое новое поколение, похоже, считает, что совокупление – это какое-то великое открытие, о котором до них никто не додумывался. А как они сами-то появились на свет, вот чего я не понимаю? Пора тебе уже обзавестись собственной женой. Кто-то должен за тобой присматривать.

– Я думал, это делаешь ты, – буркнул Лео.

– Мне некогда, мне надо сражаться.

– Вот в этом-то и проблема: ты ни черта не сражаешься!

– Похоже, ты так и не прочел Вертурио, которого я тебе дала? Умение не сражаться – главное на войне.

И она неспешной рысцой удалилась в западном направлении в сопровождении своих людей, как всегда оставив за собой последнее слово.

Юранд опять прочистил горло, и Лео резко повернулся к нему:

– Ну давай уже, откашляйся как следует, черт побери! Сколько можно перхать?

– Э-э, я просто хотел подчеркнуть, что миледи обычно очень здраво смотрит на вещи. И тебе действительно стоило бы прочесть Вертурио…

– Она губернаторша только до тех пор, пока король не утвердит меня на отцовском посту! После этого я смогу делать все так, как я хочу!

Три года прошло с похорон, а Лео все еще ждал гребаного назначения! Кипя яростью, он взглянул через долину на ублюдков-северян, наблюдающих со своего гребня.

– Угу, – пробурчал Юранд. Между его бровями опять залегла озабоченная складка.

– На чьей ты вообще стороне?

– Я на стороне Союза. Так же, как и ты – и твоя мать.

Лео не мог не ухмыльнуться:

– Ты, как всегда, само здравомыслие!

Юранд ухмыльнулся в ответ:

– Должен же хоть кто-то сохранять трезвую голову.

– Здравомыслящие люди дольше живут. – Лео стянул с рук перчатки, небрежно швырнул их Юранду и спрыгнул с седла, пока тот их ловил. – Но кто помнит этих ублюдков после их смерти?

Мальчишка-барабанщик, шагавший в голове следующего отряда, вообще бросил играть. Он брел, задевая коленями свой барабан и стуча зубами от холода. Когда Лео приблизился, он поднял голову и поспешно вытащил побелевшие руки из-под мышек, но не смог удержать палочки, и они полетели в грязь.

Прежде чем мальчик успел нагнуться, Лео наклонился и подобрал палочки. Зажав их в зубах, он скинул с плеч свой плащ и протянул его пареньку:

– Давай меняться!

– Милорд?

Мальчишка едва мог поверить своей удаче, высвобождаясь из постромки, на которой висел барабан, и закутываясь в лучшую в Срединных землях шерсть ценой в несколько дюжин марок.

Барнива, в кои-то веки улыбаясь, спрыгнул со своего коня и пошел в ногу с солдатами. Гловард и Юранд присоединились к нему. Белая Вода Йин тряхнул кудлатой головой, но тоже ухмыльнулся, протискиваясь в середину колонны.

– Я тогда отведу обратно ваших коней, так, что ли? – крикнул Антауп, пытаясь собрать все поводья.

– У меня кобыла! – крикнул ему Гловард. – Ты всегда хвастался, как тебя любят дамы!

По колонне прокатились неуверенные смешки. Впервые за долгое время, судя по виду людей. Лео твердо ухватил пальцами барабанные палочки, как делал это мальчишкой, когда маршировал со слугами вокруг губернаторской резиденции.

«Вождь должен делить тяготы со своими людьми», – говорил ему отец. Этим вечером Лео ждал сухой шатер, жаркий огонь и сытная трапеза, а им хорошо если достанется хоть какое-то одеяло и миска супа. Однако если по пути ему удастся немного их подбодрить, это уже будет неплохо. Неплохо для них, и неплохо для него. Кое-что, что можно показать этим ублюдкам, засевшим на холме.

Кроме того, во всем мире не было человека, меньше подходящего для безделья, чем Лео.

– Сейчас я попробую вспомнить, как барабанить, – крикнул он через плечо солдатам, – а вы попробуйте вспомнить, как маршировать!

– Я не такой гений, как Юранд, – отозвался Гловард, поворачиваясь к нему лицом и идя задом наперед, – но насколько я помню, секрет в том, чтобы ставить одну ногу впереди другой.

– Мы уж постараемся, милорд! – крикнул ему кряжистый сержант.

Люди уже начинали двигаться быстрее. Лео улыбнулся и принялся отбивать ритм.

– Большего я и не прошу.

### Выбрать момент

– Ты что, спишь?

– Не-а, – прокряхтел Клевер. Это была только наполовину ложь, поскольку фактически он как раз успел проснуться. – Просто закрыл глаза, только и всего.

– Почему?

Он приоткрыл один глаз и взглянул на мальчика. Трудно понять, которого из двоих, поскольку солнце засвечивало его фигуру сквозь ветви. К тому же Клевер опять забыл их имена.

– Чтобы не видеть увечья, которые вы наносите благородному искусству фехтования.

– Мы стараемся как можем, – проворчал второй паренек, кем бы он ни был.

– Это несомненно послужит утешением для ваших матерей, когда вас убьют из-за того, что вы не прислушивались к моим мудрым советам.

Клевер занес руку над корзиной с яблоками, поводил ладонью, выбрал одно, которое ему больше понравилось. Симпатичное, с красным бочком. Откусил кусочек, пососал.

– Кисло, – отметил он, скалясь, – но терпимо. Прямо как наша жизнь, а, парни? Прямо как наша жизнь…

Они смотрели на него непонимающими глазами. Клевер испустил тяжкий вздох.

– Ладно, за дело!

Ребята безрадостно побрели обратно на солнце и повернулись лицами друг к другу.

– Ха! – темноволосый паренек шагнул вперед, размахнувшись своей палкой.

– Ой! – светловолосый отбил удар, но попятился.

«Клац-клац» – стучали друг о друга палки. «Ку-ку» – куковала кукушка среди деревьев позади. Где-то вдалеке какие-то люди ссорились, но отсюда их голоса казались не больше чем успокоительным бормотанием. Клевер заложил одну ладонь за голову и снова откинулся на ствол дерева.

Порой могло даже показаться, что жизнь не так уж плоха.

Однако не прошло и минуты, как он недовольно хмыкнул. Потом поморщился. Потом мотнул головой. Проблема была в том, что эти его ученики были, наверное, самыми кошмарными фехтовальщиками, каких он только видел. Светловолосый только и делал, что махал своей палкой, стиснув зубы, в то время как темноволосый рычал и клокотал, но больше убегал, чем защищался. Оба уже выбились из дыхания.

– Стоп! – Клевер сел, далеко отшвырнув недоеденное яблоко. – Во имя мертвых, остановитесь!

Ребята прервали схватку и неуверенно посмотрели на него, опустив палки к земле.

– Нет, парни, так не пойдет, – Клевер покачал головой. – Никуда не годится. Вы набрасываетесь друг на друга, как пес на суку. Молотите как придется, без единой мысли в голове. Вы должны думать об этом конкретном моменте больше, чем о любом другом! Вложить в него все ваши мысли, все ваши усилия, потому что все, что у вас есть в этой жизни, может быть отнято со следующим вашим выдохом. Ваша жизнь висит на волоске!

– Это же просто палки, – угрюмо сказал светловолосый.

Клевер потер виски.

– Но мы представляем, что это мечи, тупица ты безголовая! Я, кажется, учу вас не фехтованию на палках, правда? – Темноволосый открыл было рот, но Клевер поднял руку, веля ему молчать. – Не надо отвечать. Просто не торопитесь. У вас ведь ничего не горит, верно?

– Ты сам сказал: бейте быстро.

– Ну да. Когда бьешь – бей как молния! Но думай перед тем, как ударить, а?

– Может, выйдешь сюда и покажешь нам? – спросил темноволосый.

– К вам, на солнце? – Клевер добродушно хохотнул. – Я стал учителем не для того, чтобы вставать и делать все самому, черт возьми!

– Но… – Светловолосый поднес ладонь к глазам, закрывая их от солнца. На месте его противника Клевер врезал бы ему прямо сейчас, пока он не смотрит. Но темноволосый просто стоял рядом, ковыряя в носу. Никакой инициативы у этих мелких ублюдков. – Разве ты не будешь показывать нам какие-нибудь… как это называется… приемы?

– Приемы? – Клевер расхохотался. – К приемам мы подойдем в самом конце. Пока что вы научились только держать меч с правильного конца.

– Это палки! – повторил светловолосый, хмуро косясь на свое оружие. – У них оба конца одинаковые.

Клевер решил не отвечать.

– Я пытаюсь вас научить, как правильно думать. Победа зависит от того, как вы смотрите на мир вокруг.

Казалось, темноволосый сейчас расплачется, настолько он был сбит с толку.

– Но ведь дело просто в том, чтобы ударить его мечом, разве не так?

Клевер набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

– Прежде всего, необходимо решить, когда следует бить, а когда не надо. В конечном счете… единственное, что действительно зависит от человека… это правильно выбрать момент. Ждать, пока противник откроется, понять, когда это произойдет, и воспользоваться этим. – Клевер выхватил из воздуха пригоршню пустоты, сжал кулак и потряс им: – Правильно выбрать момент! Вот в чем секрет. Понятно?

Темноволосый парнишка глядел с сомнением.

– Мой папа всегда говорил, что секрет в том, чтобы крепче держать меч.

– Ха! Ну да, и это тоже. Если ты не будешь держать меч, он просто вывалится у тебя из руки.

Парни снова уставились на него пустыми глазами. И Клевер снова вздохнул.

– Давайте еще разок, ребятки. И на этот раз старайтесь выбирать момент для удара.

«Клац-клац» – стучали друг о друга палки. «Тук-тук» – долбил дятел на дереве где-то позади. В кустарнике хрустнула веточка, и Клевер незаметно вытащил нож из чехла на спине и спрятал его за предплечьем.

Еще один шаг – и Клевер, не оглядываясь, протянул руку и наклонил корзину с яблоками в сторону новоприбывшего.

– Яблочко? – предложил он.

За его спиной стоял Черный Кальдер, потирая небольшой шрам на подбородке и глядя в сторону двоих мальчиков – те снова хлестали друг друга палками как попало, даже не думая выбирать какой-то там момент.

– Не нужно, – буркнул он.

– Что, вождь, трудный день выдался?

– Побудь на моем месте, у тебя все дни будут такие.

Клевер снова перевел взгляд на демонстрацию того, как не следует использовать меч. Его нож уже снова лежал в своем чехле. Он удовлетворенно сложил ладони на животе.

– Должно быть, поэтому я предпочитаю свое место.

– Ха! – Кальдер пожевал губами (немного желчно, по мнению Клевера) и проговорил голосом, едким от сарказма: – Можешь не вставать.

– Я и не собирался.

Кальдер снова пожевал губами с еще более кислым видом. Он вообще был что-то кисловат в последнее время, учитывая, сколько дала ему судьба – или, по крайней мере, сколько он сумел у нее урвать. Когда-то у него было неплохое чувство юмора, но чем больше человек получает, тем мрачнее он обычно становится, а Черный Кальдер нынче владел почитай что всем Севером. Пускай королевскую цепь носил его брат Скейл, все знали, что решения за короля принимает Кальдер Черный.

– Я имел в виду, что ты должен встать.

– А! Ну ладно.

Клевер не торопился. Он считал делом принципа тратить на все, что он делает, столько времени, сколько ему будет позволено. Выпрямившись, он размял затекшие ноги, стряхнул с задницы грязь и сухие еловые иголки, потом похлопал ладонями друг о друга, очищая и их тоже.

– Ну вот, – наконец сказал он. – Я встал.

– Пусть звонят все колокола! – иронично отозвался Кальдер. – Явился Йонас Клевер!

Оглядевшись вокруг, Клевер с немалым потрясением обнаружил, что кто-то подобрался к нему сзади и стоял там, опираясь о дерево. Черноволосый парень лет двенадцати или тринадцати, с рассеченной верхней губой и внимательными глазами. Он осмотрел Клевера сверху донизу, но ничего не сказал.

– Прежде известный как Крутое Поле, – прибавил Кальдер, заставив Клевера досадливо поскрести в затылке. – Может быть, ты о нем слышал?

– Нет, – отозвался парень. Он смотрел на двоих сражающихся мальчиков, сощурив свои бледные глаза. – А это кто такие?

Ребята уже просто боролись, пыхтя и пошатываясь, их палки бесцельно торчали в небо.

– Это… – Клеверу хотелось бы вообще отречься от какого-либо знакомства с ними, но он сомневался, что это сойдет ему с рук. – Это мои ученики.

Парень еще некоторое время понаблюдал за ними, затем торжественно вынес свое суждение:

– Они никуда не годятся.

– Метко подмечено! Они полное дерьмо. Но именно так можно понять, что я действительно великий учитель. С одаренными любой дурак получит результаты.

Парень подумал.

– И где их результаты?

– Тебе придется поверить, что они будут. Терпение – самое грозное оружие воина. Это говорю тебе я, а мне довелось побывать в нескольких переделках.

– И выйти победителем?

Клевер фыркнул.

– Ох, Кальдер, мне нравится этот парень! Итак, ты пришел сюда только для того, чтобы вывалять в грязи мою с трудом заслуженную репутацию?

– Не только, – ответил Кальдер. – Мне нужна твоя помощь.

– Подумываешь взять несколько уроков фехтования?

– На мой вкус, лучше, когда мечами размахивают другие.

– Тогда в чем же дело?

Кальдер вздохнул.

– Мой сын, – проворчал он с несчастным видом.

– Большой Волк? Наш потенциальный король? Стур Сумрак, несравненный воитель? Мне казалось, он умеет владеть мечом.

– Умеет. Даже слишком хорошо, я бы сказал. Он становится немного… неуправляемым. Спалил Уфрис, чертов идиот! Столько лет я строил планы, как возьму этот город, и не успел я его заполучить, как он устраивает там пожар!

– Обычное дело. Стоит назвать заварушку войной, как люди тут же теряют голову.

– Мой отец говорил: поверни троих северян лицом в одну сторону, и они примутся убивать друг друга еще до того, как ты успеешь дать сигнал к атаке. У меня под рукой Греган Пустоголовый и его ребята из Западных Долин, которые еще не поняли, хотят они присоединиться к Ищейке или сражаться против него. Как я могу заставить их слушаться, когда этого не делает моя собственная плоть и кровь? Если бы Стур не был моим сыном, я был бы вынужден сказать, что этот парень гребаный идиот!

– Но поскольку он твой сын, то…

Кальдер не слушал.

– Его не волнует ничего, кроме собственной славы. Своей легенды. Но чего стоит гребаное имя на рынке?.. Воины! – Он выплюнул это слово так, словно оно горчило на языке. – Клянусь, чем больше они побеждают, тем хуже становятся!

– Поражение полезно для укрепления духа. – Клевер аккуратно поскреб свой шрам ногтем мизинца, который отращивал специально для этой цели. – Как я узнал на собственной шкуре.

– Этот дурень считает себя непобедимым. Его имя притягивает к себе идиотов, они слетаются к нему, как мухи на говно, и дают идиотские советы. Я послал к нему Чудесницу в качестве второго, чтобы она попыталась научить Большого Волка хоть какой-то осторожности.

– Хороший выбор. Хорошая женщина. Хорошая идея.

– Так Стур довел ее до того, что она волосы на себе готова рвать от отчаяния!

Клевер нахмурился.

– С каких это пор у Чудесницы появились волосы?

– Просто фигура речи.

– А-а.

– Короче, я хочу, чтобы ты ей помог. Наставил Стура на путь истинный.

– Думаешь, я знаю, где он, этот истинный путь?

– Гораздо лучше, чем этот хренов идиот, мой сынок. По крайней мере, ты, может быть, пару раз сумеешь столкнуть его с ложного.

Клевер поскреб в бороде, поглядел на мальчиков, барахтающихся на лужайке, на парнишку Кальдера, который наблюдал за ними, неодобрительно качая головой. Медленно вдохнул. Медленно выдохнул.

– Ну ладно. Сделаю что смогу.

Клевер уже достаточно пожил на свете, чтобы знать, когда безнадежно пытаться как-то выкрутиться. Кряхтя, он нагнулся, нашарил свой меч, выпрямился. Не спеша – потому что зачем спешить?

– Наверное, в конечном счете это все, что мы можем, каждый из нас. Ты прямой человек, Клевер, надежный. На тебя всегда можно было положиться.

– Еще бы! Сперва я был верен Бетоду, потом Гламе Золотому, потом Кейрму Железноголовому, теперь вот тебе…

– Н-ну… Ты был им верен до тех пор, пока они не оказались на проигрывающей стороне.

– Звучит в точности как предательство.

Кальдер пожал плечами:

– Что поделаешь, когда налетает ветер, приходится гнуться.

– Если я что и умею в этой жизни, так это гнуться под ветром… – Клевер пихнул ногой корзинку с яблоками по направлению к парню с рассеченной губой. – Забери это себе. У меня от них живот болит.

* * *

– Мечты сбываются! – провозгласил Клевер, неторопливо подходя с мечом на плече.

Чудесница повернула голову, так что стал виден белый шрам, проступающий сквозь черно-серебристую щетину на ее скальпе, и хохотнула. Смех больше походил на сухой кашель, в нем не было особой радости.

– Смотрите-ка, кто здесь! – сказала она.

Клевер оглядел себя.

– Я узнаю эти сапоги! Явился Йонас Клевер, и теперь все зло будет исправлено! – Он подмигнул ей, но она не казалась особенно очарованной. – Сегодня твой счастливый день!

– Давно пора, черт побери.

Она сильно хлопнула его по ладони, ухватила за руку и подтянула к себе, после чего они обнялись и вдобавок как следует похлопали друг друга по спинам.

– Тебя тут хорошо кормят? – спросил он, оглядывая ее с ног до головы. – Такое чувство, будто обнимаешь пучок копий!

– Я всегда была худая.

– О да, я тоже, – он похлопал себя по брюху. – Под этим тщательно выращенным слоем жира скрывается тело героя!

Она подняла одну бровь. Клевер любил смотреть на хорошо сделанную работу, а что ни говори, поднимать брови Чудесница умела.

– И что же заставило тебя притащить весь этот жир так близко к схватке?

– Черный Кальдер. Он говорит, что тебе нужна помощь.

– Этого я не стану отрицать. И когда она придет?

– Ты смеешь шутить со мной шутки, женщина? Мне вверена забота о будущем Севера – то есть о нашем будущем короле, о Большом Волке, о Стуре Сумраке!

Теперь уже обе ее брови взлетели на лоб.

– Тебе?

– Я должен наставить его на истинный путь. Слова самого Кальдера.

– Что ж, удачи тебе в этом! – Она поманила его к себе и понизила голос: – Не уверена, что мне доводилось встречать большего мудака, чем этот парень, и это учитывая, что я была второй при Черном Доу.

– Всего лишь на один день, – фыркнул Клевер.

– Одного дня мне более чем хватило.

– Мне действительно доводилось слышать, что Большой Волк порой проявляет некоторые признаки мудачества.

Чудесница мотнула головой, указывая на столб дыма, поднимавшийся над деревьями.

– Вон, взгляни: он жжет очередную деревню, которую мы только что захватили. Когда мы с ним расстались, он лично ходил от дома к дому, проверяя, чтобы ничто не уцелело.

Клеверу показалось, что он уловил издавна знакомый запах дыма горящих зданий, долетевший с ветерком.

– Зачем сражаться за что-то, чтобы потом просто сжечь?

– Может, Большой Волк тебе скажет. Потому что будь я проклята, если понимаю.

– Что же, – Клевер вытянул вперед подбородок и поскреб щетину на натянувшейся шее. – К счастью, я наделен героическим терпением.

– Оно тебе понадобится. – Чудесница указала подбородком в сторону: – Вон идет наше будущее.

И действительно, по дорожке к ним приближался Стур. Ему дали имя Сумрак еще в младенчестве, по причине того, что он родился во время солнечного затмения. На самом деле он родился на час раньше, но сейчас уже никто не отважился бы об этом сказать. Все это уже вошло в непрерывно разрастающуюся легенду о Большом Волке. У него были длинные черные волосы, он носил хорошую одежду с золотыми пряжками и заклепками. Его серо-голубые глаза, казалось, постоянно были немного влажными, словно он собирался заплакать. Должно быть, это были едкие слезы презрения к миру и всему, что в нем содержится.

Роста Стур был небольшого, но в том, как он двигался, чувствовалась стремительная сила. Грация танцовщика. А также высокомерная уверенность в себе – в сумасшедшем изобилии. Чрезмерная самоуверенность может привести к тому, что тебя убьют, но Клеверу также доводилось видеть, как благодаря ей люди выходили невредимыми из огня. Старая добрая железная шкура самонадеянности. Вот уж кто знал, как выбирать момент – а выбрав, отрезать себе желаемый кусок без колебаний и тем более без сожалений.

При нем была обычная толпа шлюх мужского пола, какую обычно собирают вокруг себя знаменитые бойцы. Многие из них горделиво носили на щитах знак волка. Это были люди, не имеющие собственного имени, притянутые именем Стура, словно мотыльки пламенем костра. Клеверу доводилось видеть эту мерзкую модель уже с дюжину раз. У Гламы Золотого была очень похожая шайка, а также у Девятипалого; более чем вероятно, что и Скарлинг Простоволосый имел при себе такую же толпу прихлебателей, хоть это и было несколько сотен лет назад.

Времена меняются, но скопище шлюх остается более-менее тем же самым.

Стур Сумрак смерил Клевера своим влажным, холодным, пустым взглядом. Его стремительная рука свободно лежала на рукояти меча, улыбка сверкала белыми зубами и черными угрозами.

– Йонас Клевер, – проговорил он. – Какого хера ты тут делаешь?

– Меня прислал твой отец – Кальдер Черный.

– Я знаю, как зовут моего отца.

– Он знает, как зовут его отца! – захохотал один из хохотунов, молодой мускулистый ублюдок, с ног до головы обвешанный оружием. Лязг от него был словно от продавца ножей, чересчур нагрузившего свою тележку.

– Закрой рот, Магвир, – буркнул ему Стур через плечо.

Получивший отповедь Магвир тут же ощетинился: опостылевшая модель мужественного поведения, которой Клевер, к своему стыду, некогда активно придерживался.

– Что я на самом деле хочу знать, – продолжал Стур, – это почему он тебя прислал.

– Чтобы наставить тебя на истинный путь. – Клевер беспомощно пожал плечами. – Это его слова, пойми меня правильно.

– А ты можешь отличить истинный путь от кучи дерьма, так, что ли?

Стуровы жополизы захохотали, тряся своими волчьими щитами, словно это был какой-то верх остроумия, и Клевер улыбнулся вместе с ними. Когда только и можешь, что правильно выбрать момент, нетрудно понять, что сейчас момент неподходящий для уязвленного самолюбия.

– Не хочу делать громких заявлений, но мне за долгие годы довелось походить по разным путям, в том числе ложным. Может статься, я мог бы удержать тебя от некоторых куч дерьма, из-за которых так благоухают мои сапоги.

– То-то я думаю, откуда эта вонь? – Стур демонстративно принюхался, потом облизнул зубы и вытер нос подушечкой большого пальца. – Итак, каков же будет твой первый совет?

– Никогда не чеши брови мечом. – Клевер ухмыльнулся. Кроме него никто не смеялся, но это было их дело. – Я бы сказал, лучше вообще держать его в ножнах, пока это возможно. Обнаженные мечи чертовски опасны, против этого ничего не возразишь.

Стур шагнул ближе к нему, словно окруженный невидимым пузырем угрозы.

– Мудрость, достойная героя! – прошипел он.

– Когда-то я хотел быть героем, – Клевер похлопал себя по брюху. – Но потом перерос это желание. Однако я обещал твоему отцу, что сделаю все, что смогу.

– Ну что ж… – Стур повел рукой в направлении долины: – Не хочешь ли указать нам путь?

– Разве я посмею! Я знаю, кто я такой: я из тех, кто рожден, чтобы следовать.

Будущий король широко распахнул свои влажные глаза:

– В таком случае догоняй, старикашка!

И он скользнул мимо, уже устремив взгляд в направлении своего следующего завоевания, а Клевер отступил в сторону, пропуская его хмурящихся приспешников и низко кланяясь.

– Хочу до заката спалить еще пару деревушек! – крикнул Большой Волк через плечо, и молодые искатели славы тут же принялись соревноваться, кто захохочет громче остальных.

– Что я тебе говорила? – Чудесница нагнулась к Клеверу. – Абсолютный мудак!

### То, что они любят

Рикке снова повела плечами, закапываясь спиной в спутанные корни. Она стояла по шею в ледяной воде, в волосы набилась грязь. С дороги наверху доносился топот множества ног. Это были воины ее врага, и судя по звуку, ублюдков было немало. Она еще раз подумала о том, что случится, если ее поймают. Точнее, когда ее поймают. Рикке постаралась выровнять дыхание, сделать его медленным, спокойным, еле заметным.

Гнетущий страх за свою жизнь, плюс обжигающая тревога за всех, кого она знала, плюс сводящая с ума боль от сотен мелких ушибов и царапин, плюс грызущий голод и стискивающие оковы ледяной воды – все это вкупе давало самый дерьмовый вечер из всех, что у нее были за последнее время, и это учитывая, что соревнование за этот титул шло нешуточное.

В ее подбородок уперся палец, принуждая закрыть рот, и Рикке поняла, что в последние минуты стучала зубами. Изерн стояла рядом, также прижавшись спиной к берегу. Вода доходила ей до острого подбородка, волосы облепили суровое лицо. Неподвижная, как земля, терпеливая, как деревья, твердая, как камень. Ее взгляд переместился от лица Рикке к нависающему над ними обрыву в бахроме свисающих корней. Ее рука тихо выскользнула из-под воды, палец прижался к рассеченным шрамом губам, призывая к молчанию.

– Проклятье! – послышался голос сверху, чуть ли не над самым ухом Рикке.

Она инстинктивно дернулась и могла бы с плеском ухнуть в воду, если бы не твердая рука Изерн, обхватившая под водой ее бесчувственное предплечье.

– Черт… Э-эх… – Мужской голос, немолодой, но мягкий и неторопливый, словно его владелец никуда не спешил. – Ну вот, так-то лучше!

Последовал удовлетворенный вздох, и струя слегка дымящейся мочи с журчанием устремилась в воду в каком-то шаге от лица Рикке. Как ни печально это признавать, она испытала искушение подставить голову под брызги, просто чтобы хоть немного согреться.

– В жизни полно разных удовольствий, – продолжал голос, – но я начинаю думать, что мало что сравнится с тем, чтобы поссать, когда тебе действительно хочется ссать.

– Ха! Не знаю, увеличилось или уменьшилось мое уважение к тебе после этого маленького откровения.

Это был женский голос, выбирающий каждое слово тщательно, словно кузнец, подбирающий гвозди, чтобы подковать лошадь богача.

– И вот подступает момент… – струя приостановилась, потом зажурчала снова, – …иногда я специально придерживаю это дело… чтобы потом, когда я снова продолжаю… – несколько последних маленьких всплесков, – …удовольствие еще больше, чем прежде! Как там, нет ли вестей о ходе благородного сражения?

– Союз отступает так быстро, как только может. Есть небольшие стычки, но без настоящего огня. Ребят Ищейки не видно и не слышно. Тоже драпают, небось.

– Меня это вполне устраивает, – отозвался мужчина. – Если повезет, они так и будут драпать до самой Инглии, и тогда мы все сможем спокойно прилечь и отдохнуть.

Рикке бросила взгляд на Изерн. Горянка была права. Она была всегда права, черт бы ее драл, особенно в том, что касалось мрачных пророчеств.

Этим утром они набрели на поляну, заваленную трупами. Их там было больше дюжины. Люди с обеих сторон – теперь они все были на одной стороне. Говорят, что Великий Уравнитель сглаживает все различия… Рикке глядела на тела во все глаза, прижав запястье ко рту, еле осмеливаясь дышать. А потом она увидела Изерн – та присела на корточки возле одного из мертвых, словно пожиратель трупов из старых песен, перебирая порванную одежду, возясь с застежками…

«Что ты делаешь?»

«Ищу что-нибудь съестное».

И тогда Рикке принялась сама обшаривать трупы. Занемевшими пальцами она копалась в чужих карманах, стараясь не глядеть мертвецам в лица. Насчет этого Изерн тоже оказалась права. Весь твой страх, чувство вины, испытываемое тобой отвращение пропадают, если как следует поголодать. Когда они с Изерн украдкой уходили с поляны, единственное, что действительно ее расстраивало – это что им так и не удалось ничего найти.

– Вождь! – заорал кто-то над их головами. – Сумрак! Наш будущий король!

С дороги послышался одобрительный лязг оружия о щиты.

Рикке закаменела, стоя в воде – насколько это было возможно, учитывая, что ее тело и без того напоминало кусок льда. Изерн навалилась на нее и еле слышно зашипела ей в ухо:

– Ш-ш-ш…

– Во имя мертвых! – буркнула женщина наверху себе под нос и громко прибавила с натужной веселостью: – Вождь! Как прошел день?

– Пока без жертв, но время еще есть.

Итак, вот он какой, голос Стура Сумрака. Звучит чересчур капризно для такого прославленного воителя. Словно у ребенка, собирающегося закатить истерику.

– Эти южане – как жидкая подливка, постоянно куда-то утекают. Девять Смертей имел возможность драться с Тридуба, с Черным Доу, с Хардингом Молчуном и всеми остальными. Как завоевать себе великое имя, если нет великих врагов, чтобы с ними сравниться?

Недолгая пауза.

– Да, это тяжело, – отозвалась женщина.

– Чудесница, у меня для тебя задание. В этих лесах прячется девчонка. – У Рикке тошнотворно засосало в животе, хуже, чем просто от голода. Она вжалась в обрыв так, словно могла стать единым целым с землей. – Я ее хочу.

Энтузиаст мочеиспускания жизнерадостно хохотнул:

– Кто ж не хочет девчонку в этих лесах? – Молчание, словно соль шутки ни до кого не дошла. Рикке, во всяком случае, точно не собиралась смеяться. – Ну хорошо, и как нам отличить эту девчонку от других?

– Говорят, она все время дергается. И еще у нее в носу золотое кольцо и, возможно, крест, нарисованный поверх глаза.

Рикке дотронулась кончиком языка до кольца в своем носу и прошептала:

– Твою мать!

– С ней, возможно, будет еще какая-то ведьма-горянка. Эту можете убить. Но девчонка нужна мне живая!

– Должно быть, важная персона, – заметила женщина, которую называли Чудесницей.

Сумрак хохотнул, будто сова заухала:

– Так в этом же все и дело! Она дочка Ищейки.

– Дважды м-мать, – беззвучно выдохнула Рикке.

– Ш-ш-ш! – прошипела Изерн.

– И что будет, если мы ее поймаем?

Невеселое хмыканье.

– Ну, если бы ее заполучил мой отец, скорее всего он вернул бы ее за выкуп или сделал из нее приманку, использовал бы как-нибудь, чтобы повернуть по-своему, когда зайдут переговоры о мире. – Это слово Сумрак выговорил с таким отвращением, словно оно было тухлым на вкус. – Ты знаешь моего отца. Сплошные планы и интриги.

– Да, Кальдер Черный всегда был умным человеком, – отозвался мужчина.

– Я смотрю на вещи по-другому. Мое мнение: если хочешь сломать своих врагов, сломай то, что они любят. Как я слышал, престарелые дурни Ищейки действительно любят эту припадочную тварь. Она для них что-то вроде талисмана. – По голосу было слышно, что он улыбается. – Поэтому, если она попадется мне, я ее раздену, хорошенько отхлестаю кнутом, выдерну зубы, а потом, может быть, отдам бондам, чтобы они ее оттрахали – между шеренгами, чтобы все слышали, как она визжит.

Ненадолго воцарилось молчание. Рикке слышала собственное хриплое дыхание. Пальцы Изерн крепко стиснули ее предплечье.

– Или, еще лучше, я дам ее трахнуть моему коню. Или моим псам. Или… не знаю, может, борову?

– Как ты собираешься этого добиться, черт возьми? – судя по голосу, пожилой мужчина испытывал изрядное отвращение.

– О, нет ничего невозможного, если у тебя хватает воображения и терпения. А после этого я привяжу ее повыше на дереве – каком-нибудь с колючками, – так, чтобы все могли видеть, и вырежу на ней кровавый крест. Поставлю внизу ведро, чтобы собрать ее кишки, и пошлю потом на ту сторону.

– В смысле, пошлешь ее кишки?

– Ну да. В красивой шкатулке. Из твердой древесины, с резьбой. Может, положу туда цветов. Или нет! Ароматические травы – вот что я туда положу. Чтобы старые дурни не унюхали, что там лежит, пока не откроют крышку. – Стур удовлетворенно замычал, словно речь шла о вкусной рыбе, которую он собирался поймать, или ждущем его хорошем обеде, или комфортном кресле на веранде тихим вечером на закате. – Только представь, какие у них будут лица!

И он заклокотал смехом, словно ее кишки в шкатулке были каким-то верхом веселья и остроумия.

– Твою мать! – снова выдохнула Рикке.

– Ш-ш-ш… – прошипела Изерн.

– Но это все в будущем. – Сумрак расстроенно вздохнул. – Рано готовить дичь, пока ты ее не поймал, верно? Мой отец, понятное дело, обещает за девчонку кучу денег. Тот, кто ее добудет, станет богатым человеком.

– Все ясно, вождь. – Женщина, которую называли Чудесницей, явно наслаждалась этим не больше, чем сама Рикке. – Будем смотреть в оба.

– Вот и чудненько. Клевер, можешь продолжать ссать дальше.

– Спасибо, я уже закончил. Думаю, какое-то время сумею продержаться.

До Рикке донесся звук мягких удаляющихся шагов. Наверное, ей следовало сейчас окаменеть от страха – видят мертвые, у нее было на это право. Но вместо этого в груди у нее потихоньку закипал гнев. Этот гнев согревал, невзирая на ледяную воду, бурлящую возле самого ее подбородка. Гнев подталкивал ее выскользнуть из потока с зажатым между зубами ножом и вырезать кровавый крест самому Сумраку, прямо здесь и сейчас.

Отец всегда говорил Рикке, что месть – это бесплодная трата усилий. Что, отказываясь от нее, ты поступаешь как сильный человек, мудрый человек, здравомыслящий человек. Что кровопролитие ведет только к еще большему кровопролитию. Однако его поучения казались сейчас ужасно далекими, предназначенными для другого, более теплого места. Рикке стиснула зубы, сощурила глаза и поклялась себе, что если доживет до конца этой недели, то приложит все усилия, чтобы увидеть, как Стура Сумрака трахает боров.

– Скажу тебе честно, Чудесница, – донесся до нее голос мужчины, которого звали Клевер. Он говорил вполголоса, словно делясь секретом. – Этот ублюдок чем дальше, тем больше вызывает мое беспокойство.

– Хорошо тебя понимаю.

– Сперва я принимал это за лицедейство с его стороны, но сейчас начинаю думать, что внутри у него то же, что и снаружи.

– Хорошо тебя понимаю.

– Ты подумай, кишки в шкатулке? С ароматическими травами?

– Хорошо тебя понимаю.

– Пройдет время, и он станет нашим королем, этот кишечных дел мастер. Королем всего Севера. Вот этот!

Долгая пауза, затем усталый вздох:

– Ни один человек не станет радоваться подобному, если он в здравом уме.

Рикке могла только согласиться. Ей показалось, что она видит их неясные отражения, колышущиеся в воде среди черных ветвей.

– Ты видишь что-то там, внизу?

Она застыла. Онемевшие пальцы судорожно обхватили рукоять ножа. Она взглянула на суровый профиль Изерн с рельефно проступившими мышцами челюсти. Из-под воды показался наконечник ее копья, вымазанный смолой, чтобы на нем не отблескивал свет.

– Что там? Рыба?

– Похоже на то. Сбегать за удочкой, как ты думаешь?

Послышался скребущий звук: Чудесница отхаркивалась. Затем сверху, вращаясь, прилетел комок слизи и шлепнулся в воду.

– Не стоит. Думаю, в этой речушке нам ловить нечего.

### Ничего хорошего

Он вернулся домой на закате – солнце уже почти село, оставался только розовый отсвет на спинах черных холмов. Долина уже погрузилась в темноту, но Броуд мог бы пройти здесь и с завязанными глазами. Ему была знакома каждая колея на дороге, каждый камень в полуразвалившейся стене сбоку от нее.

Все было таким знакомым – и таким странным.

После двухлетнего отсутствия можно предположить, что человек ринется сломя голову к своему любимому месту, к любимым людям, с такой широкой улыбкой на лице, что могут треснуть щеки. Однако Броуд брел медленно, словно приговоренный к виселице, и улыбался примерно столько же. Тот человек, что покинул это место, не боялся ничего. Тот, что возвращался, не знал ничего кроме страха. Он даже толком не знал, чего боится. Самого себя, может быть.

Когда в виду показался дом, сгорбленный, в окружении голых деревьев, с полосками света, просачивающегося вокруг ставней, Броудом овладело странное побуждение пройти мимо. Это была странная мысль – что он больше не свой здесь. После всего, что он видел. После всего, что сделал. Что, если он принесет все это с собой?

Однако путь, ведущий мимо, годился только для трусов. Он до боли стиснул кулаки. Гуннар Броуд никогда не был трусом! Спроси кого угодно.

Ему понадобилась вся его храбрость, чтобы постучать в дверь. Больше, чем когда он взбирался по осадным лестницам при Борлетте или возглавлял атаку на пикинеров при Мусселии, и даже чем когда тащил на себе умирающих от лихорадки людей во время последующей долгой зимы. Тем не менее, он постучал.

– Кто там?

Это был ее голос, там, за дверью – но он содрогнулся сильнее, чем когда увидел направленные на него острия пик. Вплоть до этого момента он боялся, что ее здесь не окажется, что она куда-нибудь переехала, забыла его. Или, может быть, как раз на это и надеялся.

Сейчас он едва мог найти в себе голос, чтобы отозваться:

– Это я, Лидди… Гуннар.

Дверь загремела, отворилась – и он увидел ее. Она изменилась. Далеко не так сильно, как он сам, но изменилась. Вроде бы отощала. Стала тверже, жестче. Но когда она улыбнулась, ее улыбка по-прежнему осветила угрюмый мир, как бывало всегда.

– Ты что стучишься в собственную дверь, дурачина ты здоровенная?

И тогда он заплакал. Сперва это был просто всхлип, родившийся где-то в животе и всколыхнувший все тело. А потом он уже не мог остановиться. Трясущимися руками он стащил с глаз стекляшки, и все слезы, не пролитые им в Стирии – поскольку Гуннар Броуд никогда не был трусом, – обжигая щеки, покатились по его изуродованному лицу.

Лидди шагнула к нему, и он отпрянул, болезненно горбясь, выставив вперед ладони, отгораживаясь от нее. Словно она была стеклянная и могла расколоться в его руках. Но она все равно обняла его. Тонкие руки – но из этой хватки ему было не вырваться, и хотя Лидди была на голову ниже, она прижала его лицо к своей груди и принялась целовать в затылок, приговаривая:

– Ш-ш-ш… Тише, тише… Все хорошо…

Через какое-то время, когда его всхлипывания начали утихать, она обхватила ладонями его щеки, подняла его голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– Что, там было так плохо? – спросила она, спокойно и серьезно.

– Да уж, – просипел он. – Ничего хорошего…

Она улыбнулась своей улыбкой, освещавшей весь мир. Настолько близкой к нему, что он мог видеть ее даже без своих стекляшек.

– Но теперь ты вернулся.

– Да. Теперь я дома.

И он снова принялся плакать.

* * *

Каждый удар топора заставлял Броуда вздрагивать. Он говорил себе, что это звук честного труда, хорошо выполняемой домашней работы. Говорил, что он здесь в безопасности, не на войне, а у себя дома. Но может быть, он принес войну с собой? Может быть, любой участок земли, на котором он стоял, превращался теперь в поле боя? Он попытался спрятать свое беспокойство за шуткой:

– Как по мне, все-таки рубить дрова – мужская работа.

Май поставила на плаху следующий чурбан и занесла топор.

– Все становится женской работой, когда мужчины усвистывают в Стирию.

Когда он уходил из дома, она была больше похожа на мальчишку – тихая, неуклюжая. Как будто собственная кожа ей не по размеру. Сейчас Май по-прежнему выглядела костлявой, но в ее движениях появилась быстрота и сила. Она быстро выросла. У нее не было другого выбора.

Новый удар – и с плахи покатились еще два аккуратных чурбака.

– Надо было мне остаться дома, а тебя послать сражаться, – сказал Броуд. – Может, мы бы победили.

Май улыбнулась ему, и он улыбнулся оттого, что может заставить ее улыбнуться. Думая о том, как это удивительно – что человек, сотворивший все то дурное, что сотворил он, мог приложить руку к сотворению чего-то настолько хорошего, как она.

– Откуда у тебя эти стекла? – спросила она.

Броуд потрогал стекляшки пальцем. Порой он забывал, что они у него на лице – до тех пор, пока не снимал их, и тогда все на расстоянии дальше протянутой руки становилось сплошным смазанным пятном.

– Спас одного человека… Лорд-маршала Миттерика.

– Ого! Неплохо!

– Командующего армией, ни больше ни меньше. Мы попали в засаду, и я там тоже оказался, ну и… – Он понял, что снова до дрожи стиснул кулаки, и принудил себя их разжать. – Он решил, что я его спас. Хотя должен признаться, я понятия не имел, кто он такой, до тех пор, пока все не было кончено. Я же ничего не видел дальше пяти шагов. И тогда он подарил мне эту штуку.

Он снова снял с себя стекляшки, подышал на них и аккуратно протер подолом рубашки.

– Стоят, наверное, как солдатское жалованье за шесть месяцев. Чудо современной мысли. – Он снова зацепил дужки за уши, так что поперечина легла в привычную канавку поперек переносицы. – Но я не жалуюсь, потому что теперь я могу видеть красоту моей дочери даже с другой стороны двора.

– Красоту! – Май пренебрежительно фыркнула, но вид у нее при этом был слегка польщенный.

Пробившееся сквозь тучи солнце легло теплым лучом на улыбающееся лицо Броуда, и на какой-то момент все стало совсем как прежде. Как будто он никуда не уходил.

– Так, значит, ты воевал?

Во рту у Броуда вдруг пересохло.

– Да, воевал.

– И как это, воевать?

– Это…

Столько времени он мечтал увидеть ее лицо – и вот теперь она стоит прямо перед ним, а он боится встретиться с ней глазами!

– Ничего хорошего, – неловко закончил он.

– Я всем рассказываю, что мой отец герой.

Броуд съежился. Облака набежали, накрыв тенью двор, и ужас снова стоял за его спиной.

– Не надо так говорить.

– Что же мне говорить тогда?

Он нахмурился, опустив взгляд к своим саднящим ладоням, потер одну о другую.

– Только не это.

– Что значат эти метки?

Броуд попытался прикрыть рукавом свою татуировку лестничника, но синие звезды на костяшках пальцев все равно высовывались из-под обшлага.

– Да так, просто баловались с парнями.

И он убрал руку за спину, где Май не могла ее видеть. Где ему самому не приходилось на нее смотреть.

– Но…

– Хватит вопросов! – сказала Лидди, выходя на крыльцо. – Твой отец только что вернулся.

– И у меня по горло дел, – прибавил он, вставая. – Крыша, небось, протекает в десяти местах.

Было видно, что женщины старались сохранить дом в презентабельном виде, но работы было слишком много даже для троих, не то что для двоих. Дом выглядел так, словно был готов вот-вот рассыпаться.

– Только осторожно. Боюсь, если ты взгромоздишься на крышу, даже стены могут не выстоять.

– Не удивлюсь. Ладно, пожалуй, схожу сперва взгляну на стадо. Я слышал, цены на шерсть нынче такие, что лучше не бывает, со всеми этими новыми фабриками. Где наши овечки – там, в долине наверху?

Май беспомощно взглянула на мать, а Лидди как-то странно скривила лицо, и Броуд ощутил, как ужас лег на него всей своей тяжестью.

– В чем дело? – непослушными губами вымолвил он.

– Гуннар… У нас больше нет стада.

– Что?!

– Я хотела сперва дать тебе выспаться, прежде чем взваливать на тебя все эти заботы. – Вздох, всколыхнувший все тело Лидди, казалось, исходил прямо из подошв ее изношенных туфель. – Лорд Ишер огородил нашу долину. Сказал, нам больше нельзя пасти там овец.

Броуд с трудом понимал, о чем она говорит.

– Это же общинная земля! Там всегда все пасли.

– Все переменилось. Королевский указ. Сейчас это повсюду происходит, в соседней долине то же самое… Так что нам пришлось продать ему стадо.

– Это как это? Мы должны продавать ему наших овец, чтобы он пас их на нашей земле?

– По крайней мере он дал хорошую цену. У других лордов арендаторы и того не получили.

– То есть меня поимели, когда я пошел на войну, а потом еще раз поимели, когда я вернулся! – рявкнул Броуд. Он сам не узнавал звук своего голоса. – И что, вы… ничего с этим не сделали?

Глаза Лидди стали жесткими.

– Я не смогла придумать ничего, что тут можно сделать. Может, ты бы придумал – но тебя не было.

– Но без стада все это не имеет смысла!

В его роду все разводили овец – отец, дед, прадед, прапрадед… Теперь же весь мир трещал по швам.

– Как же мы будем жить? – Его кулаки снова были стиснуты до боли. Он орал, но не мог остановиться. – Как мы будем теперь жить?!

Он увидел, что у Май дрожат губы, словно она собирается заплакать. Лидди обняла девочку одной рукой, и тогда весь гнев вытек из него, оставив лишь холодную скорлупу отчаяния.

– Прости… – Он клялся себе никогда больше не терять терпения. Клялся, что будет жить ради них двоих, обеспечит им хорошую жизнь. И вот не прошло и нескольких часов, как он переступил порог дома, а все уже летит к чертям. – Простите меня…

Он шагнул к ним, протянул руку… потом увидел татуировки на костяшках – и отдернул ее обратно.

– У нас не было выбора, Гуннар, – сказала Лидди тихо и трезво, глядя ему прямо в глаза. – Ишер предложил нас выкупить, и нам пришлось согласиться. Я вот думаю насчет Вальбека. Говорят, в Вальбеке есть работа. На новых фабриках.

Броуд мог только смотреть на нее во все глаза. И тут, в тишине, он услышал звук копыт и повернулся к дороге.

К ним приближались трое. Не спеша, словно у них был в запасе целый день, чтобы добраться до места. Один сидел на большом гнедом коне, двое – на повозке со скрипучим колесом. Гуннар узнал того, что держал вожжи: Леннарт Селдом, младший брат мельника. Броуд всегда знал, что он трус, и в его нынешнем бегающем, косом взгляде не было ничего, что могло бы изменить это мнение.

– Это Леннарт Селдом, – пробормотал он.

– Да уж, – отозвалась Лидди. – Май, иди в дом.

– Но мам…

– В дом, я сказала.

Двух других Броуд не знал. Один, длинный и поджарый, сидел рядом с Селдомом, покачиваясь от толчков повозки, с большим арбалетом на коленях. Арбалет был не заряжен – и это неплохо, поскольку у них есть обычай слетать со стопора в самый неподходящий момент, – но даже так Броуд не видел никаких причин, зачем этому парню мог понадобиться арбалет. Это оружие для убийства людей. Или, по меньшей мере, для запуги-вания.

Вид второго, сидевшего верхом, понравился ему еще меньше. Здоровый, бородатый, с щегольским кавалерийским мечом, низко болтающимся сбоку, щегольской треугольной шляпой на голове и щегольской манерой сидеть в седле и оглядывать все вокруг так, словно все эти земли принадлежали ему.

Бородач придержал коня ближе к дому, чем делают вежливые люди, сдернул с головы треуголку и принялся скрести ногтями примятые шляпой волосы, поглядывая на Броуда в задумчивом молчании. Селдом остановил повозку позади него, между двумя большими, обросшими лишайником воротными столбами, которые вкопал еще дед Броуда на границе их земли.

– Гуннар! – проговорил он, метнув беспокойный взгляд на Лидди и тут же переведя его обратно.

– Селдом.

Лидди заправила за ухо выбившийся локон, но ветер тут же снова вытащил его оттуда и принялся трепать по ее озабоченному лицу.

– Вернулся, значит. – Если Селдом и пытался изобразить радость, у него ничего не вышло. – Где ты раздобыл стекла?

– В Стирии.

– И как оно там было, в Стирии?

– Ничего хорошего, – ответил Броуд.

– Похоже, ты малость похудел.

Парень с арбалетом блеснул кривой усмешкой:

– Неужто раньше он был еще больше?

– Очевидно, – ответил ему бородатый, едва удостоив Броуда взглядом и вновь нахлобучивая треуголку.

– Мы там слишком мало ели и слишком много дристали, – сказал Броуд. – Думаю, дело в этом.

– Дерьмовая солдатская жизнь, – заметил бородатый. – Я Марш.

Он бросал слова резко и отрывисто, словно не особенно любил говорить и старался тратить на это как можно меньше времени.

– А я Эйбл, – представился второй. – Мы работаем на лорда Ишера.

– И что у вас за работа? – полюбопытствовал Броуд, хотя это было и так ясно из их вооружения.

– Так, то да се. Главным образом скупка собственности. Поскольку эта долина принадлежит Ишеру…

– Только не этот участок, – перебил Броуд.

Марш недовольно хмыкнул, вытянул подбородок и принялся скрести в бороде.

– Тебе здесь не прожить, Гуннар, – проговорил Селдом с вкрадчивым смешком. – Ты ведь и сам это понимаешь. Овец у тебя больше нет, пасти нечего. В оправдание Ишера могу сказать, что король задрал ему налоги по самое не могу, чтобы оплатить свои чертовы войны. Так что теперь все земли огораживают, повсеместно. Их будут обрабатывать машинами.

– Эффективность, – буркнул Марш, не поднимая головы.

Ему было откровенно плевать на происходящее. Что еще больше вывело Броуда из себя.

– Мой отец умер на этой земле, – сказал он, стараясь не повышать голос. – Сражаясь с гурками.

– Я знаю. Мой тоже, – Селдом пожал плечами. – Но что тут можно сделать?

– Ты просто делаешь то, что тебе говорят, да?

– Если не я, это будут делать другие.

– Прогресс, – буркнул Марш.

– Вот как? – Броуд, нахмурившись, обвел взглядом долину: остальные дома были подозрительно тихими. Странно, подумал он, там нет даже дыма над трубами. – Тех, остальных, вы уже всех окрутили, так, что ли? Ланта с дочерьми, и Бэрроу, и старика Неймана?

– Нейман помер. Остальные продали свою землю.

– Мы убедили их, что это наиболее разумный выбор, – добавил Эйбл, поправляя арбалет на своих коленях.

– Тогда почему моя жена до сих пор здесь?

Селдом снова бросил быстрый взгляд на Лидди и тут же отвел глаза.

– Просто хотел дать ей побольше времени… потому что мы давно знаем друг друга, и…

– Она всегда тебе нравилась. Я понимаю. Мне она самому нравится. Поэтому я и женился на ней.

– Гуннар… – В голосе Лидди прозвучала обеспокоенная, предупреждающая нота.

– Почему она вышла за меня – этого я не скажу, потому что сам не знаю. Но она вышла.

Селдом попытался растянуть губы в бледной улыбке:

– Послушай, друг…

– Я не был твоим другом, когда уходил на войну. – Внезапно Броуд почувствовал, будто за него говорит кто-то другой, а сам он просто наблюдает. – Еще меньше причин считать меня твоим другом сейчас.

– Ну, хватит.

Марш пришпорил коня каблуками, подвинув его на пару шагов вперед – так что он оказался между Броудом и плахой для колки дров, где оставался воткнутый топор. Хороший наездник. Он возвышался на своем седле, на фоне яркого света дня, так что Броуду пришлось сощуриться, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

– Так или иначе, а лорд Ишер получит свою долину. Нет смысла упрямиться. Тебе же будет лучше, если ты уйдешь отсюда с деньгами в кармане.

– Лучше чем что?

Марш глубоко потянул носом воздух:

– Будет жалко, если такой прекрасный дом как-нибудь ночью случайно загорится.

Его рука скользнула вниз – но не к облупившейся позолоте на гарде щегольского меча. К ножу, скорее всего. Рассчитывал спровоцировать Броуда на поспешные действия, чтобы получить возможность просто наклониться и заколоть его, разрезать куском заточенного металла проблему, которую не удалось распутать при помощи слов. Может быть, он уже делал так прежде. И даже много раз.

– Загорится, говоришь?

Странная вещь: Броуд совсем не чувствовал гнева. Такое облегчение – возможность дать себе волю, хотя бы на несколько мгновений. Он едва не улыбнулся.

– Вот именно. – Марш наклонился к нему с седла. – И еще жальче… если твоя симпатичная жена и дочка…

Броуд ухватил его за сапог и толкнул вверх. Марш изумленно ахнул, потеряв равновесие, замахал руками в воздухе и кувыркнулся на другую сторону.

Когда Броуд обошел его коня, он все еще сыпал проклятиями, барахтался, пытаясь встать, но одна его нога запуталась в стремени.

Прежде, чем он успел высвободиться, Броуд поймал его запястье и вывернул вверх, заставив прижаться головой к плахе. Локоть вывернулся и хрустнул, Марш завопил, выронив нож на землю, но его крики смолкли, когда Броуд занес ногу и всем своим весом впечатал каблуком его лицо в изрубленный деревянный спил. Хрустнули кости – один, два, три раза.

Эйбл привстал с сиденья повозки, с зарождающейся в глазах тревогой, теребя тетиву своего арбалета. Большинству людей требуется время, чтобы начать действовать. У Броуда была проблема противоположного свойства: он был всегда на взводе. Всегда.

Когда Броуд широкими шагами подошел к повозке, Эйбл все еще возился с тетивой. Он даже не успел достать стрелу. Единственное, что он успел, это размахнуться арбалетом, но Броуд взмахом руки легко отбил его и ухватил Эйбла за перед куртки. Вздернул в воздух – тот лишь тихо ухнул – и вмазал головой в старый воротный столб. Кровь брызнула на борт повозки. Эйбл шлепнулся наземь, да так и остался лежать – одна рука просунута сквозь то скрипучее колесо, разбитый череп до отказа запрокинут назад.

Броуд вспрыгнул на сиденье, откуда на него таращился Селдом, все еще держа вожжи в обмякших руках.

– Гуннар… – он попытался встать, но Броуд пихнул его коленом назад на сиденье.

Он не считал, сколько раз его ударил – один кулак снизу, другой сверху, один сверху, другой снизу, – но когда он закончил, лицо Селдома превратилось в сплошную блестящую красную кашу.

Моргая, Броуд смотрел на него сверху. Он слегка запыхался, холодный ветер обдувал его потный лоб.

Моргая, Броуд перевел взгляд на Лидди. Она смотрела на него во все глаза, зажав рот ладонью.

Моргая, Броуд взглянул на свои кулаки. Превозмогая боль, заставил себя разогнуть выкрашенные красным пальцы. Только тут он начал осознавать, что случилось.

Он опустился на сиденье повозки рядом с трупом Селдома, ослабев и трясясь всем телом. Перед глазами были какие-то пятна. Кровь, понял он – кровь на стекляшках. Стащил их с себя, и мир превратился в расплывчатое пятно.

Лидди не говорила ничего. Он тоже. Что тут можно было сказать?

### Море бизнеса

– Добро пожаловать, все без исключения! Добро пожаловать на тринадцатое полугодовое заседание Солярного общества Адуи!

Хонриг Карнсбик, великий машинист, блистательный в своем вышитом золотыми листьями жилете, вскинул вверх мясистые ладони. Таких восторженных аплодисментов этот театр не слышал, наверное, с тех пор, как Йозив Лестек дал на его сцене свое последнее представление.

– С искренней благодарностью к нашим высокопоставленным покровительницам – леди Арди и ее дочери леди Савин дан Глокта!

Карнсбик повел ладонью в сторону ложи, где сидела Савин, и та улыбнулась, одновременно прикрываясь веером, словно ее деликатные чувства с трудом выдерживали такое количество внимания. Из публики послышались одобрительные возгласы и выкрики «Слушайте! Слушайте!» – очевидно, от членов общества, особенно желавших присоседиться к ее деньгам.

– Когда девять из нас впервые собрались в салоне леди Савин, мы даже представить себе не могли, что всего лишь восемь лет спустя Солярное общество будет насчитывать более четырехсот членов по всему Союзу и за его пределами!

Может быть, Карнсбик и не мог представить; сама-то Савин всегда мечтала о больших вещах.

– Мы живем сейчас в новое время, время смелых людей! Время, когда только ленивые люди могут остаться бедными. Время, когда только ограниченные люди могут остаться неудовлетворенными. Время, когда изобретательность и предприимчивость одного человека могут изменить мир!

Даже если этот человек женщина, да помогут нам Судьбы!

– Только вчера, здесь, в Адуе, Диетам дан Корт завершил строительство моста, сделанного полностью из железа – из железа, заметьте себе! – который проведет канал через стену Казамира в самое сердце города.

Новые аплодисменты; внизу, в толпе слушателей, соратники Корта принялись хлопать его по спине. Спине, на которой, между прочим, было надето превосходное новое пальто, оплаченное деньгами Савин.

– С этим каналом наш город получит неограниченный доступ к источникам сырья. С ним в наш город придет новая промышленность и новая коммерция; явятся новые рабочие места, новые товары – и новая жизнь для людей, гораздо лучше прежней! – Карнсбик широко раскинул руки жестом зазывалы в цирке, поблескивая стеклышками на глазах. – С ним наступит эра процветания для всех нас!

Но в особенности для самой Савин, это едва ли нуждалось в упоминании. В конце концов, что толку в процветании, если процветать будут все подряд?

– А теперь к делу! К новому делу прогресса! Первое выступление подготовил для нас Каспар дан Арингорм, оно будет посвящено применению двигателя Карнсбика для выкачивания воды из железных рудников.

Арингорм еще проталкивался к кафедре, а Савин уже поднялась, чтобы уходить. По правде говоря, изобретения никогда ее особенно не интересовали. Главным образом она увлекалась их трансформацией в деньги – а этот конкретный род алхимии практиковался в фойе.

Под тремя огромными канделябрами уже собралась значительная толпа, жужжащая возбужденными голосами, кипящая планами и предложениями. Кучки неброско, но солидно одетых людей собирались и рассыпались, формируя головокружительные узоры и завихрения; женские платья яркими цветными точками выплывали и снова тонули в этом потоке. То там, то здесь можно было даже заметить легендарные мантии одной из архаичных купеческих гильдий. Натренированный взгляд Савин выхватывал из толпы тех, кто имел деньги или связи: те, кто их не имел, втягивались в их кильватерную струю, словно шлюпки, болтающиеся за кормой больших кораблей, в отчаянном поиске покровительства, вмешательства, капиталовложений.

Это было море – море бизнеса. Опасные воды, где бушевали непредсказуемые шторма, где в один миг рушились целые состояния, предприятия шли ко дну вместе со всей командой, репутации трещали по швам – но где опытный штурман, обладающий зорким взглядом, мог привести свой корабль к неслыханному успеху, пользуясь подводными течениями богатства и влиятельности.

– Бог помогает тем, кто помогает сам себе, – вполголоса заметила Зури, взглянув на свои часы.

Она всегда маячила у Савин за плечом, готовая отогнать от нее никчемный сброд или, если понадобится, сделать в своей записной книжке заметку о приватной встрече, записать приглашение на чай для действительно перспективного клиента. Зачастую на протяжении таких пленительных бесед она могла обронить мимоходом какую-нибудь реплику о ночных привычках своего визави, или его сомнительном происхождении, каком-нибудь незаконном отпрыске, или о том, как обнародование какого-либо скандального факта может превратить в руины блестящую карьеру. Среди сколько-нибудь заметных фигур не было почти ни одной, о ком не имелось бы какого-либо секрета, записанного в ее книжечке. Нотка шантажа, привнесенная аккуратно и со вкусом – надежное средство, чтобы сместить цены в нужном направлении. В этой игре, чтобы выиграть, необходимо постоянно стоять одной ногой в бальной зале, а другой – по колено в сточной канаве.

– Что ж, тогда за работу!

Савин нацепила на лицо самую лучезарную из своих улыбок, со щелчком распахнула веер и поплыла вниз по ступеням в гущу сражения.

– Леди Савин, вы рассмотрели мое предложение? Помните – новое решение для перевозки угля по воде? Речь идет как о лодках, так и о грузовых судах! Мы будем поставлять уголь в любое жилище, каким бы скромным оно ни было. Уголь – наше будущее!

– Согласно моим исследованиям, холмы под Ростодом буквально напичканы медью, леди Савин, – ее можно черпать с земли горстями! Металлы – наше будущее!

– Мне необходимо только убедить владельца земли, он родственник лорда Ишера, а я знаю, как вы близки с его сестрой…

Савин умела владеть мечом, но на этом поле боя ее оружием был веер. Когда он в закрытом виде заговорщически касался чьего-либо плеча, это вызывало на лицах улыбки вернее, чем ведьмина волшебная палочка. Когда он резким щелчком раскрывался с поворотом запястья, это обрывало бесплодные разговоры резче, чем топор палача. Когда он изящно поднимался к лицу, в совокупности с опущенными уголками губ и поворотом плеча, это погребало человека глубже, чем лопата могильщика.

– Соль сейчас самая верная вещь, леди Савин. Соль в больших количествах, доступная для всех. Партнер в таком деле может за несколько месяцев получить втрое больше, чем вложил! Вчетверо больше!..

– Часы – вот что нужно! Точные часы! Дешевые часы! В них потенциал, леди Савин, вы не можете закрывать глаза на потенциал…

– Поймите, одно ваше слово нужному человеку в патентном ведомстве…

Один за другим они представали перед ней со своими планами, своими мечтами, с ярким огнем уверенности в глазах. Ее малейшая улыбка – и их лица освещались восторгом. Слегка сдвинутые брови – и их окатывало волной ужаса. Заканчивая каждую из этих коротких встреч щелчком веера, она думала обо всех отказах, которые ей довелось получить за свою жизнь, и наслаждалась чувством своей власти.

– С вашими контактами в Стирии, вашего покровительства было бы более чем достаточно…

– Учитывая ваши связи в Агрионте, потребовалось бы всего лишь поговорить…

– Единственное, чего мне не хватает, – это капитала!

– Впятеро больше!..

– Леди Савин? – Молодая женщина, рыжий парик, обсыпанные веснушками плечи. Манера выглядывать поверх чересчур яркого веера, видимо, была рассчитана на то, чтобы очаровывать, но, по мнению Савин, выдавала лишь пронырливость. – Простите меня, но я ваша ужасная поклонница!

Ужасных поклонниц и поклонников к Савин стояла целая очередь, и было непонятно, с какой стати эта девица решила, что может влезть впереди всех.

– Прелестно.

– Меня зовут Селеста дан Хайген.

– Не кузина ли Бораса дан Хайгена?

Самодовольный болван. Похоже, это у них семейное.

– Всего лишь дальняя родственница, – стыдливо улыбнулась Селеста. – Боюсь, я не более чем крохотный сучок на самой дальней ветке фамильного древа.

– Скорее набухающая почка, без сомнений, готовая распуститься.

Селеста залилась краской – этакая невинная девушка из провинции, совершенно затерявшаяся в большом городе. Она напоминала Савин плохую актрису в плохо написанной пьесе.

– Я знала, что вы прекрасны, но даже предположить не могла, что вы окажетесь так добры! Мой отец оставил мне немного денег, и я хотела бы их куда-нибудь вложить. Осмелюсь ли просить вас о совете?

– Покупайте то, что растет в цене, – сказала Савин, поворачиваясь к ней спиной.

– Леди Савин дан Глокта. – Невысокий человек, вьющиеся волосы. Одежда говорит одновременно о богатстве, скромности и хорошем вкусе. – Я надеялся свести с вами знакомство.

– Кажется, в этом вы меня опередили.

– Но не в отношении красоты.

И действительно, внешность у него была незапоминающаяся – не считая ярких глаз. Они были разного цвета, один голубой, другой зеленый.

– Меня зовут Йору Сульфур, – представился незнакомец.

Это было поистине редкое событие для Савин – услышать имя, которого она не слышала прежде, и это всегда возбуждало ее любопытство. Новые имена, в конце концов, означают новые возможности.

– И чем вы занимаетесь, мастер Сульфур?

– Я принадлежу к ордену магов.

Савин было не так-то легко удивить, но здесь ее брови помимо воли приподнялись. Обычно Зури отваживала от нее всяких чудиков, но сейчас ее, как назло, не было рядом.

– Волшебник на собрании инвесторов и изобретателей? Разведываете неприятельские позиции?

– Точнее будет сказать, что я ищу новых друзей. – Его улыбка была полна белых, острых, блестящих зубов. – Нас, магов, всегда интересовали возможности изменить мир.

– Как замечательно, – отозвалась Савин, хотя по ее опыту, когда люди заговаривали о том, чтобы менять мир, они всегда имели в виду изменение в нужную для себя сторону.

– В прежние времена, в дни Эуса и его сыновей, лучшим средством для этого была магия. Но сегодня… – Сульфур обвел взглядом кипящее движением фойе и наклонился ближе, словно собираясь поделиться секретом: – Я начинаю думать, что ваш способ даже лучше.

– Вы идете туда, где можно найти силу, – промурлыкала Савин, легонько касаясь веером его запястья. – Я точно такая же.

– О, вам стоило бы познакомиться с моим учителем! По моим ощущениям, вы нашли бы друг в друге очень много общего. Он, конечно же, вел дела с вашим отцом. Тем не менее, никто не вечен.

Савин сдвинула брови.

– Понятия не имею, о чем вы…

– Леди Савин! – На нее надвигался Карнсбик, широко расставив руки в знак величайшей приязни. – Когда, черт возьми, вы наконец выйдете за меня замуж?

– Через несколько дней после никогда. К тому же, я готова поклясться, что присутствовала при том, как вы женились на ком-то другом.

Он взял ее за руку, вложил ее ладонь в свою и поцеловал ее.

– Одно ваше слово, и я собственноручно ее задушу!

– Но ведь она такая милая женщина, я не возьму такого греха на свою совесть.

– Только не надо делать вид, будто у вас есть совесть!

– Почему же, она есть. Просто я держу ее в наморднике и привязываю подальше, когда веду дела с партнерами. Вот, познакомьтесь…

Она повернулась, чтобы представить ему Сульфура, но обнаружила, что тот уже растворился в толпе.

– Карнсбик, старый ты пес!

Это был Арингорм, тот, что выступал первым – влез прямо в их разговор, словно боров в розовую клумбу.

– Арингорм, друг мой! – Карнсбик радушно хлопнул его по плечу. В том, что касалось машин, он был гением, но его беда была в том, что он слишком доверял людям. – Позволь представить тебе Савин дан Глокта!

– А, ну да. – Арингорм обратил к ней откровенно натянутую улыбку. Видимо, один из тех невыносимых людей, которые считают, будто другие существуют лишь для того, чтобы удовлетворять их нужды. – Насколько я понимаю, вы инвестировали капиталы в несколько железных рудников в Инглии. А если точнее, то вы являетесь, вероятно, самым крупным индивидуальным владельцем во всей провинции.

Савин не любила, когда ее дела обсуждались вот так, перед публикой. Когда ты выигрываешь, люди стремятся с тобой подружиться. Но когда ты выигрываешь слишком много, они начинают нервничать.

– Да, кажется, у меня есть там некоторые интересы.

– Вам стоило послушать мое выступление. Основной вопрос при обеспечении эффективной работы рудников – это насколько быстро удается откачивать воду с глубины. При использовании ручного труда или лошадей неизбежны определенные ограничения, но мне удалось так модифицировать двигатель мастера Карнсбика, что скорость откачки возрастает десятикратно, что дает возможность копать дальше и глубже…

В том, что он говорил, был некоторый смысл, но у Савин вызывала отвращение сама его манера говорить.

– Благодарю, но в настоящий момент меня интересует не железо, а мыло.

– Простите?

– Мыло, стекло, посуда. Вещи, которые некогда были роскошью, доступной только для благородных, а сейчас считаются необходимыми для любого зажиточного человека, вскоре станут насущной потребностью всех людей. Чистое тело, застекленные окна и… наличие в доме посуды. Найдите способ выкачивать из земли обеденные сервизы, и я с радостью обсужу его с вами.

– Вы, должно быть, шутите.

– Свои шутки я приберегаю для тех, у кого есть чувство юмора. Вы должны понимать, что мне приходится соблюдать осторожность в выборе своих партнеров.

– Вы совершаете большую ошибку.

– Далеко не первую, уверяю вас. Тем не менее, мне как-то удается держаться на ногах.

– Никогда не следует позволять чувствам становиться на пути прибыли, – резко сказал Арингорм. От ярости его шея над воротником покрылась розовыми пятнами. Зури, наконец появившаяся из толпы, прикладывала все силы, чтобы отвлечь его внимание, но он не давал себя увести. – Это лишь подтверждает мое убеждение в том, что женщинам нет места в деловых кругах.

– Тем не менее, я на своем месте, – парировала Савин, еще шире расплываясь в улыбке. – А вы на своем, с чашкой для подаяния в руке. Несомненно, в жизни Союза есть множество таких областей, куда женщин не пускают. Но вы не помешаете мне покупать и продавать все, что я пожелаю.

Карнсбик подышал на свои стекла и протер платком.

– Осторожнее, мой друг. – Он снова нацепил их на нос и поднял взгляд на Арингорма, хмуря брови. – Леди Савин может захотеть купить или продать тебя самого!

– Не стоит беспокоиться. – Савин со щелчком распахнула веер. – Я покупаю только те вещи, в которых вижу какую-то ценность.

– Мастер Арингорм, кажется, сильно рассердился, – вполголоса заметил Карнсбик, когда они двинулись дальше сквозь толпу. – Возможно, вы обнаружите, что в конечном счете немного великодушия может окупиться в пятикратном размере. Доброжелательность, возможно, – лучшее из капиталовложений…

Она отмела всю эту чепуху, благосклонно похлопав его по руке.

– Может быть, вам великодушие и доброжелательность действительно к лицу, но они совершенно не сочетаются с моей комплекцией. Некоторое количество заклятых врагов являются необходимым атрибутом светской дамы.

– К тому же, кажется, он все же раздобыл себе инвестора.

И действительно, Арингорм уже был погружен в беседу с Селестой дан Хайген.

– Проклятье! Она что, подбирает за мной объедки?

– А знаете, возможно, вы и правы.

– Словно сука возле помойки за мясной лавкой.

– Кажется, она снискала себе некоторую популярность среди членов нашего общества.

В самом деле, можно было наблюдать, как поворачиваются вслед за ней седые головы, когда она скользила через комнату под руку с Арингормом.

– Для того, чтобы пользоваться у них популярностью, достаточно иметь дырку между ног, – проворчала Савин.

– Ой-ой. Она напоминает мне вас в молодости.

– Я в молодости была чистый яд.

– Протестую, в молодости вы были чистый нектар! Почти настолько же, как и более поздняя версия. Однако я слышал мнение, что попытка подражать – это самое искреннее выражение восхищения. В конце концов, перед нами целый театр пожилых дураков, пытающихся изображать из себя Карнсбика. И что, разве я жалуюсь?

– Постоянно. Когда не хвастаетесь.

– Я хвастаюсь так давно и непрерывно, что мне уже никто не верит. – Карнсбик поглядел на нее с мягкой улыбкой. – Земной Круг широк, леди Савин. Вы можете себе позволить уступить в нем небольшой уголок кому-нибудь другому.

– Ну, наверное, – неохотно признала она, выбрасывая из головы неприятный союз Арингорма и Хайген. – При условии, что он будет платить мне аренду.

Однако Карнсбик уже не слушал. Возбужденные голоса резко стихли, толпа расступалась, словно почва перед плугом. Сквозь море людей шагал человек с тщательно подстриженной и густо напомаженной бородой, в ярко-красном мундире, отороченном золотой тесьмой.

– Будь я проклят! – прошептал Карнсбик, хватая ее за запястье. – Это же король!

Как бы ни критиковали его величество – а критиковали его многие, в особенности в регулярно появляющихся и все более оскорбительных памфлетах, – никто не мог бы отрицать, что король Джезаль всегда выглядел как подобает королю. Он смеялся, хлопал людей по плечам, пожимал руки, обменивался шутками; он был словно маяк, излучающий слегка рассеянное благодушие. За ним с лязгом следовала дюжина рыцарей-телохранителей в полном доспехе, а следом – по меньшей мере четыре десятка писцов, офицеров, слуг, сопровождающих лиц и просто прихлебателей. Груди, покрытые броней незаслуженных медалей, сверкали в сиянии тысяч танцующих огоньков от свечей наверху.

– Мастер Карнсбик! – Его величество поднял с земли преклонившего колено великого изобретателя. – Прошу простить мое опоздание. Дворцовые дела, вы понимаете. То одно, то другое, правительственные хлопоты. Так много вещей требуют внимания!

– Ваше величество, – пролепетал Карнсбик, – Солярное общество озарено вашим присутствием! Сожалею, что нам пришлось начать выступления без вас…

– Бросьте, бросьте! Прогресс не должен ждать никого, а, Карнсбик? Даже королей!

– В особенности королей, ваше величество, – бросила Савин, еще глубже приседая в реверансе.

Ее наглость вызвала в королевской свите негодующие возгласы, однако без риска не бывает прибыли.

Карнсбик протянул руку в ее направлении:

– Позвольте вам представить…

– Савин дан Глокта, как же, – прервал король. – Можно только гордиться, видя в своих подданных такую… предприимчивость и целеустремленность.

Он легонько потряс в воздухе поднятым кулаком. Странный жест, который должен был показывать силу – но выглядел таким бессильным…

– Я всегда восхищался людьми, способными… что-то создавать, – неловко закончил король.

Савин присела еще ниже. Она давно привыкла к направленным на нее мужским взглядам. Научилась их выносить, вежливо отклонять, даже обращать к своей выгоде. Однако взгляд, которым смотрел на нее король, не принадлежал к обычному типу. За его банально-любезной улыбкой скрывалась какая-то глубокая печаль.

– Ваше величество слишком добры, – вымолвила она.

– Недостаточно добр, – возразил король.

Мог ли он каким-либо образом прознать насчет ее отношений с его сыном? Может быть, Орсо что-нибудь сболтнул невзначай?

– Когда впереди идут такие вот молодые женщины, будущее Союза выглядит поистине светлым!

К счастью, в глубине залы возникло какое-то движение. Сквозь толпу протолкался рыцарь-герольд, держа под мышкой свой крылатый шлем.

– Ваше величество, я принес известия!

Король обернулся к нему со слегка раздосадованным видом.

– В этом и состоит твоя работа, не так ли? Нельзя ли поконкретнее?

– Известия… с Севера.

Герольд наклонился к королю и что-то прошептал ему на ухо. Застывшая улыбка Джезаля угасла.

– Примите мои извинения, леди Савин. А также все остальные! Я нужен в Агрионте.

Его величество повернулся на отполированном до блеска каблуке, сверкнул позолоченный край королевского плаща. Его свита, теснясь, устремилась вслед за ним, важные, словно стадо утят, спешащих за матерью; ни на одном лице не мелькнуло даже тени улыбки.

– Как вы считаете, – спросил Карнсбик, надувая щеки, – можем мы считать себя удостоившимися внимания его величества после визита, продлившегося полминуты?

– Визит есть визит, – пробормотала Савин.

Гул голосов уже возобновился с еще большей силой, люди толпились возле дверей, пихая друг друга, чтобы успеть первыми разузнать важные новости. И извлечь из них выгоду.

– Выясни, что за весть принес этот рыцарь-герольд, – вполголоса велела Савин, обращаясь к Зури. – Ах да, и отметь там у себя: я хочу, чтобы Каспар дан Арингорм столкнулся с проблемами в своих делах в Инглии.

Зури вытащила из-за уха карандаш.

– Слухи, правонарушения или просто письма, остающиеся без ответа?

– Для начала пускай будет всего понемногу, а там посмотрим.

Не Савин превратила светское общество в клубок змей; она просто была исполнена решимости заползти на самый верх и оставаться там. Если для этого требовалось стать самой ядовитой рептилией в Адуе – что ж, ничего не поделаешь.

### Фехтование с отцом

– Ваше высочество, просыпайтесь!

Послышался ужасный скребущий звук раздвигаемых портьер. Орсо заставил себя приоткрыть один глаз, защищая его поднятой рукой от невыносимого света.

– Кажется, я просил тебя не называть меня так… – Он поднял голову, но она тут же принялась очень неприятно пульсировать, так что он снова позволил ей упасть. – И вообще, с какой стати ты считаешь себя вправе будить наследника престола?

– Кажется, вы просили меня не называть вас так?

– А я непоследователен. Будучи кронпринцем Союза…

– …а также, теоретически, Талина…

– …я могу себе позволить быть непоследовательным сколько мне, черт побери, угодно!

Непослушной рукой Орсо нашарил рядом с собой ручку кувшина, поднес его к губам и сделал глоток, слишком поздно осознав, что в нем вовсе не вода, а выдохшийся эль. Он выплюнул его, обдав стену перед собой облаком брызг.

– Вашему высочеству придется быть непоследовательным в процессе одевания, – сообщил Танни. – Есть новости.

Орсо поискал взглядом воды, но не нашел и в конце концов все же допил остатки эля.

– Только не говори, что эта вчерашняя блондинка была заразной. – Он отшвырнул покатившийся по полу кувшин и снова раскинулся на кровати. – Последнее, что мне сейчас нужно, это снова принимать…

– Скейл Железнорукий и его северяне вторглись в пределы Протектората. Они сожгли Уфрис.

– Пф-ф-ф! – Орсо подумал, не запустить ли в Танни башмаком, но решил, что это потребует слишком большого усилия. Вместо этого он перевернулся на бок и прижался к безымянной девице, засунув слегка отвердевший член в теплое местечко между ее ягодицами, что вызвало у нее полусонное негодующее мычание. – Это совсем не смешно!

– Вот именно, черт побери. Леди-губернаторша Финри дан Брок ведет отчаянные арьергардные бои вместе с Ищейкой и своим сыном Лео – большим и храбрым Молодым Львом, – но они неизбежно отступают перед этими ужасными северянами и их кошмарным предводителем Стуром Сумраком, которого кличут еще Большим Волком. Он поклялся выгнать из Инглии всех проклятых южан до последнего. – Небольшая пауза. – «Проклятые южане» это мы, если вы еще не поняли.

Орсо наконец сумел раскрыть оба глаза одновременно.

– Ты не шутишь?

– Если бы я шутил, это было бы легко понять по смеху вашего высочества.

– Что за…

Орсо ощутил, как в нем внезапно зашевелилось… нечто. Беспокойство? Возбуждение? Гнев? Зависть? В любом случае, какое-то чувство. Он уже так давно не испытывал ничего подобного, что теперь оно ощущалось как шпора, воткнутая в задницу. Он принялся выбираться из постели, запутался одной ногой в простыне, яростно дрыгнул ею, высвобождая, и случайно пнул в спину безымянную девицу.

– …Черт! – пробормотала она, садясь на кровати и пытаясь соскрести с лица спутанные и слипшиеся от вина волосы.

– Прости! – поспешно сказал Орсо. – Я ужасно извиняюсь, но… Северяне! Вторжение! Львы и волки, и черт знает что еще!

Он схватил свою коробочку и сунул в каждую ноздрю по щепотке жемчужной пыли. Просто чтобы прочистить мозги.

– Кто-то должен что-нибудь сделать, черт возьми!

По мере того как утихало жжение в носоглотке, неведомое ощущение становилось все острее. Оно стало настолько настойчивым, что Орсо поежился, чувствуя, как встают дыбом волоски на предплечьях. «Почему бы не попробовать найти себе дело, которым ты мог бы гордиться?» – сказала ему мать. Может быть, это как раз его шанс? До настоящего момента он даже не подозревал, насколько ему хочется получить хоть какой-то шанс.

Он перевел взгляд с пустых бутылок на кровать, затем на Танни, который стоял, опираясь на стену и сложив руки на груди.

– Я! Я должен что-нибудь сделать! Набери мне ванну!

– Хильди уже набирает.

– Где мои штаны? – Танни кинул их ему, и Орсо поймал их в воздухе. – Я должен немедленно повидаться с отцом! Сегодня понедельник?

– Вторник, – сказал Танни, враскачку выходя из комнаты. – Он, должно быть, фехтует.

– В таком случае попробуй заодно разыскать мои клинки! – проревел Орсо в закрывающуюся дверь.

– Ох, ради всего святого, заткнись, а? – простонала безликая девица, натягивая на голову одеяло.

* * *

– Один – один! – Король широко улыбнулся, протягивая ему руку.

– Отличный бой, ваше величество.

Орсо дал отцу поднять себя на ноги и нагнулся, чтобы поднять упавший клинок, потирая ушибленные ребра. Следовало признать, его образ жизни понемногу начинал сказываться. Плотная фехтовальная куртка сегодня казалась гораздо более плотной, чем в последний раз, когда он ее надевал. Возможно, его мать была права, и он уже вышел из возраста, когда можно позволять себе все что угодно. Пожалуй, с этих пор все-таки стоит хотя бы один день в неделю проводить в трезвости. Ну, хотя бы одно утро в неделю.

Однако обстоятельства, словно сговорившись, вечно удерживали его от правильных поступков. Один из слуг уже плыл к ним по безупречно выстриженной лужайке, держа на отполированном подносе два бокала.

Король засунул под мышку длинный клинок, взял один бокал и поднял его:

– Немного освежимся?

– Ты же знаешь, я до обеда не пью, – отозвался Орсо.

Мгновение они молча смотрели друг на друга, затем оба разразились хохотом.

– Все-таки у тебя потрясающее чувство юмора, этого никто не может отрицать, – проговорил отец Орсо, приподнимая свой бокал в приветственном жесте.

– Насколько я знаю, никто и не пытался. Обычно во мне отрицают наличие всех остальных хороших качеств.

Орсо отхлебнул вина, покатал его по рту и проглотил.

– А-ах! Густое, красное, полное солнца! – Осприйское, без сомнения. Он даже на минутку пожалел, что они так и не завоевали Стирию. – Я и забыл, какие у тебя великолепные вина.

– Ну, я все же король. Если у меня плохое вино, значит, с нашим миром что-то сильно не в порядке.

– С нашим миром многое сильно не в порядке, отец.

– Ну разумеется! Буквально вчера меня посетила делегация рабочих из Колона со списком жалоб по поводу условий в тамошних промышленных районах. – Король нахмурился, глядя в глубину восхитительного дворцового сада, и озабоченно покачал головой. – В воздухе ядовитый смог, пища сомнительная, вода тухлая, в городе свирепствует трясучка, машины калечат людей, дети рождаются уродцами… Ужасные вещи!

– Не говоря уже о том, что Скейл Железнорукий вторгся к Ищейке в Протекторат.

Король приостановился, не донеся бокал до рта.

– Ты слышал об этом?

– Я живу в борделе, но все-таки не на дне колодца. Вся Адуя гудит от слухов.

– С каких это пор тебя волнует политика?

– Меня волнует, когда орда варваров принимается жечь города наших союзников, сея смерть и разрушения и угрожая вторгнуться на суверенную территорию Союза. В конце концов, я наследник престола, черт побери!

Король вытер пальцами свои роскошные усы – теперь седины в них было больше, чем золота – и снова натянул на руку перчатку.

– А с каких пор тебя волнует, что ты наследник престола?

– Меня всегда это волновало, – солгал Орсо. – Просто… не всегда удавалось это продемонстрировать.

Он небрежно бросил свой бокал обратно на поднос. Слуга ахнул и принялся отчаянно манипулировать подносом, чтобы не дать ему упасть.

– Ты готов, старикашка?

– Всегда к твоим услугам, щенок!

Король прыгнул вперед, нанося колющий удар. Их длинные клинки со свистом сомкнулись, звякнули и проскребли друг о друга. Король кольнул коротким клинком, но Орсо поймал его своим, удержал, повернул. Они разошлись и принялись кружить вокруг друг друга. Орсо не отрывал глаз от кончика отцовского длинного клинка, периодически бросая быстрые взгляды на его переднюю ногу: у его величества была привычка слегка поворачивать ее перед выпадом.

– А знаешь, ты хороший фехтовальщик, – заметил король. – Готов поклясться, тебе хватит таланта, чтобы победить на турнире.

– Таланта-то, может быть, и хватит. Но вот целеустремленности, выдержки, решимости? Едва ли.

– Ты мог бы стать настоящим мастером, если бы практиковался чаще чем раз в месяц.

– Если я практикуюсь хотя бы раз в год, для меня это уже перегрузка.

На самом деле Орсо устраивал тренировки по меньшей мере раз в неделю, но если бы отец узнал об этом, то мог бы заподозрить, что Орсо позволяет ему побеждать. Казалось бы, с какой стати монарху самой могущественной страны в Земном Круге беспокоиться о том, чтобы победить собственного сына в круге фехтовальном? И тем не менее, для Орсо не было более верного способа получить желаемое, чем позволить ему обойти себя на пару касаний.

– Итак… что же мы все-таки планируем предпринять в отношении этих северян? – спросил он.

– Мы?

Острие отцовского длинного клинка задело клинок Орсо.

– Ну хорошо, ты.

– Я?

Острие метнулось в другую сторону.

– Ладно, твой Закрытый совет.

– Они не планируют предпринимать ровным счетом ничего.

– Что? – Орсо опустил клинки. – Но ведь Скейл Железнорукий вторгся в наш Протекторат?

– В этом нет никаких сомнений.

– Разве мы не должны его защищать? Фактически, это следует уже из названия!

– Я понимаю, как это должно быть в принципе, мальчик мой. – Король нырнул вперед, и Орсо, увернувшись, рубанул коротким клинком. Звон стали всполошил больших розовых птиц, плескавшихся в соседнем фонтане, которые окинули их презрительными взглядами. – Тем не менее, принципы и реальность очень редко спят в одной постели.

«Прямо как ты с моей матерью», – подумал Орсо и едва не сказал это вслух, но шутка могла оказаться немного чересчур пикантной для невзыскательного чувства юмора его отца. Вместо этого, увернувшись от нового выпада, он перешел в нападение, поймал длинный клинок отца своим, захватил и хлестким движением кисти выбил у него из руки. Отчаянный выпад коротким клинком также был отбит. Скребнули гарды, а затем его длинный клинок слегка выгнулся, упершись королю в плечо.

– Два к одному! – объявил Орсо и рассек лезвием воздух.

В конце концов, не годится позволять старику слишком легко победить. Никто не ценит того, что досталось без труда.

Он подозвал к себе одного из слуг с полотенцем, в то время как его отец, нетерпеливо щелкнув пальцами, показал другому, чтобы тот подал ему упавший клинок.

– Ты не понимаешь, Орсо. Всегда будет какой-нибудь кризис, и всегда он будет худшим из всех возможных. Еще не так давно мы трепетали в ужасе перед гурками – и имели на то веские основания. Пока их выгоняли, половина Адуи оказалась в руинах. А теперь их великий пророк Кхалюль исчез, их могущественнейший император Уфман низложен, и вся их мощь развеялась, словно дым на ветру. Вместо армий завоевателей к нам стекаются с Юга потоки отчаявшихся беженцев.

– И что, разве мы не можем позволить себе насладиться падением врага?

– Кое-кто из нас не находит поводов для радости в насильственном свержении монарха.

Орсо поморщился.

– Да, пожалуй, это действительно задевает слишком близкие струнки.

– Это показывает лишь, что великие империи не всегда процветают, их может ждать и упадок. Теперь Меркатто держит под пятой почти всю Стирию, и Старая Империя собирает силы, бросая вызов нашим владениям на Дальних Территориях и возбуждая еще большие волнения в Старикланде. А вот и треклятые северяне нарушили наши соглашения, заключенные с таким трудом, и снова стремятся к войне. Жажда крови этих людей поистине неутолима.

– Только пока речь идет о крови других людей. – Орсо набросил полотенце на голову слуги и снова встал на свою метку. – Удивительно, как быстро даже самым крутым ребятам надоедает вид своей собственной.

– Это верно. Но спать мне не дают не они, а враги внутри наших границ. Войны в Стирии исчерпали людские карманы и людское терпение. Открытый совет непрестанно жалуется. Если бы дворяне не ненавидели друг друга еще больше, чем меня, не сомневаюсь, они уже сейчас устроили бы открытый мятеж. Крестьяне, может быть, не кричат так громко, но недовольства среди них не меньше. Куда ни повернись, я встречаю измену.

– В таком случае, ваше величество, нам стоит преподать им хороший урок. – Орсо рубанул клинком раз, другой, потом кольнул, но король отбил оба рубящих удара и ушел от колющего, ввалился в куст, подстриженный в виде башни мага из романов, и тут же танцующим шагом вернулся на открытое место. – Мы дадим урок северянам, но его свидетелями будут также и все ваши вероломные подданные. Покажем нашим союзникам, что на нас можно положиться, а врагам – что с нами не стоит шутить. Несколько побед, парочка парадов и чуток патриотического пыла – самое то, чтобы воссоединить нацию!

– Ты приводишь мне те же самые доводы, которые я изложил перед моим Закрытым советом, но дело в том, что в наших сундуках попросту ничего нет. Фактически, они более чем пусты! Деньгами, которые я задолжал, можно наполнить ров перед Агрионтом, и все равно останется еще что-то сверху. Я ничего не могу сделать.

– Но ты же Высокий король Союза!

Отец печально улыбнулся Орсо.

– Сынок, придет день, и ты сам поймешь: чем больше у тебя власти, тем меньше ты действительно можешь что-то изменить.

Пока он говорил, острия его клинков опустились к земле, но это была явная хитрость: Орсо видел, что король готов к атаке, по тому, как он опирался на заднюю ногу. Тем не менее, король настолько радовался своей ловушке, что было бы попросту невежливо не попасться в нее. С победным ревом Орсо нырнул вперед, затем очень убедительно изобразил потрясенный вскрик, получив ожидаемый отпор. Подавив инстинктивное побуждение блокировать короткий клинок короля, он дал острию скользнуть мимо своей защиты и простонал, когда оно ткнулось в его подбитую ватой куртку.

– Два-два! – хохотнул король. – Немного нытья – лучшее средство, когда хочешь вызвать противника на необдуманные действия!

– Превосходно разыграно, отец.

– Старый пес еще на что-то годен, а?

– К счастью. Думаю, мы оба согласны, что я еще не совсем готов занять трон.

– К этому никто не готов, мальчик мой. Вообще, почему тебя так интересует эта северная экспедиция?

Орсо набрал в грудь воздуха и посмотрел отцу в глаза:

– Потому что я хочу ее возглавить.

– Ты хочешь… что?

– Я хочу… ну, в общем… внести свою лепту. Куда-нибудь, помимо кошельков шлюх.

Его отец фыркнул от смеха.

– Последним отрядом, которым ты командовал, был тот игрушечный полк, что подарил тебе старикландский губернатор, когда тебе было пять лет!

– Что ж, самое время получить новый опыт. Я же наследник престола, верно?

– Твоя мать постоянно уверяет меня в этом, а я стараюсь никогда с ней не спорить.

– Рано или поздно мне нужно исправить свою репутацию. Бедняжка подмочена так, что с нее капает.

Орсо снова ступил на свою отметку, готовясь к решающей схватке. Его каблук чиркнул по безупречно ровному дерну, оставив грязную борозду.

– Боишься, что Молодой Лев захапает себе всю славу, а?

Орсо в последнее время слишком часто слышал это имя, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Сдается мне, он мог бы и оставить пару обрезков своему будущему королю.

– Да, но… сражаться в битве? – Отец Орсо недовольно пожевал губами; старый шрам задвигался в гуще его бороды. – Эти северяне не шутят, когда доходит до кровопролития. Я мог бы порассказать тебе немало историй о своем старом друге Логене Девятипалом…

– Ты уже рассказывал, отец. Сотню раз.

– Еще бы, такие отличные истории, черт возьми! – Король на мгновение выпрямился и опустил клинки, окинув Орсо оценивающим взглядом. Его лоб прорезала морщинка.

– Ты ведь действительно этого хочешь, да?

– Мы должны сделать хоть что-то.

– Да, пожалуй, ты прав.

Король прыгнул вперед, но Орсо был готов. Он парировал удар, увернулся, парировал снова.

– Ну хорошо. Как насчет такого решения? – Удар, удар, укол. Орсо отступил, следя за его движениями. – Я дам тебе Горста, двадцать рыцарей-телохранителей и батальон королевской гвардии.

– Но это же почти ничего!

Орсо перешел в атаку и едва не достал отца колющим ударом, заставив его отпрыгнуть назад.

– Согласен. – Король отшагнул в сторону, рисуя в воздухе маленькие сверкающие круги кончиком длинного клинка. – Остальных тебе придется найти самому. Покажи мне свои способности: набери еще пять тысяч. И вот тогда можешь спешить на выручку кому угодно.

Орсо замигал. Собрать пять тысяч войска? Это звучало утомительно похоже на работу. Однако он ощущал разливающийся по телу незнакомый прилив энергии при мысли о том, что перед ним наконец-то стоит осмысленная задача.

– И наберу, черти б меня драли! – Орсо получил все, что имел, благодаря проигрышам. Но сейчас в кои-то веки он желал выигрывать. – Защищайтесь, ваше величество!

Он прыгнул вперед. Сталь зазвенела о сталь.

### Фехтование с отцом

– Коли, Савин, коли! – подгонял ее отец, наклоняясь вперед из своего кресла, чтобы следить за ее движениями. – Коли сильнее!

Ее плечо пылало огнем, боль распространялась вниз по руке до кончиков пальцев, но она заставляла себя продолжать, стремясь сделать каждый укол резким, четким, безупречным.

– Хорошо, – пропищал Горст, отражая ее усилия: всегда уравновешенный, всегда спокойный.

Клацанье стали отражалось эхом от стен пустого помещения.

Для ее отца, однако, ничто не было достаточно хорошо.

– Следи за передней ногой! – рявкнул он. – Распределяй вес пошире!

– Я распределяю!

Она выбросила руку три раза подряд, стремительно как молния.

– Распределяй шире. Я же знаю, ты терпеть не можешь делать вещи кое-как.

– Это ты терпеть не можешь, когда я делаю вещи кое-как.

– Ну так распределяй вес шире. Тогда мы оба будем довольны.

Она расширила стойку и выдала еще несколько колющих ударов, скребя клинком о клинок Горста.

– Ну как, лучше? – спросил отец.

Так было несомненно лучше, но оба знали, что она никогда не признает, что была не права – это значило бы смириться с поражением.

– Посмотрим. Как дела на Севере?

– Разочарование за разочарованием, как обычно в жизни. Северяне продвигаются вперед, инглийцы отступают.

– Люди говорят, что иного и не следовало ожидать, поскольку наши войска возглавляет женщина.

Савин сделала выпад, лязгнула сталь, Горст поймал ее клинок своим и отвел в сторону.

– Люди, как мы оба знаем, просто бессмысленные идиоты, – презрительно отозвался ее отец, словно одна мысль о человеческих существах вызывала в нем отвращение. – Я бы сказал, что после смерти ее отца Финри дан Брок – наиболее компетентный военачальник в Союзе. Горст, ты ведь ее знаешь, не так ли?

Огромный королевский телохранитель, обычно лишенный каких бы то ни было эмоций, слегка вздрогнул.

– Немного, ваше преосвященство.

– Жаль, я не мог поручить ей командование в Стирии, – продолжал отец Савин. – Мы бы сейчас считали победы, вместо того чтобы считать трупы. Давай, коли!

– Брок против Меркатто! Вот это было бы нечто! – прошипела Савин, снова принимаясь работать клинком. – Две величайшие армии в Земном Круге, и обеими командуют женщины!

– Вероятно, они бы сочли, что могут потратить свои деньги на что-нибудь более достойное, и покончили бы дело разговором. И где бы мы тогда были?.. Ладно, на сегодня хватит острия, давай-ка посмотрим, что ты можешь сделать кромкой. И руби как следует, Савин, он не стеклянный.

Она ринулась на Горста, якобы собираясь напасть справа, но в последний момент резко свернула влево, сопроводив движение яростным рубящим ударом на уровне головы. Горст опустил клинки и отдернулся в сторону, быстрый как змея, невзирая на свои габариты. Его глаза не отрывались от лезвия, просвистевшего мимо его носа.

– Превосходно, – пропищал он.

Савин взмахнула обоими клинками.

– Но сможет ли Брок побить северян в одиночку?

– Пока что она собирает войска в Инглии. И к тому же, с ней Ищейка. Однако Скейл Железнорукий сильно превосходит их по мощи. Мое предположение: северяне захватят Протекторат, но Брок остановит их возле Белой реки. После этого, возможно, обстоятельства здесь поменяются, и мы сможем нагрянуть туда следующей весной и пожать лавры.

– Женщины делают всю тяжелую работу, а мужики потом пожинают лавры. Знакомая картина.

– Сварливость фехтовальщицам не к лицу. Руби, девочка! Покажи, на что ты способна.

Взвизгнув подошвами по деревянному полу, Савин метнулась, обходя Горста кругом и рубя под всеми возможными углами. Он, казалось, почти не шевелился, однако его клинки всегда оказывались в нужном месте, парируя удар.

– У моей дочери быстрые ноги, а, Горст?

– Очень быстрые, ваше преосвященство.

– Это все танцевальные уроки твоей матери. Как ни печально, сам я в последнее время почти не танцую.

– Да, жалко, – согласилась Савин, двигаясь кругами, выискивая брешь в защите противника. Капли пота щекотали ее бритый скальп. – В Закрытом совете сейчас грамотная работа ног оказалась бы не лишней. Если Брок проиграет войну, вы все будете выглядеть трусами и глупцами.

– Еще большими трусами и глупцами, чем уже выглядим.

– А если она победит, это придаст еще больше блеска ее репутации. И репутации ее сына.

– Как же, Леонольт дан Брок! – насмешливо оскалился ее отец, вновь показывая беззубые десны. – Молодой Лев!

– И кто только придумывает такие смехотворные имена?

– Писатели, не иначе. Мне доводилось видеть львов, когда я участвовал в гуркхульской кампании. Глупые зверюги, особенно самцы… Все, достаточно! Передышка.

Савин тяжело перевела дыхание и распахнула свою плотную фехтовальную куртку, чтобы впустить внутрь воздух. Она пропотела до самой рубашки. «Интересно, – подумала она, обтирая бритую голову полотенцем, – узнали бы меня сейчас благородные господа из Солярного общества? Без пудры, драгоценностей, платья, парика?» Впрочем, скорее всего, они даже сквозь пот учуяли бы запах денег и по-прежнему продолжали бы роиться вокруг.

– Мы могли бы немного поправить твой захват.

Ее отец наклонился вперед и ухватился за трость, собираясь встать. Было видно, как двигаются кости под бледной кожей его руки.

– Нет, нет! – Она шагнула к нему и мягко положила руку на плечо. – Я не дам тебе мучить себя только для того, чтобы показать мне, как надо держать клинок!

Она взяла с подлокотника кресла одеяло и накинула ему на ноги, аккуратно подоткнув со всех сторон. Судьбы свидетели, какой же он тощий! Это даже не назовешь «кожа да кости», поскольку кожи там почти не осталось.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Его левый глаз задергался.

– Ты не заметила, наша страна еще не развалилась?

– Сегодня утром вроде все было нормально.

– Из чего можно заключить, что сегодня я еще жив. Завтра, впрочем, стоит проверить заново. У меня везде враги – во дворце, в Закрытом совете, в Открытом совете, на полях и на заводах. Инглийцев я и до войны бесил, а сейчас они практически светятся от ярости. Меня ненавидят повсюду.

– Только не здесь, – отозвалась Савин. Более явного выражения приязни от нее вряд ли можно было ждать.

– Мне этого более чем достаточно. – Он мягко прикоснулся к ее лицу кончиками пальцев: островки прохлады на ее потной щеке. – И это гораздо, гораздо больше того, что я заслужил.

– Наверное, какое-то количество врагов неизбежно входят в цену некоторых высоких кресел.

Ее отец фыркнул с отвращением и горечью, неожиданными даже для него:

– Стоит твоему заду коснуться сиденья, как ты тут же понимаешь, чего все это стоит. Ты думаешь, Закрытый совет действительно чем-то правит? Или король с королевой? Мы все – танцующие марионетки, не больше. Для отвода глаз. И чтобы было на кого свалить вину.

Савин нахмурила брови.

– Кто же тогда дергает за нитки?

Отец посмотрел ей в глаза. Его взгляд был ясным и твердым.

– Я задавал вопросы всю свою жизнь. И уяснил одно: на некоторые вопросы лучше не доискиваться ответов.

Его рука опустилась, упав поверх ее ладони. Той, что держала клинки.

– Пора поработать над твоей защитой.

– Три удара? – спросил Горст.

Савин правой рукой подбросила в воздух короткий клинок и ловко поймала его левой.

– Как будет угодно.

Горст скользнул к ней и нанес несколько ударов, но без особой агрессии. Она без труда блокировала колющие удары и отбила рубящий эффектным поворотом кисти.

– Итак, если борьба леди-губернаторши с северянами зайдет в тупик, что это будет означать для нашей собственности в Инглии?

– Ага! – Ее отец осклабился в ухмылке. – Я все ждал, когда мы наконец дойдем до денежных вопросов.

– Мы никуда от них и не уходили. – Она парировала удар и снова отшагнула в сторону, обходя медлительную атаку. Для человека, знаменитого своим боевым пылом, Горст, можно сказать, почти не старался ее задеть. – Цены в тех регионах уже взлетели до небес. Что мне делать, продавать или держаться дальше?

– Союз никогда не уйдет из Инглии. Если бы я занимался торговлей, я бы скупал все, что мне предлагают. Как мы знаем, опасности и благоприятные возможности…

– …часто идут рука об руку, – закончила Савин, краем глаза заметив, что он улыбается.

Не многие вещи приносили ей такое же удовлетворение, как вызвать улыбку на лице архилектора. Кроме нее и ее матери, это не удавалось больше никому.

– Я посмотрю, не удастся ли немного занять, чтобы расширить мои владения в тамошних рудниках. – Она и сама с трудом сдерживалась, чтобы не заулыбаться во весь рот. – «Валинт и Балк» предлагают отличные расценки…

– Прекрати! – рявкнул ее отец с такой мучительной гримасой, что она ощутила легкое чувство вины. – Даже не шути об этом, Савин! «Валинт и Балк» – стервятники, паразиты, пиявки! Стоит им присосаться, и ты от них уже не освободишься. Они не успокоятся, пока не завладеют солнцем и не начнут брать со всего мира проценты за то, что оно встает по утрам. Пообещай мне, что никогда не возьмешь ни крупицы у этих мерзавцев!

– Обещаю. Я буду держаться от них подальше.

Впрочем, это было не так-то просто. Жадные щупальца этого банкирского дома, словно корявые корни старой ивы, оплетали практически все, с чем ей доводилось сталкиваться.

– Вообще-то там осталось не так уж и много. Я уже завладела контрольным пакетом акций оружейной мастерской в Остенгорме по такой цене, что ты просто не поверишь.

– Оружие – всегда удачное капиталовложение, – одобрил архилектор, глядя, как она отбивает клинок Горста своим.

– Мне говорят, что будущее за этими огненными трубками. Этими «пушками».

– В Стирии мы получили с ними неоднозначные результаты.

– Однако их делают все меньше размером, более портативными и более мощными. – Она ловко обошла вялый выпад Горста. – А сейчас для них разработали еще и взрывающиеся ядра.

– Во взрывы тоже всегда стоит вкладывать деньги.

– Особенно если мне удастся заключить пару контрактов с королевской гвардией.

– Даже так? Ты знаешь кого-нибудь влиятельного?

– Так вышло, что я устраиваю званый вечер для Азиль дан Рот и нескольких других жен военных. Ее муж, кажется, недавно был назначен главным смотрителем королевского арсенала.

– Как удачно, – иронически отозвался ее отец.

Следующий выпад Горста был настолько слабым, что это было даже оскорбительно.

– Эй, я тоже не стеклянная! – сказала ему Савин, раздраженно отмахиваясь от кончика его клинка. – Нападай по-настоящему.

В конце концов, она фехтовала всю жизнь. Девчонкой она мечтала переодеться мужчиной и победить на турнире, а потом стащить с себя капюшон – и предъявить восторженной толпе золотые локоны. Потом в моду вошли парики, и локоны были сбриты. Честно говоря, они все равно не были особенно привлекательными, скорее коричневыми, чем золотыми. А затем она узнала, что мужчины никогда не рукоплещут женщинам, которые их побеждают в их собственных играх. Так что Савин оставила фехтовальный круг носителям членов и решила вести счет своим победам в банке.

Она отбила две атаки, которые были не намного сильнее прежних, и на этот раз, ловко обойдя последовавший за ними ленивый рубящий удар, пихнула Горста гардой короткого клинка.

– Мало того, что ты говоришь как женщина, ты еще и дерешься так же?

У Горста едва заметно дрогнул глаз.

– Ого! – воскликнул ее отец. – Очко в пользу леди.

– Я хочу знать, каково это – когда на тебя нападает опасный человек, нападает по-настоящему. Иначе в чем смысл?

Савин снова встала в позицию, уверенная в своей стойке, уверенная в своей хватке на рукояти клинка, уверенная в своих способностях.

Горст взглянул на архилектора. Тот задумчиво сжал губы, потом еле заметно двинул плечом:

– Что же, ей надо когда-то учиться. – В его лице появилась жесткость, которой Савин прежде не видела. – Поучи ее.

Было какое-то едва заметное отличие в том, как Горст встал на свою отметку, как подвигал ногой, плотнее упирая ее в поскрипывающие половицы, как повращал могучими плечами и ухватился за свой иззубренный клинок. На его плоском лице практически не отражались эмоции, но ощущение было такое, словно в нем приоткрылась некая дверь, и в щелку Савин увидела запертое внутри чудовище.

Легко улыбаться при виде быка, если знаешь, что он надежно прикован. Когда внезапно осознаёшь, что цепи нет, а его рога направлены на тебя и копыто роет землю, представление о быке радикально меняется.

Савин приоткрыла рот, собираясь сказать: «Подожди!»

– Начинай.

Она была готова к его силе. Стремительность Горста – вот что стало для нее неожиданностью. Не успела она даже выдохнуть, как он оказался рядом. Широко раскрытыми глазами Савин увидела опускающийся на нее длинный клинок, и у нее едва хватило присутствия духа, чтобы отшагнуть в сторону, подняв свой короткий, чтобы парировать удар.

…Как выяснилось, она все же не была готова к его силе. Удар оказался таким мощным, что у нее онемела вся рука от кончиков пальцев до плеча, а зубы застучали друг о друга. Ахнув, Савин отшатнулась назад, но навстречу уже двигался короткий клинок Горста. Еще удар – и ее длинный клинок вылетел из бесчувственных пальцев и покатился по половицам. Савин принялась вслепую тыкать коротким, позабыв все свое обучение и приемы. Взблеск металла…

Длинный клинок противника хлестнул по ее фехтовальной куртке, выбив из легких весь воздух в одном сиплом, жгучем выдохе. Едва удержавшись на ногах, Савин пошатнулась. Мгновением позже в ее корпус впечаталось плечо Горста. Ее голова резко мотнулась вперед, лицо с хрустом во что-то врезалось – возможно, в его твердую макушку.

…Она что, летит?

…Стена саданула ее сзади, пустая комната завертелась перед глазами, и, к собственному великому удивлению, Савин внезапно оказалась на четвереньках, глядя в пол и недоуменно моргая.

Перед ее лицом по полированному дереву барабанили кровавые капли.

– Ох, – выдохнула она.

Ребра сводило болью при каждом судорожном вдохе, гортань обжигало кислой рвотой. Пальцы безнадежно застряли в гарде короткого клинка, и Савин пришлось несколько раз ошалело взмахнуть кистью, прежде чем клинок со звоном упал на пол. Кожа на тыльных сторонах пальцев была содрана. Она приложила ладонь к пульсирующему рту, отняла и увидела пятно крови. Ее рука тряслась. Ее всю трясло с ног до головы.

Было больно. Ныло лицо, ныло в боку, ныло уязвленное чувство гордости. Но больше всего ее потрясла не боль, а собственная беспомощность. То, насколько неверно она оценивала свои возможности. Покрывало сдернули, и Савин увидела, насколько она на самом деле хрупкая. Насколько хрупок любой человек в сравнении с безжалостной сталью клинка. Мир больше не был тем, что несколько мгновений назад – и тот, прежний, был лучше.

Горст присел возле нее на корточки, сжимая в одной руке иззубренные клинки.

– Должен вас предупредить, что я все же немного сдерживался.

Ей с трудом удалось кивнуть.

– Понятно.

На отцовском лице она не увидела ни следа сожаления. Как он любил говорить, непрестанная боль излечила его от чувства вины.

– Фехтование – это одно, – произнес он. – А настоящий бой – совсем другое. Лишь немногие из нас годятся для насилия. Полезно время от времени освобождаться от наших заблуждений относительно себя, даже если это больно.

Он улыбнулся, глядя, как она вытирает кровь из-под разбитого носа. Савин давно махнула рукой на попытки его понять. Большую часть времени он вел себя так, словно она – единственное, что для него дорого в презираемом им мире. Но потом подворачивался удобный случай – и он обращался с ней как с соперником, которого желал сокрушить.

– Если вас атакует опасный противник и вы видите, что он не шутит, мой совет: бегите. – Горст встал и протянул ей широкую ладонь. – Скорее всего, он рано или поздно сам себя уничтожит.

Он поднял ее и поставил на ноги, колыхавшиеся как желе.

– Спасибо вам, полковник Горст. Это был… очень полезный урок.

Ей хотелось плакать. По крайней мере, этого хотелось ее телу. Но она ему не позволила. Стиснув ноющие челюсти, Савин выставила вперед подбородок.

– На следующей неделе в это же время?

Ее отец закашлялся от смеха и хлопнул ладонью по подлокотнику кресла:

– Так держать, девочка!

### Обещания

Броуд лежал без сна, глядя в потолок. На потолке была трещина, рядом с пожелтевшим пятном вздувшейся пузырем побелки. Кажется, он смотрел на нее всю ночь. Смотрел на нее, пока солнце взбиралось на небо над узкими зданиями, путаясь в натянутых между ними бельевых веревках, заглядывая в узкую улочку, сквозь узкое оконце в узкую подвальную комнатушку, где они жили.

Кажется, он смотрел на эту трещину уже не одну неделю, снова и снова гоняя в голове по кругу все те же мысли. Дергаясь из-за них, словно речь шла о каком-то важном выборе, который ему предстояло сделать. В то время как все свои выборы он уже сделал, и все они были неправильными, и теперь было уже ничего не изменить.

Он тяжело вздохнул и тут же инстинктивно задержал дыхание. Этот мерзкий масляный привкус в воздухе Вальбека, эта вонь дерьма пополам с луком, навеки поселившаяся в подвале, сколько бы Лидди его ни скребла. Она впиталась в стены. Она впиталась в его кожу.

Снаружи народ уже собирался на работу, за крошечными оконцами возле самого потолка чавкали по грязи ботинки, тени проходящих людей мелькали на покрытой пятнами плесени стене напротив.

– Как твои руки? – сонно спросила Лидди, поворачиваясь к нему на узкой кровати.

Он поморщился, сжал и разжал пальцы.

– Всегда ноют по утрам.

Лидди взяла его большую ладонь в свои маленькие и принялась растирать онемевшие мышцы, застывшие суставы.

– Май уже поднялась?

– Ускользнула с утра пораньше. Не хотела тебя будить.

Так они и лежали рядом: она смотрела на него, он не осмеливался взглянуть на нее. Чтобы не увидеть в ее глазах разочарование. Беспокойство. Страх. Даже если это были его собственное разочарование, беспокойство и страх, отраженные в ее глазах, словно в зеркале.

– Это несправедливо, – прошептал он, обращаясь к трещине на потолке. – У нее должна быть нормальная жизнь. Танцы, ухажеры. А не так вот… ждать, пока тебя подцепит какой-нибудь богатый ублюдок.

– Она не против такой жизни. Помогает, чем может. Она хорошая девочка.

– Она – лучшее, что я сделал за свою жизнь… Единственное, что я сделал хорошего.

– Ты сделал много хорошего, Гуннар. Очень много!

– Ты не знаешь, каково там было, в Стирии. Каким я там был…

– Ну так делай хорошее сейчас. – В голосе Лидди прозвучала нетерпеливая нотка, она в последний раз сжала его ладонь и отпустила. – Ты не можешь изменить прошлое, верно? Только то, что будет дальше.

Броуду хотелось спорить с ней, но было невозможно найти брешь в ее очевидном здравом смысле. Он лежал, угрюмый, слушая стук ботинок и гул раздраженных голосов на улице. На соседнем перекрестке девчонка выкрикивала за медяки плохие новости: хлебный бунт в Хольстгорме, попытка сжечь фабрику в Колоне, мятежи во всех концах Срединных земель… И война – война на Севере.

– Это все я виноват, – пробормотал он, не найдя способа напасть на Лидди и вместо этого переключившись на себя. – Не нужно было идти на войну.

– Я тебя отпустила. И я не уберегла ферму.

– С фермой так или иначе было покончено. Со всей той жизнью. Для вас с Май было бы лучше, если бы я вообще не возвращался.

Она положила твердую ладонь на его щеку. Повернула голову так, чтобы взглянуть ему прямо в глаза:

– Не говори так, Гуннар. Никогда не говори так!

– Я их убил, Лидди, – прошептал он. – Я их убил…

Она промолчала. Что она могла сказать?

– В один момент я все изгадил, – продолжал Броуд. – Хоть что-то я могу не разрушать?

– Нет ничего, чего нельзя разрушить за один момент, – сказала Лидди. – Все постоянно висит на волоске. Но теперь мы должны смотреть вперед. Это все, что нам остается. Двигаться дальше.

– Я все исправлю, – пообещал он. – Я найду здесь работу.

– Конечно, найдешь.

Лидди заставила себя улыбнуться. Кажется, это стоило ей немалых усилий, но улыбка все же появилась на ее лице.

– Ты хороший человек, Гуннар.

Он вздрогнул, чувствуя в носоглотке пощипывающие слезы.

– Больше никаких разборок, – проговорил Броуд, глухо и хрипло. – Я обещаю, Лидди.

Он обнаружил, что его кулаки снова стиснуты, и заставил себя разжать их.

– С этого момента я больше ни во что не ввязываюсь.

– Гуннар, – тихо и серьезно отозвалась она, – не давай обещаний, если не уверен, что сможешь их сдержать.

На их кровать с потолка просыпалась струйка пыли. Дальше по улице, на литейной фабрике, уже запускали машины, от которых начинала трястись вся комната.

* * *

Только завернув за угол, Броуд понял, куда стоит его очередь. Над большими раздвижными дверьми склада виднелись позолоченные буквы: «ЭЛЬ КЭДМЕНА», изнутри доносился грохот и гулкие удары. Пивоварня!

Половину времени, проведенного им в Стирии, он был пьян, а в остальное время собирался напиться. Он пообещал не ввязываться в разборки – а для него, как он хорошо знал, разборки скрывались на донышке каждой бутылки.

Однако в Вальбеке искушения подстерегали на каждом шагу. В каждом втором здании располагалась пивная, закусочная или рюмочная. Одни имели лицензию, другие действовали нелегально; вокруг всегда роились шлюхи, воры и попрошайки, словно мухи вокруг навозной кучи, а если тебе было не добраться до соседней двери, чтобы утопить в спиртном свои горести, то под рукой всегда имелись мальчишки, обегавшие улицы с бочонком на спине, готовые принести тебе пиво на дом.

Так что касательно данного Броудом обещания держаться подальше от разборок пивоварня не предвещала ничего хорошего. Но он вообще пока не встречал в Вальбеке ничего хорошего, а где-то работать было надо. Поэтому он поплотнее запахнул свою куртку, сгорбился под мелким темным дождичком, падавшим с чернильно-темного неба, и передвинулся еще на полшага вперед.

– Как рано ни приходи, все равно здесь очередь, – пожаловался немолодой человек с серым лицом и серыми волосами, в протертой на рукавах куртке.

– В Вальбек стекается все больше и больше народа, и все ищут работу, – пробормотал кто-то другой.

– Да, работа всем нужна. И ее всегда не хватает. А ведь прежде у меня был собственный дом, там, в долине возле Хамбернольта. Знаешь, где это?

– Не сказал бы, – буркнул Броуд, вспоминая свою собственную долину.

Зеленые деревья под легким ветерком… мягкая зеленая трава, щекочущая лодыжки… Он знал, что в памяти все предстает лучше, чем было, что на ферме приходилось тяжело трудиться за мизерное вознаграждение – но по крайней мере там была зелень. В Вальбеке зеленым не было ничего. Не считая, может быть, реки, в которой плавали огромные цветные пятна с красильного производства выше по течению.

– Прекрасная была долина, да, – продолжал нудеть серолицый. – И дом хороший, в лесу, возле речки. У меня там пятеро ребятишек выросло. Я был углежогом – сам понимаешь, вырубал молодняк и пережигал в уголь, и зарабатывал на этом неплохие деньги. Потом вверху долины построили печь и стали производить дешевый уголь, да к тому же всю речку изгадили дегтем… – Он длинно, беспомощно шмыгнул носом. – Цены падали все ниже и ниже. А в конце концов лорд Барезин, будь он проклят, вообще вырубил весь лес – пастбищ ему было мало.

Мимо прогрохотала большая повозка, подняв колесами липкую грязь с дороги и обдав очередь дождем брызг. Люди возмущенно заорали, осыпая возницу ругательствами, возница заорал и принялся осыпать ругательствами их самих, и все передвинулись еще на полшага вперед.

– Мальчишки мои разбежались, занялись своими делами. Один погиб в Стирии. Другой женился где-то под Колоном, как я слышал. Пришлось занимать деньги, дом я свой потерял. Прекрасная была долина…

– Да уж, – пробормотал Броуд. – Однако на прошлом далеко не уедешь.

Его жалость к самому себе была слишком сильной, чтобы получать удовольствие от того, что кто-то рядом испытывает то же самое.

– Это верно, – подхватил серолицый, и Броуд моментально пожалел, что раскрыл рот. – Вот помню, когда я был еще мальчонкой…

– Эй, папаша, а ну-ка заткнул свою долбаную варежку! – рявкнул человек, стоявший в очереди перед Броудом.

Здоровенный ублюдок, на щеке шрам в виде звезды, в ухе не хватает большого куска. Тоже ветеран, конечно же. В его голосе звучал гнев, от которого сердце у Броуда забилось быстрее. Все тело защекотало от возбуждения.

Серолицый уставился на него.

– Я не хотел никого обидеть…

– Ну вот и заткнись.

Просто молчи. Не лезь куда не просят. К этому моменту можно было бы уже усвоить этот урок, верно? Ему втолковывали его не одну дюжину раз. К тому же, он обещал Лидди – еще нескольких часов не прошло с тех пор, как он обещал. Никаких разборок.

– Оставь его в покое, – прорычал Броуд.

– Что ты сказал?

Броуд стащил с лица стекляшки и аккуратно засунул в карман куртки. Очередь позади хмурящегося лица верзилы расплылась мутным пятном.

– Я все понимаю, ты разочарован, – сказал Броуд. – Тут, наверное, нет никого, кому жизнь выдала бы то, на что он надеялся, как ты думаешь?

– Тебе-то что за дело до моих надежд?

Броуду потребовалось все присутствие духа, чтобы не разбить ублюдку череп. Но он обещал Лидди. Поэтому он просто шагнул вперед, так что слюна с его оскаленных зубов полетела на обезображенную шрамом щеку незнакомца:

– Про твои надежды я знаю только, что едва ли хоть одна из них сбудется. – Он поднял кулак, показал пальцем другой руки: – А теперь повернись. Пока я не проломил эту стену твоей гребаной башкой.

Шрам на щеке верзилы задергался, и на какое-то мгновение Броуд был уверен, что драки не избежать. На одно восхитительное мгновение он ощутил, что может перестать сдерживаться, может отпустить себя. Первое мгновение свободы с тех пор, как он вернулся из Стирии. Ну, не считая того, когда он перепахал рожу Леннарту Селдому.

Потом налитые кровью глаза его противника остановились на его кулаке. Разглядели татуировку на тыльной стороне костяшек. Верзила что-то буркнул и повернулся спиной. Какое-то время он стоял, переступая с ноги на ногу, потом подтянул повыше свой потрепанный воротник, вышел из очереди и зашагал прочь.

– Спасибо вам! – сказал ему серолицый, двигая кадыком на жилистой шее. – Немного осталось людей, готовых поступить по совести.

– По совести… – Броуд скривился, заставив себя разжать пальцы. Кажется, они не болели только тогда, когда он сжимал кулаки. – Я уже и не знаю, что это такое.

Ему доводилось видеть в конце таких вот очередей кучу самых разных людей – людей, решавших, кто получит работу, а кто не получит ничего. Большинству из них рано или поздно начинает нравиться смотреть, как люди корчатся. То же самое было с офицерами в Стирии. Очень редко попадаются люди, которых делает лучше выпавший им на долю кусочек власти.

Впрочем, мастер, сидевший перед воротами «Эля Кэдмена», выглядел одним из приличных экземпляров. Он расположился под небольшим навесом, на столе перед ним лежал толстый гроссбух. Седовласый, грузный, каждое движение медленное и точное, словно он никуда не спешил и всякий раз высчитывал самый правильный способ его сделать.

– Меня зовут Гуннар Бык, – солгал Броуд.

Лгать он не умел, и у него было ощущение, что бригадир сразу же его раскусил.

– Я Малмер. – Он окинул Броуда внимательным взглядом с головы до ног. – С пивоварнями когда-нибудь имел дело?

– Все больше с их продукцией. За эти годы я выпил немало… – Броуд несмело ухмыльнулся, но Малмер, очевидно, не собирался отвечать на шутку. – Опыта работы нет, это верно.

Малмер молча склонил голову, словно разочарования уже не были для него новостью.

– Но работать я умею, сколько угодно! – В эту неделю он проработал, наверное, не больше двух часов, выгребая навоз с конюшни. Это было третье место, куда он попытался сунуться за сегодняшний день. Он просто не мог вернуться домой с пустыми руками. – Могу кидать уголь, или мыть полы, или… или… в общем, все, что понадобится. Отлынивать не буду, обещаю!

Малмер скупо и печально улыбнулся ему:

– Обещания дешево стоят, дружок…

– Чтоб меня черти обосрали! Никак это сержант Броуд?

Из пивоварни появился худой мужчина с песочного цвета бородой, в покрытом пятнами переднике, и не спеша направился к ним, уперев руки в бока. Его лицо было знакомо Броуду, но ему далеко не сразу удалось выловить из памяти, где он его видел прежде, и найти для него место в том мире, где он жил теперь.

– Сарлби?

– Это же Бык Броуд! – Сарлби ухватил руку Броуда и принялся трясти вверх-вниз, словно пытался накачать воду тугой помпой. – Помнишь, Малмер, я тебе о нем рассказывал? Я дрался с ним в Стирии! В смысле, дрался рядом – потому что драться с ним я бы и врагу не пожелал.

Малмер откинулся назад, снова окидывая Броуда своим внимательным взглядом.

– Ты так много рассказывал о Стирии, что я, должен сознаться, в какой-то момент перестал слушать.

– Ну так самая пора начать, черт возьми, потому что это один из лучших людей, кого я знаю! Был первым на осадных лестницах при Борлетте! По крайней мере, первым, кого не скинули вниз. Он все время был первым. Сколько раз? Пять?

Он схватил Броуда за запястье и отодвинул рукав так, чтобы стали видны звезды на его костяшках.

– Вот на это вот глянь! – Он говорил так, словно хвастался каким-нибудь диковинным овощем, выросшим на его грядке. – Ты только глянь, мать его растак!

Броуд вырвал у него руку и засунул ее поглубже в рукав.

– Я покончил со всем этим.

– Насколько я знаю, прошлое редко остается далеко позади, – заметил Малмер. – Ты ручаешься за него?

– Как будто любой из тех, кто с ним служил, не поручится за него десять раз. Гребаные Судьбы мне свидетели, конечно, я за него ручаюсь!

– В таком случае ты нанят.

Малмер окунул перо в чернильницу, неспешно постучал, сбивая лишние капли, и занес над своим гроссбухом:

– Итак… Бык? Или Броуд?

– Гуннар Бык, – сказал Броуд. – Запиши меня так.

– Адрес?

– Мы живем в подвале на Тележной улице. У тамошних домов нет номеров.

– Ты живешь в подвалах? – Сарлби с отвращением покачал головой. – Ну ничего, мы тебя оттуда вытащим, не волнуйся.

Он по-дружески обхватил Броуда рукой за плечи и повел сквозь шумное, полное крепких запахов тепло пивоварни.

– Вообще, какого черта ты здесь делаешь? У тебя вроде где-то была своя ферма?

– Пришлось продать, – буркнул Броуд, неловко, как всегда, когда он лгал.

Но Сарлби только улыбнулся:

– Проблемы, а?

– Да, – проскрипел Броуд. – Есть немного.

– Не хочешь глотнуть? – предложил Сарлби, протягивая ему фляжку.

Говоря откровенно, Броуд хотел. И гораздо сильнее, чем требовало благоразумие. Приложив усилие, он заставил себя выдавить:

– Лучше не стоит. Я ведь если глотну, уже не остановлюсь.

– В Стирии, помнится, ты не был таким скромным, – заметил Сарлби, запрокидывая фляжку.

– Стараюсь не повторять своих ошибок.

– А я вот только этим и занимаюсь, черт меня подери! Как тебе Вальбек?

– Ну так… вроде ничего.

– Гребаный отстойник. Гребаная мясорубка. Гребаная дыра – вот что это такое!

– Да уж. – Броуд надул щеки. – И правда дыра.

– Все это хорошо для богатеев, там, на вершине холма, а что получаем мы? Мы, которые воевали за свою страну! Сточные канавы. По три семьи на одну комнату. Улицы завалены дерьмом. Сильные жрут слабых. А ведь было время, когда народ старался поступать по справедливости!

– Это когда это?

Но Сарлби его не слушал.

– Теперь человека ценят только по тому, сколько он сможет горбатиться. Мы для них – просто шелуха; выскребли и выбросили! Винтики в большой машине! Но есть, есть такие люди, кто пытается сделать как лучше…

Броуд поднял бровь:

– Сколько я знаю, те, кто много болтают о том, чтобы сделать как лучше, в результате делают только еще хуже, чем было.

Это Сарлби тоже оставил без внимания. У него всегда был талант не слышать того, чего он не хотел слышать. Может быть, все люди такие.

– Знаешь, кто такие ломатели? – спросил он, наклонившись к Броуду, словно чтобы поделиться секретом.

– Это какие-то бандиты, верно? Ломают машины, сжигают фабрики. Говорят, они все изменники.

– Так говорят только гребаные инквизиторы. – Сарлби сплюнул на припорошенную опилками землю. Плеваться он тоже всегда был мастер. – Ломатели собираются все изменить! Они не просто ломают машины, Броуд, – они разбивают цепи! Твои и мои.

– На мне никаких цепей нет.

– Это мне говорит человек, живущий в подвале на Тележной улице! Речь не о том, что у тебя цепи на руках или ногах, Броуд. Я говорю о цепях, которые сковывают твой рассудок. Сковывают твое будущее! Будущее твоих детей! Все наши хозяева будут низложены – все те, кто жирел на нашем поту и наших страданиях. Все эти лорды и леди, короли и принцы. – Глаза Сарлби возбужденно поблескивали при виде приближающегося в его воображении светлого будущего. – Больше никаких богатых старых ублюдков, говорящих нам, как мы будем жить! Каждый сможет сам решать, как им будут управлять. Каждый будет иметь право голоса!

– А короля, что же, больше не будет?

– Каждый сам будет королем!

Были времена, когда Броуд назвал бы такие речи изменой, но его патриотические чувства за последнюю пару лет получили серьезную трепку. Теперь это казалось ему просто бесплодными мечтаниями.

– Не уверен, что во мне достаточно материала на короля, – пробормотал он. – Я не хочу неприятностей, Сарлби. У меня их и так по горло.

– Есть люди, рожденные для неприятностей, Бык! Ты всегда смотрелся лучше со стиснутыми кулаками.

Броуд скривился:

– Для кого лучше, а для кого и хуже.

– Ты же был там, на стенах. Ты знаешь, каково это. За все, что чего-то стоит, нужно драться!

Ощерясь, Сарлби саданул кулаком в воздух. На тыльной стороне его руки была татуировка лестничника, такая же, как у самого Броуда.

– Может, и так… – Броуд ощутил щекотку возбуждения, струйку радости, но оттолкнул их, запихнул свою татуированную руку подальше в рукав, насколько только мог. – Но для меня драк уже достаточно.

Он дал Лидди свое слово. На этот раз он собирался сдержать его.

### Удар за простого человека

– Все готово? – спросил Сибальт.

Даже в темноте Вик ощущала, как он взвинчен, и это не помогало ей самой избавиться от напряженности.

Она взглянула вверх, на Мура, чей могучий силуэт виднелся на козлах повозки с вожжами в руках. Она бросила взгляд на Огарка – мальчик сидел рядом с Муром, по его мешковатому плащу сбегали дождевые капли. Ей снова захотелось спросить, точно ли они хотят это делать. Однако… есть время, когда от сомнений может быть какой-то прок. Время, когда можно взвесить все риски и последствия. Потом приходит момент – момент, который ты можешь даже не заметить, – и становится слишком поздно. Дальше ты должен просто выполнять задуманное, отдавать всего себя, не оглядываясь назад.

– Все готово, – произнесла она. – Двинулись.

Гриз ухватила ее за руку в темноте.

– А как насчет этих? – Она дернула головой в сторону двоих ночных сторожей, чьи потрепанные фигуры виднелись по обе стороны от ворот литейной. Их лица были прочерчены резкими тенями от их собственных фонарей.

– Им заплатили.

– Что? Ты заплатила этим ублюдкам?

– Проще убедить человека золотом, чем сталью, и в итоге это почти всегда выходит дешевле.

Прежде, чем Гриз успела ответить, Вик бросилась через улицу, низко опустив голову и подняв воротник. Она бросила взгляд в одну и другую сторону, но морось играла им на руку – улочка была почти безлюдной.

Кровь грохотала у нее в ушах, когда она подходила к воротам. Страх подполз к горлу, так что ей хотелось пуститься бегом, хотелось закричать. Но Вик сказала себе, что бывала в переделках и похуже – и знала, что это так. Она постаралась дышать глубже, шагать медленнее.

– Доставка для вас, – сказала она, сама поразившись тому, насколько спокойно прозвучал ее голос.

Один из ночных сторожей поднял фонарь, чтобы взглянуть на нее, и Вик сощурилась от яркого света. Сторож стукнул в ворота, и с той стороны послышался грохот поднимаемого засова. Доставки здесь принимали круглые сутки. Ничего особенно примечательного.

– Давай! – крикнула Вик, и Мур, тряхнув вожжами, тронулся с места.

Повозка пересекла грязную улочку и оказалась посреди темного двора. Возле стен, поблескивая от влаги, мрачными призраками маячили груды угля и штабеля досок. Из темноты выдвинулась стена мастерской, подобная неприступному утесу; за окнами метались яростные сполохи горнов.

Мур тихо окликнул битюга, тащившего повозку, выставил тормоз и передал вожжи Огарку. Сибальт слез с задней стороны, обтирая руки о свой кожаный фартук.

– Пока что все идет как надо, – вполголоса заметил он, подходя вместе с Вик к огромной двери литейной мастерской.

– Пока что, – отозвалась она.

Большой амбарный замок был оставлен незапертым, и она сняла его со щеколды, потом крепко взялась за огромную дверную ручку – ее руки рядом с руками Сибальта. Вместе они навалились на дверь, загремели колеса, и высокая створка поехала назад.

Их обдало потоком идущего изнутри тепла. Горны, машины, плавильные печи все еще светились приветливым оранжевым сиянием. Здесь никогда не бывало ни по-настоящему холодно, ни по-настоящему темно. В сумраке Вик различала черные очертания несущих металлических конструкций. Скелет здания. Опоры, под которые они подложат свой порошок.

Она пошла обратно к фургону, оставив Сибальта открывать дверь до конца. Гриз уже сняла веревки с брезента и стаскивала его с накрытых им бочонков.

– Отлично, – свистящим шепотом сказала ей Вик. – Давай вот этот первый…

Двор затопило светом, и они замерли, ослепленно моргая. По всему периметру двора внезапно открылись потайные светильники, зафиксировав каждого на его месте. Гриз возле задка повозки, с веревкой в руках. Мура, уже запустившего пальцы под донышко первого бочонка. Огарка с вожжами в руках, с глазами, большими, как плошки. Сибальта в широком проеме двери литейной.

В одно мгновение все их планы превратились в дерьмо.

– Стой! – проревел чей-то голос. – Именем его величества!

Здоровенный битюг испуганно рванул с места, со скрежетом протащив стоящий на тормозе фургон на несколько шагов вперед. От рывка Гриз свалилась с борта повозки.

Мур встал, отпустив бочонок и хватаясь за боевой топор.

Огарок издал пронзительный визг – в нем даже не было слов.

Послышалось какое-то клацанье, шорох в воздухе. Арбалетные стрелы глухо застучали в стенку фургона. И в грудь Мура.

Вик уже бежала со всех ног. Ухватив Сибальта, она втащила его внутрь литейной. Они принялись петлять между машинами, тележками, ограждениями, выскакивающими на них в освещенном тусклыми огнями полумраке. Сибальт поскользнулся, ахнул и полетел вперед, цепляясь за какие-то ящики; по каменному полу с грохотом и звоном покатились металлические детали.

Едва не упав сама, она помогла ему подняться, втащила на ноги; слышно было только хриплое, свистящее дыхание обоих. Потом в высоте над ними послышались гулкие шлепки ног по крыше. Обернувшись, Вик увидела поблескивающие огни, мечущиеся тени, из темноты доносились крики.

Она ахнула: что-то поймало ее за голову. Свисающая сверху цепь на ее пути. Еще несколько шагов, и Сибальт ухватил ее за локоть и потащил вниз, в залитое тенью пространство между двумя громадными железными баками. Она хотела спросить, в чем дело, но в этот момент увидела огни впереди. Услышала шаги. Их обходили с двух сторон!

– Нас ждали, – прошептал Сибальт. – Знали, что мы придем.

– Кто им сказал? – прошипела в ответ Вик.

Его лицо в слабом отсвете печей выглядело как-то необычно. Она привыкла видеть Сибальта отягощенного заботами. Теперь же он казался человеком, сбросившим с плеч ношу. Взглянув вниз, Вик обнаружила, что он держит в руке кинжал. Лезвие отблескивало оранжевым. Она инстинктивно отодвинулась.

– Ты ведь не думаешь, что это я, верно?

– Нет. Но это не имеет значения.

– Давайте, ублюдки! Ну-ка, возьмите меня! – послышался вопль Гриз где-то неподалеку.

– Ты сама сказала: стоит попасться им в лапы, и заговорит любой, – вполголоса произнес Сибальт. – Прости, что оставляю тебя в такой неподходящий момент.

– О чем это ты?

Ее голос больше не был спокойным. Сибальт улыбнулся ей своей скупой, печальной улыбкой:

– Жаль, что мы не встретились раньше. Все могло бы быть по-другому. Однако когда приходит время… ты должен показать, чего ты стоишь.

И он вогнал кинжал в собственную шею.

– Нет! – свистящим шепотом закричала она. – Нет, нет, нет!

Она попыталась зажать ладонями его шею, но в ней зияла огромная рана, из которой хлестала черная кровь. Что она могла? Ее руки уже были липкими по локоть, штаны намокли в крови, расплывавшейся огромной теплой лужей.

Сибальт глядел на нее снизу вверх, черная пена пузырилась на его губах, в его ноздрях. Может быть, он пытался еще что-то донести до нее – выразить сожаление или надежду, сказать, что прощает, или обвинить. Узнать было уже невозможно.

Вопли Гриз превратились в нечленораздельный визг, затем в глухое мычание. Звуки, которые человек издает, когда ему на голову натягивают мешок.

Глаза Сибальта уже остекленели, и Вик отпустила его сочащуюся кровью шею. Прислонилась спиной к железной стенке, еще горячей после дневной работы, свесила по бокам красные руки.

Там ее и нашли практики инквизиции.

### Знать стрелу

Рикке с треском ломилась вниз по склону; деревья и небеса подпрыгивали по сторонам. Все их продуманные планы остались позади, отброшенные вместе с ее плащом и луком. Вот в чем беда с планами: не многие из них остаются при тебе, когда ты удираешь сквозь ливень от своры собак. Мокрая колючая ветка ухватила ее за лодыжку, дернула; Рикке пошатнулась, запрыгала с ноги на ногу с воем, оборвавшимся, когда она врезалась лицом в ствол дерева, упала и беспомощно покатилась через колючие кусты, переворачиваясь снова и снова, взвизгивая на каждой кочке и наконец с протяжным стоном въехав лицом в кучу намокшей старой листвы.

Она подняла голову и увидела пару больших сапог. Она посмотрела еще выше: в сапогах стоял человек и смотрел на нее сверху вниз с выражением скорее озадаченным, чем торжествующим.

– Впечатляющий выход, – проговорил он.

Человек не был высоким, но плотным, словно древесный ствол: широкий мясистый корпус, широкие мясистые предплечья, широкая мясистая шея и скулы. Он стоял, заткнув большие пальцы за потертую портупею. Должно быть, ростом он был не выше Рикке, но весил наверняка вдвое больше. Одна его щека была вся искорежена старым шрамом.

Выплюнув набившиеся в рот обрывки листьев, она прошептала:

– Б…дь…

Однако вместо того, чтобы схватить ее за глотку, человек отступил назад и поклонился.

– Прошу! – он простер широкую ладонь, приглашая ее следовать дальше, словно один из тех модных лакеев, которых она видела в Остенгорме.

Не было времени раздумывать над нежданным подарком, только ухватиться за него обеими руками.

– Спасибо, – просипела она, снова взбираясь на ноги.

Во рту стоял вкус крови. Пропитавшаяся влагой рубашка была безнадежно изорвана колючками, поэтому Рикке высвободилась из нее, оставшись в одной безрукавке. Пошатываясь и хватая ртом воздух, она кинулась дальше.

Позади слышался собачий лай. Рикке то и дело бросала взгляды через плечо, на смутные тени, пляшущие в иссеченном дождем лесу, с каждым неверным шагом ожидая, что собачьи зубы вот-вот вцепятся в ее задницу и она окажется на земле. Впереди кто-то ломился сквозь лес. Она услышала крик Изерн:

– Рикке? Ты там?

– Да… – выдавила она. – Я тут… рядом!

Между стволами замелькали просветы, деревья расступились. Рикке ощутила головокружительный прилив облегчения – как обычно, тут же сменившийся ужасом. Сверху они видели прореху в лесном покрове и решили, что там может быть река. Однако сквозь завесу дождя не было никакой возможности разглядеть, что река в этом месте текла по дну глубокого ущелья.

Теперь она это видела. Каменистый край, обросший вялой бахромой травы, с несколькими цепляющимися за него чахлыми деревцами; внизу – грохочущий, взбивающий белую пену поток.

Рикке увидела, как Изерн прыгает, выгнув спину в воздухе, подняв над головой копье. Увидела, как она перелетает через расселину – четыре жутких шага, не меньше, – перекатывается по влажному мху и цепкому папоротнику на дальней стороне и ловко поднимается на ноги.

На мгновение Рикке подумала о том, чтобы остановиться. Потом подумала о том, как будет себя чувствовать под конем Стура Сумрака, и внезапно перспектива размазаться в кашу по дну долины показалась не самым плохим вариантом. В любом случае, остановиться сейчас уже вряд ли бы получилось: она неслась на полной скорости по крутому и скользкому склону. Разогнавшись вместо этого еще больше, со вздымающейся грудью и клацающими зубами, она положилась на удачу – пусть даже в последнее время удача ее не очень-то баловала.

Она вылетела из-за деревьев, и перед ней разверзлось ущелье; мелькнул образ зазубренных скал, круто падающих вниз, к белой кипящей воде.

Ей удалось ступить на твердое место на краю, что было удачно, и как следует оттолкнуться правой ногой, что тоже было неплохо. Да и прыжок получился недурной: холодный ветер, врывающийся в распахнутый рот, секущие капли дождя на лице…

Вот только приземляться она начала слишком быстро. Наверное, если бы за этот день ей предоставился случай хоть немного поесть, у нее было бы больше прыгучести. Но случая не предоставилось. Она замолотила руками по воздуху, словно надеялась подтащить себя ближе к цели, но падение становилось все быстрее, и не требовался Долгий Взгляд, чтобы понять, что до берега она не долетит.

Вот она, ужасная справедливость земли: любой, кто прыгнул в воздух, рано или поздно встретится с ней.

На нее налетела стена скользких камней.

– Ох, ма…

Земля врезалась ей в живот, выбив из легких весь воздух одним сиплым фонтанирующим выдохом. Рикке отчаянно хваталась за мокрые листья, мокрые корни, мокрую траву; ни сил, ни дыхания не оставалось; она неумолимо съезжала вниз, цепляясь бесполезными ногтями, и земля сыпалась ей в глаза с края обрыва.

Потом на ее запястье сомкнулись пальцы Изерн. Лицо горянки показалось наверху, искаженное яростным усилием: на губах побелевший шрам, язык втиснут в дыру между сжатыми зубами. Рикке простонала, чувствуя, как натянулись мышцы плеча; рука, казалось, была готова вот-вот оторваться.

Наверное, в этот момент она должна была попросить Изерн отпустить ее – красивый драматический жест, времени как раз хватит, чтобы пролить слезу, прежде чем ухнуть вниз навстречу зловещему року, – однако это работает совсем не так, когда Великий Уравнитель дышит тебе в затылок. Рикке ухватилась за жилистую руку горянки, словно утопающий за мачту тонущего корабля, задыхаясь, плюясь и дрыгаясь так, что они обе могли в любой момент полететь на дно ущелья.

– Черт! Ты тяжелее, чем… а!

Что-то промелькнуло рядом, и Изерн, фыркнув, дернула со всей мочи. Болтающаяся в воздухе нога Рикке нашарила камень, и ей удалось выпихнуть себя наверх. Набрав наконец воздуха в саднящую грудь и зарычав, она толкнулась еще раз, и Изерн упала на спину, втащив Рикке поверх себя. В обнимку они откатились в мокрый кустарник.

– Двинься!

Изерн, шатаясь, поднялась, снова упала, проползла несколько шагов, волоча рядом свое копье вместе с пучком выдернутой травы. Из ее ноги торчала стрела. Рикке видела окровавленный наконечник, высовывающийся сзади из ее бедра.

Она оглянулась через плечо и сквозь ослабевающий дождь увидела собак, тявкающих, рычащих, мечущихся по краю ущелья – и в нескольких шагах выше них, среди деревьев, человека, опустившегося на одно колено. Достаточно близко, чтобы разглядеть его хмурое перепачканное лицо, истрепанный край его стрелковой перчатки, натянутый лук в его руке.

Ее глаза расширились – и вдруг один вспыхнул огнем. Он жег, словно в ее череп засунули тлеющий уголь.

Она услышала щелчок спущенной тетивы.

Она увидела стрелу.

Но она увидела ее Долгим Взглядом.

И на какое-то мгновение, словно закатное солнце, заливавшее сиянием ее комнату, когда ставни были распахнуты, в нее нахлынул поток абсолютного знания об этой стреле.

Рикке увидела, где находится эта стрела и что она собой представляет; чем она была и где ей предстоит быть.

Увидела рождение этой стрелы – стиснувшего зубы кузнеца, кующего наконечник; оттопырившего языком щеку стрелодела, аккуратно подстригающего перья.

Увидела, какой конец ждет эту стрелу – прогнившее древко, наконечник, осыпающийся хлопьями ржавчины среди колючего кустарника.

Увидела ее в колчане, повешенном на изножье кровати, пока стрелок целовал на прощанье свою жену по имени Риам и желал, чтобы сломанный палец на ее ноге благополучно сросся.

Увидела, как ее сверкающее острие прорезает падающую дождевую каплю, разбивая ее на облако сияющих пылинок.

С абсолютной уверенностью она узнала, где эта стрела будет находиться в любой из моментов. Поэтому она выбросила руку в сторону, и когда стрела подлетела к месту соприкосновения – а Рикке знала, что иначе и не могло быть, – для нее было проще простого слегка подтолкнуть ее. Всего лишь чуть-чуть прикоснуться пальцем, так что стрела миновала Изерн, хромающую прочь от обрыва, и улетела в деревья, не причинив никому вреда, один раз отскочив от ствола и успокоившись в подлеске, на своем месте, единственном, где она могла оказаться – том самом, где Рикке видела ее, гниющую среди кустарника.

– Клянусь мертвыми! – выдохнула Рикке, уставясь на свою руку.

На кончике указательного пальца набухала капелька крови – очевидно, наконечник стрелы все же оцарапал его. Рикке затрясло мелкой дрожью с головы до ног. До этого момента она не верила до конца – даже тогда, когда увидела горящий Уфрис, в точности как в ее видении. Но теперь больше нельзя было отрицать очевидное.

Она действительно обладала Долгим Взглядом.

Глаз был все еще теплым и пульсировал посреди ее влажного, липкого лица. Она поглядела на стрелка: тот тоже смотрел на нее, его брови потрясенно взъехали на лоб, рот открывался все шире и шире.

Ее грудь распирало радостным, изумленным смехом, вспухающим, словно пузырь, при мысли о совершенном ею невозможном действии. Вскинув кулак, Рикке завопила:

– Передавай мой привет Риам! Надеюсь, ее палец срастется!

И она стремглав ринулась следом за Изерн, подхватила ее под мышку и потащила дальше в гущу намокших деревьев.

Однако прежде она успела заметить в сотне шагов выше по течению веревочный мост, прыгающий и извивающийся под тяжестью спешащих по нему людей. Блестел намокший под дождем отточенный металл. Было трудно сказать, сколько там было людей. Достаточно – вот сколько. Рикке ощутила, как радость знания стрелы вытесняется из нее этим новым понима-нием.

– Пошли, – прошипела она сквозь зубы.

Они побрели дальше через густые, намокшие, цепкие кусты. Изерн упала и выругалась. Рикке помогла ей подняться, но та двигалась чересчур медленно. Ее одежда отяжелела от сырости, нога волочилась по грязи.

– Иди! – рявкнула она. – Я пойду следом.

– Ну уж нет, – возразила Рикке, продолжая тащить ее вперед.

Ей показалось, что она услышала позади звуки схватки – крики людей, собачий визг, лязг и скрежет металла. Деревья отражали звуки, так что они доносились одновременно отовсюду и ниоткуда. Ветки хлестали в лицо, и Рикке отталкивала их руками, пока не проломилась насквозь, оказавшись на болотистой лужайке. Дождь приутих, сменившись мелкой моросью. Впереди вздымалась неровная, заросшая мхом скальная стенка, скользкая от стекающей сверху воды.

– Давай! – Изерн обернулась к лесу, зарычав от боли, когда ее раненая нога подогнулась и она соскользнула вбок. – Полезай наверх!

– Нет, – сказала Рикке. – Я тебя не оставлю.

– Лучше пусть хоть одна из нас останется в живых. Полезай!

– Нет.

Кто-то ломился через заросли в их направлении. Кто-то большой.

– Тогда встань позади меня.

Изерн пихнула Рикке назад, но сама она могла стоять, только опираясь на копье. Драться ей сегодня не светило. Во всяком случае, победить в драке.

– Я уже достаточно пряталась за твоей спиной. – Как ни странно, Рикке больше не чувствовала себя испуганной. – И вообще, скалолаз из меня никакой.

Она отцепила пальцы Изерн от древка копья и помогла ей прислониться к скале.

– Пора уже и мне занять место впереди.

– Мы обречены, – проговорила Изерн. Ее окровавленная нога затряслась, и она сползла на землю.

Крепко сжав копье, Рикке направила его в сторону деревьев, не зная, что лучше: продолжать держаться за него, когда появятся враги, или метнуть в них. Вот бы ее Долгий Взгляд снова раскрылся, так, чтобы можно было не гадать.

Она снова вспомнила голос Сумрака на берегу над собой, когда они прятались в ручье. Ее кишки в шкатулке с ароматическими травами, чтобы ее отец не почувствовал запах, пока не откроет крышку.

– Сюда, сучьи дети! – завопила она, брызгая слюной. – Я жду!

Послышался шорох мокрых листьев, и на лужайку вышел человек. Здоровенный, в поношенной, запачканной куртке. В одной руке – изрубленный щит, в другой – меч с серебряной буквой возле эфеса. Даже сквозь завесу длинных седых волос, свисающих на его лицо, Рикке видела ужасный шрам, проходящий от лба через бровь и поперек щеки до угла рта, и обезображенную левую глазницу, в которой не было глаза. Вместо него там поблескивал шар мертвого металла, отражая лучи пробившегося сквозь облака солнца.

Увидев их двоих, окровавленных, жмущихся к отвесной скале, он приподнял брови. По крайней мере, одну бровь – вторая, сожженная, только слегка дернулась. Потом он заговорил. Его голос звучал словно скрежет мельничного жернова:

– Вот вы где. А я-то вас ищу.

Какое-то мгновение Рикке просто стояла, уставившись на него. Потом сделала шаг к нему, издав долгий судорожный вздох – и наконец отбросила копье в траву и обхватила его обеими руками.

– Ты, мать твою, не торопился, Коул Трясучка! – буркнула Изерн сквозь сжатые зубы. – Ребята Сумрака устроили на нас охоту.

– О них можешь не беспокоиться. – Только тут Рикке увидела, что его меч весь перемазан кровью. Трясучка всегда умел сказать многое немногими словами. – Идти можешь?

– Если бы не стрела, – прошипела Изерн, – я бы нарезала круги вокруг тебя!

– Не сомневаюсь. – Трясучка надул щеки, усеянные серебристой щетиной, и присел возле нее на корточки. – Но стрела вон она, торчит.

И он потыкал в нее толстым пальцем, заставив Изерн скривиться от боли.

– Я не позволю тебе тащить меня на спине! – прорычала она.

– Верь или нет, но в моем списке желаний это тоже не значится. – Трясучка просунул меч в петлю на ремне. – Однако, если перед тобой дело, то лучше сделать его…

– …чем жить в страхе перед ним, – закончила Рикке. Это было одно из любимых высказываний ее отца.

Трясучка взял Изерн за запястье, поднял на ноги и взвалил себе на плечо так, словно она не весила вообще ничего. Учитывая, сколько они ели в последние дни, возможно, так оно и было.

– Гребаная непочтительность! – проворчала Изерн в спину Трясучке, уже принявшемуся шагать.

– А как насчет меня? – спросила Рикке.

Теперь, когда она оказалась в относительной безопасности, вся ее сила куда-то утекла; ее лицо подергивалось, колени тряслись, и она чувствовала себя так, словно в любой момент может рухнуть и больше уже не подняться.

– Ты всегда любила поныть, – качнул головой Трясучка. – Пойдем. Твой отец тебя заждался.

### Проводить время и терять время

– Ты никогда не думал, что, может быть, слишком много пьешь? – спросила Чудесница.

Клевер причмокнул.

– Если бы я пил слишком много, я бы это чувствовал. А я, сколько ни пью, каждый раз нахожу, что выпито ровно столько, сколько мне надо.

Он протянул ей бутылку. Она покачала головой:

– Пьяницы всегда так говорят.

Клевер устремил на нее оскорбленный взгляд.

– Равно как и абсолютные трезвенники.

Оскорбленный взгляд ему замечательно удавался. Много лет практики.

– Я чувствую себя оскорбленным! – заявил он. – Ты хоть раз видела, чтобы я проиграл в поединке из-за того, что слишком много выпил?

– Я вообще никогда не видела, чтобы ты дрался в поединке.

Клевер шлепком загнал пробку обратно в горлышко.

– Явный признак разумного пития, нагляднее не бывает.

– Что ж, на твоем месте я бы по крайней мере постаралась выглядеть трезвой. – Чудесница подняла бровь, указывая на дорогу. – Приближается Большой Волк.

И он действительно приближался – с большой помпой. Походка одновременно целеустремленная и небрежная, чело убедительно изборождено морщинами, за спиной стая его насупленных приятелей, разгоняющих бондов со своего пути, словно кур на дворе фермы. При той влажности, что все еще висела в воздухе, было удивительно, что от них не шел пар.

– Боги войны, да и только, – буркнул Клевер себе под нос, а затем громко добавил, когда Большой Волк подошел ближе: – Вина, вождь?

Стур ударом ладони вышиб из его руки бутылку, улетевшую в кусты. Клевер с сожалением поглядел ей вслед.

– Видимо, это надо понимать как отказ.

– Она ускользнула! – рявкнул будущий король. Он был в ярости, огромной даже для него. – Чертова сучка ускользнула от нас!

– Мы все в смятении.

– Она прошла как раз там, где должен был стоять ты! – резко проговорил один из Стуровых ублюдков, именуемый Гринуэем. Если бы о высокомерии слагались легенды, о нем было бы спето немало песен. – Хочешь сказать, ты ее не видел?

– Видел ее рубашку, – сообщил Клевер, бросая ему изорванную одежду. – По крайней мере я думаю, что это ее. Тебе, правда, вряд ли подойдет. Скорее всего будет резать под мышками…

Гринуэй сердито отшвырнул рубашку на землю.

– Я тебя спрашиваю, ты видел ее?

– Если бы видел, поймал бы.

– Для этого тебе пришлось бы подняться на твои гребаные ноги! – рявкнул Магвир.

Он пытался изобразить такого же запертого в клетке волка, как это делал Стур, но в его исполнении угрозы получалось значительно меньше.

– Ну, я бы хоть крикнул, – отозвался Клевер. – Это я могу и сидя.

Он и сам удивлялся, почему не крикнул. Просто девчонка выглядела такой отчаявшейся, измученной, такой крошечной и недостойной того, чтобы за ней гонялась вся эта банда ублюдков, что с самого начала охоты он втайне болел за дичь. Если ты не можешь победить без необходимости пытать полубезумную девушку, может быть, ты просто не заслуживаешь победы… Или, может быть, все это дерьмовые отговорки, и дело просто в том, что девчонка оказалась хорошенькая. Печально, но факт: симпатичные люди часто выбираются из самых разных заварушек, очень плохо кончающихся для уродливых.

Клевер перевел взгляд с Гринуэя на Магвира и пожал плечами:

– Видимо, охота на девушек просто не мой способ развлекаться.

Стур шагнул вперед, устремив на Клевера взгляд своих влажных глаз:

– Ты будешь развлекаться так, как я тебе скажу!

Клевер снова пожал плечами:

– Я всегда рад служить, мой принц, но тем не менее не могу взять и превратиться в бабочку. Твой отец прислал меня по причине подвижности моего ума, а не тела. Я мыслитель, а не бегун. С таким же успехом ты мог бы приказать реке дуть, а ветру течь!

– Ты ведь верен нам, правда, Клевер? – тихо проговорил Магвир, так, словно в этих словах таилась какая-то изумительная ловушка.

– До разумных пределов, как мне хочется думать. Когда налетает ветер, приходится гнуться.

– Я слышал, ты предал Гламу Золотого, – заметил Гринуэй, поднимаясь к новым высотам высокомерия. – А также Кейрма Железноголового.

– Обоим я был верен, просто самому себе я был верен еще больше. По правде говоря, люди любят трепаться насчет верности только до тех пор, пока она не застанет их на проигрывающей стороне. После чего по этому поводу не слышно ничего, кроме молчания. Так что, я считаю, разумная верность – это когда ты несколько более верен, чем остальные, и при этом гораздо более честен, чем остальные. Только глупец заставляет людей слишком часто выбирать между верностью и здравым смыслом… Вообще, как ей удалось от вас уйти?

– На другой стороне реки ее ждал Коул Трясучка, – прошипел Стур, стискивая кулаки. – Убил четверых моих людей.

– Трясучка… – Магвир сжал кулаки в точности так же, как его господин. – Жаль, я не встретился с этим старым козлом на узкой тропинке!

Чудесница и Клевер разразились хохотом практически одновременно: он перегнулся вперед, упершись руками в колени, а она откинулась назад, положив кулак на его плечо для поддержки. Без сомнения, они представляли собой ту еще картину, фыркая от смеха и утирая слезы, но ей-богу, удержаться было невозможно.

– Вот это было отлично, – наконец выговорил Клевер, отдуваясь. – Просто отлично!

– Что смешного, мать вашу?

Чудесница махнула пальцем в направлении Магвирова арсенала:

– Друг мой, если бы тебе довелось столкнуться с Коулом Трясучкой, все эти топоры торчали бы у тебя из задницы! Тебе стоит поосторожнее ввязываться в драки. Иначе рано или поздно ты напорешься на противника, который окажется тебе не по зубам.

– Мне любая драка по зубам, – прорычал тот.

– Серьезно? А если ты будешь один, а противника девятнадцать человек?

Магвир открыл было рот, напрягся, но не смог найти достойного ответа. Он был воплощением того, как дети представляют себе великого воителя: мрачное лицо, груда мускулов, обвешан железом с головы до ног, словно ходячая кузнечная лавка. Клевер вздохнул:

– Тебе нужно быть поспокойнее, мой друг.

– Или что, старик?

– Или ты в конце концов неизбежно загрустишь, а ведь мир и без того достаточно мрачное место, чтобы добавлять к нему еще одну унылую гримасу, не правда ли? Куда ни плюнь, каждый вышагивает словно Девять Смертей, с таким видом, будто готов перебить всех людей в мире, дай ему только возможность.

Стур сощурил глаза:

– Девять Смертей был величайшим воином, какого только видел Север!

– Я знаю, – сказал Клевер. – Я видел, как он победил на круге Фенриса Наводящего Ужас.

Все притихли.

– Ты это видел? – в ноющем голосе Стура внезапно прорезалась нотка уважения.

Снова рассмеявшись, Чудесница стукнула Клевера кулаком по плечу:

– Да он там щит держал!

– Ты держал щит? Когда Девять Смертей сражался с Наводящим Ужас?

– Да, на стороне твоего деда Бетода, – ответил Клевер. – Мне было восемнадцать лет. В те годы я знал вполовину меньше чем ничего, но считал себя очень крутым ублюдком.

– Говорят, это был великий поединок! – выдохнул Стур. Его влажные глаза были устремлены куда-то за горизонт.

– Кровавый, по крайней мере. К сожалению, я ушел оттуда, выучив не тот урок. И в результате докатился до того, что и сам принял пару вызовов… – Клевер поймал себя на том, что скребет свой шрам, и заставил себя опустить руку. – Если хочешь моего совета, никогда не вступай на круг.

– На круге люди завоевывают себе имя! – гаркнул Стур, грохнув себя в грудь кулаком. – Я сам побил на круге Стучащего Странника! Изрубил в окрошку!

– И, как я слышал, это была битва, достойная песни. – На самом деле Клевер слышал, что Стучащий Странник просто постарел и утратил былую скорость, пережил свое имя: трагедия, выпадающая на долю любого великого бойца, которого не убили в расцвете сил. – Но каждый раз, когда ты ступаешь в круг, ты балансируешь своей жизнью на острие меча. Рано или поздно она упадет не на твою сторону.

Стуровы молодцы зафыркали, словно никогда не слышали ничего столь низменного, как эта жемчужина здравомыслия.

– Разве Черный Доу боялся выйти на круг? – презрительно спросил Гринуэй.

– Или Виррун из Блая, или Шама Бессердечный, или Рудда Тридуба? – поддакнул Магвир.

Чудесница закатила глаза. Без сомнения, она собиралась указать, что все четверо погибли кровавой смертью, а половина из них к тому же сделала это на кругу, но Стур опередил ее:

– Девять Смертей сражался в одиннадцати поединках, и во всех вышел победителем!

– Он превзошел все грани вероятного, это верно, – согласился Клевер. – До поры до времени. Победил Наводящего Ужас, отобрал цепь у твоего деда. Но что ему это дало? Он потерял все, не приобрел ничего, цепь со временем все равно перейдет в твои руки. Кому захочется быть похожим на этого ублюдка?

Стур широко раскинул руки, широко раскрыл глаза: он готовился к своему главному выходу.

– Единственная цепь, которая мне нужна, – это цепь из крови!

Ни малейшего смысла. Как можно сделать из крови цепь? Идиотская метафора. Однако Магвир с Гринуэем и остальными жополизами тут же поддержали эти слова хором одобрительных возгласов, воинственным рыком и потрясанием воздетых кулаков.

– Я не хочу быть похожим на Девять Смертей. Я хочу быть им! – Стур распялил свою безумную ухмылку еще чуток шире, так что действительно напомнил Девятипалого в один из его худших моментов. – Никто так не прославлен, как он! Никого так не боятся, как его!

– Он хочет быть Девятипалым, – проговорила Чудесница с каменным лицом, когда Большой Волк удалился дальше расстояния слышимости, как всегда торопясь неизвестно куда.

– Чтобы женщины плевались при одном упоминании твоего имени. Чтобы годами сеять смерть и не пожинать ничего, кроме ненависти. Чтобы все дни своей жизни быть окруженным кровью. – Клевер мог только покачать головой. – Я никогда не сумею разгадать эту загадку: почему люди хотят того, чего они хотят.

– Ты собираешься и дальше позволять этому идиоту Магвиру так говорить с тобой? – спросила Чудесница.

Клевер посмотрел на нее.

– Тебе-то что до того, как он со мной говорит?

– Эти молодые придурки только утверждаются во мнении, что они самые умные.

– Мы не можем исправить неверные представления каждого идиота, так же как не можем изменить путь прилива.

Клевер нахмурился, вглядываясь в мокрый кустарник, куда упала бутылка, выбитая из его руки Стуром, и гадая, осталось ли в ней хоть что-то, ради чего ее стоило бы искать. Решив, что вряд ли, он вместо этого подошел к ближайшему дереву и не спеша опустился на землю у его подножия.

– Слова не оставляют ран, а я и без того слишком охотно кидался в схватки на своем веку. Теперь я стараюсь бегать в другом направлении.

– Очень мудро. Но, как ты сам сказал, – из тебя плохой бегун.

– Тоже верно. Я пришел к выводу, что если кто-то все же затаил на тебя кровную обиду, существует только два возможных варианта поведения. – Клевер подвигал лопатками, приноравливаясь к бугристому стволу, пока не нашел удобное положение. – Первый: ты просто пролетаешь сверху, словно пушинка одуванчика на хорошем ветру, и не обращаешь на это ровно никакого внимания.

– А второй?

– Прикончить ублюдка. – Широко улыбаясь, он поднял лицо к голубому небу, где солнце наконец начало давать какое-то тепло. – Но было бы жаль портить такой замечательный вечер убийством, как ты думаешь?

– Действительно, не хотелось бы. – Чудесница посмотрела на Клевера, который удобно вытянулся под деревом, положив ногу на ногу. – Что ты делаешь?

– То, чем стоило бы заняться нам всем. – Клевер прикрыл глаза. – Провожу время, дожидаясь своего момента.

– В чем разница между тем, чтобы проводить время, и тем, чтобы просто терять его?

Клевер не видел необходимости снова открывать глаза.

– В результате, женщина! В результате.

### Чем больше враг

Гловард стащил с себя рубашку и швырнул ее Барниве. Затем с рычанием свел вместе кулаки, напрягая каменные мускулы своей огромной груди. Среди зрителей, собравшихся возле ограды, прокатился одобрительный ропот, кто-то выкрикивал числа – без сомнения, неуклонно понижающиеся ставки на Лео.

– Клянусь, он стал еще больше, – пробормотал Юранд, широко раскрывая глаза.

– Я тоже, – прорычал Лео, стараясь голосом показать, какой он большой.

– Без сомнений. Твои ноги, наверное, уже почти такой же толщины, как его руки.

– Я могу его побить!

– И с легостью – если вы будете сражаться на мечах. Но зачем тебе сдался кулачный бой?

Лео тоже принялся расстегивать рубашку.

– Когда я жил в Уфрисе, Ищейка часто рассказывал мне о Девятипалом. О поединках на круге, в которых он побеждал. Как же я любил эти истории! Бывало, прыгал с палкой в руках по саду позади его замка, воображая, что я Девять Смертей, а кол для бельевой веревки – Рудда Тридуба, или Черный Доу, или Фенрис Наводящий Ужас.

Эти имена до сих пор вызывали в нем трепет, когда он их произносил. Словно магические заклинания.

Юранд наблюдал за Гловардом, наносящим в воздух жестокие тренировочные удары.

– Кол для бельевой веревки не может выбить тебе зубы.

Лео набросил свою рубашку ему на голову.

– Настоящий боец никогда не знает, против чего ему придется сражаться. Именно поэтому я каждый раз позволяю вам, ублюдкам, самим выбирать оружие.

Утро стояло холодное, так что он принялся приподниматься на пальцах ног, чтобы разогнать кровь.

– И именно поэтому я могу побить Барниву в бою на тяжелых мечах, а Антаупа – на копьях. Поэтому управляюсь с булавой лучше, чем Белая Вода Йин, а с двумя клинками – лучше тебя. Поэтому я соревнуюсь с Риттером в стрелковом мастерстве… точнее, соревновался. Но он помер, бедолага. А вот Гловарда мне еще ни разу не довелось побить голыми руками.

– Еще бы, – заметил Юранд. Его лоб снова прорезала озабоченная морщинка. – Этакую махину!

– Подумаешь. Чем больше враг, тем громче он падает.

– Или тем больнее бьет?

– Поражения учат большему, чем победы, – буркнул Лео, пытаясь шлепками хоть немного разогреть мышцы.

– Но и переносить их тяжелее. – Юранд несколько понизил голос: – По крайней мере скажи, что ты будешь мухлевать.

– Либо с честью, либо никак! – негодующе фыркнул Лео. Кажется, Казамир Стойкий когда-то говорил нечто похожее. – Ты вообще на чьей стороне?

Юранд, похоже, был несколько уязвлен вопросом.

– На твоей. Как и всегда. Как и все мы. Именно поэтому мне не принесет радости вид того, как он придушит тебя до полусмерти.

– Что мне действительно хотелось бы видеть в своем главном помощнике, так это немного веры, – сощурясь, проговорил Лео.

Гловард воздел кулаки, и на его поднятых руках рельефно проступили жилы. Лео не мог отрицать, что выглядел он грандиозно. Словно скульптура, сильно приукрашивающая реальность. Даже его зубы казались мускулистыми.

– Сейчас я выжму тебя как лимон! – прорычал боец.

– Молодой Лимон! – возопил Барнива, к вящей радости наблюдающих.

Юранд наклонился еще ближе.

– Если ты умрешь, можно, я возьму себе твоего коня?

– Немного веры! – прорычал Лео, кидаясь вперед.

Нападай, всегда нападай. Особенно когда шансы против тебя.

Застав Гловарда врасплох, он нырнул под метнувшийся наугад кулак, ощутив его ветерок в волосах, и постарался сам обработать ударами корпус противника, вкладывая в них все, на что был способен. Без сомнения, Гловард нагулял немного жирка, но вся надежда на то, что мышцы под ним тоже мягкие, мгновенно улетучилась. С таким же успехом Лео мог бы дубасить ствол дерева.

– Черт, – прошипел он застывшими в улыбке губами, встряхивая отбитые пальцы.

– Сейчас ты у меня сожрешь эту горку! – проревел Гловард, и растущая толпа зрителей разразилась смехом и подбадривающими криками.

Знают мертвые, Лео стоило бы сейчас следить за Гловардовыми кулаками, но его взгляд постоянно обращался к двум женщинам самого странного вида, стоящим среди публики. У старшей из них было заостренное, бесстрастное лицо, губы перерезал шрам, одна штанина была распорота, и из-под нее виднелась забинтованная нога. Лицо младшей было, наоборот, широким и более чем выразительным. Сквозь ее плоский веснушчатый нос было продето толстое золотое кольцо, а спутанные рыжевато-каштановые волосы торчали во все стороны, так что стоящим сзади приходилось наклоняться вбок, чтобы видеть происходящее.

– Как все это мужественно выглядит! – провозгласила она, ставя на перекладину ограды обляпанный грязью башмак с язычком, вываливающимся из-под небрежно завязанных шнурков. – Они берут деньги за свое представление?

– Насколько я могу сказать, они раздеваются забесплатно, – задумчиво отозвалась та, что постарше.

– Поразительная забота о людях! – воскликнула молодая, вскинув руки и расцветая широкой улыбкой.

Гловард не собирался упускать свой шанс. Он продолжал наступать, выбрасывая огромный кулак убийственными короткими тычками. Лео сумел увернуться от одного удара, потом от другого, но третий скользнул по его скуле, и он еле устоял. Его ноги поехали по мокрой траве, и это было к счастью, поскольку второй кулак Гловарда просвистел в воздухе в том месте, где только что находилась его голова. Лео скользнул противнику за спину, отбив раздраженную дробь по его ребрам, что не вызвало ровно никакого эффекта. Гловард презрительно фыркнул:

– Мы тут деремся или танцуем?

За его могучим плечом Лео снова увидел девушку: она со скошенными глазами смотрела на прядку волос, упавшую ей на лицо. Выпятив нижнюю губу, она подула на нее, но та тут же упала обратно вместе с тремя другими. В ней было что-то знакомое, словно имя, вертящееся на кончике языка.

– Деремся! – рявкнул он, уворачиваясь от серии ударов. С его оскаленных зубов летела слюна.

– Так его! – услышал он крик Юранда. – Задай ему жару!

Однако все его усилия были тщетны; его слабые шлепки отлетали от могучих рук Гловарда, скользили по макушке его головы, отскакивали от его боков. Потом из ниоткуда прилетел тяжелый кулак, врезался Лео в подбородок и сшиб его с ног. С беспомощным вскриком он оказался в воздухе, ухваченный противником за пояс.

Черная земля и светлое небо завертелись вокруг, он беспорядочно замахал руками; потом склон горы жестко ударил его по ребрам, зубы лязгнули, и он покатился, переворачиваясь, пока не оказался лежащим лицом вниз.

С тяжелым стоном Лео приподнялся и увидел здоровенный сапог Гловарда, уже летящий в его направлении. Ахнув, он успел откатиться в сторону, так что огромный каблук взрыл почву в нескольких дюймах от его лица. Лео вскарабкался на ноги, но не удержал равновесия и рухнул на перила ограждения.

– А этот блондинчик хорошенький, – заметила та, что постарше.

– У меня тоже есть глаза!

Молодая женщина наблюдала за ним, оперев подбородок на руки. Ее голова ходила вверх-вниз: она что-то жевала. Глаза у нее несомненно имелись. Большие, очень светлые и очень пронзительные.

– Он словно охотничий пес, такой свирепый и резвый.

Лео не чувствовал в себе особой резвости, особенно когда на него вновь обрушился кулак Гловарда. Он прикрывался как мог, но сила ударов была ужасающей. Удар сбоку кинул его к ограде, выбив из него дух, потом костяшки врезались в челюсть, и во рту стало солоно.

– Уходи оттуда! – услышал он крик Юранда сквозь собственное хриплое, булькающее дыхание.

Ему едва удалось нырнуть под удар, который мог бы с легкостью перекинуть его через ограду. Собрав все силы, Лео попытался отпихнуть Гловарда – тот почти не сдвинулся с места, но по крайней мере Лео оттолкнулся от него и, пошатываясь, выбрался на открытое место. Его лицо налилось кровью, легкие горели, колени подгибались.

Сейчас Гловард мог бы сбить его с ног одним пальцем, но предпочитал потянуть время, наслаждаясь моментом славы. Он рубил воздух огромными кулаками, расхаживая взад и вперед, словно петух на дворе собственной фермы.

– Бей его! – вопил Юранд среди рева толпы. – Ударь его, черт побери!

Однако Лео уже понимал, что никогда не побьет Гловарда в кулачном бою. Придется побеждать не кулаками, а головой. Сквозь застилавший сознание туман он вспомнил то, что говорила ему мать. Меньше храбрости, больше расчета. Выставь в долине своих худших солдат, и пусть они маршируют как можно хуже. Даже когда в его голове прояснилось, Лео продолжал ею трясти, словно ничего перед собой не видел, хватался за ребра, словно с трудом мог вдохнуть. Даже когда в ноги вернулась крепость, он продолжал переступать, пьяно пошатываясь.

– Ну что, – пробулькал он, скаля окровавленные зубы, – мы деремся или танцуем?

Как актер он едва ли удостоился бы лавров, но, к счастью, Гловард был наделен мускулатурой, но не воображением. Он ринулся в атаку уже без всякой опаски, готовя противнику удар, о котором будут говорить годами. Но к этому моменту Лео уже вернул себе способность соображать. Он ушел под удар, ловко перекатился, ухватил Гловарда за мелькнувшую рядом мощную ляжку и вскочил, потащив ее вместе с собой.

Хрюкнув от неожиданности, Гловард запрыгал на другой ноге, замахал руками, чтобы удержать равновесие, но его вторая нога скользнула по траве, и он рухнул, впечатавшись лицом в землю.

– Ну и кто теперь жрет горку? – радостно захохотал Лео. – Как она на вкус?

Гловард беспомощно скреб пальцами по земле, изрыгая ругательства, но Лео держал его огромную ступню крепко прижатой к своей груди и отпускать не собирался. Он резко повернул ее, и великан захлопал ладонью по земле:

– Ладно! Ладно! Я сдаюсь!

Лео отпустил его сапог и, шатаясь, отступил назад. Он почувствовал, как Юранд схватил его за запястье и поднял его руку высоко вверх.

– Победа всегда доступна человеку умеренных размеров! – провозгласил он, накидывая на плечи Лео его рубашку.

– Не стоит одеваться ради нас! – крикнула женщина постарше, и молодая, запрокинув голову, разразилась булькающим хохотом.

– Лео! – выкрикнул кто-то в толпе, вероятно, один из немногих оптимистов, что ставили на него. Лео попытался улыбнуться, хотя боль была значительной. Кажется, у него выбит зуб? – Молодой Лев!

Девушка, нахмурясь, поглядела прямо на него:

– Ты Лео дан Брок?

– Никто иной, – отозвался Юранд, горделиво хлопая его по плечу.

– Ха! – Она спрыгнула с ограды и зашагала к нему с широкой улыбкой. – Так это же малыш Лео!

– Малыш Лео? – Юранд поднял брови.

Она окинула Лео взглядом сверху донизу.

– Ну, теперь он вырос.

И, к его немалому удивлению, она обняла его обеими руками, ухватила за затылок и прижала его лицо к своему плечу.

Только теперь он увидел среди громыхающей массы оберегов, костей, рун и ожерелий, которые были на ней надеты, деревянный штифт на кожаном ремешке, сплошь покрытый вмятинами от зубов.

– Рикке? – Вырвавшись, Лео воззрился на нее, ища хоть какие-то следы той немощной девчурки, которую, бывало, дразнил, когда гостил в замке ее отца в Уфрисе. – Мне говорили, ты куда-то пропала!

– Я нашлась! – заявила она, вскинув оба кулака в воздух. Потом опустила их и почесала в затылке. – По правде говоря, я действительно зашла немного не туда, но Изерн-и-Фейл знает все пути. Она направила меня к дому.

– Как прославленный капитан, направляющий дырявую лодчонку, – заметила горянка. Шрам, проходивший через угол ее рта, придавал ее лицу такой вид, словно она постоянно кривит губы. Или, может быть, она просто постоянно кривила губы. – Я настоящий герой, но не будем об этом.

– Мерзавцы Кальдера Черного рыщут повсюду, вместе с его сыном Стуром. Гребаным Сумраком.

Внезапно Рикке оскалила зубы в приступе гнева. Это было так неожиданно, что Лео чуть не отступил назад.

– Я верну этого говнюка в грязь, обещаю! – Она сплюнула. Длинная нитка слюны повисла у нее на губе, и она нетерпеливо смахнула ее. – Ублюдки!

– Но… ты осталась невредимой?

Рикке сунула Лео под нос оба кулака и принялась перечислять, отгибая пальцы:

– Меня морили голодом, били, на меня ссали, в меня стреляли, меня травили собаками, меня угрожали отдать трахнуть борову, я спала под висельником, едва не свалилась в ущелье, убила молодого мальчишку, и к тому же пару раз обосралась. Ты знаешь… – она пожала плечами, наклонив голову набок и подняв плечи почти к самым ушам, – скажем так, я надеюсь, что на следующей неделе будет поспокойнее.

– Похоже, тебе пришлось… нелегко. – Он почти не понимал, о чем она говорит, но ему нравилось слышать звук ее голоса. – Я рад снова тебя видеть.

Он действительно был рад. Когда-то они были близки – настолько близки, насколько это возможно с таким необычным человеком, как она.

– Помнишь, как мы впервые встретились? – спросила Рикке.

Лео поморщился.

– Такое трудно забыть.

– Ты издевался над моими припадками, над моими дурацкими волосами и над моим странным поведением.

– Да, хотелось выпендриться перед парнями.

Она кивком указала на Гловарда, который сидел на земле, потирая подвернутую лодыжку.

– Некоторые вещи не меняются.

– Я этим не горжусь, если тебя это утешит.

– Меня утешило, когда я повалила тебя на землю и села сверху.

Теперь настала очередь Лео чесать в затылке.

– Говорят, поражения учат большему, чем победы. К тому же, ты тогда была на полголовы выше. – Он вытянулся во весь рост, глядя на нее сверху вниз примерно с той же высоты, с какой она тогда смотрела на него. – Сомневаюсь, что сейчас ты захочешь это повторить.

– Ох, даже не знаю. – Протянув руку, она вытерла большим пальцем кровь с его верхней губы. Кажется, у нее дернулся глаз. А может быть, она ему подмигнула. – Возможно, меня удастся уговорить.

– Пожалуй, это лучше, чем если бы тебя трахнул боров, – заметила Изерн-и-Фейл.

С негромким кряхтением она убрала свою перевязанную ногу с ограды и, хромая, двинулась прочь.

– Мне нужно привести эту дырявую лодчонку обратно к ее отцу, пока она опять не сбилась с курса. Я дала слово! – крикнула она через плечо.

– На меня большой спрос. – Рикке отодвинулась от него, отвесила поклон, коснувшись одной рукой травы, потом спиной вперед влезла на ограду. – Еще увидимся, малыш Лео!

Она перекинула ноги на другую сторону, спрыгнула и пошла прочь, оставив Лео пялиться ей вслед.

– Боже, боже, боже! Кто эта прелестная крошка с кольцом в носу?

Антауп возник словно бы ниоткуда, как часто происходило, когда рядом были женщины. Он втянул воздух сквозь сложенные трубочкой губы, глядя в спину Рикке.

– Целых три «боже»? – сухо буркнул Юранд. – Практически предложение руки и сердца.

– Это, – проговорил Лео, – была Рикке.

– Пропавшая дочка Ищейки?

– Мы дружили, когда я жил в Уфрисе. С тех пор она… выросла.

– И в самых правильных местах! – подхватил Антауп. – Впрочем, глаза…

– Вроде бы кто-то говорил, что она может видеть будущее? – спросил Юранд. Кажется, сам он не очень в это верил.

– И что-то мне подсказывает, что в будущем она видит твой член, – шепнул Барнива на ухо Лео, фыркая от смеха.

Юранд отвернулся от них, качая головой:

– Ох, ради всего святого…

Он был отличный друг, и чертовски умный, но порою ужасный ханжа.

– Будь осторожен, – Лео забросил Барниве руку за шею и притянул к себе в захвате. – Ты можешь быть следующим, кого мне придется заставить жрать горку!

– Ну что ж, если тебя больше привлекает борьба… – Антауп, лизнув указательный и большой пальцы, подкрутил спадающий на лоб чубчик. – Было бы жаль оставлять столь многообещающее поле нераспаханным…

Именно в этот момент Лео решил, что он в игре. Антауп знал о женщинах все. Если даже его зацепило, значит, и все остальные не останутся равнодушными.

– Держи свой плуг при себе. – Лео ухватил Антаупа свободной рукой и вступил с ним в шуточную борьбу, бросив взгляд на задницу Рикке с той же жадной ухмылкой, с какой на нее смотрели его друзья. – И не лезь на мою территорию!

### Вопросы

По-видимому, Огарок находился в помещении слева: она узнала его голос, бормотавший за стенкой, и даже если слов было не разобрать, то звучавший в нем страх распознавался безошибочно. Справа была Гриз. Ее Вик тоже слышала – сперва она выкрикивала оскорбления, потом просто кричала. Вопросов пока не задавали. Видимо, просто обрабатывали. Интересно, подумала Вик, насколько им удалось ее обработать к этому моменту.

Странно, насколько быстро теряешь представление о времени, когда не видно неба. Только белая, слишком ярко освещенная комната без окон, стол с тремя кровавыми пятнами, два стула и дверь. Когда их схватили – несколько часов назад? Несколько дней? Она, видимо, немного вздремнула. Проснулась рывком, ощущая на обнаженной коже холодную испарину. Из коридора за дверью слышались чьи-то мольбы о пощаде, однако дверь оставалась закрытой. Ее раздели, приковали цепью к стулу и оставили в одиночестве, и ей все более и более нестерпимо хотелось помочиться.

Как раз когда она уже начала думать, что придется сделать это прямо сидя на стуле, дверь наконец открылась.

В комнате появился человек. Не вошел – его вкатили. Он сидел в необычном кресле на колесах, которое толкал неимоверных размеров практик. Серебряная седина, бледная кожа, почти настолько же белая, как его безупречно белый китель, изборожденная глубокими морщинами и словно бы чересчур туго натянутая на кости. Его лицо было все перекорежено, левый глаз сощурен и дергался. На мизинце горел архилекторский перстень с крупным багряным камнем, но и без него не могло быть сомнений, кто это такой.

Калека. Старик Костлявый. Королевский Живодер. Ось, вокруг которой вертелся Закрытый совет. Его преосвященство архилектор Глокта.

– Мне нравится ваше кресло, – сказала Вик, когда оно со скрипом остановилось по другую сторону от стола.

Архилектор поднял одну бровь.

– А мне нет. Но ходить с каждым годом все труднее, а моя дочь уверяет, что в страдании нет благородства. Так что она уговорила своего друга мастера Карнсбика, чтобы он сделал его для меня.

– Самого великого машиниста?

– Именно. Говорят, он гений. – Глокта бросил взгляд вверх, на нависшего над ним огромного практика, в чьих необъятных кулаках рукоятки кресла просто терялись. – И вот теперь бесполезный человек может дать полезному человеку бесполезное занятие: катать его куда он пожелает. Вот он, прогресс, а? Снимите с нее оковы, пожалуйста.

– Ваше преосвященство? – донесся из-под маски приглушенный голос практика.

– Ну-ну, мы же не звери.

Практик вынул из кармана маленький клинышек, с неожиданным изяществом опустился на колени и подсунул его под одно из колес. Затем, тяжело ступая, обошел стол и взялся за наручники Вик. Они врезались ей в кожу, когда он их открывал. Ее запястья были содраны до крови, но она удержалась от того, чтобы их потереть. Также она постаралась не морщиться, не дергаться, не потягиваться, не стонать – даже когда положила руки на стол и увидела засохшую кровь Сибальта, все еще остававшуюся под ногтями. Показывать свою боль – значит напрашиваться на новую. Этому ее научили в лагерях. Научили как следует.

Архилектор наблюдал за ней с тенью улыбки на искореженном лице, словно мог угадать все ее мысли до единой.

– И одежду, прошу вас.

Практик с недовольным видом положил на стол аккуратно сложенные рубашку и штаны, расправив материю за уголок, словно взыскательный камердинер.

– Вы можете нас оставить, Доля.

– Ваше преосвященство? – практик даже дал петуха от беспокойства.

– У меня есть вещи поважнее, чем повторять собственные слова.

Бросив на Вик последний хмурый взгляд, практик попятился к двери, пригнулся под притолокой и вышел, закрыв за собой дверь. Клацанье засова прозвучало с мрачной окончательностью, оставив ее в этой голой белой комнате наедине с самым страшным человеком в Союзе.

– Итак. – Он улыбнулся ей, показав зияющую дыру в передних зубах. – Кажется, вас снова следует поздравить, инквизитор Тойфель. Чрезвычайно аккуратная работа. Я знал, что моя вера в вас будет оправдана.

– Благодарю, ваше преосвященство.

– Следует ли мне повернуться спиной, пока вы одеваетесь? – Щурясь, он поглядел вниз на колеса своего кресла. – Боюсь, это займет какое-то время. Я уже далеко не столь проворен, как во времена моей молодости. А ведь когда-то я выиграл турнир, не пропустив ни одного удара…

Взвизгнув ножками стула, она встала, не обращая внимания на боль в онемевшем бедре.

– Не беспокойтесь.

Встряхнув рубашку, она принялась натягивать ее. Заключенных раздевают, чтобы заставить их почувствовать свою уязвимость. Почувствовать, что у них не осталось мест, где можно хранить секреты. Но этот прием работает, только если ты ему позволяешь. Вик старалась одеваться в точности так, как делала бы это, если бы была одна. Если ты вырос в лагерях, где спал рядом с чужими людьми, делил с ними их тепло, их вонь, их вшей, где вас всех вместе, жмущихся друг к другу, окатывали холодной водой стражники в качестве профилактики болезней, то начинаешь смотреть на скромность как на роскошь, без которой очень быстро приучаешься обходиться.

– Приношу свои глубочайшие извинения, что у меня ушло столько времени, чтобы до вас добраться, – произнес его преосвященство, столь же не тронутый ее наготой, как и она сама. – Правительство сильно взбудоражено этими боевыми действиями на Севере. Надеюсь, мы взяли всех?

– Всех, кроме Сибальта. Он… – Вик тщательно изгнала с лица любое выражение, вспомнив, как он воткнул клинок в собственную шею. – Он покончил с собой, чтобы не оказаться в плену.

– Как неудачно. Я знаю, что у вас с ним возникли… некоторые отношения.

Разумеется, архилектору было известно все. Однако то, что он сказал это вслух, то, что он знал об этом, как будто сделало это более реальным. Собственные чувства застали Вик врасплох. Она была вынуждена даже перестать застегивать рубашку, глядя в пол со стиснутыми зубами, храня молчание, чтобы ее не выдал собственный голос. Всего лишь на мгновение. Затем она продолжила пихать пуговицы в петли пальцами, покрытыми коркой засохшей крови. Маска снова была на месте.

– Это проблема, ваше преосвященство?

– Для меня – нет. Все мы желаем жить в простом мире, но люди – несовершенные, непредсказуемые, противоречивые животные со своими симпатиями, своими потребностями, своими чувствами. Даже такие люди, как мы.

– Никаких чувств не было, – проговорила Вик, натягивая штаны. Ее не отпускало ощущение, что он видит ее насквозь.

– Если их не было, значит, вы продемонстрировали свою целеустремленность. Если они были – еще лучше: вы продемонстрировали свою преданность.

– Я знаю, что я в долгу перед вами. Я не забываю.

– Мое правило – никогда не осуждать человека за его мысли. Только за действия. А вы выполнили все, о чем я только мог просить.

Вик уселась на стул лицом к нему.

– Сибальт был лидером. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из остальных много знает.

– Это мы скоро увидим.

Вик посмотрела ему в глаза. В эти глубоко посаженные, воспаленно блестящие глаза.

– Они не плохие люди. Просто хотят иметь немного больше.

– Мне казалось, вы сказали, что никаких чувств не было?

Левый глаз архилектора начал слезиться. Он вытащил белый носовой платок и аккуратно промокнул его.

– Вы выросли в лагерях, инквизитор Тойфель.

– Как вам прекрасно известно, ваше преосвященство.

– Вы видели людей в самом неприкрытом виде.

– В более чем неприкрытом, ваше преосвященство.

– Ну так скажите мне: эти хорошие люди, если они получат свое «немного больше» – чего они захотят потом?

Вик помедлила с ответом, но он был очевиден:

– Еще немного больше.

– Совершенно верно. Потому что такова природа людей. Причем их «немного больше» придется отнять у кого-то другого, и этот кто-то другой будет отнюдь не в восторге. Недовольство жизнью невозможно устранить, так же как невозможно устранить темноту. Задача правительства, видите ли, состоит в том, – архилектор ткнул костлявым пальцем в воздух перед собой, – чтобы свалить недовольство на тех, кто менее всего способен заставить тебя за это расплачиваться.

– Что, если вы ошиблись насчет того, кто способен заставить вас расплачиваться?

– Ошибки – такая же часть жизни, как и недовольство. Очень приятно держать в руках власть и принимать решения за всех остальных. Но делая любой выбор, мы всегда рискуем тем, что выбор может оказаться неправильным. Тем не менее, решения принимать надо. Страх перед взрослой жизнью – плохое оправдание тому, чтобы оставаться ребенком.

– Несомненно, ваше преосвященство.

Ты можешь сделать лишь то, что можешь. Затем ты переходишь к другим делам. Этому ее тоже научили лагеря.

– Откуда у них гуркский огонь?

– Они говорили о друзьях из Вальбека.

– Тоже ломатели?

– Возможно, та группа более организованна. Они упомянули Ткача.

Глокта никак не отреагировал на это имя. Впрочем, он хранил свои чувства еще глубже, чем Вик. Если они у него еще оставались. Какой бы тяжелой ни была жизнь в лагерях, она была пухом по сравнению с тем местом, где он выучил свои уроки.

– Вальбек – большой город, – произнес архилектор. – И с каждым днем становится все больше. Новые фабрики, новые трущобы… Впрочем, начинать с чего-то надо. Я поспрашиваю ваших друзей насчет их друзей в Вальбеке. Посмотрим, не удастся ли нам еще что-нибудь выяснить об этом… Ткаче.

Может быть, все же еще одна попытка? Вик села прямее, сцепила руки на коленях:

– С вашего разрешения… мне кажется, этого мальчика, Огарка, можно завербовать.

– Вы способны обеспечить его преданность?

– У него есть сестра. Если она окажется в заключении…

На лице архилектора мелькнула беззубая улыбка.

– Очень хорошо. Вы можете лично пройти в соседнюю дверь и освободить его от цепей. Я рад, что хоть кто-то сегодня вечером получит хорошие новости. Без сомнения, вам уже не терпится оказаться на пути в Вальбек, чтобы вырвать заговор с корнем.

– С радостью примусь за это дело, ваше преосвященство.

– Не утруждайте себя слишком сильно. Практик Доля!

Дверь рывком распахнулась. Огромная туша практика почти целиком заполнила проем.

– Выкатите меня отсюда, будьте так любезны.

Доля выудил из-под кресла клинышек. Колеса заскрипели, он покатил кресло к двери. Однако у порога Глокта поднял палец, останавливая его, и обернулся.

– Вы все сделали правильно, – сказал он.

– Я знаю, ваше преосвященство, – ответила Вик, встретив взгляд его запавших глаз. – У меня нет сомнений.

Когда лжешь, нужно, чтобы ложь звучала так, словно ты сама в нее веришь.

Вдвойне – если лжешь самой себе.

* * *

Огарок уставился на нее своими огромными глазами. Его руки в наручниках лежали на столе, голова ушла в костлявые плечи чуть не до самых ушей. Он действительно был похож на ее брата. На нем пока еще не было следов побоев. Что ж, это уже что-то.

– Ты от них ушла? – прошептал он.

Вик, печально улыбнувшись, села напротив – на стул, предназначенный для тех, кто задает вопросы.

– От них никто не уходит.

– Тогда…

– Я и есть они.

Долгое время он смотрел на нее, и она подумала: вот сейчас он начнет вопить и осыпать ее оскорблениями. Пинаться, царапаться и сходить с ума. Однако он был слишком умен – или слишком напуган. Он просто опустил глаза к усеянной пятнами столешнице и вымолвил:

– А-а.

– Знаешь, с кем я только что говорила, за соседней дверью?

Огарок медленно покачал головой.

– С его преосвященством архилектором.

Глаза мальчика расширились еще больше.

– Он здесь?

– Собственной костлявой персоной. Тебе повезло, ты никогда не видел его за работой. А я видела. – Она тихо, длинно присвистнула. – Калека, он… ну, он едва ли сможет быстро бегать. Но если нужно заставить человека говорить, поверь мне, никто не управится быстрее его. Подозреваю, что твоя подружка Гриз уже рассказывает ему все, что знает обо всем, о чем только можно.

– Она сильная, – возразил мальчик.

– Ничего подобного. Но это и не важно. Когда ты сидишь раздетый, один-одинешенек, и он начинает тебя резать, не хватит никакой силы, каким бы сильным ты ни был.

Огарок заморгал. В его глазах блестели слезы.

– Но ведь она…

– Выкинь ее из головы. Считай, что ее уже повесили. Мур мертв, и Сибальт…

У нее внезапно перехватило горло.

– Что Сибальт?

– Тоже мертв.

– Ты говоришь так, словно гордишься этим.

– Не горжусь. Но и не стыжусь. Они сделали свой выбор, ты сам слышал, как я их спрашивала. Так же, как спрашивала тебя.

Огарок мгновение помедлил, облизывая губы. Он не дурак, этот парень.

– Можно считать, что Гриз повесили… но не меня?

– Ты быстро схватываешь. Для тебя дверь пока что открыта. Для тебя… и для твоей сестры.

Огарок снова моргнул. Чертов бедолага, из него вышел бы худший карточный игрок во всем Союзе. Казалось, все его чувства написаны на его осунувшемся лице.

– Я сказала его преосвященству, что, возможно, тебя еще можно спасти. Что ты, возможно, еще сможешь послужить королю.

– Каким образом послужить?

– Любым, какой я выберу.

Он опустил взгляд к столу.

– Предать моих братьев.

– Да, скорее всего.

– Какие у меня есть варианты?

– Только этот. И тебе еще чертовски повезло, что он у тебя есть.

Мальчик поднял глаза, и в его взгляде читалась неожиданная жесткость.

– Тогда зачем спрашивать?

– Чтобы ты понимал, что ты у меня в долгу.

Она встала, вытащила ключ и отомкнула его наручники. Потом кинула мальчику его одежду.

– Одевайся. Поспи немного. Утром мы отправляемся в Вальбек. Необходимо узнать, откуда у этих олухов взялись три бочонка гуркского огня.

Огарок продолжал сидеть, не вынимая тощих запястий из открытых наручников.

– Хоть что-нибудь из этого было правдой?

– Из чего?

– Того, что ты нам рассказывала.

Вик поглядела на него, сузив глаза:

– Хороший лжец старается лгать как можно меньше.

– То есть… ты действительно выросла в лагерях?

– Двенадцать лет. Сперва девчонкой, потом женщиной. Мои родители и сестры умерли там. – Она сглотнула. – И брат тоже.

Огарок поглядел на нее так, словно чего-то не понимал:

– Значит, ты потеряла не меньше, чем другие?

– Больше, чем большинство других.

– Тогда как же ты можешь…

– Потому что, если я чему-то и научилась в лагерях, так это одному… – она придвинулась к нему, оскалив зубы, так что мальчик отпрянул и прижался к спинке стула. – Всегда держаться с победителями.

### Государственный механизм

– Лорд-маршал Бринт, – произнес Орсо. – Благодарю, что смогли увидеться со мной без предварительной договоренности. Я знаю, что вы очень занятой человек.

– Не стоит благодарности, ваше высочество! – У лорд-маршала была одна рука и вовсе не было воображения. Все в нем, от блестящих начищенных кавалерийских сапог до блестящих навощенных торчащих усов, было жестким, отутюженным и соответствующим уставу. – Ваш отец мой давний друг.

– Помимо того, что он Высокий король Союза.

Улыбка маршала едва заметно дрогнула.

– Да, помимо этого. Чем я могу вам помочь?

– Я бы хотел поговорить с вами касательно нашей реакции на вторжение Скейла Железнорукого и его северян.

Бринт раздраженно фыркнул.

– Если бы она была, эта реакция! Жулики и скупердяи, что заседают у нас в Закрытом совете, отказываются выделять средства! Вы можете себе такое представить?

– Не могу. Но мне удалось убедить отца передать мне командование экспедиционными войсками.

– Правда?

– Ну, точнее…

– Но это же превосходная новость!

Лорд-маршал вскочил и прошел к своим картам, миновав тщательно отполированные доспехи, в которых, возможно, сражался в молодости, если вообще их надевал – у них-то обе руки были на месте.

– Уж теперь мы покажем этим северным мерзавцам, можете не сомневаться!

Орсо боялся, что старый кадровый военный может быть недоволен тем, что ему назначили принца в командиры, но Бринт, очевидно, был в полнейшем восторге.

– Должен сознаться, лорд-маршал, что у меня нет никакого военного опыта, помимо возни с игрушечными солдатиками, когда я был ребенком.

«Конечно, потом я еще трахал шлюх, одетых в военную форму, но это тоже вряд ли идет в счет», – добавил он про себя.

– Именно для этого под вашим командованием будут находиться офицеры, ваше высочество. – Бринт уже погрузился в размышления над картой, отмеряя расстояния растопыренной пядью. – В качестве вашего заместителя я бы предложил полковника Фореста. Он пришел в армию рядовым, задолго до меня, и с тех пор участвовал во всех крупных сражениях. Я не знаю человека с более богатым опытом или с более трезвой головой.

– Буду весьма благодарен за любые советы, как ему, так и вам, – улыбнулся Орсо.

– Леди-губернаторша Финри сдерживает натиск врага с величайшей отвагой. Черт возьми, что за женщина! Мы с ней старые друзья, между прочим. Если она и дальше будет продолжать в том же духе, мы сможем высадиться здесь! – Он хлопнул по карте с такой силой, что Орсо испугался, как бы он не повредил свою единственную оставшуюся руку. – Прямо возле Уфриса! Выйдем мерзавцам во фланг!

– Превосходно! Во фланг. Мерзавцам. Чудесно!

Ему бы очень не помешало выяснить, что значит «фланг» и как в него выходят, но если не считать этого, пока что все складывалось как надо. Через открытое окно доносились суровые выкрики сержанта, муштрующего солдат во дворе, придавая беседе подходящую к случаю военную окраску. Орсо практически жалел, что не надел по такому случаю свою военную форму – хотя сейчас она, скорее всего, будет уже тесновата в животе. Надо будет позаботиться о приобретении новой для предстоящего похода.

– Все, что мне теперь нужно – это люди.

Бринт обернулся.

– Прошу прощения?

– Отец обещал мне батальон королевской гвардии, а также начальника королевской стражи, Бремера дан Горста, который, как я понимаю, один стоит целого полка… – он позволил себе смешок, на который Бринт, впрочем, не ответил. – Но мне понадобится еще, я не знаю, где-нибудь в районе… пяти тысяч человек?

Молчание затягивалось.

– У вас нет людей? – наконец прошипел Бринт, брызгая слюной.

– Э-э… да, поэтому-то я и пришел к вам, лорд-маршал. То есть, я хочу сказать… вы ведь лорд-маршал… – Орсо скривился. – Не так ли?

Сделав глубокий вдох, Бринт взял себя в руки.

– Это так, ваше высочество, и я приношу свои извинения. К сожалению, мне сложно сохранять трезвый взгляд на вещи, когда дело касается северян. – Нахмурившись, он бросил взгляд на кольцо на своем мизинце, потеребил его кончиком большого пальца. Судя по виду, кольцо было скорее дамское, с желтым камнем. – Эти дикари стоили мне жены, а также двух близких друзей. Не говоря уже о чертовой руке!

– Нет нужды в извинениях, лорд-маршал. Я прекрасно вас понимаю.

– Надеюсь, вы не думаете, что я не желаю удовлетворить вашу вполне обоснованную просьбу? Я готов ей рукоплескать! – Бринт хмыкнул, бросив взгляд на свой пустой рукав. – Точнее, был бы готов, если бы имел для этого все необходимое. Мне просто очень неловко, что я не могу дать вам людей, и стыдно, что я до сих пор не послал помощь леди-губернаторше. После войны со Стирией несколько полков были распущены, а теми, что остались, пытаются заткнуть все дыры. Восстанию в Старикланде не видно конца, – он махнул рукой в направлении другой карты. – А теперь еще и в Срединных землях распространяются крестьянские волнения. Эти чертовы ломатели, проклятье на их головы, мутят простой народ, сеют в людях недовольство их местом под небом. По правде говоря, меня беспокоит даже тот батальон, что вам уже обещал ваш отец. Я не вижу ни малейшей возможности рекрутировать новых людей без дополнительного финансирования от лорда-канцлера.

– Хм-м… – Орсо откинулся назад, сложил руки на груди. Похоже, как и большинство вещей в жизни, дело окажется гораздо более сложным, чем он надеялся. – То есть это вопрос денег?

– Ваше высочество, – и лорд-маршал Бринт испустил вздох, в котором звучала бесконечная усталость, – это всегда вопрос денег.

* * *

– Лорд-канцлер Городец, благодарю, что вы смогли увидеться со мной без предварительной договоренности. Я знаю, что вы очень занятой человек.

– Именно, ваше высочество.

Последовала многозначительная пауза, на протяжении которой лорд-канцлер невозмутимо разглядывал Орсо поверх оправленных в золото глазных стекол. Это был похожий на жабу человек, питавший слабость к густым соусам, со многочисленными подбородками, упруго выпиравшими над меховым воротником. Не в первый раз за этот день Орсо ощутил желание выпить – а еще лучше напиться в стельку. Однако, чтобы одержать верх над несокрушимым государственным механизмом, ему требовались все его способности.

– В таком случае позвольте мне сразу перейти к делу. Я горю желанием – как, уверен, и любой благонамеренный гражданин Союза – поспешить на выручку нашим братьям и сестрам в Инглии, находящимся в отчаянной ситуации.

Лицо Городеца искривила гримаса почти физического страдания.

– Война?

– Э-э, да, но поскольку нам ее навязали…

– Такие войны обходятся ничуть не дешевле, ваше высочество.

– Не дешевле? – пробормотал Орсо.

– За последние двадцать лет ваш отец, побуждаемый ее величеством королевой Терезой, провел три кампании в Стирии с целью захватить великое герцогство Талинское, принадлежащее вам по праву рождения.

– Жаль, что он не спросил моего мнения. – Орсо засмеялся, как он надеялся, обезоруживающе. – Мне и одной-то страны более чем достаточно, куда мне еще вторую!

– Очень удачно, ваше высочество, что вы так считаете, поскольку все три войны Союз проиграл.

– Да ладно, разве нельзя считать, что вторая закончилась вничью?

– Считать можно все что угодно, но сомневаюсь, что с этим согласится хоть кто-то, кто в ней участвовал. К тому же, с точки зрения финансов победы едва ли предпочтительнее поражений. Чтобы расплатиться за эти войны, я был вынужден обложить суровыми налогами крестьянство, купцов, провинции и, в конце концов, с величайшей неохотой, дворянство. В ответ дворяне принялись укреплять свои владения, выгнали арендаторов из своих поместий и провели в Открытом совете законы, позволяющие им захватывать и огораживать общинные земли. Народ из деревень нахлынул в города, полностью разрушив всю систему налогообложения. Корона была вынуждена залезть в долги – залезть в долги еще больше прежнего, вернее будет выразиться. Один только наш долг банкирскому дому «Валинт и Балк» выражается… – Городец некоторое время обшаривал свою память в поисках достаточно масштабного выражения, но сдался, – …неописуемой суммой. Говоря между нами, одни только проценты составляют значительную часть государственных рас-ходов.

– Неужели так много?

– Больше, чем вы можете себе представить. Мы находимся в чрезвычайно рискованной ситуации, раздражение нарастает со всех сторон. Найти сейчас какое-либо дополнительное финансирование – задача… попросту немыслимая.

Орсо слушал, чувствуя, как в его душе громоздится ужас.

– Но лорд-канцлер, я прошу денег всего лишь на пять тысяч солдат…

– Всего лишь, ваше высочество? – Городец взглянул на него поверх стекол, словно учитель на не выучившего урок ученика; взгляд, знакомый Орсо по неприятным воспоминаниям о собственных учителях. Да и обо всех, кто когда-либо занимал позицию выше его, если подумать. – Вы хотя бы представляете, о насколько огромной сумме идет речь?

Орсо сдержал растущее недовольство.

– Но вы и сами должны понимать, что нам необходимо что-то сделать с этими северянами!

– Боюсь, то, что понимаю я, не имеет большого значения, ваше высочество. Я всего лишь бухгалтер, немногим более того. – Он обвел рукой свой исполинских размеров кабинет, каждая поверхность которого была отделана мрамором или инкрустирована золотым листом. Гипсовые лица его предшественников самодовольно взирали на них откуда-то из-под потолка. – Я веду учет, заполняю книги, стараясь, чтобы статьи расходов покрывались тем, что мы получаем посредством взимания налогов. И в этом, как и все лорд-канцлеры до меня, я неизменно терплю поражение. Возможно, предполагается, что я должен распоряжаться государственной казной, но… я не определяю финансовую политику в одиночку.

– В каком смысле?

Лорд-канцлер издал безрадостный смешок, протер свои стекла уголком меховой мантии и поднес их к свету.

– Фактически можно сказать, что я вообще не определяю финансовую политику.

– Кто же ее определяет?

– Его преосвященство архилектор Глокта играет ведущую роль при расстановке приоритетов в Закрытом совете.

Орсо обессиленно откинулся на спинку стула. Теперь он вспомнил, почему в свое время забросил государственные дела и направил свои усилия в сторону женщин и вина.

– То есть это вопрос приоритета?

– Ваше высочество, – и лорд-канцлер водрузил стекла обратно на переносицу, – это всегда вопрос приоритета.

* * *

– Ваше преосвященство… – проговорил Орсо. – Благодарю, что смогли увидеться со мной без предварительной договоренности. Я знаю, что вы очень занятой человек.

– Для вас, ваше высочество, моя дверь всегда остается открытой.

– Сквозняк, должно быть, чертовский!

Архилектор Глокта изобразил на лице фальшивую улыбку, продемонстрировав эту ужасную дыру в передних зубах. Орсо еще раз подумал, каким образом этот чудовищный обломок человека мог иметь какое-то отношение к появлению чего-то настолько великолепного, как его дочь.

– Я хочу поговорить с вами о нашей неприятной ситуации на Севере…

– Я бы не назвал ее неприятной.

– Вот как?

– Скейл Железнорукий со своим братом Черным Кальдером и сыном последнего Стуром Сумраком вторглись на территорию нашего Протектората и сожгли столицу нашего давнего союзника. Это, знаете, не неприятность. Это рассчитанное объявление войны.

– Но это же еще хуже!

– Гораздо хуже.

– В таком случае мы должны приструнить этих захватчиков! – воскликнул Орсо, впечатав кулак в раскрытую ладонь.

– Должны, – согласился архилектор.

Однако он произнес это «должны» с такой интонацией, словно сомневался в успехе. Орсо помедлил, не зная, в какие слова облечь то, что он собирался сказать. Впрочем, обычно лучше всего действовала прямота.

– Я хочу возглавить экспедицию против них.

– Что ж, я аплодирую вашим патриотическим чувствам, ваше высочество. – Надо отдать Глокте должное: в его словах не прозвучало ни малейшего следа насмешки. – Однако это дело военное. Возможно, вам стоило бы обсудить его с лорд-маршалом Бринтом…

– Уже обсудил. Он фактически перенаправил меня к лорд-канцлеру Городецу, который, в свою очередь, перенаправил меня к вам. Можно сказать, я следовал вдоль потока власти и оказался у вашей двери. – Он ухмыльнулся. – Которая, как вы сказали, всегда для меня открыта.

Левый, прищуренный глаз архилектора дернулся, и Орсо внутренне проклял себя. Подобные демонстрации остроумия никогда не приносили ему ничего хорошего. С могущественными людьми можно добиться большего, если они продолжают считать тебя идиотом, которому они делают одолжение… В конце концов, возможно, это действительно так.

– Мой отец выдал мне позволение отправляться в экспедицию, – продолжал он. – Лорд-маршал Бринт сможет дать мне офицеров. Чего мне не хватает, так это людей. Или, если точнее, денег на то, чтобы их снарядить и выдавать им жалованье. Говоря конкретно, мне нужно пять тысяч этих ребят.

Его преосвященство откинулся назад и направил на Орсо взгляд своих провалившихся, лихорадочно блестящих глаз. Не особенно приятный взгляд, который непросто выдержать при любых обстоятельствах. Орсо порадовался, что ему довелось выдерживать его здесь, на первом этаже Допросного дома, а не этажом ниже.

– Вы знакомы с моей дочерью, ваше высочество?

По строгому, пустому архилекторскому кабинету прошел холодный ветерок; огромные стопки бумаг на столах зашевелились и зашуршали, словно беспокойные духи. Орсо поймал себя на том, что думает, как много из этих листов содержат признания виновных. Или невиновных. Впрочем, он тут же с несомненным удовлетворением отметил, что ему удалось сохранить непроницаемое выражение лица, несмотря на внезапный прилив виноватого ужаса, не говоря уже о вполне разумном страхе, который вызвал в нем этот вопрос. Возможно, Орсо и не удалось преуспеть во всех областях, которые бы порадовали его мать, но притворяться ничего не знающим он был мастер. Может быть, потому, что черпал из глубокого источника непритворного неведения.

– С вашей дочерью… Сарен, кажется?

– Савин.

– Савин, ну конечно же! Да, кажется, мы встречались… где-то.

Если уточнить, его язык встречался с ее вагиной, а ее рот – с его членом, причем это происходило не так уж давно, и встреча увенчалась блистательным успехом. Он откашлялся, ощущая некоторое вздутие в передней части штанов, совершенно неуместное при встрече с самым страшным человеком в Союзе.

– Очаровательная девушка… насколько я припоминаю.

– Вам известно, чем она занимается?

– Занимается?..

Орсо начинал беспокоиться, не узнал ли все-таки его преосвященство об их небольшом сговоре, невзирая на все возможные предосторожности, на которых настаивала Савин. В конце концов, это был человек, работой которого было обнаруживать скрытое – и он давно зарекомендовал себя очень, очень эффективным работником. И ведь его работа этим не исчерпывалась… Конечно, наследника престола вряд ли найдут плавающим в канале, раздутым от морской воды и чудовищно изувеченным, но тем не менее… архилектор был не из тех людей, кого стоило раздражать. Или даже слегка расстраивать.

– Насколько я знаю, молодые леди обычно занимаются шитьем?

– Савин занимается инвестициями, – сообщил Глокта.

Орсо продолжал разыгрывать олуха. Он взмахнул рукой, так что кружевная манжета взметнулась до кончиков пальцев:

– Кажется, это что-то… из области торговли?

– Это торговля изобретениями. Машины. Фабрики. Усовершенствования. Она покупает идеи и воплощает их в жизнь.

В действительности Орсо не мог бы испытывать большего трепета и преклонения перед тем, что делала Савин, даже если бы она была магом и практиковала Высокое искусство. Однако он решил, что к его роли лучше подойдет отрывистый и несколько презрительный смешок:

– Весьма… современное занятие!

– Весьма современное. В моей молодости сколотить подобным образом более-менее приличное состояние, тем более для женщины, было бы немыслимо. Савин, возможно, первопроходец в своей области, но за ней уже следуют другие. Мы вступаем в новую эру, ваше высочество!

– Вот как?

– Недавно моя дочь участвовала в финансировании строительства крупной фабрики возле Колона. – Его преосвященство протянул бледный узловатый палец через карту Союза, вырезанную в столешнице между ними, указав на то, что больше всего напоминало старую, ржавую шляпку гвоздя. – Машина на этой фабрике, управляемая одним человеком и приводимая в действие водяным колесом, может начесать за день столько же шерсти, сколько прежде выдавали девять человек.

– Должно быть, для торговли шерстью это неплохо? – вымолвил Орсо, несколько сбитый с толку.

– Неплохо. Это также неплохо для моей дочери и ее партнеров. Гораздо хуже приходится тем оставшимся восьми человекам, которые прежде чесали шерсть, а теперь вынуждены искать новых способов кормить свои семьи.

– Пожалуй, вы правы…

– Тем временем очень умный человек, придумавший эту машину – гуркский беженец по имени Масруд, – только что изобрел еще одну, которая будет прясть вычесанную шерсть, ссучивая ее в нитки. Каждая такая машина лишит работы шестерых женщин. Которые совсем не рады такой перспективе.

– Архилектор, как бы ни был я очарован изысканиями вашей дочери… – здесь он ни капли не преувеличивал; при мысли о ней ему пришлось даже положить ногу на ногу, чтобы избежать неловкости, – …я все же не очень понимаю, какое отношение они имеют к нашим северным проблемам.

– Перемены, ваше высочество. Перемены такого рода и происходящие с такой скоростью, каких не было видано прежде. Жизненный уклад, державшийся столетия, шатается и трещит по швам. Традиционные барьеры, как бы мы ни пытались их укрепить, рушатся словно песочные замки перед приливной волной. Люди боятся потерять то, что имеют, и домогаются того, чего не имеют. Это время хаоса. Время страха.

Архилектор пожал плечами – осторожно, словно даже это движение доставляло ему боль.

– Это время благоприятных возможностей, если вы умны, как моя дочь, но также и время великих опасностей. Не так давно инквизиция раскрыла заговор, составленный группой недовольных рабочих, имевший целью сжечь ту самую фабрику, о которой я вам рассказывал, и поднять среди рабочих восстание против правительства вашего отца.

– Надо же!

– Не проходит дня, когда владельцы мануфактур не получали бы угроз. И не проходит ночи, когда рабочие, вымазав лица сажей, не причиняли бы умышленный вред машинам. Вчера утром в Хокстеде похороны одного их агитатора вылились в открытый бунт.

– Что вы говорите!

– В камерах непосредственно под нами располагаются члены группы, называющей себя «ломателями». Их поймали прошлой ночью во время попытки взорвать литейную мастерскую, расположенную не далее чем в двух милях от того места, где мы сидим. В настоящее время мы пытаемся убедить их помочь нам в искоренении заговора, простирающегося до пределов всей страны.

Взгляд Орсо устремился к полу.

– Это… просто ужасно.

Впрочем, он не был уверен, относились его слова к заговору или к судьбе, ожидающей заговорщиков. Возможно, и к тому и к другому.

– Повсюду предательство. Повсюду измена. Люди любят повторять, что времен хуже нынешних еще не бывало…

– Это уж точно! – улыбнулся Орсо.

– …Но в данном случае они правы: времен хуже нынешних еще не бывало.

Улыбка Орсо погасла.

– Вот как.

– Хотелось бы мне, чтобы мы были свободны делать то, что считаем правильным. Воистину, мне бы этого хотелось! – Архилектор поднял взгляд на большой темный портрет, висевший на стене. Какой-то мрачный лысый бюрократ прошлых времен пристально взирал сверху вниз на мелких людишек. Может быть, Цоллер. – Но мы попросту не можем идти на риск, затевая какие-либо заморские экспедиции, пусть даже с самыми благими намерениями, пусть даже весьма желательные и очевидно необходимые.

Он сцепил длинные тонкие пальцы и твердо посмотрел на Орсо, поблескивая глазами в глубоких, как у черепа, глазницах.

– Попросту говоря, правительство Союза висит на волоске и должно прежде всего заботиться о собственной безопасности. О достоянии короля. О положении его наследника.

– Ну, если вы ставите целью обеспечить ему комфортную позицию, я не буду вам мешать!

Орсо беспомощно пожал плечами. У него закончились идеи.

– То есть это вопрос политики?

– Ваше высочество, – и архилектор Глокта улыбнулся, снова демонстрируя зияющую дыру в передних зубах, – это всегда вопрос политики.

* * *

Орсо снова перетасовал свои карты, но раздача не стала менее ужасной с того раза, когда он увидел ее впервые.

– Складываю, – буркнул он, с отвращением бросая карты на стол. – Что за свинский день! Начинаешь удивляться, как в этой стране вообще хоть что-то делается.

– Или понимать, почему не делается ничего, – вставил Танни, копаясь вилкой в кастрюле.

– Это не прибавляет мне желания заняться королевской работой, будь уверен.

– Его и вначале было не очень-то много.

– Вот именно. Неудивительно, что мой отец такой… какой он есть.

– В смысле, такой слабак? – хохотнул Желток. – Вот уж точно, таких сла…

Орсо ухватил его за перед рубашки, намотав ткань на кулак и наполовину вытащив беднягу из кресла.

– Я могу смеяться над ним, – рявкнул он прямо в ошеломленное лицо товарища. – Ты – нет!

– Нет смысла запугивать этого идиота, – заметил Танни, умудряясь раскуривать трубку с чаггой, щуриться в сторону Орсо и сдавать карты одновременно. – Он же идиот.

Желток развел ладонями, молчаливо подтверждая этот тезис. Зашипев от отвращения, Орсо пихнул его обратно в кресло, сгреб свою новую раздачу и принялся лениво ее рассматривать. Она была настолько же ужасной, как и предыдущая. Впрочем, говорят, что хороший игрок – это тот, кто может выиграть, даже имея на руках плохие карты.

– Забудьте вы про этих старых пердунов из правительства! – Танни ткнул в сторону Орсо чубуком трубки. – У них нет широты взгляда. Нет дерзости! Нужно взглянуть на это дело под другим углом. Почему бы не представить его как ставку в игре?

Он бросил пару серебряных монет на пустое место посередине стола.

– Смотрите: вам нужен кто-то с деньгами, с амбициями, и при этом достаточно терпеливый. Кто-то, кто согласится поставить на вас деньги в надежде впоследствии получить несколько бонусов, кто сочтет это оправданным риском!

– Это точно не я, – с грустью вставил Желток, швыряя свои карты на стол.

– Богатый, амбициозный и терпеливый, – задумчиво повторил Орсо, сосредоточенно разглядывая две поблескивающие монетки. – Ставка… Или… инвестиция? А ну, передай-ка мне карандаш.

Орсо взял карту, набросал поперек нее несколько слов, сложил и протянул Хильди.

– Не могла бы ты отнести это в то же место, что и обычно? – Он многозначительно повел бровями. – Приглашение в кабинет к Суорбреку. Десять монет, если доставишь быстро.

– Давайте двадцать, и оно будет доставлено вчера, – откликнулась Хильди, спрыгивая со скамьи и направляя на него подбородок, словно тот был заряженным арбалетом, а она разбойником с большой дороги.

– Хорошо, пусть будет двадцать, грабительница! Сколько я тебе уже должен?

– Семнадцать марок и восемь монет.

– Так много?

– Я никогда не ошибаюсь в цифрах, – торжественно заверила она.

– Она никогда не ошибается в цифрах, – подтвердил Танни, передвигая трубку с чаггой из одного угла рта в другой при помощи языка.

– Она никогда не ошибается в цифрах! – заключил Орсо, отсчитывая деньги.

Хильди сгребла монеты с его ладони, сунула их в свою фуражку, глубоко надвинула ее на копну золотистых вьющихся волос и выскользнула из двери, проворная, словно кошка.

– И как мы теперь будем играть без одной карты? – пробурчал Желток.

– Ты всю жизнь играешь без красоты, без мозгов и без денег, – отозвался Орсо, снова перебирая свою раздачу. – Без одной карты тоже как-нибудь управишься.

### Больные места

– Кровь и ад! Где ты умудрилась заработать синяк?

Савин приложила кончики пальцев к губам. Она тщательно припудрила это место, но ее мать, столь невнимательная ко многим вещам, обладала сверхъестественной способностью замечать телесные повреждения.

– Не волнуйся, ничего страшного. Просто я фехтовала. С Бремером дан Горстом.

– Ты фехтовала? С Бремером дан Горстом?! Проклятье, ты же умная девочка, а совершаешь такие безмозглые поступки!

Савин поерзала на стуле и скривилась от боли в ребрах.

– Признаю, это действительно была не лучшая моя идея.

– Твой отец об этом знает?

– Он судил схватку. Вообще-то у меня такое чувство, что он развлекался от души.

– Еще бы, черт побери! Единственное, что доставляет ему большее удовольствие, чем собственные страдания, – это страдания других. Но зачем ты играешь с холодным оружием, вот чего я не могу понять?

– Это хорошее упражнение. Тренирует силу. Тренирует… сосредоточенность.

– Что тебе нужно, так это поменьше сосредоточенности и побольше развлечений. – Ее мать, привычным движением запрокинув голову, осушила свой бокал. – Тебе стоило бы выйти замуж.

– Чтобы какой-нибудь идиот говорил мне, что делать? Благодарю покорно.

– Ну так не выходи за идиота. Выходи за богатого, которому нравятся мужчины. По крайней мере у вас будет один общий интерес. – Она задумчиво уставилась в потолок. – Или, если уж за идиота, то хотя бы за красивого. Чтобы можно было посмотреть на что-то приятное, когда ты начнешь жалеть о содеянном.

– Ты, наверное, так и задумывала, да? – поддела ее Савин, тоже делая глоток.

– В общем-то, да. Просто, когда я добралась до прилавка, красивых идиотов уже разобрали, остался один гениальный калека.

Савин фыркнула от смеха. Это было так внезапно, что вино фонтаном вылетело у нее из носа. Она соскочила со стула, чтобы не забрызгать платье, но в результате все равно пришлось стряхивать капли на ковер – занятие, совершенно не достойное благородной дамы. Мать посмеялась над ее неловкостью, потом вздохнула.

– И знаешь что? – Она с кривой улыбкой взглянула на чудовищных размеров бриллиант в своем обручальном кольце. – Не было ни одного дня, когда бы я об этом пожалела.

В дверь коротко постучали, и в комнату скользнула Зури с записной книжкой, зажатой под мышкой. Склонившись к Савин, она шепнула ей на ухо:

– Необходимо принять несколько решений, миледи. Потом – обед со скаредной болтушкой Тильдой дан Рукстед и ее мужем. Возможность обсудить их инвестицию в канал мастера Корта.

Савин в свою очередь испустила глубокий вздох. Еще один рассказ лорд-маршала о героических деяниях на границе, и она предпочтет утопиться в новом канале вместо того, чтобы продолжать его строительство. Однако бизнес есть бизнес.

Ее мать уже налила себе новый бокал вина.

– Что там, дорогая?

– Мне нужно одеться к обеду.

– Прямо сейчас? – Мать обиженно выпятила губу. – Как это скучно, черт возьми! Я-то надеялась, что мы сможем поговорить.

– Мы уже поговорили.

– Но не так, как раньше, Савин! У меня в запасе еще сотня колкостей не хуже той, над которой ты смеялась.

Савин поставила свой бокал и вслед за Зури направилась к двери.

– Сохрани их до следующего раза, мама. У меня дела.

– Дела… – Ее мать обтерла струйку вина с бока графина и сунула палец в рот. – У тебя в последнее время сплошные дела!

* * *

– Туже! – прошипела Савин сквозь стиснутые зубы, опираясь сжатыми кулаками на туалетный столик.

Фрида за ее спиной тоже зашипела от напряжения, затягивая шнуровку.

Предстоящий обед не был официальным мероприятием, поэтому ей потребовалось только четыре горничных, чтобы одеться. Фрида в одиночку заведовала гардеробом. Лизбит была визажисткой: краски, пудры, парфюм. Метелло, горбоносая стирийка с резкими чертами лица, некогда главная костюмерша герцогини Аффойской, едва могла связать пару слов на общем наречии, но с беспримерной выразительностью изъяснялась на языке париков. Ну а Зури, помимо ее графика, следила за украшениями, а также в целом за тем, чтобы другие ничего не напутали.

– Мастер Тардиш пишет, что литейная не выдержит конкуренции, если не получит еще пять тысяч марок на новые машины, – сообщила она, встречая в зеркале взгляд Савин.

Та нахмурилась.

– Мне не понравилось, как он говорил со мной во время своего последнего визита. Сам словно каланча, а нос задирает еще выше.

Савин подняла лицо навстречу склонившейся к ней Лизбит. На тыльную сторону руки горничной, словно на мольберт, были нанесены различные оттенки теней для глаз; она принялась за работу, деликатно касаясь век госпожи кончиком мизинца.

– Сообщи ему, что я продаю свою долю. Если он приползет ко мне на коленях, я, может быть, передумаю. – Она ахнула, когда Фрида снова налегла на завязки ее корсета, едва не стащив ее на пол. – Некоторым людям коленопреклоненное положение подходит гораздо больше… Туже, Фрида!

– На коленях все выглядят лучше. Именно это мне всегда так нравилось в храмах.

Зури отложила записную книжку, шагнула к ней, крепко намотала тесемки корсета на руки и уперлась коленом в спину Савин.

– Выдыхайте.

Зури потянула, и Савин тихонько простонала, чувствуя, как из легких выходят остатки воздуха. Хоть горничная и была тоненькой, как ивовый прутик, видят Судьбы, силы в ней было как у портового грузчика. На какое-то мгновение ощущение стесненности показалось невыносимым; однако великие результаты требуют великих лишений.

Люди любят считать красоту каким-то природным даром, однако Савин твердо верила, что красивым может стать почти любой, если будет усердно трудиться над этим и потратит достаточно денег. Вопрос заключался лишь в том, чтобы подчеркнуть то, что хорошо, замаскировать то, что плохо, и, не жалея себя, впихнуть получившееся среднее в наиболее впечатляющую конфигурацию. Практически то же самое, что и в бизнесе.

– Достаточно, Зури, – прохрипела Савин, двигая плечами взад и вперед, чтобы все встало на места. – Если нет ощущения, что тебя перерезали пополам, значит, дело сделано халтурно. Фрида, завязывай, пока не ослабло.

– Заходил мастер Хиссельринг, – продолжала Зури, снова беря свою книжку. – Он просит о новом продлении срока его займа.

Савин едва не приподняла брови, но вовремя вспомнила, что Лизбит как раз их подравнивает.

– Бедняга Хиссельринг. Будет жаль, если он потеряет свой дом.

– Писания восхваляют благотворительность. Но в них также говорится, что только бережливые попадут на небо.

– Циник мог бы заметить, что нет такого спора, в котором обе стороны не смогли бы найти поддержку в писаниях.

В уголке рта Зури появился едва заметный намек на улыбку:

– Циник мог бы сказать, что писания для этого и нужны.

Когда Савин чувствовала, что хотя бы на мгновение смягчается, она находила эффективным дразнить себя теми вещами, которыми обладали другие, но не она сама. В данный момент перед ее глазами находилась щека Лизбит, залитая легким розовым румянцем. Он придавал девушке вид крестьянки, но сейчас это было в моде. Всегда можно найти какую-нибудь незначительную мелочь, чтобы к ней ревновать. Ибо момент, когда ты теряешь свое смертоносное жало, может стать моментом твоего окончательного поражения.

Кто-то мог бы сказать, что такой подход сделал ее своекорыстной, пустой и ядовитой. На это она бы ответила, что именно своекорыстные, пустые и ядовитые люди всегда выбираются на самый верх. После этого она бы мило рассмеялась и шепнула Зури, чтобы та отметила в своей книжке очередного кандидата на будущее уничтожение.

Савин внимательно рассмотрела свое лицо в зеркале.

– Чуточку больше румян. И мне кажется, я дала Хиссельрингу достаточно времени. Затребуй с него уплату долга.

– Хорошо, миледи. Потом есть еще полковник Валлимир и фабрика в Вальбеке.

Савин издала разочарованный стон – настолько громко, насколько могла, учитывая, что ее губы были вытянуты бантиком навстречу кисточке Лизбит.

– Снова убытки?

– Совсем наоборот. Он докладывает о значительной прибыли в этом месяце.

Савин непроизвольно повернула голову, и Лизбит недовольно зацокала языком и принялась кончиком пальца поправлять смазанное место, придвинувшись к ней так близко, что Савин ощутила ее дыхание, отдававшее сладостями.

– Благословенны бережливые… Валлимир как-нибудь объяснил этот внезапный успех?

– Нет, не объяснил.

Зури возложила на шею Савин ожерелье – так бережно, что та почти не почувствовала. Новые изумруды от ее человека в Осприи. Именно это ожерелье выбрала бы она сама.

– Подозрительно.

– Да.

– Надо нанести ему визит. Наши партнеры должны понимать, что мы не упускаем ни малейшей детали. К тому же, в Вальбеке у нас масса других интересов. Не знаю, есть ли другой город, настолько же дурно спланированный, дурно построенный и обладающий столь же дурным характером, но там действительно можно заработать кучу денег. Зури, освободи где-нибудь в следующем месяце несколько дней, и мы с тобой…

– Боюсь, миледи… я не смогу вас сопровождать.

Зури произнесла это так же, как делала все остальное: мягко, деликатно – но без тени колебания. Савин воззрилась на нее в зеркале, на мгновение потеряв способность говорить. Лизбит громко сглотнула. Метелло подняла взгляд от надетого на болванку парика, застыв с гребнем в руке.

– Положение на Юге сейчас… еще хуже, чем обычно, – продолжала Зури, уставившись в пол. – Кто-то говорит, что Пророка убил демон. Другие говорят, что он победил в битве и сейчас восстанавливает силы. Императора свергли, пятеро его сыновей борются за власть. Провинции объявили о своей независимости, их интересует только собственное выживание. Повсюду появляются все новые военачальники и бандиты. Повсюду царит хаос.

Зури подняла голову и поглядела на Савин:

– Уль-Сафайн, мой родной город, лишился закона. Мои братья в опасности. Я должна помочь им выбраться оттуда.

Савин замигала.

– Но, Зури… ты же моя опора!

И это действительно было так. Зури была ослепительно красива, тактична, обладала великолепным вкусом, говорила на пяти языках, отличалась изысканным чувством юмора и непринужденным мастерством в деловых вопросах – и тем не менее ей удавалось никогда не привлекать к себе чрезмерного внимания. Без сомнения, она занимала бы в Гуркхуле не менее высокое общественное положение, чем Савин в Союзе, если бы гуркхульское общество не погрузилось в пучину безумия, результатом чего стал неслыханный приток беженцев из-за Круга морей и неслыханная мода на смуглокожих компаньонок среди адуанских дам.

С тех пор, как отец впервые представил ее Савин – одинокую беглянку, лишенную друзей и средств к существованию, – Зури сделалась для нее незаменимой во множестве отношений. Но дело было даже не в этом. У Савин имелся огромный круг знакомых; услуги, деловые связи, обязательства охватывали огромной сетью весь Союз и простирались за его пределы. Но будем честны: друзей среди них не было. Не считая единственной подруги, которой она платила.

– Ты скоро вернешься? – наконец спросила она.

– Как только смогу.

– Я могла бы послать с тобой несколько человек…

– Одной мне будет безопаснее.

Поймав свое отражение в зеркале, Савин поняла, что, даже несмотря на искусный макияж, выглядит абсолютно раздавленной. Нет, так не годится.

– Ну разумеется, тебе надо ехать, – проговорила она несколько более легким тоном. – Семья важнее всего. Я оплачу дорожные расходы.

– Леди Савин, я…

– По дороге ты сможешь заодно заглянуть к нашим агентам в Дагоске. Проверить, что они нас не обирают. И, может быть, учитывая сложившееся положение, получится даже заключить несколько сделок на берегах Гуркского моря?

– Меня бы это нисколько не удивило, – отозвалась Зури.

Она нахмурилась, взглянув на Фриду: та сжимала платье Савин, прячась за ним, как за щитом. Из-за кружевного воротника выглядывали ее широко раскрытые глаза.

– А разве ты не боишься… едоков? – пролепетала девушка.

Зури вздохнула.

– Видит бог, у меня достаточно реальных проблем, чтобы не выдумывать себе новые.

– Моя тетушка говорит, что Юг ими просто кишит, – вставила Лизбит, всегда готовая влезть по уши в любые сплетни.

– Мой отец как-то видел одного, – почти беззвучно прошептала Фрида. – Много лет назад, во время Битвы при Адуе. Они могут украсть твое лицо, или одним взглядом вывернуть тебя наизнанку, или…

– Все это басни, распространяемые людьми, которые могли бы найти себе лучшее занятие, – строго проговорила Савин. – Лизбит, ты будешь моей компаньонкой, пока Зури не вернется. Тебе ведь хотелось бы съездить в Вальбек, правда?

Розовые щечки Лизбит порозовели еще больше:

– Это честь для меня, миледи!

Будто Савин было дело до ее чести. Зури без единого слова, самим своим видом во всеуслышание оповещала о том, что она великолепная компаньонка, а следовательно, и дама, которую она сопровождает, также великолепна. Лизбит такого впечатления не производила. Она была достаточно мила, но в ведении записей проку от нее меньше, чем никакого, и к тому же у нее совсем не было вкуса. Тем не менее… «Мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть», как всегда говорил Савин ее отец.

Подавив свое разочарование, она улыбнулась Зури:

– И, разумеется, если кому-нибудь из твоих домашних потребуется работа или место, где жить, у меня они всегда найдут достойный прием.

– Вы очень щедры, – отозвалась та. – Как всегда.

– Смею заметить, мастер Хиссельринг с тобой бы не согласился. К тому же, если твои братья окажутся мне хотя бы наполовину настолько же полезны, как ты, это будет лучшим из моих капиталовложений за все это время.

В дверь постучали. Лизбит приоткрыла ее на щелочку и моментом позже наклонилась к Савин, на которую Фрида и Зури уже натягивали платье:

– Там опять та девчонка, миледи, – сообщила она, неприязненно поджав губы. – С запиской от Спиллиона Суорбрека.

Савин вновь ощутила знакомый трепет внизу живота, знакомый жар, заливающий лицо.

– Когда меня ждут у Рукстедов?

Зури сверилась с часами.

– Через два часа и десять минут.

Савин подумала над этим, но не очень долго.

– Пожалуйста, передай Тильде мои глубочайшие сожаления, но я не смогу прийти. У меня разболелась голова. Позови сюда девочку от Суорбрека.

Разумеется, девочка пришла вовсе не от Суорбрека, а от принца Орсо. Большинство принцев наняли бы в качестве прислуги сына какого-нибудь лорда, но Орсо, с характерным для него пренебрежением к правилам, откопал для себя тринадцатилетнюю беспризорницу, которая перед этим стирала обделанные простыни в борделе. Воистину, он любил окружать себя разными диковинами! Возможно, просто чтобы как можно больше отвлекать свое внимание от того, что он является наследником престола.

И вот девочка стояла перед ней, веснушчатая, тонкая как тростинка, в потрепанной солдатской фуражке, надвинутой на самые глаза, столь же неуместная в благоухающем салоне Савин, как крыса на свадебном торте. Она глядела, как Метелло взбирается на табурет, чтобы уложить парик на голову Савин, с выражением восторженного ужаса, словно невзначай застала ведьм на шабаше за исполнением какого-нибудь загадочного ритуала.

– Хильди, не так ли? – спросила Савин, наблюдая за ней в зеркало.

Девочка кивнула. Быстроглазая…

– Миледи.

– Мастер Суорбрек просит меня прийти?

Девочка подмигнула – надо отдать ей должное, совсем незаметно:

– Он ждет вас в своем кабинете, миледи.

– Сними фуражку, когда разговариваешь с леди Савин! – велела Лизбит.

Стоило горничной почувствовать, что ее повысили, как она уже начала строить из себя невесть что. Савин прикинула вероятность того, что задушит ее к тому времени, как вернется Зури, и решила, что шансы примерно пятьдесят на пятьдесят.

Хильди угрюмо стащила фуражку с головы. Под ней обнаружилась невероятная масса подколотых шпильками бледно-золотистых кудряшек. Метелло хмыкнула, выражая интерес, спрыгнула с табурета и принялась тыкать в ее волосы гребнем, потерла один локон между указательным и большим пальцами и в конце концов, заставив Хильди взвизгнуть, выдернула одну прядку и поднесла ее к свету. Она бросила на Савин многозначительный взгляд из-под седых бровей.

– Какие у тебя прекрасные волосы, – сказала Савин.

– Ну, допустим, спасибо, – буркнула Хильди, все еще потирая голову.

– Я дам тебе за них три марки.

– За мои волосы? – Ее удивление не продлилось долго. – Десять!

– Пять. Под фуражкой их все равно не видно.

– Без них фуражка будет сваливаться. Десять или ничего.

– О, мне нравится эта девочка! Зури, дай ей двенадцать.

Зури вытащила из ниоткуда свой кривой нож.

– Стой смирно, дитя.

Савин наблюдала, как Зури аккуратно обрезает волосы девочки, оставляя щетинистый скальп.

– Словно солнечный свет, собранный в бутылку, – пробормотала она, когда Метелло принялась раскладывать прядки одна к другой. – Надо будет по дороге завернуть к моему мастеру париков. Ты свободна, девочка, можешь бежать.

При мысли о встрече с Орсо ее расстройство из-за предстоящего отъезда Зури почти испарилось. Она поймала взгляд Хильди в зеркале и подмигнула ей точно так же, как та подмигивала ей:

– Передай мастеру Суорбреку, что я буду очень рада с ним повидаться.

* * *

– Черт! – выдохнула Савин, откидываясь назад, совершенно обессиленная.

Она опрокинула кипу Суорбрековых бумаг, и лавина листков устремилась на пол позади нее. Она разжала руку: ладонь ныла от боли, поперек белой полосой отпечатался край стола.

– Ты… – Она выпутала пальцы другой руки из волос Орсо и потрепала его по щеке. – Похоже, ты тренировался.

– Так часто, как только мог, – ухмыльнулся Орсо, утирая лицо и движением плеча сбрасывая ее ногу.

– В самом деле, надо сказать Суорбреку… чтобы он поставил здесь кровать.

Ее дыхание все еще было прерывистым. Она выудила из-под плеча острый нож для бумаг и отшвырнула его прочь.

– О, мне будет не хватать этого стола! – Орсо наклонился к ней, но недостаточно далеко, так что ей пришлось поднять голову, чтобы поцеловать его. – Столько воспоминаний!

Она одернула юбки и потянулась к ремню на его поясе.

– Твоя очередь.

– Может, мы… сперва поговорим?

– Поговорим?

Прищурясь, она посмотрела на него. Она все еще чувствовала себя восхитительно размягченной, раскрасневшейся и трепещущей, однако если он надеялся воспользоваться этим, чтобы что-то ей всучить, его ждало жестокое разочарование.

– Что ты задумал?

– Это дело на Севере. – Он опустился перед ней на колени, серьезно глядя снизу ей в глаза. – Мы не можем допустить, чтобы Финри дан Брок сражалась за нас в наших битвах. Черт возьми, не зря же мы называемся Союзом!

– Мы, конечно, называемся…

– Им нужно чем-то ответить! – Он припечатал стол ладонью так, что задребезжали бокалы. – И мне кажется… что я должен возглавить это дело.

Савин разразилась хохотом, потом увидела, что он не смеется, и кое-как совладала с собой. Воцарилось неловкое молчание.

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает. Я уже повидался с отцом. А потом с твоим отцом.

– Что?! – вскинулась она.

– Не считай меня совсем уж идиотом, Савин, я не стал говорить ему: «Ваше преосвященство, прошлой ночью я лизал киску вашей дочери». Он ничего не подозревает.

– Нужно быть смелым человеком, чтобы ставить на то, что может, а чего не может подозревать мой отец.

– По-твоему, я недостаточно смелый?

Он выглядел слегка уязвленным, и ей стало слегка жаль его.

– Ох, бедный мальчик! – Она обвила руками его шею, притянула к себе и нежно поцеловала. – Двенадцать лет ты только и делаешь, что пьешь, играешь в карты и трахаешь все, что шевелится, и тебя до сих пор никто не принимает всерьез?

– Ты не принимаешь, как я вижу.

Он встал и принялся застегивать свою рубашку.

На самом деле, – подумала Савин, – она, наверное, была единственной, кто принимал его всерьез.

– Но я же здесь, не так ли?

Она снова потянула его к себе, провела ладонью по его волосам и прижала его голову к своей груди.

– И что великие мира сего ответили твоему высочеству?

– Отец дал мне батальон и сказал, что я могу быть командующим, если наберу еще пять тысяч человек. Но для этого… мне нужны деньги.

Он провел кончиком пальца вдоль ее ключицы, остановившись на ямочке в основании горла.

– Ты знаешь людей. Богатых людей. Людей, которые смогут увидеть в этом… возможность для инвестиции.

Савин нахмурилась. Если предположить, что шансы на успех невелики, то она не могла портить свою репутацию, передавая такое предложение другим. Если же счесть, что шансы хороши, то в таком случае она хотела сама заняться этим делом. Однако пять тысяч человек… это огромные расходы! Униформа, оружие, доспехи, постели, провизия. Затем понадобится еще дополнительная армия тех, кто доставит этих людей к месту боевых действий и будет их там обеспечивать. Легион повозок, фургонов и вьючных животных. А также провизия и припасы для них.

К тому же, как бы ей ни хотелось быть щедрой, Орсо был более чем ненадежным человеком. Он держал вместо денщика постирушку из борделя, во имя всего святого! Он ничего не понимал в законах бизнеса, и тем более нельзя было ожидать, что он станет их соблюдать. Если она решит ссудить его деньгами, ей понадобятся гарантии. Кристально чистое понимание того, что она ожидает получить взамен. Контракт. Контракт настолько юридически нерушимый, чтобы даже король не смог из него вывернуться.

Возможно, воодушевленной ее задумчивым молчанием, он едва заметно, неуверенно улыбнулся ей:

– Ну, что ты думаешь?

Ее губы растянулись в ответной улыбке. И затем, совершенно независимо от мозга, произнесли:

– Я дам тебе деньги.

Наступило молчание. Когда на его лице наконец начало проявляться какое-то выражение, это было больше похоже на подозрительность, чем на благодарность. И кто мог бы его винить? В самом деле – она что, спятила?

– Просто… вот так? Всю сумму?

– Ну а зачем нужны деньги, если не можешь помочь… другу?

На последнем слове у нее почему-то перехватило горло.

– И что, никакого «плана погашения ссуды»? Никаких ответных услуг? Никакого «поговори с тем-то человеком о таком-то деле»?

– Ну, это же все ради общего блага, верно? Патриотизм и все такое.

«Общее благо»? «Патриотизм»? За нее, должно быть, говорил какой-то другой человек.

Орсо протянул руку и мягко погладил ее по щеке. Он мог быть таким нежным, если хотел…

– Как раз когда я думал, что мое мнение о тебе не может быть выше… ты снова меня удивляешь. Но мне надо идти! Столько всего нужно организовать!

Только когда он выдернул свою руку, Савин осознала, что прижалась к ней лицом. На щеке все еще ощущалось тепло. Савин покраснела, словно девочка, и в замешательстве отвернулась. На самом деле она была в ярости на саму себя.

– Разумеется. – Она разгладила платье, потрогала ожерелье, поправила парик. – Я и сама приглашена на обед. К маршалу Рукстеду и его жене…

– Похоже, тебе предстоит знатно повеселиться!.. – Он обхватил ее рукой за талию, крепко притянул к себе. – Слушай, ты уверена насчет этого? Ты точно хочешь это сделать?

– Я никогда не говорю того, в чем не уверена.

Это действительно было так. За исключением настоящего момента, непонятно почему.

– Я напишу тебе, – шепнул он ей на ухо, щекотнув дыханием шею. – Или, по крайней мере, Суорбрек напишет.

Дверь хлопнула, закрывшись за его спиной. Савин стояла в тишине заваленного бумагами кабинета, пытаясь осознать, что она сделала. Ей нравилось рисковать – но она всегда знала, во что играет. Это же было полным безрассудством. Это ломало все ее правила.

Все ее так называемые подружки – которые на самом деле ей завидовали и ненавидели ее, – разумеется, тут же нашли бы ответ. Все дело в том, что Савин дан Глокта – самая амбициозная сука в Адуе. Эта стерва не просто хочет посидеть на члене никчемного кронпринца, она надеется въехать на нем во дворец. Она хочет заполучить трон. Тогда она действительно окажется выше всех, а не просто будет делать вид, что это так.

Возможно, они были бы и правы. Возможно, она действительно лелеяла детскую мечту стать Высокой королевой Союза. В конце концов, как справедливо заметила Зури, на коленях все выглядят лучше. Если бы Орсо не был кронпринцем, он бы ее не интересовал. Чем там было интересоваться?

Не считая симпатичного лица, конечно. И непринужденной уверенности в себе. И того, как он заставлял ее смеяться – по-настоящему смеяться, без малейшей крупицы притворства. Это легкое подергивание уголков его губ, когда ему приходила на ум новая шутка… ее губы тут же начинали подергиваться в ответ, когда она гадала, что это может быть… Еще ни разу ей не удалось угадать правильно. Никто не мог удивить ее так, как он, никто не понимал все ее нужды так, как он. Она вспомнила, как ей бывало скучно, пока она дожидалась очередного послания от Суорбрека. Все эти одевания, обеды, приемы, подсчет прибылей, снова одевания, слухи, интриги, пометки в записной книжке… А потом все это взрывалось цветом, когда послание наконец приходило. Словно она была в тюрьме, когда была не с ним. Словно она лежала в могиле и оживала только тогда…

– Черт… – выдохнула Савин.

Внезапно она ощутила такую же слабость в коленках, как когда Бремер дан Горст впечатал ее в стену. Ей пришлось снова бессильно опуститься на стол, уставясь в пол, где валялись ее смятые, отброшенные в спешке трусы.

Все знали, что Орсо – тщеславный, ленивый, никчемный человек. Человек, абсолютно ее недостойный, и к тому же абсолютно для нее недоступный.

И она была по уши влюблена в него.

## Часть II

> «Прогресс значит просто, что плохое происходит быстрее».

> Терри Пратчетт

### Полно грустных историй

– Не забудь: сперва трубы по восточной стороне, – наставлял Сарлби, опираясь на свою швабру. – Эти только что погасили. Там пока что жарче, чем в печи Делателя.

Трубочист был старый трясущийся пьяница с косым глазом, от которого разило примерно поровну распивочной и братской могилой: два запаха, знакомые Броуду лучше, чем ему бы хотелось.

– Я свое дело знаю, – буркнул старик, даже не подняв на них глаза.

Он и его команда прошествовали мимо. Четверо мальчишек, перепачканных сажей, голодного вида, нагруженные щетками и прутьями. Самый маленький насвистывал на ходу. Он одарил Броуда улыбкой, в которой не хватало пары зубов; тот попытался ответить тем же, но обнаружил, что улыбки у него кончились.

– Черт побери, старый пердун все пьянее с каждым разом, как я его вижу, – заметил Сарлби, хмурясь вслед этой жалкой процессии.

– Если бы я уже не зарекся от спиртного, его вид мог бы стать решающим доводом в пользу умеренности, – отозвался Броуд.

– Вообще-то гребаный стыд, конечно, – совать в трубы таких малышей. Сколько лет этому младшему, как ты думаешь?

Броуд молча продолжал мести. В Стирии он узнал, что существует множество вещей, о которых лучше просто не думать. Самые счастливые люди, которых ему доводилось встречать, как правило, были и самыми глупыми, и едва ли это совпадение.

– Знаешь, их ведь покупают в домах призрения. Ребятишки без родни, без всякой надежды. Практически рабы. – Сарлби утер лоб и наклонился ближе к Броуду. – Им натирают колени и локти рассолом. До красноты, утром и вечером, чтобы загрубить, понимаешь? Чтобы кожа стала как стелька. Тогда они могут лазать в горячие трубы и не обжигаться.

– Да, гребаный стыд… – Приподняв глазные стекла, Броуд потер потную переносицу, потом снова водрузил стекла на место. Снаружи жарит лето, внутри весь день кипят котлы; жара в пивоварне стояла словно в печи. – В мире вообще полно грустных историй.

– Это точно. – Сарлби невесело хохотнул. – Я знаю одного беднягу, который живет в подвале возле реки, там, на Луговой улице. Так у него с потолка течет так сильно, что ему приходится каждый день отчерпывать воду, словно это не дом, а дырявая лодка! Как там, кстати, твоя семья, устроилась?

– Малмер нашел нам квартиру на горе, посередине склона.

– Поди ты! Прямо целую квартиру? – Сарлби проговорил это, высоко задрав нос и подражая говору благородных, насколько он его понимал.

– Если можно назвать так две комнаты. Они стоят денег, но моя дочка нашла себе работу горничной, и жена тоже немного зарабатывает шитьем. Шьет, правда, в основном саваны.

– Лучшая одежда в городе в последнее время.

– Верно. – Броуд глубоко вздохнул. – Лидди всегда хорошо управлялась с иглой. Да и вообще со всем, что только попадало ей в руки. Из нас двоих все таланты достались ей.

Сарлби ухмыльнулся.

– Не говоря уже о симпатичном лице, сметливом уме, чувстве юмора… Напомни-ка, а что ты вложил в ваш брак?

– Честно говоря, не имею ни малейшего представления.

– Ну что ж, тебе повезло, и твоей семье тоже. Там, на горе, жить не так уж и плохо, по крайней мере смога меньше. Кто-то же должен оказаться наверху, верно? Кто-то должен жить хорошо, пока другие страдают.

Броуд бросил на Сарлби взгляд поверх стекол:

– Ты когда-нибудь перестанешь меня доставать?

– Это не я, это твоя совесть.

– О да, конечно. Ты просто снабжаешь ее боеприпасами.

– Если ты вдруг устанешь от колющего чувства, ты знаешь, что можно сделать. – Сарлби положил Броуду руку на плечо и продолжал вполголоса ему на ухо: – Ломатели собираются, брат. Нас все больше с каждым днем. Грядет Великая перемена! Это всего лишь вопрос времени.

Броуд поежился – то ли от его дыхания на своей шее, то ли от чувства, что ему доверили тайну, то ли от ощущения рискованности обсуждаемого предмета, то ли просто от липкой жары. Когда-то он тоже хотел все переменить. Прежде, чем отправился в Стирию и узнал, что вещи не меняются так вот запросто.

– Ну конечно, – хмыкнул он. – И тогда каждому выдадут по собственному дракону, чтобы летать, и по собственному пряничному замку, чтобы жить. Чтобы можно было есть стены, если вдруг проголодаешься.

– Я знаю, Бык, я не глупец. Я знаю, как устроен мир. Но, может быть, нам удастся хоть немного распределить богатства. Вытащить этих ублюдков из их дворцов на горе, а тех бедняков – из их подвалов на Луговой улице. Обеспечить каждому человеку честную плату за честный труд. Чтобы больше не было подведенных часов и штрафов, и девочек, которых заставляют работать по ночам. Чтобы мясники не продавали испорченное мясо, пекари не разбавляли муку мелом, а трактирщики не подливали в эль тухлую воду. Может быть, нам удастся добиться хотя бы, чтобы малолетним детям не дубили кожу рассолом – уже это будет неплохо, а? Как ты думаешь?

– Да… это будет неплохо.

Броуд должен был признать, что в этой небольшой речи было не так уж много пунктов, с которыми он мог бы поспорить.

– Никогда не знал, что ты такой оратор, Сарлби.

Где-то в глубине пивоварни что-то загремело.

– Я взял слова у людей получше меня, – отозвался Сарлби. – Тебе бы прийти к нам на встречу, послушать Ткача. Вот кто быстро бы сдвинул твои мозги в правильном направлении!

Откуда-то слышались звуки, похожие на приглушенные крики.

– Я не могу себе позволить такие мысли, – сказал Броуд чуть ли не с сожалением. – Я больше не пытаюсь исправить мир… С тех пор, как мы впервые взобрались на эти лестницы, наверное. Ко второму разу уж точно. У меня и без того достаточно проблем. Мое дело – держаться тише воды ниже травы. Приглядывать за семьей.

Снова грохот, еще громче. Внезапно из устья одной из печей, которые они только что погасили, вырвалось облако сажи.

– Какого черта? – Сарлби шагнул в том направлении. – Эй! Мы тут вообще-то подметаем!

В трубе что-то гулко завозилось, заскребло, потом изнутри вылетело новое облачко сажи, и следом – пронзительный вой. Броуд похолодел, услышав его. Голос вибрировал от боли и паники.

– Я не могу выбраться! – Похоже, это был один из маленьких трубочистов. – Я не могу выбраться!

Броуд и Сарлби обменялись взглядами, и на лице товарища Броуд увидел, как в зеркале, свой собственный ужас и беспомощность.

– Он застрял! – выдавил Сарлби.

Выронив швабру, Броуд метнулся к печи, взобрался на скамью рядом с дымоходом. Огонь в печи горел весь день; кирпичи были горячими даже снаружи.

Снова послышался грохот, звук соскальзывающего тела, и крики мальчика превратились в бессмысленный, нечленораздельный визг.

Дымоход был построен не лучше, чем большинство других построек в Вальбеке, и Броуд впился в крошащийся цемент пальцами, ногтями, словно надеялся голыми руками выдрать кирпичи, чтобы добраться до мальчика – однако это было невозможно.

– На, держи!

К нему подбежал Малмер и сунул ему в руки лом. Броуд вырвал у него орудие и принялся ковырять слабый цемент, тыча, царапая его острием, сыпя вокруг кирпичной крошкой, шипя проклятия. Он слышал звуки изнутри: мальчик больше не вопил о помощи, только кашлял и тихо подвывал.

Наконец один кирпич вывалился, и поток жара, хлынувший из отверстия, заставил Броуда отдернуть лицо. Он всунул конец лома в дыру, налег на него, как на рычаг, и сумел вытащить еще несколько кирпичей.

Вместе с ними вылетело облако сажи, и он закашлялся. Его стекла запорошило пылью. Рядом с ним Сарлби схватился рукой за неровный край отверстия, охнул от жара, сорвал с себя передник и обернул вокруг ладоней.

Броуд воткнул лом в глубину дымохода и налег всем телом, дрожа от усилия, рыча сквозь стиснутые зубы. От печи отломился большой блок кирпичей и обрушился вниз, открыв черное зияющее отверстие. Из него что-то торчало. Две черные обгоревшие палки. На конце одной из них Броуд увидел ботинок.

Как там было жарко! Как в домне. Броуд чувствовал, как по его лицу льется пот. Штаны мальчонки тлели и дымились, плоть на его ногах блестела и была покрыта волдырями. Броуд ухватил их, потянул, но его руки соскользнули. Сперва он решил, что это был слой пепла. Потом понял, что это кожа.

– Проклятье! – рявкнул Сарлби, снова берясь за лом. Посыпались кирпичи и известковая крошка, и наконец мальчик скользнул в объятия Броуда, окутанный облаком сажи.

Его тело было таким горячим, что не дотронешься. Броуду потребовалось немалое самообладание, чтобы не выронить его.

– Клади! – проскрежетал Малмер, взмахом руки сметая со скамьи насыпавшийся мусор и одновременно хлопая мальчика по дымящимся волосам, чтобы вытряхнуть угли.

– Черт!.. – прошептал Сарлби, прижав ко рту тыльную сторону ладони.

Мальчик не двигался. И не дышал. Учитывая, насколько он обгорел, может быть, оно было и к лучшему. В воздухе пахло жареным мясом – словно утренний бекон на сковородке.

– Что теперь? – прокричал Броуд. – Что теперь делать?

– А что тут сделаешь. – Малмер глянул вниз, двигая заросшей седой щетиной челюстью. – Он мертв.

– Спекся, – прошептал Сарлби. – Спекся заживо… мать-перемать…

– Я думал, ты сказал «западная сторона»…

Обернувшись, Броуд увидел старика-трубочиста. Рядом с ним стоял тот малыш, глядя во все глаза.

– Я думал, ты сказал…

Его голос оборвался бульканьем: Броуд схватил его за ворот и поднял в воздух, с размаху прижав к разрушенному печному щиту. Он беспомощно цеплялся за кулаки Броуда, пытаясь их разжать – жилистые напряженные пальцы поверх татуировок на костяшках.

– Я не знал… – Его лицо было мокрым от слез, от дыхания тошнотворно несло спиртом и гнилью. – Я не знал…

– Хватит, – услышал Броуд чей-то голос. Низкий голос, мягкий, успокаивающий. – Полегче, здоровяк. Отпусти его.

Броуд был словно взведенный арбалет, натянутый чересчур туго: столько напряжения звенело в его теле, что было проще спустить тетиву, чем ослабить ее. Ему потребовалось сделать над собой мощное усилие, чтобы не переломить трубочисту хребет об эту печь. Чтобы разжать руки, отпустить засаленную куртку старика, шагнуть прочь от него, позволив ему соскользнуть на пол рядом с котлом, где он уселся, дрожа и шумно всхлипывая.

Малмер похлопал Броуда по груди:

– Ну вот. Так-то лучше. Насилием ничего не добьешься.

…Ни сейчас, ни когда-либо еще. Он знал это. Знал это уже многие годы. Но то, что он знал, редко имело что-либо общее с тем, что он делал.

Броуд снова перевел взгляд на мальчика: пестрое тело, лежащее на скамье, черное с красным… Заставил себя разжать ноющие кулаки. Стащил с лица грязные стекляшки и какое-то время стоял, тяжело дыша.

Он посмотрел на Сарлби и Малмера: два расплывчатых пятна в свете ламп.

– Ладно… Где проходят эти ваши встречи?

### Сюрпризы

Рикке шлепнулась на стул, но не рассчитала расстояние и села так жестко, что прикусила язык и сильно отбила себе задницу. К счастью, Изерн, выбросив руку, успела придержать ее стул прежде, чем он опрокинулся назад.

– Ты пьяна, – заметила горянка.

– Да, пьяна! – горделиво отозвалась Рикке.

Помимо этого она сделала еще несколько затяжек из трубки, так что теперь все вокруг окутывало приятное мерцание. Лица, залитые светом свечей, были сияющими, расплывчатыми и счастливыми.

– Ты надралась в дупель, – сказала Изерн. – Однако люди прощают тебе это, поскольку ты молода, глупа и, как ни странно, привлекательна.

– Да, пр-ривлекательна!

Рикке снова приложилась к кружке, но глоток на полпути встретился с полуотрыжкой-полутошнотой, поднимавшейся навстречу, так что она едва не задохнулась и раскашлялась, забрызгав элем все вокруг. Если бы она не была настолько пьяна, это выглядело бы ужасно непристойно, но сейчас она просто рассмеялась.

– И если я пьяна, то что ж? У нас тож-рество или нет?

Изерн медленно подняла к ней взгляд над краем своей кружки.

– Это называется «торжество».

– А я так и говорю. Тож-ржрество!

Проклятое слово! Она никак не могла заставить онемевшие губы выговорить его. В зале – точнее, в амбаре, поскольку им пришлось использовать то, что имелось под рукой – постепенно воцарялась тишина. Отец Рикке собирался произнести речь.

– Чш-ш-ш! – зашипела Рикке. – Чш-шшш-ш!

– Я ничего не говорила, – заметила Изерн.

– Чш-ш-шш, я тебе говорю!

Ее надтреснутый голос прозвенел по всему притихшему амбару, и ее отец в тишине откашлялся. Взгляды всех собравшихся обратились к Рикке, и ее лицо запылало. Она поглубже втиснулась в свое сиденье и украдкой еще разок отхлебнула из кружки.

– Может быть, Кальдер со Скейлом и их ублюдками и заставляют нас отступать! – провозгласил отец Рикке. – До поры до времени!

– Мы еще вернемся к этим подонкам! – проревел кто-то.

Остальные тоже не упустили возможности, принявшись осыпать врага разнообразными оскорблениями. Рикке скривила губы и сплюнула на солому.

– Может быть, мой сад и втоптали в грязь!

– Там все равно ничего не росло, кроме колючек! – крикнул кто-то из задних рядов.

– Может быть, я и произношу эту речь в чьем-то ветхом амбаре, а не в собственном замке в Уфрисе!

– В твоем замке воняло псиной! – раздался другой голос.

В толпе послышались смешки, в основном среди Названных – их было здесь больше сотни, втиснутых вокруг столов, сделанных из старых дверей. Отец Рикке, впрочем, оставался серьезным, и они вскоре заткнулись.

– За свою жизнь я потерял немало всего, – продолжал он. – Что-то потерял, что-то у меня отняли. Много хорошего народа вернулось в грязь за эти последние недели. Много пустых мест осталось теперь здесь, среди нас, где должны были сидеть наши друзья. Эти пустые места никогда не заполнить!

Он поднял свою кружку, и все последовали его примеру. Амбар наполнился угрюмым бормотанием.

– За мертвых! – хрипло произнес Трясучка.

– За мертвых! – эхом отозвалась Рикке, шмыгая носом, чтобы остановить накатывающую волну печали, смешанной с гневом.

– Но мне посчастливилось иметь верных союзников! – Отец Рикке кивнул в сторону леди Финри: бедняжка изо всех сил старалась показать, что она чувствует себя здесь на своем месте. – А теперь ко мне вернулась и моя дочь! – Он с широкой улыбкой повернулся к Рикке.

– Так что, невзирая на горести, я считаю, что мне повезло!

Он крепко обнял ее и поцеловал в голову, и пока амбар, содрогаясь всеми своими древними балками, звенел от радостных воплей и возгласов, тихо проговорил ей на ухо:

– Пожалуй, больше, чем я заслужил.

– Я тоже хочу сказать тост!

Рикке вскарабкалась на стол, опираясь ладонью на отцовское плечо, и подняла свою кружку над головой. Эль выплеснулся, залив деревянную столешницу, но, впрочем, та и без того была вся в пятнах и подтеках, так что никто не заметил бы разницу.

– За всех вас, несчастных ублюдков, которые так бездарно заблудились, но благодаря мягкому руководству Изерн-и-Фейл все же смогли найти дорогу обратно ко мне!

– За заблудившихся ублюдков! – проревел кто-то, и все принялись пить, и отовсюду слышался смех, а откуда-то и обрывок песни, а в одном углу началась драка, и кому-то прилетело и он остался без зуба-другого, но все это в полном добросердечии и согласии.

– Клянусь мертвыми, как же я рад, Рикке, что ты вернулась целой и невредимой! – Отец обхватил ее лицо старыми узловатыми руками. – Если б с тобой что-нибудь случилось…

Кажется, в уголках его глаз блестели слезы. Он улыбнулся и шмыгнул носом.

– Кроме тебя, я не сделал за свою жизнь ничего хорошего.

Ее беспокоило, как он выглядел – какой-то бесцветный и серый, на много лет старше, чем когда она в последний раз виделась с ним несколько недель назад. Ее беспокоило, как он говорил – какая-то слюнявая сентиментальность с постоянной оглядкой назад, словно впереди смотреть было уже не на что. Однако ей меньше всего хотелось, чтобы он видел ее озабоченность, так что она продолжала кривляться еще больше, чем прежде.

– О чем это ты, старый кретин? Да ты наделал целую кучу добра! Горы! Кто сделал для Севера больше, чем ты? Среди этих дурней не найдется ни одного, кто бы не умер за тебя!

– Может, и так. Но их никто об этом не просит. Я просто не уверен… – Он нахмурился, глядя на полный амбар пьяных воинов, словно едва их видел. Словно он смотрел сквозь них Долгим Взглядом и видел позади что-то ужасное. – Не уверен, что у меня хватит крепости для новой схватки.

– Так, послушай-ка! – Она взяла руками его покрытое глубокими морщинами лицо и потянула к себе, свирепо рыча в него: – Ты – Ищейка! На всем Севере нет другого человека, у которого было бы столько крепости, сколько у тебя! В скольких битвах ты сражался?

Он слабо улыбнулся.

– Такое чувство, что во всех, какие только были.

– Так и есть, черт побери! Ты дрался рядом с Девятипалым! Ты дрался рядом с Руддой Тридуба! Ты побил Бетода в Высокогорье!

Он ухмыльнулся, лизнул свой острый клык.

– Ты же знаешь, я не люблю хвастаться.

– Человеку с твоим именем это и не требуется. – Она задрала подбородок и вся надулась, показывая, насколько гордится тем, что является его родней. – Ты побьешь этого Стура Сумрака с его жополизами, и мы повесим его среди колючек, и я вырежу на нем кровавый крест и пошлю его гребаные потроха его папочке!..

Рикке осознала, что выкрикивает это, рыча и брызгая слюной, потрясая кулаком перед его лицом, и заставила себя разжать пальцы и вытереть ими губы.

– …Или что-нибудь в этом роде, – неловко закончила она.

Отец был несколько ошарашен ее кровожадностью.

– Прежде ты никогда так не говорила.

– Ну да, потому что прежде я никогда не видела, как жгут мой дом! Раньше до меня не доходило, почему на Севере так любят междоусобицы, но теперь, кажется, я начинаю понимать!

Ее отец скривился.

– Я-то надеялся, что мои счеты умрут вместе со мной, и ты сможешь жить свободной от них…

– Ну, это не твоя вина! И не моя. Скейл Железнорукий напал на нас! Черный Кальдер сжег Уфрис! Стур гребаный Сумрак гонялся за мной по лесам! Они вытоптали твой сад…

– Прелесть садов в том, что они вырастают снова.

– Просто начинаешь чувствовать по-другому, – продолжала она, чувствуя, как от воспоминания снова вскипает гнев, – когда ты сидишь по шею в ледяной воде, оголодавшая, обделавшаяся, да еще и гребаные штаны натерли до крови, между прочим, и слышишь, как какой-то подонок хвалится тем, что он собирается с тобой сделать! «Сломай то, что они любят», так он сказал, и они, мать их, действительно сломали все, что смогли! Ну так я сломаю то, что они любят, и мы посмотрим! Я поклялась себе, что не успокоюсь, пока не увижу, как Стур подохнет, и клянусь, так и будет!

Отец Рикке вздохнул.

– Прелесть обещаний, которые даешь себе, в том, что никто не жалуется, когда ты их нарушаешь.

– Ха! – Рикке обнаружила, что опять сжала кулаки, и решила оставить их как есть. – Изерн говорит, я слишком мягкая. Избалованная.

– Бывают вещи и похуже.

– Изерн говорит, безжалостность – качество, которому благоволит луна.

– Может быть, тебе стоит быть поосторожнее с тем, чему ты учишься у Изерн-и-Фейл.

– Она хочет для меня только лучшего. И для Севера.

Услышав это, ее отец грустно улыбнулся.

– Хочешь верь, хочешь нет, но мы все хотим лучшего. Корень всех проблем в мире в том, что люди никак не могут договориться о том, что это такое.

– Она говорит, нужно превратить свое сердце в камень.

– Рикке. – Отец положил руки ей на плечи. – Послушай меня. За эти годы я знавал многих людей, кто это сделал. Людей, в которых было чем восхищаться. Они ожесточили свои сердца, чтобы вести людей, чтобы победить, чтобы править. И в конце это не принесло ничего хорошего ни им, ни тем, кто их окружал.

Он пожал плечами:

– Мне твое сердце нравится как оно есть. Может, если бы таких было побольше, на Севере было бы приятнее жить.

– Ты думаешь? – пробормотала она, нисколько не убежденная.

– У тебя крепкий хребет, Рикке, и хорошие мозги. Хотя ты и любишь их прятать – даже от себя самой, может быть. – Он оглядел помещение, полное орущих людей. – Сдается мне, когда все это закончится, им понадобятся и твой хребет, и твои мозги. Но и твое сердце тоже. Когда меня не будет.

Рикке сглотнула. Как обычно, попыталась превратить свой страх в шутку:

– Куда это ты собрался? В сральник?

– Сперва в сральник. Потом в койку. Не напивайся слишком сильно, ладно? – Он наклонился ближе, добавив вполголоса: – Превращать сердце в винный бурдюк тоже не стоит.

Она хмуро наблюдала, как он уходит. Он всегда был тощим, но жилистым и крепким, словно натянутый лук. Теперь он казался просто согнутым, хрупким. Рикке поймала себя на том, что гадает, сколько ему осталось. И что станется с ней, когда его не будет. Что станется с ними всеми. Если они всерьез рассчитывают на ее хребет и мозги, значит, проблем у них еще больше, чем она думала.

Трясучка сидел посреди амбара, хмуря брови. Место вокруг пустовало: с его репутацией большинство народа, даже когда они были пьяны, старались держаться от него подальше. На Севере было предостаточно опасных людей, но большинство были согласны, что Коул Трясучка – один из худших. Такие люди, несомненно, ужасное проклятье – вплоть до того момента, когда ты попадаешь в серьезную переделку и они оказываются на твоей стороне. Тогда лучше них никого не сыщешь.

– Привет, Трясучка!

Рикке хлопнула его по плечу, едва не промахнувшись. Счастье, что плечо было такое большое.

– Похоже, до тебя пока не очень дошло, что значит торжество. Мы празднуем мое героическое возвращение! Ты должен улыбаться! – Она взглянула на его обезображенное лицо, веко, нависшее над его металлическим глазом, и огромный шрам от ожога поперек щеки. – Ты ведь умеешь улыбаться, верно?

Он взглянул на ее руку на своем плече, потом перевел взгляд на нее. Улыбки на его лице так и не появилось.

– Почему ты никогда меня не боишься?

– Просто я никогда не считала тебя таким уж страшным. А этот твой глаз, он вроде как даже симпатичный. Такой блестящий. – Рикке потрепала его по обожженной щеке. – Ты всегда казался мне каким-то… потерянным. Словно потерял сам себя и не знаешь, где искать.

Она положила ладонь на его грудь.

– Но ты по-прежнему тут. Прямо вот здесь.

Трясучка казался таким потрясенным, как будто она отвесила ему пощечину. В его настоящем глазу даже блеснула влага – или, может быть, у нее просто плыло в глазах, потому что Коул Трясучка никогда не славился своей способностью плакать. За исключением случаев, когда его мертвый глаз начинал сочиться, но это совсем другое дело.

– Что-то сегодня многовато слезливых стариков вокруг, – пробормотала она, отталкиваясь от стола, чтобы встать. – Надо бы еще выпить.

Возможно, идея выпить была не такой уж удачной, но по какой-то причине плохие идеи всегда казались ей более привлекательными. Рикке старательно наливала эль в свою кружку, прижав кончик языка к выемке в губе, где обычно находилась трубка с чаггой, и прикладывая все усилия, чтобы не пролить мимо, когда внезапно увидела Лео дан Брока.

Как правило, вокруг Лео увивалось какое-то количество дружков, и один из них, зубастый, действительно был неподалеку – улыбался во весь рот прислужнице, словно его улыбка была даром, который той посчастливилось заполучить. Однако остальных, похоже, отпугнула его мать. По правде говоря, леди Финри очень даже могла вселить страх, и сейчас, похоже, она вселяла страх в своего сына, если судить по тому, как она потрясала пальцем, и по его опущенному лицу.

– …Впрочем, не буду больше тебя стеснять, – услышала Рикке, подойдя к ним ближе. – В конце концов, кто-то же должен распоряжаться отступлением!

Она царственно двинулась прочь. Лео метнул ей вслед разъяренный взгляд, запрокинул голову и одним глотком осушил свою кружку, потом швырнул кружку на усыпанный объедками стол и принялся пить прямо из кувшина. Его кадык ходил вверх и вниз, по шее стекали струйки.

– Мне порой кажется, что на этих пирах больше эля льют на землю, чем выпивают, – заметила Рикке, говоря на языке Союза.

Она оперлась ладонями о стол рядом с ним, так что плечи поднялись к самым ушам. Лео поставил кувшин и уставился на нее поверх ободка.

– Ба, да никак это пропавшая дочка Ищейки! – отозвался он на северном наречии. – Рада, что вернулась?

– Я бы предпочла вернуться в Уфрис, но Уфрис сожгли, а люди все разбежались… те, кому повезло, во всяком случае. Всегда думала, что ненавижу это место, но теперь, когда его больше нет, мне его не хватает… – Ей пришлось сглотнуть, чтобы справиться с комком печали в горле. – Но все же это гораздо лучше, чем когда за тобой гоняется по промерзшему лесу толпа кошмарных ублюдков, так что пусть будет как есть. На Севере полно мерзавцев, но этот Стур Сумрак…

Она оскалилась, ощущая внезапный укол ненависти.

– Клянусь мертвыми, это такой говнюк, что впору песни слагать!

– Вы, суровые северные воители, любите слагать песни о всяких говнюках.

– Я не воитель, а воительница! – поправила она, тыкая себя в грудь оттопыренным большим пальцем.

– Я заметил, – отозвался Лео, подняв брови.

Он смотрел на ее палец, не на грудь. Хотя, может, и на грудь тоже взглянул – украдкой. Она почему-то надеялась на это, но была слишком пьяна, чтобы сказать наверняка. В их разговоре каждое слово казалось остро отточенным. Привкус опасности, словно обмен ударами на поединке. Легкое волнение, словно каждый вздох – ставка на кону.

– Наверное, это нелегко – быть в тени знаменитого родителя, – пробурчала она, упав на свободный табурет, где сидела его мать, с грохотом водрузила один сапог на стол и опасно откачнулась назад.

– Верно. Мне не хватает отца. – Лео, нахмурясь, заглянул в свой кувшин. – Три года, как его нет, а все еще кажется, что это было вчера. Мать никогда не уделяла мне столько внимания, пока он был жив.

– Ты должен радоваться вниманию матери. Я свою вообще не знала.

– Скоро я стану лордом-губернатором, – проговорил Лео, довольно безуспешно пытаясь, чтобы это прозвучало по-лордгубернаторски. Впрочем, Рикке эта попытка показалась довольно милой. Сейчас ей все в нем казалось милым – особенно почему-то ключицы. Большие, крепкие, с глубокой выемкой между ними, словно созданной для того, чтобы уткнуться туда носом. – Король издаст указ, и я смогу делать все, что захочу!

Рикке широко раскрыла глаза.

– То есть… ты должен слушаться мамочку только до тех пор, пока человек в золотой шапке не выдаст тебе позволение? – Она надула щеки. – Это впечатляет! Это, черт побери, действительно нечто!

Лео сперва нахмурился, но она с удовольствием увидела, как его мрачная мина сменяется пристыженной улыбкой.

– Ты права. Я веду себя как самодовольный хер.

Рикке подумала, что порой именно хер-то и нужен, но успела остановиться прежде, чем сказала это вслух. Женщина, даже когда она пьяна, должна сохранять хоть какую-то таинственность.

Лео придвинулся ближе, и она ощутила виноватый прилив жара на обращенной к нему щеке, словно он был грудой раскаленных углей, а она сидела слишком близко к огню.

– Говорят, тебя воспитала ведьма.

Рикке фыркнула, бросив взгляд на Изерн-и-Фейл в толпе неподалеку.

– Характер у нее точно как у ведьмы!

– А еще говорят, что у тебя Долгий Взгляд.

Она воспользовалась случаем, чтобы наклониться поближе, повернувшись к нему левым глазом.

– Это верно. – Их лица разделяло всего лишь каких-то несколько дюймов, и пространство посередине казалось горячим, как в доменной печи. – Я могу видеть твое будущее.

– И что там?

В его голосе слышалось сомнение и усмешка, но и любопытство тоже. И еще – что это за хрипловатая нотка, неужели желание? Во имя мертвых, она надеялась, что это так!

– Беда в том, что когда видишь будущее, никогда не хочется портить людям сюрприз. – Она встала, едва не споткнувшись о собственный табурет, но мастерски удержавшись на ногах благодаря тому, что схватилась за край стола. – Пойдем, я тебе покажу.

Она ухватила его за предплечье и принялась тянуть наверх, но по пути отвлеклась и в результате стала просто задумчиво его ощупывать. Твердые мышцы под рукавом. Словно из дерева.

– Вот это рука так рука, – пробормотала она, таща его в направлении больших дверей амбара.

Они были уже широко открыты; люди потихоньку высыпали наружу, направляясь к своим шатрам и одеялам. Осмотрительный приятель Лео – Юранд, или как его там – смотрел на них, стоя возле стены, с неодобрительным выражением на лице, но ее сейчас было не прошибить чьим-то неодобрением. Изерн-и-Фейл стояла рядом с Трясучкой, поставив голую забинтованную ногу на табурет.

– Вот это – нога! – Изерн горделиво показала на нее. На белой ляжке рельефно выступали переплетенные мышцы и сухожилия. – Видишь? Это все, чего можно требовать от ноги, и даже больше!

Трясучка внимательно осмотрел обсуждаемую ногу.

– Несомненно.

– А другая, – продолжала Изерн, – еще лучше.

Взгляд единственного глаза Трясучки обратился от ее ноги к ее лицу.

– Да неужто?

– Точно тебе говорю. – Она наклонилась к нему. – А уж то, что посередине…

– Прошу прощения, – уронила Рикке, проскальзывая мимо них и таща за собой Лео. Оба с трудом удерживались от смеха.

После тепла амбара ночной воздух ударил им в лицо, как пощечина. У нее защипало кончик носа, голова закружилась. Костры на ночь были притушены, шатры призраками маячили в темноте, откуда-то долетали обрывки старой песни о каком-то давно погибшем герое. Рикке вела Лео за локоть, не направляясь никуда конкретно. Их кидало из стороны в сторону, но они каждый раз только смеялись.

Лео схватил ее за плечо:

– Куда ты меня…

Она пихнула его спиной к какой-то осыпающейся стене, запустила пальцы в его волосы. Притянула к себе его лицо, остановив прямо перед своим, когда их разделяло расстояние в несколько пальцев. Она медлила, растягивая момент; его горячее, возбужденное, пропитанное элем дыхание щекотало ей щеку. Она медлила, глядя на отражение далеких огоньков, поблескивающее в уголках его глаз. Она медлила, подвигаясь ближе, еще ближе, пока он не протянул к ней улыбающиеся губы и она не коснулась их своими, провела в одну сторону, потом в другую…

Потом они целовались: жадно, смачно, чмокая губами, и стукаясь зубами, и схлестываясь языками, и Рикке подумала, что она вообще-то отлично целуется, пусть даже ей приходится говорить это самой, да и он тоже не так плох. Здесь нет смысла клевать, словно воробушек зернышко; в этом деле необходима самоотдача. Наконец они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. Лео, пошатываясь, утер рот рукой, шаря взглядом по ее лицу – слегка запыхавшийся, слегка возбужденный, слегка пьяный, и это заставило ее саму почувствовать себя запыхавшейся, возбужденной и пьяной. Потом он глубоко вдохнул и медленно выдохнул через рот.

– Уфф… ну так что, где твой сюрприз?

– Ах ты мерзавец! – ухмыльнулась она.

Рядом была шаткая дверь, в приоткрытом проеме зияла темнота, и Рикке плечом оттолкнула ее дальше и втащила Лео внутрь. Он споткнулся, не удержался на ногах и полетел в темноту; послышался глухой удар упавшего тела и затем тишина.

– Лео? – прошипела она, ощупью пробираясь вперед.

Вокруг было черно как в бочке. Выставив вперед руки, она пыталась нащупать его, потом почувствовала, как ее схватили за запястье и потащили вниз. Взвизгнув, упала на что-то мягкое – груду соломы, пахнущей землей, крысами и гнилью, но Рикке никогда не была такой уж разборчивой, а сейчас разборчивости в ней оставалось еще меньше, чем обычно. Рикке-неразбериха… Она тихо фыркнула от смеха, а Лео уже скользнул поверх нее и снова принялся целовать, хрипло рыча от возбуждения, и ей тоже захотелось рычать, чувствуя в темноте его горячие губы.

Его рука скользнула ей под рубашку, полезла вдоль талии, вдоль ребер… Рикке схватила его за запястье.

– Погоди! – прошипела она.

Он застыл.

– Что?

Тишина. Она слышала его возбужденное дыхание, заглушаемое буханьем ее собственного сердца.

– Ты в порядке?

– Разве мы… не должны сперва получить разрешение твоей матушки?

В темноте она различила, как блеснули его зубы, когда он улыбнулся.

– Ах ты мерзавка!

– Или, может быть, лучше сразу его величества? Королевский указ, наверное, имеет большую силу, чем разрешение леди…

– Ты права, – он приподнялся на локте. – Я пошлю гонца в Адую! Они захотят обсудить это в Закрытом совете, но я думаю, рыцарь-герольд прибудет к нам с ответом прежде…

– Не уверена, что к этому моменту я еще буду настолько пьяна, – откликнулась она, уже вылезая из штанов.

Прежде, чем ей удалось стащить их с бедер, ее рука соскользнула и она шлепнулась на солому, тут же набившуюся в рот. Рикке зашипела, заплевалась, потом залилась хохотом, потом рыгнула – а потом они снова начали целоваться, она держала его обеими руками за лицо, чувствуя крутой изгиб его челюсти и грубую щетинистую кожу под кончиками пальцев.

Его ладонь скользнула между ее бедер, и она попыталась раздвинуть ноги, но на них все еще болтались запутавшиеся штаны. Солома колола ей задницу, когда она притиснулась к нему, принялась тереться, тереться, засунув язык ему в рот, чувствуя его дыхание, быстрое и звучавшее так, словно он улыбался. Она и сама улыбалась, растянув губы до самых ушей, и если говорить о развлечениях, то это несомненно было гораздо лучше, чем когда за ней гонялись по лесам.

Не нужен был Долгий Взгляд, чтобы увидеть, к чему теперь шло дело. Нет чувства, равного тому, чтобы быть желанной, верно? Желанной для того, кого желаешь ты. Это всегда кажется немножко волшебством – что существуют вещи настолько хорошие, которые при этом ничего не стоят.

Она перевернулась так, чтобы быть сверху, частично потому, что захотела играть ведущую роль, а также потому, что ее достала колющая в задницу солома. Ей наконец удалось сдернуть штаны с лодыжек, так что она села на него верхом и принялась возиться с его ремнем, но ни черта не было видно, а темнота вокруг вращалась, и у нее было ощущение, что она вот-вот упадет, хотя она всего лишь стояла на коленях, и к тому же внизу была мягкая солома, а ее пальцы были непослушными и неуклюжими, и это было все равно что пытаться распустить шов, надев варежки.

– Черт! – прошипела она. – Что, твоя матушка заперла их на замок? Где тут пряжка?

– В обычном месте, – отозвался он шепотом, и его горячее дыхание щекотнуло ей ухо, заставив забавно содрогнуться. – Где еще она может быть?

Послышалось тихое звяканье, и он расстегнул пряжку и сунул ее руку внутрь.

– Ого, – глупо вымолвила она.

Почему-то они всегда ее удивляли, члены. Чертовски странная деталь анатомии. Тем не менее, она неплохо умела с ними управляться, пусть даже ей приходится говорить это самой. Главное – не дергать его так, будто ты его боишься. Здесь нужно действовать с самоотдачей.

– Ай! – Лео взвился на соломе. – Полегче!

– Прости.

Может быть, она все же кое-что подзабыла. Да и сарай уже отчетливо вращался вокруг них, кружился, словно лодка, попавшая в водоворот. Впрочем, водоворот был несомненно приятным, теплым и липким, и пахнущим зверями, и его рука не переставала двигаться между ее раздвинутыми ногами, не совсем там, где надо, но достаточно близко, и она подвигала бедрами, пока не попала на нужное место, и принялась постанывать ему в ухо, раскачиваясь взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед…

– Черт! – шепнул он в темноте, неловко копошась в ней, голосом, в котором звучал смех. – Где же она…

– В обычном месте, – выдохнула Рикке, плюнула себе на ладонь, ухватила его член и поерзала, придвигаясь. – Где еще она может быть?

### Лев и волк

Если бы его спросили, он всегда был готов сказать, что любит женщин. Преследование. Завоевание. Сальные шуточки. Однако, говоря по правде, Лео никогда не чувствовал себя с женщинами комфортно. С мужчинами всегда все понятно. Хлопки по спине, твердые рукопожатия, откровенный разговор, честная борьба. Но женщины – это какая-то чертова загадка! Он никогда толком не знал, как понимать их разговоры, их чувства, эти их странные мягкие тела. Их груди… Мужчины постоянно о них говорили, ну и Лео тоже. Смотри, смотри, какие у нее сиськи! – говорили они, подталкивая друг друга в ребра. Но если быть совершенно откровенным, он не очень понимал, что в них такого привлекательного. Для Лео это были просто… ну, груди. Понятное дело, в постели он делал свое дело. Он всегда был на коне, черт побери! С этим у него никогда не было проблем. Самые неловкие моменты в его жизни случались наутро.

Он потянулся за своими штанами, вытряхнул из них солому, мучительно натянул, морщась от бряканья ременной пряжки. Отыскал рубашку и сапоги, сделал шаг по направлению к яркой щелке под краем двери – и обернулся.

Рикке лежала на соломе, беспечно широко раскинув руки, золотое кольцо в ее носу поблескивало в утреннем свете, спутанная масса цепочек, рун и талисманов шевелилась в такт ее дыханию, выбившаяся прядка волос лежала поперек лба. Несмотря на головную боль, Лео понял, что улыбается.

Он никогда не чувствовал себя с женщинами комфортно. Но, возможно, проблема была в том, что ему не удавалось найти ту, которую нужно. Рикке была совершенно не похожа на тех дам, которых мать направляла в его сторону в Остенгорме. Те всегда говорили что-то одно, подразумевая совсем другое, словно разговор был какой-то игрой, где выигрывал тот, кому удавалось окончательно сбить с толку второго игрока. С Рикке они были знакомы многие годы. С ней не было нужды в бессмысленной болтовне. И каждая минута, проведенная с ней, была приключением. Она могла перехватить разговор и в мгновение ока перенести его на неизведанные территории. С ней ты никогда не знал, чем это все закончится, – но игра всегда была честной.

Он отбросил сапоги и снова скользнул в солому рядом с ней. Поднял руку, мгновение помедлил, потом, не переставая улыбаться, осторожно убрал прядь волос с ее лица. Ее глаза не раскрылись, но губы изогнулись в улыбке.

– Решил все-таки не убегать?

– Просто понял, что мне никуда не хочется.

По его телу пробежала странная легкая дрожь, когда она открыла свои большие серые глаза и поглядела на него.

– Хочешь еще разок попробовать, да?

И она потянулась, закинув руки за голову и ерзая на соломе.

– От короля пока ничего не пришло, – сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Она отвернула подбородок.

– А леди-губернаторша?

– В письменном виде ни слова, так что будем считать, что они одобряют.

Ее дыхание было кислым, в уголках губ скопилась пена, и ему было наплевать.

Она запустила пальцы в его волосы, крепко схватила, крепко поцеловала. Жадные, глубокие поцелуи, ничего не оставлявшие воображению. Перевернула его на спину, приподнялась на локте, закусив губу, принялась расстегивать его ремень, и он зарылся спиной в солому, дыхание снова участилось, головная боль позабыта…

Она остановилась, хмуря брови. Приподнялась и села, наморщив нос.

– Ты чувствуешь этот запах?

– Здесь держат животных.

– Нет. Сладкий такой. Как будто… – Рикке втянула воздух, подгоняя его рукой к носу. – О нет!

У нее дергался мизинец. Она смотрела на него, внезапно помрачнев.

– Всегда в самый неподходящий момент… – У нее дергались уже все пальцы. – Найди Изерн-и-Фейл!

Она упала на солому. Одна ее рука непроизвольно тряслась.

– Что?..

– Позови Изерн! Скорее!

Рикке схватила деревянный штифт, болтавшийся на ремешке у нее на шее, и крепко закусила. Спустя мгновение ее спина выгнулась назад, словно натянутый лук. Она длинно, хрипло выдохнула, словно весь воздух выдавился из ее легких, потом рухнула как подкошенная. Солома полетела во все стороны, Рикке принялась биться, ее мышцы бешено сокращались, пятки стучали по земляному полу.

– Черт! – пискнул Лео.

Он протянул к ней одну руку, протянул другую к двери, желая удержать ее, чтобы она ничего себе не повредила, желая помочь и не зная как. Первым, о чем он подумал, к собственной немалой досаде, было бежать к матери. Вторым побуждением было делать, как ему было сказано, и бежать за Изерн-и-Фейл.

Распахнув дверь настежь, он метнулся через двор, распугивая кур, между шатрами, мимо людей, ковыряющихся в своих мисках, острящих свое оружие, жалующихся на сырость, на пищу и вообще на положение вещей, провожающих его озадаченными взглядами, когда он, полуголый, пробегал мимо. Он увидел Гловарда: тот сидел возле костра, ухмыляясь, рядом с Юрандом, который что-то шептал ему на ухо. Оба развернулись, широко раскрыв глаза, глядя на подбегающего Лео, потом отшатнулись в разные стороны, когда он прыгнул между ними через костер, перевернув котелок с водой, с грохотом полетевший в сторону.

– Простите!

Он едва не упал, поскользнувшись босой ногой на саже с другой стороны костра, пропрыгал несколько шагов на одной ноге, потом ринулся дальше через лагерь северян: дымящие очаги, запах готовки, кто-то поет в кустах гулким басом, сопровождая пение журчанием мочи.

– Изерн-и-Фейл! – заверещал он. – Где Изерн-и-Фейл?

Чья-то рука указала в сторону одного из шатров – он даже не уследил, чья, – и Лео ринулся туда, с размаху отбросил полог и ввалился внутрь.

Он наполовину ожидал увидеть ее сгорбившейся над котлом с каким-нибудь зельем, но горянка просто сидела посреди шатра в рваном гуркском халате, положив забинтованную ногу на пустой ящик. В одной ее руке дымилась трубка с чаггой, в другой был кувшин с остатками вчерашнего эля. Она взглянула на него, пока он пытался совладать с дыханием.

– Я редко выгоняю по утрам полуодетых мужчин, но все же…

– У нее припадок! – выдохнул Лео.

Изерн выронила зашипевшую трубку в кувшин, стащила с ящика поврежденную ногу и неловко встала.

– Веди.

Она уже не билась, как прежде, но все еще лежала, извиваясь и издавая тот же сиплый стон; слюна вокруг штифта сбилась в пену, брызги которой усеивали ее искаженное лицо. В волосах была кровь: должно быть, она ударилась головой о стену.

– Во имя мертвых! – Изерн опустилась рядом с ней на колени и положила ладонь ей на плечо. – Давай-ка, придержи ее!

И Лео тоже опустился на колени, прижав одной ладонью ее руку, а другой – колено, в то время как Изерн принялась раздвигать ей волосы, чтобы поглядеть на рану. Только сейчас он осознал, что Рикке лежит совершенно голая, да и сам он примерно в таком же виде.

– Мы тут просто… – Может быть, Антауп смог бы придумать какое-нибудь невинное объяснение, он немало практиковался. Но Лео никогда не умел убедительно врать, а здесь требовался настоящий мастер. – Мы просто…

– Мальчик, у меня богатый жизненный опыт, – буркнула Изерн, даже не удостоив его взглядом. – Я могу примерно представить, чем вы тут занимались.

Она склонилась над Рикке, вытирая пальцами пену, убирая ей волосы с лица.

– Ш-ш-ш, – выдохнула она, почти пропела. – Ш-ш-ш…

Мягко-мягко она обняла ее. Мягко-мягко заговорила. Такой мягкости, такой нежности Лео никак не ожидал обнаружить в этой суровой горянке с каменным лицом.

– Возвращайся, Рикке… Возвращайся к нам.

Рикке издала слабый звук, по ее ногам пробежала последняя серия подергиваний, поднялась до плеч. Застонав, она с трудом вытолкнула языком обслюнявленный штифт.

– Проклятье, – прохрипела Рикке.

– Во-от так, девочка! – подбодрила Изерн, в голос которой уже вернулась былая жесткость.

Издав облегченный вздох, Лео прикрыл глаза. С Рикке все в порядке. И тут он понял, что до сих пор крепко сжимает ее, хотя она уже перестала дергаться. Он быстро убрал руку и увидел на ее предплечье красные отметины от своих пальцев.

Изерн уже натягивала штаны на безвольные ноги Рикке, пытаясь напялить их на бедра.

– Помоги мне ее одеть!

– Я не уверен, что знаю…

– Ну, ты же ее раздевал, верно? Тут то же самое, только в обратном порядке.

Длинно простонав, Рикке с трудом села, сжимая окровавленную голову.

– Что ты видела? – спросила Изерн, закутывая плечи Рикке в ее рубашку и присаживаясь рядом с ней на корточки.

– Я видела лысого ткача с кошельком, который никогда не пустеет.

Голос Рикке звучал странно. Грубо и глухо. Совсем не похоже на ее голос. Услышав его, Лео почему-то почувствовал небольшой страх. И небольшое возбуждение.

– Что еще? – спросила Изерн.

– Я видела старую женщину, чья голова была скреплена золотой проволокой.

– Ха! Что еще?

– Я видела льва… и волка… они сражались в кровавом круге. Они дрались так, что шерсть летела, и волк был сильнее… – Она воззрилась на Лео. – Волк был сильнее… но лев победил.

Она схватила его за руку и с поразительной силой подтащила к себе, глядя ему прямо в лицо:

– Лев победил!

Вплоть до этого момента Лео был уверен, что все это просто болтовня – этот ее Долгий Взгляд. Легенды и суеверия. Чем еще это могло быть? Однако сейчас, глядя в дикие, мокро блестящие глаза Рикке с такими широкими зрачками, что радужек не осталось вовсе, а только черные бездонные колодцы, он почувствовал, как волоски на его загривке встают дыбом, а кожа на хребте покрывается мурашками. Внезапно он усомнился.

Или, может быть, наоборот – начал верить.

– Лев – это я? – прошептал он.

Однако Рикке уже закрыла глаза и вновь распласталась на соломе. Ее обмякшая рука выскользнула из его пальцев.

– Все, мальчик, теперь беги, – приказала Изерн, сунув ему в руки его сапоги и рубашку.

– Лев – это я? – снова спросил он. По какой-то причине ему отчаянно было нужно это знать.

– Лев? – Изерн расхохоталась, выталкивая его наружу, во двор. – Осел, более вероятно!

И она пинком захлопнула за ним дверь.

### Никаких ненужных сантиментов

– Мой отец очень высокого мнения о вас.

Взгляд постоянно прищуренных глаз инквизитора Тойфель обратился к Савин, оторвавшись от мелькающего за окошком солнечного пейзажа, однако она ничего не ответила. Назвать ее внешность суровой значило ничего не сказать. Она казалась высеченной из кремня. Ее подбородок и скулы выпирали, нос был плоским и слегка кривым, с двумя отчетливыми морщинами поперек переносицы из-за не сходящей с лица хмурой гримасы. Ее темные волосы были присыпаны сединой и стянуты сзади в узел, тугой, как удавка убийцы.

Савин блеснула своей искусно сконструированной бесхитростной улыбкой, той самой, на которую ее собеседники обычно не могли не ответить:

– А он не из тех людей, кто привык сыпать похвалами.

Тойфель сопроводила это признание едва заметным кивком, но продолжала хранить молчание. Комплиментами из некоторых людей можно выудить больше, чем пытками, и как обнаружила Савин, комплименты, отнесенные к какой-либо уважаемой третьей стороне, бывают наиболее эффективны. Но замки Тойфель не поддавались таким простым отмычкам. Она спокойно покачивалась в такт толчкам кареты, с лицом неприступным, как банковское хранилище.

Савин невольно заерзала, ощутив внезапный приступ боли. Ее месячные, безупречно выбрав момент, наступили раньше обычного: знакомая тупая боль внизу живота и с задней стороны ляжек, время от времени перемежающаяся острой болью в заднице в качестве недолгого облегчения. Она привычно напрягла все мускулы, чтобы выглядеть абсолютно расслабленной, и вынудила свою улыбку стать еще более яркой.

– Он говорил, что вы выросли в Инглии, – продолжала она, решив сменить направление.

Тойфель наконец заговорила, но ограничилась самым минимумом.

– Это так, миледи.

Она напоминала Савин одну из машин Карнсбика: раздетая до несущих конструкций, состоящая из углов, не допускающая сожалений. Никакой ненужной плоти, никаких ненужных украшений, и уж будьте уверены, никаких ненужных сантиментов.

– И работали в угольной шахте?

– Работала.

И с тех пор, похоже, ни разу не меняла одежду. На ней была поношенная рубашка с закатанными до локтей рукавами и кожаными вставками, как носят рабочие. Штаны из грубой ткани, заправленные в туго зашнурованные рабочие ботинки, один из которых был дерзко выставлен в центр пола кареты, словно заявляя претензию на территорию. Нигде ни намека на женственность. Есть ли на свете женщина, которая бы меньше заботилась о том, как она выглядит? Савин незаметно поерзала в своем новом платье, тщетно пытаясь переместить шов, натиравший ее взмокшую подмышку. Она бы никогда в этом не призналась, но, черт возьми, как же она ей завидовала, особенно на этой жаре!

– Уголь меняет мир, – заметила она, незаметно опуская локтем окно, чтобы впустить побольше воздуха, и обмахиваясь веером немного быстрее.

– Так я слышала.

– Но меняет ли он его к лучшему, вот вопрос? – тоскливо пробормотал мальчик.

Он поднял голову, и по его бледным щекам разлился румянец, а большие, печальные, как у лягушки, глаза обратились к Тойфель. Она окинула его тем же спокойным критическим взглядом, каким смотрела на Савин. Взгляд, оставлявший ему самому судить, стоило ли ему открывать рот. Парень снова уставился в пол, еще крепче обхватив себя обеими руками.

Они, несомненно, представляли собой странную пару. Женщина из кремня и мальчик из воска. По ней не прочесть и намека на эмоции, у него все чувства написаны прямо на лице. Меньше всего таких людей можно заподозрить в причастности к инквизиции. Однако Савин полагала, что как раз в этом и состояла идея.

– Вы ожидаете столкнуться с проблемами в Вальбеке? – спросила она.

– Если бы это было так, – отозвалась Вик, – ваш отец скорее всего не рекомендовал бы вам ехать.

– Он так и сделал. Я еду по собственному почину. И мне кажется, он вряд ли послал бы вас, если бы там не имелось хотя бы некоторых проблем. Я права?

Вик даже не моргнула. Эту женщину было ничем не прошибить.

– А вы предвидите проблемы? – спросила она, отвечая вопросом на вопрос.

– На мой взгляд, это всегда благоразумно. Мне принадлежит доля в тамошней текстильной фабрике.

– Помимо других предприятий.

– Помимо других предприятий. У меня там есть партнер, некий полковник Валлимир.

– Бывший командующий Первым полком королевской гвардии. Он оказался слишком негибким, чтобы служить под началом Миттерика. Достаточно ли он гибок, чтобы служить под вашим началом?

По всей видимости, Вик разбиралась не только в собственных делах, но также и в чужих.

– В чем интерес подчинять своим прихотям гибких людей? К тому же, партнеры бывают полезны. Всегда есть кто-то, чтобы наблюдать за производством. Кто-то, с кем можно разделить риск.

– Кто-то, на кого можно свалить вину.

– Вам следовало бы заняться бизнесом.

– Не уверена, что мне хватит безжалостности. Инквизиция мне больше подходит.

Савин вознаградила эту эскападу тщательно отрепетированным спонтанным взрывом смеха.

– Фабрика была убыточной. Проблемы с рабочими, я полагаю. Я всегда говорила, что ткани следует носить, а не инвестировать в них. – Она щелчком сбила незаметную пылинку с вышитого манжета своего дорожного жакета. – Среди ткачей множество бывших солдат. Это люди, привыкшие к насилию и склонные таить обиды. Когда гильдии разорились, все они оказались без руля и без ветрил, ощущая урон как для своих карманов, так и для своей чести.

– Что заставило вас переменить решение?

– Как обычно, я поняла, сколько денег на этом можно заработать. И теперь внезапно оказывается, что моя фабрика приносит прибыль!

– Что, конечно же, просто замечательно! – вставила Лизбит, которая никогда не могла сказать ничего стоящего, но которую это никогда не останавливало.

Хуже всего, что с тех пор, как ее сделали временной компаньонкой, она говорила свои глупости все более самоуверенным тоном. Если так пойдет и дальше, Савин придется задушить ее еще до того, как они прибудут в Вальбек, не дожидаясь возвращения Зури с Юга.

– Что, действительно, просто замечательно, – согласилась Савин. – Однако стремительность и размеры прибылей вызывают у меня… некоторые подозрения.

– Вам следовало бы пойти в инквизиторы.

– В этом корсете? Очень маловероятно.

И тут Тойфель наконец улыбнулась. Всего лишь небольшой изгиб в уголке губ. Взвешенный, как и все ее выражения. Словно она просмотрела свой бюджет и решила, что может себе это позволить.

– Кажется, вы предпочитаете держать свои мысли при себе, – заметила Савин.

Уголок губ приподнялся чуть выше.

– Возможно, дело в том, что их не так уж много.

Это едва ли можно было счесть насмешкой. Просто они обе знали, что Тойфель видела, и перенесла, и преодолела такое, с чем Савин никогда не придется столкнуться. С чем она никогда не осмелится столкнуться. Тойфель не нужно было прятаться за париками и пудрами. Она пребывала в неколебимой уверенности, что она вырезана из закаленной огнем древесины и при желании может сломать Савин пополам своими жилистыми шахтерскими руками.

Савин поняла, что старается повернуться так, чтобы прикрыть свой клинок. Она уже жалела, что надела его. Как дешево и нелепо это выглядело сейчас, когда напротив сидела женщина, резавшая людей, чтобы заработать себе на жизнь!

* * *

Вик сидела, вытянув одну ногу. Застарелая боль в бедре давала себя знать, и на каждом ухабе толчок, проходя через карету, пронизывал болью ее тело от колена до поясницы, но она не собиралась елозить, выбирая более удобную позицию, которую все равно не сможет найти.

Савин дан Глокта выглядела расслабленной и безмятежной: одна нога небрежно заброшена на другую, сверкающий носок безукоризненно начищенного ботинка высовывается из-под расшитого подола платья, стоящего, вероятно, больше, чем весь экипаж – а экипаж тоже был не из дешевых. Вик никогда не встречала женщину, которая бы больше заботилась о том, как она выглядит, хотя ей и довелось однажды провести ужасные полчаса, скрываясь за портьерами на одном из приемов королевы Терезы.

Ни одна волосинка в бровях Савин, ни одна ниточка в ее одежде, ни одна крупинка ее пудры не выбивалась из общего ряда, даже на этой жаре. Вся она была настолько фарфорово-совершенной, что когда она двигалась, говорила, дышала как все нормальные люди, это каждый раз вызывало удивление. На ее поясе висел смехотворный маленький клинок с изукрашенным камнями эфесом. На ней была крошечная бесполезная шляпка, прикрепленная к волосам хрустальной шпилькой. Она изящно обмахивалась веером, сделанным из радужно переливающихся пластинок ракушек, взад-вперед, взад-вперед… На ее голове возлежало гнездо золотистых косичек, которое только полный болван мог бы принять за ее настоящие волосы. Или вообще за настоящие волосы. Если бы в мире существовала какая-либо справедливость, она выглядела бы нелепо. Однако Вик прекрасно знала, что справедливости нет – и она выглядела эффектно.

Может быть, Вик и сама выглядела бы так же, если бы ее отца не забрала инквизиция? Если бы его семью не выслали в Инглию вместе с ним? Может быть, она тоже сидела бы вот так, в парике, на сооружение которого ушел месяц, постукивая носком такого же восхитительно-кошмарного ботинка, лучась самодовольством, словно кошка у кухонного очага?

Но Вик давным-давно уяснила, что «может быть» – это игра, в которой нет победителей. В конечном счете победителей нет почти ни в одной игре.

– У тебя остались эти сладости, Лизбит? – спросила Савин.

Горничная, лишь немногим менее выхоленная, чем ее госпожа, извлекла из своего саквояжа полированную коробочку. По карете распространилось ароматное облако, и внутри обнаружилось не менее дюжины маленьких засахаренных фруктов, каждый в своем гнезде из мятой бумаги. Рот Вик наполнился слюной. Когда тебе приходилось голодать, пища начинает затрагивать особое место, и тебе уже никогда не вернуться к прежней беспечности.

– Не желаете ли? – промурлыкала Савин.

Вик перевела взгляд с ее элитных сладостей на ее элитную улыбку. В лагерях все имело свою цену и, как правило, с мучительными процентами. Глядя в глаза Савин дан Глокты, твердые и блестящие, как глаза дорогой куклы, Вик поняла, что, даже если обшарит всю Инглию, едва ли найдет более безжалостного кредитора. Задолжать ей хотя бы на волос – значило задолжать слишком много.

– Нет, это не для меня.

– Полностью вас понимаю! Я их тоже не могу есть. – Савин со вздохом потянулась, прогнув спину и уперев одну руку в свою невероятно тонкую талию. – Я и так уже словно сосиска, втиснутая в чересчур тесную шкурку.

Она не то чтобы насмехалась. Просто они обе знали, что в одном волоске на лобке Савин больше манер, денег и красоты, чем Вик могла бы собрать со всех своих знакомых. Она сидела на невидимой подушке из власти и привилегий, зная, что может купить или продать Вик по малейшей прихоти.

Савин предложила свою коробочку мальчику:

– А как насчет вас, молодой человек?

Щеки Огарка покрылись красными пятнами. Можно подумать, что богиня спустилась к нему с небес, чтобы предложить вечную жизнь.

– Я… – он бросил взгляд на Вик. – Можно, я возьму одну?

– Если леди Савин говорит, что можешь, значит, можешь.

Савин улыбнулась еще шире, чем прежде:

– Конечно, можешь!

Он протянул дрожащую руку, вытащил одну конфету из затейливой бумажки и уселся, воззрившись на нее.

– Она стоит, наверное, дороже, чем твои башмаки, – заметила Вик.

Огарок поднял с пола одну ногу, показывая грязный башмак с потрескавшимся языком, вывалившимся наружу, словно у собаки на жаре.

– Они достались мне бесплатно. Снял с мертвеца.

И он засунул конфету себе в рот.

– О-о…

Его глаза расширились.

– О-о!

Он закрыл глаза и принялся жевать, буквально растекшись по своему сиденью.

– Вкусно? – спросила Лизбит.

– Как… солнце, – промычал мальчик.

– Вообще-то тебе бы стоило сказать «спасибо».

– Не беспокойся. – Савин умело это скрыла, но Вик заметила, как досадливо дернулось ее лицо.

Савин снова протянула ей коробку:

– Вы уверены?

– Нет, это не для меня, – повторила Вик. – Но вы очень добры.

– Сомневаюсь, что с этим многие бы согласились.

– Если бы все соглашались, у меня бы не было работы.

Вынуждая себя не морщиться, Вик подтащила к себе вытянутую ногу и до конца опустила окно.

– Тормози! – крикнула она кучеру. – Отсюда мы пойдем пешком.

– И правда, необходимо с осторожностью относиться к тому, с кем тебя видят. – Савин широко распахнула глаза. – Моя мать любит говорить, что репутация дамы – это все, что у нее есть. Ирония в том, что сама она имеет просто ужасную репутацию.

Карета с грохотом остановилась.

– Порой начинаешь ценить вещь только тогда, когда выбросишь ее прочь, – пробормотала Вик.

Вальбек был скрыт за холмами к северу от них, но Вик, спрыгнув в глинистую колею, сразу же увидела дым тысяч городских труб, размазанный ветром в большое грязное пятно поперек неба. И, кажется, запах тоже уже ощущался – пока что всего лишь едкое пощипывание в глубине горла.

– Это весь ваш багаж? – спросила Савин, когда Огарок стащил вниз их заляпанные сумки, притороченные на крыше поверх груды чемоданов.

– Мы путешествуем налегке, – отозвалась Вик.

Она натянула свою потрепанную куртку, заставившую ее тут же сгорбиться, словно старый работяга.

– Завидую вам! Мне порой кажется, что я не могу выйти из дома без дюжины сундуков и вешалки для шляп в придачу.

– Богатство иногда бывает таким бременем, да?

– Вы даже не представляете, – ответила Савин.

Лизбит захлопнула дверцу экипажа.

– Спасибо вам за конфету, миледи! – охрипшим голосом позвал Огарок.

– О, такие замечательные манеры заслуживают награды!

И Савин бросила ему через окно всю коробку. Ойкнув, Огарок поймал ее, едва не выронил, умудрился снова подхватить и наконец крепко прижал к груди.

– Я не знаю, что сказать… – еле слышно произнес он.

Савин улыбнулась – открытой, беззаботной улыбкой, полной тщательно отполированных жемчужных зубов.

– В таком случае, пожалуй, лучше всего будет промолчать.

По мнению Вик, это было лучше всего почти в любом случае. Савин дотронулась веером до края своей великолепной шляпки:

– Счастливой охоты!

Веер щелкнул, кнут хлопнул, и карета, дернувшись, покатила дальше к Вальбеку. Огарок в грустном молчании провожал ее взглядом, заслонив глаза ладонью от полуденного солнца. Вик распустила волосы, сунула руку в придорожную канаву и тщательно расчесалась пятерней, следя, чтобы грязь покрыла волосы до самых кончиков.

– Это обязательно делать? – спросил Огарок.

– Мы идем к отчаянным людям, малыш, – сказала она с хрипотцой в голосе, как говорят рабочие. – Так что и выглядеть должны соответственно.

Она протянула руку и размазала грязь по его щеке. Экипаж Савин окончательно скрылся за деревьями. Мальчик вздохнул, по-прежнему крепко сжимая полированную коробочку.

– Никогда не встречал такой, как она, – шепотом проговорил он.

– Это точно. – Вик похлопала по затекшей ноге, пробуждая ее к жизни, шмыгнула носом, отхаркнулась и сплюнула на дорогу. Потом протянула к мальчику руку, щелкнув пальцами: – Ну, дай, что ли, одну попробовать.

### С такими друзьями…

Резиденция полковника Валлимира, расположенная высоко на холме, рядом с домами большинства зажиточных вальбекских горожан, могла послужить примером того, насколько опасно сочетание избытка богатства с недостатком вкуса. Все здесь – мебель, столовая утварь, и прежде всего гости – было слишком массивным, слишком затейливо украшенным, слишком блестящим. Платье госпожи Валлимир было вульгарно-пурпурного оттенка, занавеси – кричаще-бирюзовыми, суп – тошнотворно-желтым. Цвета мочи, и почти такого же вкуса.

– Я еще не припомню такой ужасной жары! – кудахтала хозяйка дома, энергично обмахиваясь веером.

– Гнетущая, – согласился наставник Ризинау, глава вальбекской инквизиции, промокая на жирных щеках бисеринки пота, моментально выступившие вновь. – Даже для этого времени года.

Не особенно помогало и то, что на Савин вдруг нахлынули месячные, со всей присущей первому дню полнотой и жестокостью. Трусы будто поле боя, как любила с удовольствием повторять ее мать. Даже несмотря на проложенные в три слоя салфетки, вполне могло статься, что, поднявшись с места, она обнаружит на безвкусной валлимировской обивке большое кровавое пятно. Ее вклад в то, чтобы сделать событие запоминающимся… Подавив гримасу после особенно острого приступа боли, Савин положила на стол ложку с витиеватым узором и отодвинула от себя тарелку.

– Вы не голодны, леди Савин? – спросил полковник Валлимир, взирая на нее со своей позиции во главе стола.

– Все здесь просто восхитительно, но увы, чем старше я становлюсь, тем строже должна следить за фигурой.

– Ну, меня такие соображения не останавливают! – хохотнул Ризинау, булькая супом.

Залепив гримасу отвращения вежливой улыбкой, Савин посмотрела, как он хлебает из своей тарелки, словно боров из корыта.

– Вам очень повезло.

И очень не повезло всем, кто оказался поблизости.

Мэр города лорд Пармгальт, кажется, был готов вот-вот задремать. Госпожа Валлимир усиленно не замечала, как он сползает в ее сторону с неминуемой опасностью закончить движение на ее коленях. Поток воздуха от ее веера отклеил несколько седых прядей от его лысой макушки, и теперь они парили в воздухе над его головой, поднявшись на удивительную высоту. В десятый раз за вечер Савин пожалела, что не осталась в Адуе. Лежала бы сейчас где-нибудь у себя дома, свернувшись в полный боли клубок, задернув шторы и изрыгая поток непристойных ругательств. Но нет, она не будет рабой у своей тиранической матки! Бизнес прежде всего. Бизнес всегда прежде всего.

– И, кстати, как там наш бизнес? – спросила она.

– Положительно процветает! – сказал Валлимир. – Третий корпус уже достроен и запущен в работу, так что фабрика работает в полную силу. Цены падают, а прибыли растут!

– Именно та динамика цен и прибылей, которую я одобряю.

Валлимир то ли кашлянул, то ли хохотнул; понять было трудно. Он был человек с весьма непрочным чувством юмора.

– Сплошь хорошие новости, как я и написал вам в письме! Совершенно не о чем беспокоиться.

– О, я всегда найду что-нибудь, что не даст мне спать по ночам, – заверила Савин.

Даже если это будет всего лишь непрестанно грызущая боль, проходящая через живот и по задней стороне ног.

Возможно, дело было в ее присутствии, но атмосфера за столом была довольно нервозная. Чересчур громкие разговоры, чересчур пронзительный смех, прислуга чересчур дергается, торопясь унести супы. Взгляд Савин привлек взблеск металла за окном: двор патрулировали двое стражников. Еще четверо несли караул возле двери, когда она прибыла, в сопровождении угрюмого чудовища, называемого собакой.

– Эти вооруженные люди действительно необходимы?

Она с удовлетворением отметила, как у Валлимира испуганно дернулось лицо. Словно он сел на булавку.

– Учитывая ваше положение в обществе, учитывая зависть, которую вы неизменно должны пробуждать у некоторых людей, учитывая… кто ваш отец, мне кажется, никакие предосторожности не могут быть излишними.

– Предосторожности никогда не бывают излишними, – эхом отозвался наставник Ризинау, наклоняясь ближе к Савин и касаясь ее плеча с более чем излишней фамильярностью. – Однако вам нечего бояться, леди Савин.

– О, меня не так просто испугать. Я ежедневно получаю по меньшей мере дюжину писем с угрозами. Самые буйные фантазии относительно моего неминуемого разорения и жестокой насильственной смерти. Разъяренные соперники, ревнивые соратники, недовольные работники, обиженные партнеры, разочарованные поклонники… Если бы угрозы стоили денег, я была бы… – она на мгновение задумалась, – …еще богаче, чем сейчас, наверное! Ей-богу, на мою долю достается больше яда, чем даже моему отцу. Благодаря этому я в какой-то момент поняла, что есть лишь одна вещь, которую мужчины ненавидят еще больше, чем других мужчин.

Она выдержала многозначительную паузу.

– А именно? – спросила госпожа Валлимар.

– Женщины, – ответила Савин, ерзая на неудобном стуле.

Когда мужчине врежут по яйцам во время фехтовального поединка, никто не удивится, если он станет выть, стенать и кататься по земле; его противник даст ему все необходимое время, чтобы прийти в себя, а толпа будет сочувственно гудеть и выражать свое сожаление. Однако если женщина во время своих ежемесячных мучений хоть раз позволит себе кисло улыбнуться, это будет сочтено позором. Савин усилием воли раздвинула губы еще шире, чувствуя, как на теле проступает пот.

– Полагаю, решетки на окнах тоже были установлены для моего спокойствия?

Госпожа Валлимир склонилась к ней через клюющего носом мэра, подбирая слова так тщательно, словно это были обомшелые камни посреди горного потока:

– Видите ли, здесь, на горе… мы вынуждены уделять большое внимание своей безопасности.

– Три недели назад, – пискнула Кондина дан Сириск, бесцветная жена одного из владельцев, не присутствовавшего из-за дел на фабрике, – одного заводчика убили! В его собственном доме!

– Это было ограбление. – Ризинау облизнул губы, глядя, как на другом конце стола начинают разносить маленькие лиловые мисочки с желе. – Неудавшаяся попытка обокрасть дом, это ясно как день.

Он наклонился, чтобы ободрительно похлопать Савин по предплечью, окутав ее смесью ароматов розовой воды и кислого пота:

– Мы разыщем тех, кто это сделал, можете не сомневаться!

– То есть, вы хотите сказать… что в Вальбеке нет ломателей?

Все лица обратились к Савин. Воцарилась тишина. Помимо колыхания желе в этих кошмарных маленьких мисочках, за столом ничто не двигалось.

– Всего лишь несколько недель назад в Адуе был раскрыт заговор. Они собирались взорвать литейные мастерские при помощи гуркского огня.

Госпожа Сириск ахнула, прижав ладонь к груди. Судя по всему, преобладающей эмоцией был не страх перед услышанной новостью, а почти сексуальное наслаждение при мысли о том, как она разнесет эту новость по всем своим знакомым к завтрашнему полудню. Савин заговорщически подмигнула ей:

– Видите ли, у меня есть некоторые связи в инквизиции.

– Ну-ну, – пророкотал Валлимир с недовольной миной: по-видимому, он принадлежал к числу тех мужчин, которые чувствовали недовольство каждый раз, когда женщина открывала рот в их присутствии. – У нас в Вальбеке ничего подобного нет, уверяю вас.

– Ничего подобного, – горячо подтвердил Ризинау, промокая платком вновь выступившую испарину на лбу. Было ясно как день, что он что-то скрывает. – Ни ломателей, ни сжигателей…

– Сжигателей? – переспросила Савин.

Валлимир обменялся с женой обеспокоенными взглядами.

– Эти подонки еще хуже, чем ломатели, – неохотно пояснил хозяин дома. – Безумцы и фанатики, находящие радость в разрушении. Видите ли, ломатели, – он с отвращением скривил губу, – имеют целью реорганизовать Союз. Сжигатели же хотят полностью уничтожить его.

– Даже если верить, что подобные чудовища существуют, здесь вы их не найдете, – заверил Ризинау. – Среди вальбекских рабочих нет недовольных.

– По моему опыту, рабочие находят причины для недовольства даже в самых обыденных вещах, – сказала Савин, – а ведь у вас их весьма значительное количество. Разве может город вырасти так быстро, не встретившись ни с какими проблемами?

Лорд Пармгальт, вздрогнув, проснулся – вероятно, в результате умело размещенного локтя госпожи Валлимир.

– Были сделаны огромные шаги, леди Савин! Частично благодаря щедрым инвестициям со стороны банкирского дома «Валинт и Балк». Они недавно открыли филиал в нашем городе, знаете ли… – Он встряхнулся, но тут же снова принялся клевать носом, погружаясь в дремоту. – Вам стоит посетить… новые городские кварталы…

– Новые улицы, – вставил Валлимир.

– Образцовые улицы, – добавил Ризинау.

– Закрытая канализация! – провозгласил мэр, предпринимая новое героическое усилие, чтобы взбодриться. – Проточная вода в каждом доме… и все возможные… инновации…

– В Гуркхуле строят храмы, – заметила Савин. – В Стирии – дворцы. Нас же больше интересует канализация.

Вокруг послышались вежливые смешки. Она подняла взгляд на горничную, которая в этот момент с мучительной сосредоточенностью устанавливала перед ней тарелочку с желе:

– Могу ли я узнать твое имя, милочка?

Та удивленно моргнула, перевела взгляд с Савин на госпожу Валлимир и обратно, потом залилась ярким румянцем и заправила за ухо выбившуюся прядку.

– Май, миледи. Май Броуд.

– Скажи мне, Май, тебе нравится Вальбек?

– Более или менее, миледи. Я все еще… не привыкла к здешнему воздуху.

– Да, здешний воздух бывает ужасно тяжелым, если спуститься с горы. Смог здесь даже хуже, чем в Адуе.

Май сглотнула.

– Так говорят, миледи.

– Не бойся, можешь говорить свободно, – подбодрила ее Савин. – Я настаиваю! Иначе какой смысл разговаривать, верно?

– Ну… теперь мы с семьей живем в хорошем месте, на склоне. Премного благодарны за это.

– А как насчет старого города?

Май нервно откашлялась.

– Мы немного пожили там, когда только приехали. Старый город очень перенаселен, уж вы простите. Семьи ютятся по шесть человек в одном подвале.

– По шесть человек в одном подвале?

Савин бросила взгляд на Валлимира, который снова беспокойно дернулся.

– Стены мокрые от сырости, дети играют в сточных канавах, в переулках держат свиней, и вода в колонках совсем не чистая. – Девушка понемногу распалялась, она принялась резко жестикулировать руками. – Народу с каждым днем все больше, а работы на всех не хватает, и цены повсюду ужасно высокие…

Она задела бокал Савин, и тот покачнулся. Девушка кинжальным уколом выбросила руку и успела поймать его прежде, чем он упал. Она в ужасе воззрилась на Савин:

– Я… Простите, я…

– Ничего страшного. Благодарю, ты можешь идти.

– Глупая, дерзкая девчонка! – воскликнула госпожа Валлимир, как только за девушкой закрылась сверкающая полировкой дверь. Ее веер ходил взад-вперед с бешеной интенсивностью.

– Ерунда, – отозвалась Савин. – Вина здесь исключительно моя.

– Не умеет держать при себе ни руки, ни язык. Завтра же утром я укажу ей на дверь!

– Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали.

Голос Савин прозвучал неожиданно резко. Госпожа Валлимир вспыхнула:

– Простите, леди Савин, но в моем собственном доме…

– Это чудесный дом, в котором я имею честь быть гостьей. Но я сама попросила об откровенности. И не хотела бы, чтобы за это наказывали другую. – Боль практически исчерпала терпение Савин. Она позволила себе ненадолго распрощаться с улыбкой и твердо посмотрела Валлимиру в глаза. – Пожалуйста, не заставляйте меня настаивать. Зачем портить такой чудесный вечер? Если бы меня наказывали каждый раз, когда я говорила правду своему инвестору… боже мой, я вряд ли была бы способна сделать вас таким богатым человеком!

Последовало долгое молчание. Затем Ризинау снова наклонился к Савин и накрыл ее ладонь своей, пухлой и влажной. Ее пальцы словно бы засыпало слоем лежалой муки.

– Леди Савин, я лично гарантирую вам: наши рабочие всем довольны, и вам совершенно не о чем беспокоиться.

Ему не повезло: его снисходительное заверение совпало с особенно жестоким спазмом, скрутившим низ ее живота, словно зажав его в кулак. Савин нагнулась к нему, приставив ладонь к губам, чтобы никто другой не мог ее услышать, и прошептала ему в ухо:

– Дотронься до меня еще раз, и я воткну вилку в твою гребаную жирную шею. Ты меня понял?

Наставник сглотнул и бережно отлепил от нее свою ладонь. Савин перевела взгляд на Валлимира:

– Так вы говорите, дела на фабрике идут хорошо?

– Да, это так.

– В таком случае мне бы очень хотелось взглянуть на ваши книги. Я ужасно люблю видеть успех, выраженный в цифрах!

Валлимир снова дернулся.

– Я распоряжусь, чтобы вам их принесли.

– Лучше я сама к ним схожу. Проделав такой путь, мне бы хотелось непосредственно убедиться в ваших достижениях.

– Э-э… личное посещение вами фабрики… – начал Валлимир, морща лицо.

Ризинау пришел ему на помощь:

– Возможно, это не самая лучшая…

– Вы даже не заметите, как я снова буду с вами. – Одно то, как ее убеждали остаться, означало, что ей совершенно необходимо туда попасть. – По моим наблюдениям, в деловых вопросах нет ничего лучше индивидуального подхода.

Она взяла со стола ложку с абсурдно длинной ручкой, запустила ее в желе и с видом огромного удовольствия шумно втянула его через сжатые губы.

– М-м, это просто чудесно! Примите мои поздравления, госпожа Валлимир.

Желе было омерзительным – возможно, худшим из всего, что Савин когда-либо имела несчастье попробовать. Она перетерпела еще один приступ боли в низу живота и озарила общество своей самой сияющей улыбкой:

– Я просто настаиваю, чтобы вы поделились рецептом с моей горничной!

### Тонущие корабли

Они поели в какой-то забегаловке, где цены были выше потолка, на окнах лежал толстый слой сажи, и тарелки были не намного чище. Огарок за пару приемов заглотил свое мясо с подливкой и принялся смотреть, как Вик ест свою порцию, только что не пуская слюни, словно голодный пес. Ей совсем не нравилось есть под взглядом этих больших печальных глаз, однако, несмотря на это, она не торопилась. Еще одна привычка, усвоенная в лагерях, – привычка, рожденная постоянным недостатком еды.

Наслаждайся каждым глотком. Тогда будет казаться, что он больше насыщает.

Они дождались сумерек, хотя дым висел над Вальбеком такой густой пеленой, что вечер здесь был не намного темнее дня, а жара казалась еще сильнее. Солнце село в яростное пятно цвета расплавленного металла позади огромных труб, возводимых на западной окраине. После этого они нырнули, словно крысы в мусорную кучу, в переполненные людьми и смогом боковые улочки, задавая окольные вопросы, пытаясь выудить какие-то намеки относительно того, где можно найти ломателей.

Вик сотню раз прогнала в голове свою легенду, а также легенду мальчика, до тех пор, пока ложь не стала для нее второй кожей, более знакомой, чем истина. У нее были наготове ответы на любые вопросы, рассказы, чтобы отвести любые подозрения, набор оправданий, позволявших ей выглядеть хорошо, но не слишком хорошо. Единственное, к чему она не подготовилась – это к тому, что они обнаружили.

– Ломатели? – переспросил продажный мальчишка, даже не пытаясь понизить голос. – Сейчас у них, наверное, опять встреча в этом их переулке за улицей Рамнард.

Он крикнул продажной девчонке, кропотливо поправлявшей завязки своего платья на голом, покрытом оспинами плече:

– Эй, как называется этот переулок, где собираются ломатели?

– Даже не знала, что он как-то называется.

И она снова вернулась к своему делу, зазывно улыбаясь потенциальным клиентам.

Все это с такой небрежностью, словно ломатели – какой-то кружок кройки и шитья, а не банда мятежников, рвущих ткань общества! Костлявый называл наставника Ризинау глупым толстяком, лишенным воображения, но зато абсолютно преданным. Однако, судя по тому, с какой легкостью здесь люди говорили об измене, он позволил делам в Вальбеке слишком отбиться от рук.

Шлюхи кивками указали им на самодовольно улыбающегося сутенера. Сутенер после недолгой торговли направил их к нищему однорукому попрошайке. Нищий за несколько монет познакомил их с безработным кузнецом, продававшим спички с прилавка на колесах. Кузнец кивнул в сторону небольшого проулка, ведущего к старому складскому помещению. Перед дверьми склада стоял человек могучего телосложения; свет из окошка наверху отражался в паре круглых глазных стекол, казавшихся крошечными на его здоровенном черепе.

Вик сразу поняла, что с этим человеком могут быть проблемы. Дело было даже не в размерах, хотя он был на добрую голову выше нее, а ткань его поношенной куртки натягивалась на могучих плечах. Но ее больше беспокоил взгляд, который он бросил при их приближении – неловкий, почти извиняющийся. Ничего похожего на петушью повадку людей, считающих, что они занимают в этом мире бог весть какое место. Отблеск скрытого чувства вины, свойственного действительно опасным людям.

Что-то похожее она видела в зеркале в плохие дни.

И, чтобы окончательно развеять сомнения Вик, на его кулаке имелась татуировка, хотя он сразу же прикрыл ее рукавом. Топор и молния, перекрещенные над разбитыми воротами. Синие звездочки на костяшках – на всех костяшках. Значит, он был лестничником. Первым, взобравшимся на стену при осаде. Передовым штурмового отряда. Пять раз он проделывал это – и остался в живых, чтобы рассказать свою историю. А скорее, чтобы никогда об этом не рассказывать.

В лагерях Вик усвоила привычку при встрече с человеком заранее думать о том, как можно его уложить. В данном случае следовало просто иметь его на своей стороне – или бежать от него, бежать со всех ног. Вся эта затея внезапно показалась ей ловушкой. Однако здесь все казалось ловушкой – и это даже хорошо, сказала она себе. Именно в тот момент, когда ты решишь, что ты в безопасности, ты сделаешь свою роковую ошибку.

– Меня зовут Вик. А это Огарок. – Ломатели, как правило, ограничивались только именами.

Здоровяк оглядел их. Его виноватые глаза казались маленькими из-за стекол.

– Я Гуннар.

– Мы пришли из Адуи. – Она наклонилась ближе и вполголоса добавила: – Мы были друзьями Коллема Сибальта.

– Ладно.

Он казался скорее озадаченным, чем подозрительным, словно все это его мало касалось.

– Разве ты не охраняешь вход?

– Да нет, просто вышел подышать воздухом. Там внутри для меня становится жарковато.

Здоровяк потянул за воротник своей куртки.

– Эта женщина, Судья, у меня от нее… – Он замолчал с полуоткрытым ртом, словно не мог решить, какую реакцию у него вызывает женщина-Судья. – В общем, я не могу сказать, чтобы мне все нравилось, иначе я не был бы здесь. Но непохоже, чтобы от нее что-то стало лучше.

Вик наклонилась к нему и понизила голос:

– Разве тебя не беспокоит инквизиция?

– Честно сказать, беспокоит. Но похоже, что я такой один.

Он протянул татуированную руку, распахнул дверь и отступил, давая им пройти.

– Черт…

Вик никогда не говорила много, но это был сознательный выбор. Ей редко доводилось по-настоящему терять дар речи. Сейчас, однако, когда она переступила порог этого склада, это было единственное, что она смогла вымолвить.

– Черт… – эхом отозвался Огарок, расширив глаза еще больше, чем прежде.

В помещении склада сбилось в кучу, должно быть, не меньше пяти сотен человек. Тут было жарко, как в печи, шумно, как на бойне, и стоял запах застарелого дегтя, немытых тел и ярости. Склад был тускло освещен факелами, и их мечущийся свет придавал всему оттенок безумия. Вдоль одной стены кто-то растянул огромный плакат, сделанный из старых простыней, с небрежно намалеванными на нем словами: «ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА!»

Какие-то детишки, взобравшись наверх, сидели на стропилах под крышей, болтая ногами. На мгновение Вик показалось, что под ними болтается ряд повешенных. Затем она разглядела, что это были соломенные куклы с нарисованными ухмыляющимися лицами. Король и королева с надвинутыми на глаза деревянными коронами. Толстый лорд-канцлер Городец, скрюченный архилектор Глокта. Лысый, с палкой в руке – это, должно быть, Байяз, Первый из магов. Первые люди правительства, великие люди, прилюдно выставленные на посмешище.

Они вытащили старую повозку, служившую помостом, и теперь на ней стояла женщина, давая им представление не хуже любой актрисы. Одна тонкая рука сжимала поручень повозки, другой она яростно рубила воздух.

Видимо, Судья, решила Вик – и у нее явно было призвание к театру. На ней была старая помятая кираса с проржавевшими заклепками, надетая поверх рваного красного платья, которое некогда могло служить свадебной одеждой какой-нибудь аристократке. Масса ее огненно-рыжих волос была вся заплетена в косички, беспорядочно уложенные и заколотые, так что получилось какое-то безумное гнездо. Ее выпученные глаза казались огромными на костистом, покрытом пятнами лице – черные и пустые, они отражали пламя факелов, так что создавалось впечатление, будто внутри ее черепа пылает огонь. Возможно, так оно и было.

– Время для разговоров осталось далеко в прошлом!

Ее дикий, пронзительный голос заставил Вик вздрогнуть.

– Разговоры никогда не могли дать ничего… – женщина на мгновение остановилась, склонив голову к одному плечу, с тонкой усмешкой, блуждающей на губах, – …что не могло быть добыто с помощью огня!

– Жги их! – заорал кто-то в толпе.

– Жги фабрики!

– Жги фабрикантов!

– Жги все подряд! – завизжал какой-то мальчишка со стропил, настолько возбужденный, что едва не свалился вниз.

Толпа подхватила призыв:

– Жги! Жги! Жги!

Кулаки молотили воздух, на обнаженных предплечьях мелькали татуировки. Такие же, какие бывали у бунтовщиков в Старикланде: изменнические лозунги, горделиво выставленные напоказ. Было и оружие, вздымаемое из толпы в такт выкрикам, и это были не только обычные ремесленные орудия, заостренные к случаю. Секиры. Мечи. По меньшей мере один арбалет. Солдатское оружие, предназначенное для убийства.

– Ну, что я тебе говорил?

Человек по имени Гуннар стоял рядом с ней и качал головой, глядя, как Судья мечется взад-вперед по сцене, подбадривая толпу, чтобы кричали громче.

– Если бы я знала, что надо приходить в костюмах, то постаралась бы принарядиться получше, – вполголоса отозвалась Вик.

Она могла при необходимости найти меткую реплику, но говоря по правде, она чувствовала себя выбитой из колеи. Вик ожидала найти в Вальбеке дюжину хвастливых глупцов наподобие Гриз, прячущихся по подвалам и спорящих о том, в какой цвет раскрасить прекрасный новый мир, который никогда не наступит. Вместо этого здешние ломатели оказались вооруженной и организованной массой, исповедующей открытый бунт. Она была выбита из колеи, и это состояние было для нее непривычным. Ее ум изо всех сил старался справиться с происходящим.

– Ну-ка, постойте! – На повозку взобрался пожилой человек и встал рядом с Судьей. – Погодите-ка!

– Малмер, – пояснил Гуннар, наклоняясь к уху Вик. – Он хороший человек.

Малмер был полной противоположностью Судье. Большой, плотный, одетый в простую рабочую одежду, с лицом, изборожденным морщинами от многолетнего труда, стальная седина на лысеющей голове, весь как ушат ледяного спокойствия, вылитый на ее пылающую ярость.

– Всегда можно найти тех, кому не терпится что-нибудь поджечь, – проговорил он, поворачиваясь к изнемогающему от духоты складу. – Найти тех, кто будет потом строить на пожарище, гораздо сложнее.

Судья скрестила руки на груди поверх своей мятой кирасы, окидывая Малмера высокомерно-насмешливым взглядом, но остальная толпа приутихла, чтобы послушать, что он скажет.

– Все вы пришли сюда, потому что вам не по душе, как идут дела в городе, – продолжал Малмер. – А кому они по душе?

Гуннар хмыкнул и задумчиво кивнул.

– Я родился здесь. Жил в этом городе всю свою жизнь. Думаете, мне нравится, как тут все переменилось? Нравится, что в реке течет дерьмо, да и на улицах дерьма по колено?

С каждой фразой его голос набирал силу, и с каждой фразой в толпе слышался ответный рокот.

– Думаете, мне нравится смотреть, как добрых людей лишают работы из-за прихоти каких-то ублюдков, рожденных на высоком месте? Как у нас отбирают наши права, чтобы они могли утолить свою жадность? Как с добрыми людьми обращаются словно со скотом?

– Бей фабрикантов! – завопила Судья, и толпа заорала и заулюлюкала, завыла и засвистела в ответ.

– Здесь есть люди, которые выдают по нескольку миль ткани в день, но не могут купить себе даже рубашку! Женщины, вся надежда которых состоит в том, чтобы убедить инспектора, что их сыновья достаточно взрослые, чтобы работать! У скольких людей здесь недостает пальцев? А ладоней? А рук?

Из толпы к нему потянулись культи, костыли, забинтованные обрубки – не ветераны войн, но ветераны бесконечных смен за станком.

– Люди умирают с голоду в какой-то миле от дворцов на горе! Мальчишки, которые едва могут дышать из-за пыли в легких! Девчонки, на которых упал взгляд владельца, и потом их принуждают работать по ночам. Вы знаете, о какой работе я говорю!

– Бей фабрикантов! – снова завизжала Судья, и ярость толпы плеснула еще громче, чем прежде.

– Мы с ними посчитаемся! – Малмер, сжав кулаки, обвел толпу суровым взглядом. Его гнев, медленный как жернов, внушал не меньше беспокойства, чем кинжальная ярость Судьи. – Обещаю вам это. Но тут нужно подумать. Тут нужен план. Когда мы начнем проливать свою кровь – а она прольется, можете не сомневаться, – нам нужно быть уверенными, что мы за нее что-то получим.

– Мы получим! Мы получим весь мир, ни больше и ни меньше!

Певучий, звонкий голос, культурный голос. Толпа очень быстро притихла. Воцарилась атмосфера ожидания, люди едва осмеливались дышать.

Судья с широкой улыбкой протянула руку и втащила говорившего на повозку. Это был пухлый человек в темном, хорошего покроя костюме, мягкий, бледный, удивительно неуместный в этой грубой компании.

– А вот и он, – пробормотал Гуннар, скрещивая руки на груди.

– Кто – он? – шепнула Вик, хотя по наступившей тишине уже угадала ответ.

– Ткач.

– Друзья! – воззвал пухлый, мягко поглаживая воздух толстыми пальцами. – Братья и сестры! Ломатели и сжигатели! Честные люди Вальбека! Кому-то из вас я знаком как наставник Ризинау из инквизиции его величества. – Он с виноватой улыбкой воздел вверх розовые ладони. – За это я могу только принести свои извинения.

Вик воззрилась на него в немом изумлении. Если до этого она чувствовала себя выбитой из колеи, то это опрокинуло ее навзничь.

– Мать-перемать, – выдохнул Огарок за ее плечом.

– Другие же знают меня как Ткача!

Толпа отвечала неровным гудением, в котором слышался и гнев, и любовь, и ожидание, как если бы они пришли посмотреть на соревнование, и вот в кругу появился боец-чемпион.

Глупый толстяк – так описывал его Глокта. Лишенный воображения, но зато абсолютно преданный. Впервые на памяти Вик его преосвященство, похоже, серьезно недооценил противника.

– Несколько недель назад я написал королю письмо, – продолжал Ризинау, – в котором изложил наши претензии. Анонимно, разумеется – мне показалось неуместным использовать собственное имя.

В толпе послышался смех.

– Плата за труд все больше снижается. Цена проживания все больше увеличивается. Отвратительное качество жилищ. Испорченный воздух и вода. Болезни, нищета и голод. Обман рабочих при помощи поддельных средств измерения и тайных вычетов из жалованья. Угнетение со стороны владельцев фабрик.

– Бей фабрикантов! – взвизгнула Судья, брызгая слюной.

Ризинау поднял колышущийся листок бумаги.

– Этим утром я получил ответ. Не от его глупейшего величества, разумеется.

– Петух Агрионта! – презрительно выкрикнула Судья, ухватив себя за промежность к вящей веселости толпы. Детишки запрыгали на стропилах, заставляя кукольного короля плясать на его веревке.

– И не от его стирийской королевы, – продолжал Ризинау.

– Дворцовая шлюха! – завопила Судья.

Кто-то потянул за нитку, поднимавшую юбки у кукольной королевы, открыв приделанную у нее между ног большую ворсистую муфту. Толпа взвыла от восторга.

– И не от их распутного сыночка, принца Орсо.

Ризинау перевел ожидающий взгляд на Судью. Та только пожала костлявыми плечами.

– Об этом никчемном куске гребаного мяса вообще нечего сказать.

По толпе прокатилась волна возгласов, недовольных вперемежку с одобрительными.

– Мне не ответил ни один из номинальных капитанов, – продолжал Ризинау, – но зато ответил кормчий корабля! Сам старик Костлявый, архилектор Глокта!

Ярость, вспыхнувшая при звуках этого имени, превосходила все, что видела Вик за этот вечер. Старик с согнутой спиной, стоявший впереди нее, в отвращении скривил губы и плюнул в скрюченную куклу Глокты.

– Как ни удивительно, он не предлагает нам своей помощи! – Ризинау заглянул в свой листок. – Он лишь предостерегает нас от мятежных настроений и предупреждает о строгих наказаниях за измену.

– Пусть засунет в жопу свои наказания! – рявкнула Судья.

– Он пишет, что рынок должен быть свободным для любых предприятий. Мир должен быть свободным для прогресса. А прогресс, по его словам, невозможно заковать в кандалы. Кто бы подумал, что его преосвященство имеет такое сильное предубеждение против оков?

В толпе опять послышались смешки.

– Когда один человек по своей воле лишает жизни другого, это называют убийством! Но когда общество убивает тысячи человек, они пожимают плечами и называют это жизненной необходимостью! – Под одобрительный гул Ризинау скомкал письмо в кулаке и отшвырнул в сторону. – Время разговоров окончено, друзья мои! Нас никто не слышит. Нам никто не ответит. Пора нам сбросить ярмо и подняться в полный рост, как свободным людям! Если нам не хотят давать то, что нам причитается, мы встанем и возьмем это силой! Мы осуществим Великую Перемену!

– Да! – завопила Судья. Малмер угрюмо кивнул. Люди принялись потрясать оружием.

Ризинау поднял обе ладони, призывая к спокойствию.

– Мы захватим Вальбек! Но не для того, чтобы сжечь город, – он укоризненно покачал пальцем в направлении Судьи, которая в ответ высунула язык и плюнула в толпу, – но для того, чтобы его освободить! Вернуть город его горожанам! Послужим примером для всего остального Союза!

Аудитория одобрительно заревела.

– Хорошо бы это было так просто. – Гуннар медленно покачал головой. – Но я что-то сомневаюсь.

– Да уж, – пробормотала Вик.

Стиснув руку Огарка так сильно, что тот сморщился, она подтащила его к стене и зашипела ему в ухо:

– Выбирайся из города сейчас же, слышишь? Возвращайся в Адую.

– Но…

Она вложила в его безвольную руку кошелек.

– Так быстро, как только сможешь. Найди моего работодателя – ты знаешь, о ком я говорю. Расскажи ему все, что видел сегодня вечером. Скажи ему… – она огляделась, но люди были слишком заняты, выкрикивая свое одобрение безумной речи Ризинау, чтобы обращать на нее внимание. – Скажи ему, кто такой Ткач. Это очень важно! Я во всем полагаюсь на тебя.

Она отпустила его, но парнишка не двигался, продолжая глядеть на нее своими большими круглыми глазами, так похожими на глаза ее брата.

– А ты не поедешь?

– Кто-то должен остаться, чтобы разобраться с этим бардаком. Ступай!

Она пихнула его прочь и проводила взглядом, когда он, спотыкаясь, побрел к двери. Ей хотелось пойти вслед за ним. Ужасно хотелось. Но нужно было как можно скорее подняться на гору и отыскать Савин дан Глокту; может быть, еще было время, чтобы предупредить…

– А это, должно быть, Виктарина дан Тойфель! – Она застыла, услышав этот необычно культурный голос. – Я слышал, что вы где-то здесь, в Вальбеке.

Ризинау, улыбаясь, шел к ней через толпу, промокая блестящее от пота лицо носовым платком, Судья за одним плечом, Малмер за другим.

В животе Вик образовалась сосущая пустота, когда десятки пар суровых глаз повернулись в ее направлении. Совсем как тогда, в шахте, в темноте – в день, когда утонула ее сестра. После того, как она сказала «Тссс!» и услышала вдалеке грохот несущейся воды.

Она попалась. С ней кончено.

Ризинау погрозил ей пухлым пальцем:

– Коллем Сибальт все мне о вас рассказал!

Ее сердце билось так сильно, что она едва могла дышать. Или видеть. Дети стащили вниз куклу Байяза и молотили по ней ее же собственным посохом. В воздухе летала солома. Вик сама не верила, что ее голос может звучать так спокойно. Словно он принадлежал другому человеку. Человеку, который в точности знал, что делает.

– Надеюсь, что-нибудь хорошее?

– Только хорошее! Он говорил, что вы женщина с твердым сердцем и трезвой головой. Женщина, преданная нашему делу больше многих других. Женщина, способная сохранить ясность мысли даже на тонущем корабле!

И Ризинау, шагнув вперед, заключил ее в удушающие объятия. Вик стояла вся в холодном поту, покрывшись мурашками.

– Коллем Сибальт был моим дорогим другом, – продолжал Ризинау. – Его друзья, кто бы они ни были, – мои друзья.

Судья смотрела на нее своими черными пустыми глазами, склонив голову к одному плечу. Вик никак не могла определить, разыгрывает ли она чертовски талантливое представление или действительно так безумна, как выглядит.

– Я ей не верю, – проскрежетала Судья.

– Ты никому не веришь, – хмыкнул Малмер.

– И тем не менее до сих пор находятся люди, которые меня разочаровывают.

Ризинау, улыбаясь, отвел от себя Вик, по-прежнему держа ее обеими руками.

– Ты появилась в самый нужный момент, сестра!

– Почему? – спросила Вик. – Мы на тонущем корабле?

– Ни в коем случае! – Наставник-революционер обнял ее одной рукой за плечи. – Наш корабль отправляется к берегам процветания, равенства, свободы! Великая Перемена – вот порт нашего назначения! Однако путешествие будет нелегким. Завтра пополудни нашему прекрасному городу предстоит перенести серьезную бурю. Да, друзья мои!

Он повернулся к переполненному складу, подняв обе руки над головой:

– Завтра – наш день!

Ломатели со сжигателями ответили ему громоподобной овацией.

### Добро пожаловать в будущее

Стена фабрики, усеянная поверху острыми шипами, казалась больше подходящей для тюрьмы, и Савин чувствовала себя далеко не уютно, проходя через облицованные железом ворота. Ее месячные мучения приутихли до глухой ноющей боли, но летняя жара была еще более угнетающей, чем накануне, а беспокойное ощущение не покидало ее на протяжении всего пути с вершины горы через Вальбек в грохочущем экипаже по сумрачным улицам – неожиданно пустым, необычно тихим – по направлению к реке.

Три высоких корпуса представляли собой непривлекательные кирпичные строения, исполосованные потеками сажи, с редкими окнами и без каких-либо украшений. Даже сквозь толстые подошвы выбранных ею ботинок Савин ощущала, как булыжники мощеного двора вибрируют от движения огромных машин внутри. По двору сгорбленно шаркали угрюмые люди, нагружая и разгружая повозки. В серой одежде, с серой кожей, они бесцеремонно и жестко разглядывали новоприбывших. Савин встретилась с одним из них взглядами, и тот демонстративно, с оттяжкой сплюнул на землю. Ей вспомнился очаровательный прием, который встречала королева Тереза во время своих редких появлений перед простолюдинами. По крайней мере, здесь ей никто не кричал «стирийская шлюха» – но весьма вероятно, только потому, что она не была стирийкой.

– Рабочие, кажется, далеко не в восторге от моего визита, – пробурчала Савин.

Валлимир фыркнул.

– Если существует способ привести рабочих в восторг, мне пока что не удалось его найти. Управлять солдатами было значительно проще.

– Можно иметь самые сердечные отношения со своими соперниками, но очень редко это получается с работодателями.

Савин взглянула через плечо на десятерых одетых в панцири стражников, которые цепочкой входили в ворота следом за ними, не выпуская оружия из рук. Ее совершенно не успокоило то, что тяжеловооруженные солдаты, по всей видимости, нервничали еще больше, чем она сама.

– Нам действительно необходим такой заметный эскорт?

– Всего лишь мера предосторожности, – успокоил ее Валлимир, ведя их с Лизбит и остальными членами группы через двор. – Наставник Ризинау предлагал, чтобы при вас постоянно находилась дюжина практиков.

– Это кажется… несколько избыточным. – Даже для дочери самого ненавидимого человека в Союзе.

– Мне показалось, что их присутствие лишь усугубит напряжение. Видите ли, для обеспечения прибыльности фабрики потребовалось введение определенных… мер. Увеличение рабочего дня, укороченные перерывы. Сокращение бюджета, выделенного на продовольствие и жилье. Введение наказаний за разговоры и свист.

– Весьма разумная экономия, – одобрительно кивнула Савин.

– Однако кое-кто из более старых работников объединились, чтобы противостоять этим мерам, и их пришлось уволить. В какой-то момент мы были вынуждены прибегнуть к насилию. Возникла необходимость в запрете на любую организованную деятельность среди рабочих – впрочем, нам облегчили задачу изданные королем новые законы против собраний.

Фактически, эти новые законы разработал отец Савин, и она лично приложила руку к составлению черновиков.

– Кроме того, новые методы, введенные в нашем третьем корпусе, встретили… – Валлимир хмуро взглянул на самое новое из трех зданий, более длинное, приземистое и с еще более узкими окнами в уже покрывшихся копотью стенах, – …весьма враждебное отношение.

– Я часто обнаруживаю, что чем эффективнее метод, тем больше враждебности он вызывает. Возможно, нам стоит начать нашу экскурсию оттуда?

Валлимир поморщился.

– Не уверен, что условия внутри будут для вас… достаточно комфортными. Там чрезвычайно шумно. И слишком тепло. Совершенно неподоходящее место для дамы вашего положения.

– Ой, да бросьте, полковник! – отозвалась Савин, уже направляясь к корпусу. – С материнской стороны мои предки – самые обычные простолюдины, крепкие и выносливые.

– Мне это известно. Я был знаком с вашим дядей.

– С лорд-маршалом Вестом?

Ее дядя умер еще до ее рождения, но мать порой упоминала о нем. Если можно брать в расчет сентиментальные банальности, какие обычно говорят о давно усопших родственниках.

– Собственно, однажды он даже вызвал меня на дуэль.

– Да неужели? – Этот искренний проблеск воспоминаний пробудил в ней интерес. – Из-за чего?

– Необдуманные слова, о которых я впоследствии часто сожалел. Вы в некотором роде напоминаете мне его. Это был очень увлеченный человек. Очень целеустремленный. – Валлимир бросил на нее взгляд, извлекая ключ и отпирая дверь. – И порой он мог быть очень грозным.

Он распахнул дверь, и гул механизмов превратился в оглушительный рев.

Все пространство внутри содрогалось от непрекращающейся ярости машин. Хлопанье ремней, лязг шестеренок, грохот челноков, визг металла под жестоким давлением. Пол цеха был сильно заглублен в землю, так что они стояли на чем-то наподобие балкона. Савин подошла к ограждению, сдвинув брови, взглянула вниз на рабочих – и остановилась, гадая, не обмануто ли ее зрение расстоянием.

Нет, все так и есть.

– Там дети, – проговорила она, не позволяя эмоциям прокрасться в свой голос.

Сотни детей, тощих и грязных, стояли длинными рядами возле ткацких станков, сновали между машинами, катали бобины пряжи величиной в собственный рост, сгибались пополам под рулонами готовой ткани.

– Один товар в Вальбеке всегда в избытке, – прокричал Валлимир ей в ухо, – это сироты и брошенные дети! Попрошайки, лишний груз для государства! Здесь мы предоставляем им возможность заняться полезным делом.

Он мрачно усмехнулся:

– Добро пожаловать в будущее!

В одном углу корпуса располагались длинные ряды полок, по пять или шесть в высоту, снабженные переносными лестницами, но устланные лишь тряпьем. На глазах Савин с одной из них слезла девочка со спутанными волосами. Так, значит, это их постели! Они жили в этом месте. Запах был тошнотворным, жара подавляющей, шум оглушительным, а сочетание всего этого – поистине адским.

Савин попыталась заговорить, но закашлялась. Даже здесь наверху, на балконе, воздух был густо насыщен пылью, в столбах света из узких окошек роились пылинки.

– Полагаю, жалованье у них минимальное?

Валлимир как-то странно покривился.

– В этом вся прелесть идеи. Помимо выплаты в дом призрения, который их предоставил, и минимальных трат на пищу и одежду, они не получают никакого жалованья. По существу, они… приобретаются нами в пользование.

– Приобретаются. В пользование. – Савин по-прежнему говорила совершенно бесстрастно. – Как и любая другая деталь механизма.

Она взглянула вниз, на свою новую портупею, доставленную ей на днях. Как она тогда радовалась! Настоящий шедевр. Сипанийская кожа, серебряные вставки, инкрустированные драгоценными камнями и изображающие сцены из «Падения магов». Сколько детей она могла бы купить на эти деньги? Сколько детей она купила на эти деньги?

– Сперва мы нанимали опытных ткачей, прежде работавших вручную, но на практике необходимость в них оказалась невелика. Дети обучаются обслуживать машины едва ли не быстрее, а хлопот с ними в десять раз меньше. – Валлимир повел рукой, указывая на жужжащие машины, на кишащие вокруг них маленькие фигурки. Впрочем, это казалось скорее жестом судьи, указующего на преступление, нежели зазывалы, приглашающего на спектакль. – Учитывая более современную технику, плюс сниженную стоимость труда и размещения рабочих, этот корпус приносит больше прибыли, чем два других, вместе взятых. И его гораздо легче контролировать.

Валлимир кивнул в сторону массивного бригадира, расхаживавшего по цеху. Савин увидела, что за спиной тот держал палку. Или было бы правильнее назвать это хлыстом?

– И как долго они работают? – прохрипела она сквозь ладонь, непроизвольно прижатую ко рту.

– Смены по четырнадцать часов. Дольше оказалось непроизводительным.

Савин всегда гордилась своей выносливостью, однако нескольких минут, проведенных здесь, оказалось достаточно, чтобы у нее закружилась голова и она схватилась за ограждение. Четырнадцать часов тяжелого труда в этой пыли и шуме, день за днем! К тому же тут было жарко, как в печи Делателя, – любимое выражение ее отца. Она уже чувствовала, как пот щекочет кожу головы под париком.

– Почему здесь так жарко?

– Немного прохладнее, и пряжа начинает слипаться, машину может заесть.

Она сомневалась, что где-либо прежде в пределах одного места сознательно порождалось столько человеческих страданий.

– В том, что касается бизнеса, единственная правда – это прибыль, – произнесла Савин, кладя руку на плечо Валлимира. – А убыток – единственное преступление.

– Разумеется.

Что-то подсказывало Савин, что у них обоих были свои сомнения. Но она могла свалить все на него, этого бескровного ублюдка, а он обвинить во всем ее, эту суку с кремнем вместо сердца, и без сомнения, их прибыли послужат смазкой для любых скрипящих сочленений в их совести. В конце концов, если они не добьются эффективной работы своих предприятий, всегда найдется какой-нибудь другой фабрикант с более крепким пищеварением, ожесточенным неудачами. Станут ли их рабочие плакать по ним, если их вышвырнут из бизнеса? Или тут же бросятся к другому нанимателю, на которого смогут изливать свои мелочные жалобы?

– Хорошая работа! – прокричала она в ухо Валлимиру, хотя ее голос звучал несколько сдавленно. Из-за жары, разумеется. А также шума. И пыли. – Я просила вас сделать фабрику прибыльной, и вы это сделали, невзирая на чувства!

– Чувства для фабриканта еще более опасны, чем для солдата.

Где-то готовили еду, и до Савин долетела струйка запаха. Что-то похожее они давали собакам в поместье ее матери. Она прижала руку ко все еще ноющему животу, но почти не ощутила его под костями корсета. Ей вспомнилась ее фабрика по производству пуговиц и пряжек в Хольстгорме, где маленькие пальцы лучше годились для мелкой работы. Неужели и там такие же условия? Или еще хуже? Савин облизнула губы, сглотнула кислую слюну.

– Тем не менее, я бы рекомендовала вам рассмотреть возможности улучшить им условия. Может быть, соорудить во дворе отдельные жилища? Чтобы они спали в чистом месте. И еду получше.

Валлимир поднял одну бровь.

– Роскошь – это расточительство, – пояснила Савин, – но тяжелые условия могут снизить производительность. По моему опыту, здесь необходимо найти баланс. В конце концов, с лучшими условиями у вас, возможно, получится удлинить смены.

– Интересное предложение, леди Савин.

Валлимир медленно покивал, двигая челюстями и глядя вниз на детей. От этого зрелища сжалось бы не одно сердце – но сердцам нечего делать в бизнесе. По крайней мере, сердцам, которые легко сжимаются.

Савин раздвинула губы в улыбке:

– Ну что, может, теперь я наконец взгляну на ваши книги?

Середину первого, и самого большого, корпуса занимала огромная станина, посередине которой вращался вал, приводящий энергию от реки посредством нагромождения шестеренок, рычагов, кривошипов и ремней, способных свести с ума любого механика, к двум рядам больших ткацких станков, выстроенных вдоль цеха. С гигантских бобин тянулась паутина сматываемых нитей; со скрежещущих катков сползала ткань различных расцветок и узоров. Вокруг станков хлопотали люди, мокрые от пота, черные от смазки, со сжатыми губами и жесткими взглядами. Если работники третьего корпуса были способны разбить ей сердце, работники первого, похоже, предпочли бы скорее размозжить ей череп.

Савин не ожидала встретить у рабочих теплые чувства к себе. В конце концов, она создала себе репутацию, выставляя напоказ собственное богатство, а такие вещи не пользуются успехом у бедноты. Однако в том, как эти люди смотрели на нее, было что-то особенное. Холодная, спокойная сосредоточенность их ярости беспокоила сильнее, чем любые гневные вспышки. Она уже не считала свою охрану избыточной, наоборот, ей начинало казаться, что охранников могло бы быть и побольше.

Она мягко тронула Лизбит за локоть.

– Тебе не будет сложно выйти наружу и распорядиться, чтобы экипаж подогнали к воротам?

От жары щеки горничной раскраснелись, на них проступили неровные пятна.

– Но разве нам стоит сейчас уезжать, миледи? – пробормотала она, бросая озабоченные взгляды на рабочих.

– Лучше не показывать свою слабость. Ни нашим работникам, ни партнерам, – отозвалась Савин с прежней обходительной улыбкой. Дама со вкусом всегда должна улыбаться.

Она была не из тех, кого может обескуражить чужая ненависть – ни со стороны рабочих, ни со стороны соперников, ни со стороны всех, кого она запугивала, подкупала или шантажировала, чтобы добиться своего. Ведь лишь когда тебя по-настоящему ненавидят, ты можешь знать наверняка, что победила. Поэтому она встретила их бурлящую неприязнь с выражением непринужденного превосходства, проходя мимо них с развернутыми плечами и высоко поднятым подбородком. Если ей суждено быть заклейменной как злодейке, пусть будет так. Вообще-то именно среди злодеев обычно встречаются самые интересные типажи.

Контора Валлимира располагалась в самом конце цеха – нечто наподобие коробки, водруженной на раму, под которой были беспорядочно составлены бочонки и ящики. Снаружи имелся балкончик, откуда владелец мог наблюдать сверху за рабочими, взирая на них, словно король на своих подданных. Или императрица – на своих рабов.

Полковник чопорно поклонился, приглашая ее подняться:

– Прошу вас. Не торопитесь, изучите все как следует. – Он повернулся и нахмурился, бросив взгляд на десятки угрюмых рабочих. – Впрочем, может быть, сильно задерживаться тоже не стоит.

Дверь закрывалась на два замка и крепкий засов; она была настолько массивной, что Савин лишь с некоторым усилием смогла закрыть ее за собой. Она тут же рванула крючок, застегивавший воротник ее жакета, пытаясь взмахами ладони слегка освежить потную шею, но атмосфера в конторе была не намного менее удушающей, чем в цеху, а выматывающий нервы грохот механизмов почти настолько же угнетал.

Под ее ногой простонала плохо пригнанная доска, когда она шагнула по направлению к столу Валлимира с наваленными на нем стопками гроссбухов. Савин терпеть не могла халтурно сделанные вещи, тем более на предприятии, которое она частично оплачивала, однако в данный момент у нее были заботы посерьезнее. Она проскользнула мимо стола к окну, потирая одной рукой горло, где от растущего беспокойства ощущалась почти болезненная сдавленность.

Улица снаружи была безлюдна. Ну разумеется, ведь все на работе, а что, кроме работы, могло привести людей в этот проулок с шипастыми стенами и запертыми воротами, возвышающимися корпусами и грохочущими механизмами? И тем не менее в этом спокойствии было что-то неправильное. Какая-то тяжесть в воздухе, словно затишье перед бурей. Савин посмотрела вдоль пустого переулка, хмурясь и кусая губу, думая о том, удастся ли ей убраться отсюда, пока…

Из-за кирпичного угла соседней фабрики выскользнул человек. За ним последовали другие – группа человек в двадцать или больше. Рабочие в бесцветной одежде, точно такие же, каких Савин могла видеть в Хольстгорме, в Адуе, в любом другом городе Союза. Точно такие же, как те, что работали внизу, за единственным исключением: они двигались украдкой, словно составляли единое животное, имевшее одну цель.

Затем она уловила блеск стали и со странной дрожью поняла, что все они были вооружены. Одни держали возле ног палки, другие несли тяжелый инструмент. У вожака совершенно явственно виделся старый меч. Он постучал в ворота в стене; те открылись, словно по предварительной договоренности, и люди поспешили вовнутрь.

Савин резко повернулась: из цеха позади нее донесся крик, за ним другие, еще громче. Поднявшийся шум перекрывал даже рев механизмов. Она прокралась к двери, неуверенно положила руку на засов, одновременно и желая, и боясь отпирать.

– Назад! – услышала она вопль Валлимира, все же приоткрыв дверь. – Назад, черт бы вас драл!

Рабочие побросали свою работу и столпились в этом конце цеха – плотная масса мужчин, обративших к ней искаженные гневом лица, сжимающих в кулаках инструменты, железные прутья и камни. У Савин распахнулся рот.

Валлимировы охранники сдерживали толпу, выстроившись у подножия лестницы отчаянным полумесяцем, но на каждого из них приходилось двадцать человек рабочих. Савин в ужасе окинула взглядом это отвратительное сборище. Эту… шайку.

Валлимир стоял на балконе лицом к ним, с побагровевшей от напряжения шеей, и орал:

– Всем сдать назад! Сейчас же!

Человек в покрытом пятнами рабочем жилете, с руками, похожими на старые веревки, указал на Валлимира дубинкой и завопил:

– Сам сдай назад, козел вонючий!

Из толпы полетели предметы: камни, инструменты, детали механизмов отскакивали от стен конторы, грохотали о кирасы охранников. Что-то угодило Валлимиру в голову, сбив с него шляпу, и он пригнулся, прижимая ладонь к окровавленному лбу. Рядом с дверью разбилась бутылка. Савин плотно закрыла ее, заложила тяжелый засов и попятилась вглубь крошечного помещения. Несмотря на удушающую жару, ее пробирал холод до самого бритого скальпа. Она ожидала какой-нибудь безобразной сцены на выходе – может быть, нескольких брошенных оскорблений, нескольких недовольных, которых утащат в камеры, в то время как она невозмутимо скользнет обратно в привычную роскошь. Разве могла она ожидать такого? Это же вооруженный бунт!

Она слышала собственное прерывистое дыхание – дыхание загнанного зверя. Глупыми, непослушными пальцами вытащила клинок. Ведь именно это полагается делать, когда твоя жизнь в опасности? Была ли ее жизнь в опасности? Шум снаружи становился все громче, все ближе. Сквозь бесконечное жужжание машин до нее доносились вопли, ругань, бессмысленное рычание, лязг стали. Потом раздался долгий, пронзительный визг, он начался и уже не прекращался.

Ей хотелось помочиться. Ужасно хотелось помочиться. Рукоять клинка скользила во внезапно вспотевшей ладони. Ее взгляд метнулся к окнам – они были забраны толстыми решетками. К мебели – куда ни спрячься, найдут в одно мгновение. К полу… и к неплотно пригнанной доске.

Савин бросилась на колени, принялась ковырять деревяшку пальцами, рвать полированными ногтями. Стиснув зубы, она протолкнула пальцы под доску, не обращая внимания на занозы, потом засунула в щель кончик клинка, принялась молотить по рукояти основанием ладони, загоняя его глубже.

Она вскинула голову.

– Открой дверь, дорогуша! – Голос снаружи, медово-сладкий, но с ноткой угрозы. Голос мясника, зазывающего сбежавшего поросенка обратно в загон. – Не заставляй нас ее ломать, не то мы можем сломать и тебя тоже!

Послышались грубые смешки, и Савин вздрогнула, когда дверь сотряс тяжелый удар. Она изо всех сил налегла на рукоять клинка, каждая жилка в ее теле напряглась и дрожала. Наконец гвозди с жалобным визгом подались, и Савин шлепнулась на зад; ее клинок, погнутый, отлетел в сторону.

Она подобралась к дыре. Внизу между двух балок виднелись пыльные коробки. Достаточно ли широко, чтобы протиснуться? Она принялась лихорадочно расстегивать пуговицы жакета окровавленными пальцами, оставляя на материале красные пятна, наконец сорвала его с себя. Кое-как расстегнула серебряную пряжку своей замечательной портупеи и отшвырнула ее прочь. Клинок она пропихнула в дырку – к счастью, шум был заглушен грохотом механизмов. Нет времени на подготовку. Нет времени на сомнения. Она спустила ноги в дыру, соскользнула и принялась извиваться совершенно неблаговоспитанным образом – но не существует благовоспитанного способа убежать от банды убийц.

– Слышь, сука! Считаю до пяти! – Тот же голос за дверью, но теперь в нем кипела жажда насилия. – До пяти, и потом мы входим!

– Посчитай до тысячи, говнюк! – рявкнула она, пропихивая в дыру бедра.

Тесно, слишком тесно! Доски впивались ей в тело сквозь одежду.

– Раз!

Она застряла. Стиснув зубы и отчаянно извиваясь, она схватилась за балки, пытаясь пропихнуть себя в дыру.

– Два!

Зарычав, Савин сделала усилие и с громким треском рвущейся ткани провалилась вниз, ссадив одно плечо и ударившись о доску подбородком. Она шлепнулась боком, приложившись головой о край бочонка.

– Три! – слабо донеслось до нее сверху через звон в ушах.

Пошатываясь, она поднялась на ноги и поняла, что ничего не видит. Чувствуя укол паники, поднесла дрожащую руку к глазам: парик съехал ей на лицо. Савин сорвала его с себя, швырнула на пол. Что-то держало ее, не давая двигаться. Ее разорванная рубашка зацепилась за шляпку гвоздя в балке наверху. Савин рванула шнуровку, выскользнула из рубашки, оставив ее висеть позади.

– Четыре!

Она увидела свой клинок, поблескивающий в тени, сомкнула пальцы на рукояти и поползла, прижимаясь к полу, скользя в пыли за бочонками. Тот нечеловеческий визг все продолжался, время от времени прерываясь на всхлипывающий вдох и тут же начинаясь снова.

– Пять!

Дверь конторы содрогнулась от удара, засов загрохотал в скобах.

Она где-то порезала ладонь, два ногтя были наполовину оторваны, оставляя кровь на всем, до чего она дотрагивалась; ее нижняя одежда была вся в кровавых пятнах и полосах. Адская будет работа их выводить. Выводить… Нужно выбираться отсюда!

Савин поползла вперед. В голове грохотало, плечо саднило, челюсть ныла, бедра были содраны до крови; она ползла так быстро, как только могла, прижав язык к зубам. Ползла, чувствуя, как струйки крови щекочут бровь, бросая взгляды через щели между бочонками.

Валлимира тащили прочь, его окровавленная голова моталась. Хохочущий рабочий размахивал полковничьей фуражкой, насаженной на острие огромного ножа. Один из охранников лежал неподвижно, его шлем был сорван, волосы слиплись, вокруг разбитой головы расплывалась темная лужа. Другой стоял на четвереньках, собравшиеся вокруг рабочие не спеша избивали его палками, глухо лязгавшими по измятой кирасе.

Потом он с трудом поднялся, протянул нетвердую руку, чтобы на что-нибудь опереться, и его дернуло в сторону – рука попала между двумя шестернями, ее потащило вглубь механизма. Охранник испустил ужасный, пронзительный вопль. Изломанную руку затянуло по самое плечо, фонтаны крови брызгали ему в лицо. Савин ощутила, как несколько капель попало и на ее щеку; никто не слышал ее потрясенного возгласа за диким грохотом машин, за диким визгом искалеченного человека.

Машина дернулась, почти остановившись, заскрежетала, вопли охранника превратились в булькающий вой; потом механизм рывком возобновил работу, колеса снова завертелись. Савин старалась не смотреть туда. Смотреть прямо перед собой. Этого просто нет. Ничего этого нет. Как это может происходить? Люди кричали – гаркали, гавкали, словно свора псов. Слов нельзя было разобрать, только ярость и сокрушительные удары в дверь наверху.

Она проследила взглядом главный вал механизма – он уходил в темную дыру в кирпичной кладке по ту сторону станков. Может быть, ей удастся проползти туда через темное, пыльное пространство под механизмами. Да, туда. Может быть, туда.

Корчась на животе, Савин поползла под валами. Она была амбициозной как гадюка – и теперь извивалась как гадюка, как червь, мокрая от пота в липкой жаре, чувствуя, как от страха встают дыбом волоски на коже, чувствуя, как рамы с грохотом и жужжанием носятся вокруг нее. Сквозь вращающиеся механизмы она видела молодого парнишку, луч света падал на его возбужденное лицо, но он смотрел не на нее. Они все смотрели в сторону конторы. Выжидающе, как волки на курятник. Дожидаясь, пока выбьют дверь. Чтобы вытащить ее наружу.

Она ползла вперед, цепляясь сломанными ногтями – вперед, через огромную лужу крови несчастного охранника, вперед, под огромный, жирно поблескивающий, бешено вращающийся вал, приводивший энергию в цех; вперед, вздымая пыль с пола своим прерывистым дыханием.

В любой момент она ожидала услышать восторженный вопль: «Вот она!» В любой момент была готова ощутить грубые руки, хватающие ее за лодыжку. «Тащи эту суку сюда!» Ее потную спину покалывало от предчувствия. Со вздымающейся грудью, кашляя и отплевываясь от пыли, она продвигалась вперед, прикусив язык в попытке заглушить отчаянный ужас.

Когда перед ней наконец замаячила дыра в стене, Савин едва не расплакалась от облегчения. Хватаясь за неровные кирпичи, она втащила себя внутрь, скатилась в темный проход, распласталась на полу. Там оказалось по щиколотку воды, она невольно хлебнула зловонной жижи, и ее чуть не вырвало.

Здесь было темно. Лишь слабый отблеск очерчивал края мокрых кирпичей, дрожащих от гула машин, отражавших эхо искаженных воплей. Впереди виднелся свет – неясный, мерцающий, – и она стала потихоньку двигаться в том направлении. Промокшие сапоги хлюпали и чавкали в грязи, грохот все нарастал. Впереди что-то двигалось.

Одно из огромных водяных колес, вращавших приводной вал. Оно стрекотало и скрипело, мелькали огромные спицы, кинжалы света втыкались в промежутки между черными балками, поперечные планки погружались в воду, взбивая ее в пену, и осыпали все вокруг брызгами, когда снова вырывались на поверхность в дожде сияющих капель.

Колесо было, наверное, в четыре человеческих роста в поперечнике. Пробраться насквозь было невозможно. Однако между его бесконечно движущимися спицами и скользкой стеной фабрики имелся зазор. Зазор, в котором Савин увидела мутный дневной свет и слабый намек на галечный пляж.

Она бросила взгляд назад, в темный туннель: никакого следа погони. Но дверь не сможет держаться вечно. Они придут за ней. И если они ее поймают…

Получится ли проскользнуть между колесом и стеной? Возможно ли это вообще?

Прижав кончик языка к нёбу, она попыталась оценить размеры зазора. Что будет, если он окажется слишком узок? Ее утащит под воду, и она утонет? Или затянет в колесо и разорвет на части? Или ее череп расколется как орех, попав между колесом и станиной? Может быть, она умрет не сразу, и ее еще долго будет мять, рубить, кромсать и молотить, а она будет пытаться вырваться на свободу, пока не истечет кровью из сотен ран, беспомощно вращаясь в безжалостном колесе? Ей вспомнился отчаянный вопль охранника, когда его руку начал жевать механизм. Но другого выбора у нее не было.

Савин прижалась к стене, слыша, как вырывается сквозь зубы ее дрожащее от страха и истощения дыхание, и медленно, крохотными шажочками, выдвинула одно плечо за угол. Потом спустила в воду один измазанный грязью сапог, нащупывая дно, чувствуя, как вымокшая нижняя юбка липнет к покрывшейся пупырышками ноге. Когда нога погрузилась до бедра, Савин ощутила под ступней ил. Она продолжала сползать, не отрываясь от угла, прилепившись к нему лопатками, так, словно от этого зависела ее жизнь. Собственно, так оно и было.

Она отчаянно, бессмысленно цеплялась спиной за стену, стараясь распластаться по ней, сжав мокрую рукоять клинка, закусив губу от пристального сосредоточения. Солнечный свет мелькал и взблескивал в мелькающих спицах колеса. Решившись довериться своей опоре на илистом дне реки, Савин постепенно, постепенно опустила туда и вторую ногу, зажав в кулаке юбку и крепко прижав к себе, чтобы та не всплыла и ее не затянуло в колесо. Погибнуть из-за собственной одежды в попытке бегства с текстильной фабрики – в этом чувствовалась какая-то ирония.

Савин вскрикнула: торчавший из дерева болт зацепил ее грудь, оторвав кусок кружева и едва не утащив ее за собой в молотящие спицы колеса. Ей с трудом удалось удержать равновесие, вцепившись обломанными ногтями в осыпающуюся известку позади себя и клацая зубами от страха. Мало-помалу она передвинулась вбок, чувствуя липкую тяжесть цепляющейся к ногам намокшей юбки; вода окатывала ее дождем брызг, она едва могла дышать от гнилой, едкой вони речной воды. Одна ее щека скребла по кирпичной стене, глаза были зажмурены почти полностью, череп раскалывался от грохота, лязга, стрекота колеса, его бессмысленной ярости.

И наконец, всхлипнув от ужаса, она соскользнула в воду, погрузилась в реку с головой, забарахталась, дрожа и булькая, то ли плывя, то ли ползя по дну. На трясущихся ногах и руках Савин выбралась на мокрую гальку. В первый момент у нее возникло желание поцеловать землю – до тех пор, пока она не увидела, какая грязная, пенистая мерзость ее покрывает.

Она подняла голову, утирая мокрое лицо тыльной стороной дрожащей ладони.

Река несла мимо свои хлюпающие воды, лилово-оранжево-зеленые, покрытые огромными пятнами неестественных цветов с красильного производства выше по течению, усыпанные качающимся мусором, взбитые в вонючую пену десятками молотящих водяных колес. На левом берегу было нечто вроде пляжа, покрытого полосами мертвых бурых водорослей, с раскиданными по нему отбросами большого города – обрывками тряпья и шкур, ломаными стульями, битым стеклом, ржавой проволокой и чем-то еще, разложившимся до полной неузнаваемости. Измученная река выблевала все это на свой берег, и теперь тут рылись стаи птиц, перемазанных настолько, что их можно было принять за крылатых крыс.

Старая сгорбленная женщина копалась среди отбросов. Она дикими глазами поглядела на Савин, на клинок, который та все еще сжимала в руке – и поспешно засеменила прочь, перекинув свой распухший мешок через распухшее плечо.

Пошатываясь, Савин двинулась вперед по гальке. Намокшая одежда липла и хлопала по телу. Надо было найти что-нибудь, чтобы прикрыться. Она ковыляла, приподнимая облепленные тряпьем ветки деревьев, заглядывая в разбитые коробки, кашляя от гнилого зловония. Рой мух жужжал над чьим-то трупом – то ли свиньи, то ли овцы, то ли собаки; теперь от него оставались только слипшаяся шерсть и грязные кости.

Рядом Савин заметила кое-что подходящее – старую куртку с оторванным рукавом. Подкладка висела из дыры, словно потроха из трупа, но она ухватилась за свою находку с гораздо большим восторгом, чем если бы это были лучшие шелка от адуанских портных. Те, в конце концов, вряд ли могли спасти ей жизнь. А эта куртка могла.

Ее сапоги покрывал такой толстый слой грязи, что никто бы не догадался, что они стоят больше, чем целый дом в этом городе, однако ее нижняя юбка, пусть даже грязная от речной воды и тяжелая, как панцирь, от речного ила, все еще могла ее выдать. Савин попыталась развязать завязки окровавленными пальцами, но в конце концов просто перепилила их о свой погнутый клинок. Она сидела на этом омерзительном берегу на корточках, в облепивших тело трусах. Корсет, разодранный, с торчащей наружу косточкой, пришлось оставить: Савин так и не смогла дотянуться до шнуровки.

Она натянула поверх корсета пропитанную грязью куртку – вещь, в которой даже старуха-нищенка не нашла никакой ценности. Она источала запах гнили с химическим оттенком, от которого у Савин запершило в горле, но все равно она была благодарна. По крайней мере, теперь ее никто не примет за ту законодательницу мод, грозу бальных залов и дамских салонов, кошмар инженеров и инвесторов – Савин дан Глокту.

Сейчас она ничего не желала больше, чем зарыться в отбросы, спрятаться и затихнуть. Но они шли за ней. Они знали, кто она такая. Знали, кто ее отец. К этому моменту они, должно быть, уже вломились в контору и обнаружили выломанную из пола доску. Они пойдут за ней по кровавому следу, мимо станков, мимо колеса. В любую минуту они могут оказаться здесь.

Савин наскребла грязи с пляжа, вымазала ею свой щетинистый скальп, свое лицо. Сгорбилась, подражая той старухе-нищенке, прошлась, подволакивая один грязный сапог. Хромоту ей почти не пришлось имитировать – она где-то подвернула щиколотку, и та уже начинала пульсировать болью. Болело все. Она обернула вокруг себя вонючую куртку, прижала к себе, засунув клинок поглубже внутрь, и похромала прочь, оставив на гальке изорванное, безнадежно испорченное белье тончайшего гуркского полотна стоимостью в две сотни марок.

Она перебралась через низкую стену, спрыгнула в проулок позади здания фабрики. Это был тот самый проулок, где она видела вооруженных людей. Что-то щекотнуло ей шею… о боже, серьги! Те самые, яркие, которые выбрала для нее Лизбит. Савин сорвала их с себя и уже собралась выбросить, когда сообразила, сколько они могут стоить. Она запихнула их в разорванную подкладку своего корсета.

Грохот машин прекратился. Остались только более слабые и отдаленные шумы: металлические удары, треск рвущейся ткани, звон бьющегося стекла. Ну, в конце концов, они же ломатели. Пускай разносят хоть весь город, ей наплевать, только бы ее саму оставили целой и невредимой.

Она доползла до конца стены, заглянула за угол, где находились ворота фабрики.

Экипаж был на месте и выглядел точно так же, как когда она садилась в него утром. Возчик сидел, уткнувшись подбородком в шарф, одна из лошадей фыркала и вскидывала голову, тихо позвякивая упряжью. Улица была пуста, все казалось удивительно спокойным и нормальным.

Всхлипнув от облегчения, Савин заковыляла по направлению к карете.

### Маленькие люди

Лизбит практиковалась в том, чтобы сидеть прямо. Она не могла понять, как леди Савин удается добиться того, что ее шея так выглядит. Не может же быть, что у нее там больше костей, чем у всех остальных! Однако Лизбит наблюдала за ней в любой свободный момент, и кажется, все же догадалась, в чем дело. Надо отвести лопатки назад, так, чтобы они почти соприкасались, а потом не то чтобы поднять подбородок, а скорее как бы потянуть вверх всю область горла…

Она снова ссутулилась и покрутила плечами. Черт побери, ну и тяжелая же это работа! Открыла крышку часов и какое-то время смотрела, соображая, сколько сейчас времени, потом снова защелкнула. Какой приятный звук! Леди Савин задерживалась, но она, конечно же, подождет – ведь для этого и нужны компаньонки. Если понадобится, она будет ждать, пока не погаснет солнце. Вот какая она преданная служанка! Гораздо лучше, чем эта смуглая сука Зури, которая только и делает, что смотрит свысока и дает порядочным людям распоряжения, словно она лучше, чем они. Во всяком случае, она ничем не лучше Лизбит, и Лизбит это докажет! Ей наконец выпала возможность, и она не собирается ее упускать. Лизбит разгладила тончайшую кружевную манжету надетого на ней тончайшего нового платья, любовно похлопала часы, висевшие на великолепной цепочке у нее на шее, прямо над сердцем. Лизбит Бич, компаньонка. Это даже звучало правильно. Она это заслужила. Гораздо больше, чем эта чертова Зури. Что это за имя вообще? Такое имя можно дать кукле.

Просто эта чертова смуглая сука убедила всех, что она самая умная. А теперь она еще и собирается притащить сюда своих братьев! А леди Савин только и сказала, что: «Давай, привози их! Пускай живут здесь, вместе с приличными людьми!» Лизбит ушам своим не поверила. Словно в Срединных землях мало этого сброда! Она хотела быть доброй, вообще она щедрый человек. У нее большое сердце, спроси кого угодно. Она всегда делится с нищими, если есть чем. Но должен же быть и какой-то предел! В Союзе хватает своих проблем; кому нужно, чтобы толпа этих смуглых ублюдков притаскивала еще свои? В Адуе от них нынче не продохнуть. В городе появились такие места, куда приличному человеку и зайти-то боязно.

Она вытащила маленькое зеркальце, чтобы посмотреть на свое лицо. Эта треклятая жара для пудры просто смерть! Цокая языком по поводу цвета своих щек, Лизбит мельком взглянула в окошко и увидела какого-то нищего – он хромал по улице, направляясь прямиком к карете. Вонючий попрошайка в грязной куртке без одного рукава – из дыры высовывалась тощая голая рука. Лизбит показалось даже, что это женщина! Она скривила губы от отвращения. Нищенка была невероятно грязной, короткую щетину на ее голове покрывала корка крови, дерьма и бог знает чего еще. Судя по виду, она могла быть заразной. Последнее, что было нужно Лизбит, когда вернется леди Савин – это какая-то больная побродяжка с протянутой рукой!

Резко опустив окно, она гаркнула:

– А ну-ка, убирайся отсюда к чертям, живо!

Красные глаза нищенки скользнули куда-то вбок, она по широкой дуге обогнула экипаж и захромала дальше, согнувшись чуть не до самой земли.

Моментом позже дверь с другой стороны кареты загрохотала и рывком распахнулась. Внутрь, пригнув голову, полез какой-то человек. Здоровенный мужик в поношенной рабочей спецовке, с большим пятном сажи, размазанным с одной стороны лица. Какая наглость, вот так взять и вломиться в экипаж леди Савин!

– Пошел вон! – свирепо рявкнула Лизбит.

Однако он не пошел вон. За его спиной уже толпились другие, их ухмыляющиеся лица заглядывали в окна, грязные руки тянулись к ней.

– На помощь! – завопила Лизбит, прижимаясь ко второй дверце. – Помогите!

Она яростно лягнула чумазого и довольно удачно попала ему в челюсть, но один из других ухватил ее за лодыжку, и они выволокли ее, вопящую во все горло, из кареты прямо в канаву. Она не успела и глазом моргнуть, как оказалась в море цепких рук, тяжелых ботинок и разъяренных лиц.

– Где она?

– Дочка Калеки?

– Где эта Глоктова сучка?

– Я всего лишь горничная… визажистка! – пискнула Лизбит, не понимая, что происходит.

Грабеж! Бунт! Они стащили кучера с сиденья и пинали его тяжелыми башмаками – бедняга скорчился на земле, прикрывая окровавленными руками голову.

– Даем тебе последний шанс!

– Я всего лишь…

Ее ударили. Тяжелый, тупой тычок – и ее голова шмякнулась о мостовую. Рот наполнился кровью. Кто-то потащил ее вверх за волосы. Затрещали швы: один рукав ее жакета наполовину оторвался и повис, волоча кружево по земле. Один из людей копался в ее сумочке, выбрасывая оттуда ее замечательные коробочки с красками и пудрой, втаптывая ее щетки в грязь.

– Тащите ее внутрь! Там посмотрим, что ей известно.

– Нет! – завизжала она.

Цепочка часов оцарапала ей лицо: кто-то сорвал их у нее с шеи.

– Нет!

Гогоча, они поволокли ее к воротам, сквозь ворота.

– Нет!

Она попыталась ухватиться за проем, но ее держали – один за левую руку, другой за правую, третий за левую лодыжку.

– Нет!

Она беспомощно молотила каблуком правой туфельки по земле. Такие милые туфельки! Она так гордилась, когда впервые их надела!

– Я просто визажистка! – верещала Лизбит.

* * *

– Стойте! – проревел Курбман, отпихивая с дороги одного человека, потом другого. – Остановитесь!

Один из парней уже радостно засунул руку вглубь порванной рубашки девицы. Курбман ухватил его за горло и швырнул наземь.

– Вы что, забыли, кто мы такие? Мы не животные! Мы ломатели!

В этот момент, глядя в повернутые к нему ошалелые лица, он усомнился в этом. Но все равно продолжал кричать. А что еще он мог сделать?

– Мы сделали то, что сделали, чтобы над нами не измывались! Не для того, чтобы самим измываться над другими! Мы лучше этого, братья! – Он рубил ладонями воздух, пытаясь заставить их понять. – Мы делаем это ради Великой Перемены! Ради справедливости! Вы что, забыли?

Конечно, он знал, что это не совсем так. Кто-то делал это ради справедливости, кто-то ради мести, кто-то ради наживы, кто-то ради возможности возглавить бунт, и никто не мешал им смешивать все это в разных пропорциях. В такие времена, когда в ушах стоит гул победы и насилия, даже самые лучшие могут запачкаться. Тем не менее, в толпе оказалось достаточно принадлежащих к первой группе, чтобы у людей зародились сомнения.

– Что, думаешь, отпустить ее? – спросил кто-то.

– Мы никого не отпускаем! – ответил Курбман. – Их всех будут судить вместе с другими. Судить по справедливости. Настоящим судом.

– Я просто… визажистка… – рыдала девчонка. Ее лицо было покрыто потеками пудры.

Тут появились еще двое, таща между собой Валлимира. Его одежда была разорвана, лицо окровавлено, глаза еле открывались. Один из парней плюнул на него.

– Гребаный ублюдок! – прорычал другой.

Курбман шагнул, заслоняя его собой, подняв ладони вверх:

– Спокойно, братья! Не будем делать ничего, о чем потом пожалеем!

– Я ни о чем не пожалею! – раздался гневный голос.

– И я тебе не брат, – добавил второй.

– Если у тебя кишка тонка, оставь это для тех, кто покрепче, – сказал третий, словно сделаться частью толпы было бог весть каким смелым деянием.

Все могло бы обернуться совсем плохо – в смысле, еще хуже, чем было, – но в этот момент по улице повели пленных. Они шли, гремя длинной цепью, к которой были прикованы попарно – около двух дюжин хороших костюмов, изорванных и перепачканных; около двух дюжин благородных лиц, перекошенных от ужаса, покрытых синяками и залитых слезами. За ними приглядывали пятеро ломателей со свисающими с поясов самодельными наручниками, а впереди вышагивал крепкий старик с суровым лицом, которого Курбман знал по собраниям, хотя, кажется, ни разу не слышал, чтобы тот раскрыл рот.

– Брат Локк! – крикнул он, и старик придержал шаркающую ногами колонну. – Ты ведешь их к зданию суда?

– Да.

– У меня для тебя еще двое.

Курбман высвободил девчонку и, невзирая на ропот своих товарищей, передал ее белокурому бородачу, который принялся приковывать ее наручниками к цепи.

Черт побери! Одним из пленников был Селф, бригадир третьего цеха на стекольной фабрике Реслинга! Он стоял, опустив глаза, с огромным кровавым рубцом поперек щеки. Хороший человек, Селф. Всегда заботился о своих людях, как мог. Курбман сглотнул. Заковать этих людей в кандалы – лучшее, что он мог для них сделать. Высвободить любого из них скорее всего значило отправить его на верную смерть.

– Я просто визажистка, – продолжала всхлипывать девчонка, когда рядом с ней приковывали Валлимира. Его голова моталась, волосы слиплись от крови.

Курбман снова повернулся к рабочим.

– Нам выпал шанс сделать мир лучше, братья! – проговорил он треснувшим голосом. – Построить лучший мир, вы понимаете? Но для этого нужно сделать все правильно.

* * *

Цепь дернулась, и Реслинг с остальными снова принялись идти, а точнее, переставлять ноги – спотыкаясь, пошатываясь, с плачем и стенаниями. За ними присматривали полдюжины жилистых людей, одетых в рабочую одежду, с палками в грязных кулаках.

– Мерзавцы, – пробормотал он себе под нос.

Он, Карлрик дан Реслинг, лично проследит, чтобы их всех повесили!

Их провели мимо горящего остова кареты. Улицу усеивали обломки – обломки досок, битое стекло. Он вздрогнул: одно из окон на верхнем этаже внезапно взорвалось, и оттуда вылетел огромный письменный стол, кувыркаясь и разваливаясь в воздухе, рассеивая бумаги по булыжной мостовой.

Рядом стояли несколько человек и смотрели. Один ел яблоко. Другой смеялся – резким, нервным смехом.

Они ворвались на мостик – в смысле, в его контору, но он любил называть ее мостиком. Ему всегда нравился морской лексикон. «Убирайтесь к чертовой матери!» Они всегда опускали глаза, когда он кричал на них. «Убирайтесь!!»

Не в этот раз.

Он не мог в это поверить! Он до сих пор не мог в это поверить! Он – адмирал! Он – Карлрик дан Реслинг!

Его вытащили из-за его письменного стола. «Мерзавцы!» Проволокли по его собственной палубе – то есть по полу фабрики, усеянному мусором, загаженному его собственными рабочими. Которые действовали с гораздо большим энтузиазмом, чем когда-либо прежде, разрушая машины, для управления которыми он их нанимал. «Будьте вы все прокляты!» И это после всего, что он сделал для этих людей, для этого города!

Его приковали к этой чертовой цепи вместе с двумя дюжинами других таких же беспомощных неудачников, словно рабов в треклятом Гуркхуле. «Да как вы смеете?!» Команда была пестрая. Впереди шагал человек в порванной куртке, вид которого был Реслингу знаком. Адвокат, что ли? Рядом шла жена того идиота – как его там зовут, Сириск? Девушка, которую только что добавили к группе, была скорее похожа на чертову горничную, чем на светскую даму. Ее щеки в дорожках от слез были румяными, словно у крестьянки.

Куда их вообще ведут? В этом не было никакого смысла. Ни в чем не было никакого смысла.

Из окна наверху высунулась женщина с ярко раскрашенным лицом; не переставая хохотать, она принялась швырять в воздух огромные пачки бумаг. Счета, расписки, акты, порхая словно обезумевшие конфетти, укрывали собой булыжники, затейливые каллиграфические росчерки смешивались с грязью.

Это было больше, чем забастовка. Больше, чем бунт. Речь шла не только о его фабрике или о фабрике на соседней улице. Весь город был заражен революцией! Это происходило повсюду. Весь мир сошел с ума!

Что бы подумала его дорогая Селина, если бы увидела, до чего довели ее любимый город? Она, которая по вечерам раздавала суп беднякам! Кормила этих треклятых кровопийц! Наверное, даже к лучшему, что ее свалила лихорадка той ужасной зимой, невзирая на огромные суммы, потраченные им на докторов. Все к лучшему. В точности как говорили люди над ее могилой.

Бросив взгляд в боковую улочку, он увидел людей, которые переворачивали груженую бочонками фуру. Бочонки скатывались и прыгали по булыжникам.

– Негодяи! – зарычал он в лицо ближайшему конвоиру. Ближайшему ломателю. Ближайшему изменнику. Ближайшему животному. – Я Карлрик дан Реслинг, и я лично прослежу, чтобы вас всех…

Конвоир ударил его. Это было настолько неожиданно, что он покачнулся и с размаху сел на мостовую, едва не уронив прикованную рядом женщину. Он сидел в грязи, потрясенный; под его носом пузырилась кровь. Его никогда прежде не били. Никогда в жизни. Он почувствовал очень сильное желание, чтобы это никогда не повторялось в дальнейшем.

– Поднимайся, – велел конвоир.

Реслинг поднялся. В его глазах стояли слезы. Что бы подумала его дорогая Селина, если бы могла его видеть сейчас?

Он – Карлриг дан Реслинг. Он – адмирал. Разве не так?

Он больше не был в этом уверен.

* * *

– Мерзавцы! – всхлипывал человек рядом с ней, но теперь это звучало не больше чем жалобным блеяньем.

Тем не менее, это значило искушать судьбу.

– Прекратите! – прошипела ему Кондина сквозь собственные слезы. – Вы только делаете хуже!

Впрочем, могло ли быть еще хуже, чем сейчас? Мимо с топаньем проносились люди – разъяренные лица, стиснутые кулаки, палки и топоры. Они орали, улюлюкали, издавали всевозможные животные звуки, вообще не похожие на слова. Один внезапно нырнул к ней и лязгнул зубами ей прямо в лицо, так что она отшатнулась и едва не упала.

По ее лицу катились слезы. Их поток не прекращался с тех пор, как они пинком распахнули дверь маленького кафе, где она сидела, делясь с подругами сплетнями, услышанными от Савин дан Глокта. Не было никакой нужды раскрывать двери пинком! Могли бы просто открыть. Колокольчик над дверью всегда так очаровательно звенел…

Ее отец всегда раздражался, когда она плакала. «Возьми себя в руки, девчонка!» Он приходил в ярость, словно это был какой-то нечестный прием, нападение на него. Порой он даже давал ей подзатыльник, но от ударов она не становилась крепче, совсем наоборот. Ее муж выбрал другой способ – благожелательное пренебрежение. Идея, что он может заинтересоваться ею настолько, чтобы ударить, казалась абсурдной. Приковав ее к цепи, рабочие проявили к ней больше внимания, чем она видела за годы.

Цепочка пленников проковыляла мимо огромного здания горящей мануфактуры. Клубы дыма вздымались в сгущающиеся сумерки. Послышался громкий треск: лопнуло одно из стекол, рассыпая дождь осколков, из проема выхлестнул язык пламени, на улицу посыпались дымящиеся обломки, планки, куски шифера. Кондина подняла руку, прикрываясь от жара, моментально высушившего слезы на ее лице.

Восстание рабочих служило фоном для одной из ее самых любимых книг – «Жертва трудящихся», в которой прекрасную дочь фабриканта спасает из огня один из самых грубых работников ее отца. В том месте, где она наконец отдается ему в окружении машин, страницы были наиболее истрепаны. Особенное наслаждение у Кондины вызывало описание его рук – таких сильных и таких нежных.

Сильных рук здесь было предостаточно. Нежных – не очень. Она видела, как несколько человек яростно выбивали ногами дверь лавки. Другие вытаскивали из соседнего дома ковер. Ее опухшие, саднящие от слез глаза метались из стороны в сторону на звуки воплей, грубых выкриков, дикого визга. Повсюду ее окружали маленькие ужасы, и нигде ни следа романтики.

За ними украдкой ковыляла какая-то нищенка в омерзительно грязной куртке. Зачем? Они шли прямиком в ад. Можно сказать, уже прибыли.

– Мерзавцы! – всхлипнул человек рядом с ней.

– Ш-ш-ш! – яростно зашипела на него Кондина.

Человек, идущий спереди, хмуро взглянул на них через плечо.

– Заткнитесь вы, оба!

* * *

Колтон отвернулся от хнычущей парочки, качая головой. Вот в чем проблема с богатыми – они не имеют представления, как справляться с трудностями. Нет практики. Он почесал натертую кожу под наручниками. Самодельные, с острыми краями, они сразу начали раздражать кожу. Но Колтон привык к вещам, которые раздражают.

Он не хотел становиться охранником. Но охранникам выдавали куртки. Плюс кормежка, пускай даже плохая, и жалованье, пускай дерьмовое. А какой у него оставался выбор к тому времени? Он не то что охранником – сторожевым псом согласился бы стать, если бы ему предложили конуру! Принципы дело хорошее, но только тогда, когда у тебя есть крыша над головой.

Они миновали три скорченных тела, лежащих на земле. Красные мундиры порваны, темные пятна на ткани. Солдаты. Если даже армия не смогла остановить это безумие, какая может оставаться надежда?

Он всегда думал, что станет ткачом, как его папаша. Золотые были денечки, в первые годы после того, как Карнсбик запатентовал свою прядильную машину. Новые мануфактуры крутили пряжу с такой быстротой, что ее раздавали практически задаром, а на ткачей внезапно образовался большой спрос. Они тогда одевались как лорды, ходили задрав носы. И да, конечно, для прядильщиков-кустарей наступили тяжелые времена, но это были их проблемы, бедолаг несчастных.

А потом, примерно в то время, когда Колтон заканчивал свое обучение, появилась ткацкая машина Масруда, и за какие-то три года ткачи пришли в такое же положение, в каком прежде были прядильщики – то есть весьма незавидное. Не сильно помогло и то, что прядильщики тоже взялись за ткачество, считая, что на этом деле можно заработать денег, но теперь денег не стало нигде.

Так Колтон оказался без работы. Пришел в Вальбек, поскольку слышал, что там работа есть всегда – но оказалось, что всем пришла в голову та же идея. Поэтому он стал охранником. Люди смотрели на него как на предателя. Но ему нужна была теплая куртка. И кормежка. И вот теперь он прикован к цепи вместе с кучей богатых ублюдков! У него даже отобрали куртку – жестокая шутка. Нельзя сказать, что с ним поступили справедливо. Но с другой стороны, спросите у прядильщиков, что такое справедливость.

Шаркая ногами, они взобрались на мост. Лаяла собака. Она скакала, как безумная, вокруг разбитой повозки, с которой горстка ребятишек растаскивала ящики, гавкая ни на кого и на всех сразу. Та женщина сзади все продолжала всхлипывать. Эти богатеи не имеют никакого понятия о том, как справляться с трудностями! Нет практики. Хотя теперь, небось, практика поя-вится.

– Погодите! – сказал ломатель, которого поставили начальником, и колонна, гремя цепью, остановилась посреди моста.

Странное дело – Колтон знал его. Кажется, его звали Локк. В те времена он тоже был ткачом. Колтон помнил, как этот человек вместе с его папашей смеялись над чем-то на собрании гильдии – еще до того, как папаша помер, а гильдия развалилась. Теперь он превратился в сурового старика. Как и многие другие ткачи – главным образом по причине Масрудовой ткацкой машины.

* * *

Локк подошел к парапету и хмуро поглядел вниз.

Грязная вода, забитая пеной и мусором, с потеками блестящего масла. Он часто стоял здесь, на этом самом месте. Наблюдал за водой. После того, как умерла его жена. Такое жаркое лето, что трудно представить, насколько суровой была та зима.

Может, причиной был холод или голод, или лихорадка, а может, у нее просто кончилась надежда – вытекла вся до капли. Ее попросту невозможно было согреть. Она все слабела и слабела, а потом однажды просто не проснулась. Их сын последовал за ней двумя ночами позже, восемь годков ему было. Дочка ушла последней, чуть не дождалась оттепели. На самом деле он уже не помнил, какими они были. Не мог вспомнить их живыми. Зато он помнил их мертвыми. Пару ночей он спал рядом с ними, в соседней комнате, пока земля не оттаяла. Их последние ночи вместе.

Он помнил, как их хоронил. Всех в одной могиле, и это ему еще повезло – слишком многих закапывали той весной. Жена легла на дно, дети поверх нее, словно она их держала, что ли. Он глянул на них сверху и подумал, что им повезло. Пожалел, что он не с ними. Он не плакал – не знал, как. Могильщик положил ему руку на плечо и сказал: «Надо бы тебе сходить на собрание. Послушать Ткача».

Помнится, он поднял тогда голову и увидел группу проходящих мимо богатых горожан. Они смеялись – но не над ним и его горестями. Их они просто не замечали. Словно жили в другом мире, где не было ни его, ни его мертвых.

Теперь все изменилось.

Повернувшись, он посмотрел на них. У нескольких человек шла кровь, несколько женщин плакали, но Локк не чувствовал жалости. Вообще ничего не чувствовал. Прошло много времени с тех пор, как он чувствовал что-нибудь.

– Что вы делаете? – спросил один из них, с окровавленным ртом. – Я требую, чтобы вы сказали мне, что вы…

– Заткнись! – взвизгнула краснощекая девчонка в разорванном платье. – Заткни свою вонючую пасть, говноед!

Локк поглядел на тяжелую цепь. Едва ли кому-нибудь из них удастся уплыть, будучи прикованным к этой штуке. Всего-то делов – столкнуть в воду первую пару, и остальных потащит следом. Утащит на дно реки. И дело будет кончено.

Он понимал, что это вряд ли будет справедливо. Но, возможно, это будет достаточно близко к справедливости.

Двое мужчин гнались за третьим с палками в руках, били его и смеялись; он спотыкался и падал, а они снова втаскивали его на ноги и снова били. Какой-то нищий, скрючившись в дверном проеме возле самого моста, блестящими глазами смотрел на Локка.

* * *

Старый ломатель, возглавлявший колонну, поглядел прямо на нее, и Савин попятилась, вжавшись в свой угол, кутаясь в вонючую куртку.

Она не осмеливалась подняться на мост, где оказалась бы окруженной людьми и беззащитной. Она пошла следом за пленными только потому, что не очень-то понимала, что еще делать. По крайней мере, когда они были впереди, у нее было чувство, что она не совсем одна. Но она ничем не могла им помочь. Как и они ей. Помощи не было ни для кого.

Ее телу отчаянно хотелось броситься бежать, каждая мышца дрожала от напряжения – но бежать было некуда. Все, что она могла – это красться вдоль улиц, заваленных рваной бумагой, перевернутыми повозками, убитыми лошадьми, обломками механизмов, сжимая клинок под зловонной тряпкой, что служила ей курткой, и высматривая место, где можно было бы спрятаться. Какую-нибудь дыру, где она смогла бы подумать над тем, что произошло и как отсюда выбраться. Место, которого не коснулось всеобщее безумие.

Однако очень скоро она поняла, что безумие царит повсюду. Оно распространилось по городу, как эпидемия. Как лесной пожар. Весь город – весь мир! – потерял рассудок.

Она вздрогнула, услышав женский вопль, тотчас же заглушенный. В узком проулке двигались какие-то фигуры, кого-то заталкивали в канаву: брыкающиеся ноги, спустившийся чулок, потертая туфелька…

– Помогите! Помогите!

Она могла бы сделать что-нибудь, у нее ведь был клинок. Однако вместо этого Савин поспешила дальше. Дикие вопли женщины быстро затерялись среди криков, ударов, треска, собачьего лая… Сверху послышался какой-то скрип, она взглянула туда – и отпрянула к стене. С балки, выступающей из стены здания, свисало тело человека. Хорошо одетый, руки связаны, седые волосы в полном беспорядке. Какой-нибудь фабрикант? Или инженер? Возможно, знакомый, с которым они вместе смеялись на одном из приемов?

Она заковыляла дальше, устремив взгляд в землю. Новое мощение сменилось старым булыжником, дальше пошла усыпанная соломой земля, потом перепаханная колесами грязь. Улицы становились все у́же, все дальше от реки, дальше от мануфактур, здания смыкались все больше, пока не стали напоминать зловонные рукотворные овраги. Роль мощения здесь играли выплеснутые из подвалов помои, на уровне подошв виднелись маленькие тусклые оконца, над головой, словно ряды безумных флагов, хлопала вывешенная на просушку драная одежда, отдельные участки улицы были выгорожены, и в этих загонах хрюкали, визжали и рылись в отбросах свиньи…

На город спустился сумрак, еще более дьявольский, чем обычно, когда солнце село за горизонт и на улицах заклубился дым от горящих зданий. Их силуэты, словно фантомы, маячили и пропадали в похожем на суп полумраке. Савин полностью потерялась. Вальбек превратился в лабиринт кошмаров, из которого не было выхода. Мог ли это быть тот же самый мир, в котором она председательствовала на заседаниях Солярного общества, щелчком веера решая чужие судьбы?

Внезапно люди начали разбегаться, словно вспугнутый косяк рыбы, визжа от ужаса. Она не имела представления, от чего они бежали, но их паника оказалась заразительнее чумы, и она тоже кинулась прочь – прочь, не раздумывая, неведомо куда, дыхание обжигает перехваченное страхом горло, гнилая куртка хлопает по ободранным коленям… Она увидела, как какой-то человек нырнул в переулок, и нырнула следом, едва не столкнувшись с ним, когда он резко повернулся к ней с обломанной ножкой стула в руке:

– А ну отойди!

Его лицо было настолько безумным, что почти не походило на человеческое. Он толкнул ее, и она упала, прикусив язык, распласталась по земле и откатилась в канаву, едва не порезавшись собственным клинком. Кто-то пнул ее в бок, пробегая мимо, кто-то споткнулся об нее. Она с трудом поднялась и захромала дальше, морщась от новых ушибов.

Неужели только этим утром они болтали о пустяках с госпожой Валлимир, сидя за чересчур роскошно декорированным завтраком? «Какой ароматный чай, кто его импортирует?» Неужели прошел всего лишь час с небольшим с тех пор, как она рассуждала с полковником о цене детского труда? А ее замечательная новая портупея, сработанная с таким искусством! Теперь полковника с женой скорее всего убили, а от Савин дан Глокты осталось одно воспоминание – маловероятная история, которую ей кто-то рассказывал.

Если судьба позволит ей выжить в этом кошмаре, она станет лучше. Станет той прекрасной личностью, которую всегда из себя строила. Она больше не станет рисковать. Не будет амбициозной гадюкой. Если только судьба позволит ей выжить…

Вскоре она поняла, что бормочет себе под нос с каждым всхлипывающим выдохом:

– Дай мне выжить… дай мне выжить… дай мне выжить…

Словно стихотворение. Словно молитву. Раньше она смеялась, когда Зури говорила о Боге. Как может настолько умный человек верить в такую глупость? Теперь она пыталась поверить сама. Изо всех сил хотела поверить.

– Дай мне выжить…

Хромая, она вышла на площадь, вымощенную покривившимся булыжником, на одном краю которой пылало большое здание. Огонь выхлестывал из-за почерневших колонн, пепел сыпался сверху на фоне кровавого заката. В центре стоял старинный памятник Гароду Великому. Вокруг пьедестала столпились фигуры людей, колотивших молотками по ногам статуи, другие забросили веревки ей на плечи, пытаясь стащить ее вниз. Ликующая толпа наблюдала с факелами в руках, вопя от восторга и ярости, изрыгая хриплые ругательства. Играла музыка – дудка и скрипка дудели и скрипели, перед ними танцевала какая-то полубезумная женщина, взметая грязные лохмотья и грязные нечесаные волосы. И мужчина. Абсолютно голый толстяк, неуклюже переваливавшийся рядом с ноги на ногу. На площади царила атмосфера сумасшедшего карнавала.

Савин стояла, глядя на все это, за пределом отчаяния или измождения, грязная как свинья, томимая жаждой как собака. Ей хотелось то ли расхохотаться, то ли расплакаться – а может быть, махнуть на все рукой и присоединиться к танцорам. Она прислонилась к стене и сползла на землю, едва дыша. Она попыталась подумать, но эта спятившая музыка не оставляла места для мыслей.

Фигуры, черные на фоне пламени, подрагивающие от жара. Высокий человек в высоком цилиндре, указывающий на что-то, вопя во весь голос.

* * *

– Вали его! – орал Искра.

Он гребаный король! Эта площадь – его королевство, и он не потерпит другого короля в ее пределах!

– Вали его!

Может быть, в должное время здесь поставят новую статую. Памятник ему самому, вот в этом самом цилиндре, который он только что украл и в котором выглядит таким франтом.

Искра не боится ничего! Чем больше он повторял это всем остальным и самому себе, тем больше в этом было правды. Вот Краска – тот всего боялся. Забивался в чулан и плакал, когда к его матери приходили мужчины. Искра ненавидел этого маленького скрюченного гаденыша, который всего боялся. Поэтому он стряхнул его с плеч, как змея сбрасывает кожу. Искра не боится ничего!

Он с ухмылкой взглянул на танцоров, спотыкающихся и покачивающихся, раздетых, исхлестанных и униженных всеми возможными способами.

– Надо бы повесить одного из этих ублюдков! – Он крикнул это еще громче чем прежде, чтобы все видели, как он ничего не боится. – Преподадим урок остальным!

– Разве мы не должны дождаться Судью? – спросил Фреймер.

Искра сглотнул. Он не боялся ничего, но Судья… это было другое дело. Она не только сама была сумасшедшей – каким-то образом она сводила с ума других. Словно она была спичкой, а они сухой стружкой. Кроме того, ты никогда не знал, о чем она думает. Может, ей понравится то, что он сделал на площади. А может, решит, что это дешевка. Может, повернет к нему свои черные глаза, высунет кончик языка между зубами. «Тебе не кажется, что это гребаная дешевка, а, Искра?» – скажет она, и все уставятся на него, и у него пересохнет во рту, а колени начнут дрожать, как у Краски, когда он прятался в чулане.

– Что ты сказал?! – завопил он.

Как всегда, собственный страх вызвал у него ярость. Он схватил Фреймера за отвороты изношенной куртки. У этого дуралея не хватило ума даже на то, чтобы спереть себе одежду получше у одного из благородных посетителей.

– Я тут гребаный босс, понял, дуралей? Это моя гребаная площадь!

– Ладно-ладно, твоя площадь.

– Вот именно! И я буду сжигать все, что мне захочется! – Искра подпихнул груду бумаг на верхушку костра, приобнял одной рукой ублюдка, которого они привязали к столбу посередине кучи. – И кого мне захочется!

Он высоко поднял свой факел, и языки пламени, пляшущие в темноте, снова вселили в него храбрость.

– Я король этой гребаной площади! Ты меня понял?

Он потрепал ублюдка по болтающейся голове, и поскольку волосы у того были пропитаны кровью и вином, был вынужден обтереть ладонь о его же окровавленную рубашку. Потом он спрыгнул с костра, выхватил из руки Фреймера бутылку и глотнул. Спиртное позволяло почувствовать себя смелым. Как будто Краска где-то далеко-далеко, и треклятый чулан, и даже Судья.

С широкой ухмылкой Искра обвел взглядом дело своих рук. Он еще не решил, сжигать того ублюдка или нет. Сперва думал, что не стоит, но с наступлением ночи ему начало казаться, что горящий человек сможет отлично послужить центральной фигурой композиции.

* * *

– Помогите… – прошептал Алинган.

Но здесь не было никого, кто мог бы ему помочь. Все сбесились, сошли с ума все до одного. Улыбки, полные блестящих зубов. Глаза, полные безжалостного огня. Они были словно демоны. Они и были демонами.

Когда его выволокли из его кабинета, он был уверен, что городская стража явится на помощь. Когда его привязывали к столбу, он не сомневался, что инквизиция уже спешит вызволить его из беды. Когда начали спускаться сумерки и великий бунт перешел в оргию разрушения, он все еще надеялся, что на площадь вот-вот ворвутся солдаты и положат этому конец.

Но никто не явился, и огромная куча правовых документов, инженерных чертежей, официальных заявлений, непристойных гравюр, изломанной мебели, натащенных из контор вокруг площади, все росла, достигнув его коленей.

Костер.

Он не думал, что они действительно его подожгут. Не может же быть, чтобы они действительно собирались его поджечь? Или может?

У него были сомнения насчет этого района, когда он собирался снимать тут помещение. Но чтобы инженера принимали всерьез, ему нужна своя контора, а цена аренды в более фешенебельных кварталах Вальбека переходила все границы. Его уверяли, что ломателей полностью держат под контролем. Что им преподали жестокий урок. Что разговоры о сжигателях – всего лишь слухи, распространяемые пессимистами и нытиками, чтобы опорочить доброе имя города. Ему ставили в пример новенький, суперсовременный филиал банка «Валинт и Балк» и говорили о грядущем благоустройстве района.

А теперь из окон новенького суперсовременного филиала банка «Валинт и Балк» вырывались языки пламени, на площадь летел пепел и горящие векселя, а сжигатели, изблеванные скрывавшими их тенями, явились во плоти – обезумевшие легионы, пляшущие вокруг него со своими факелами и светильниками.

Кто-то ударил его по лицу, смеясь, смеясь во все горло. Почему они так ненавидят его? Ведь он делал мир лучше. Эффективнее. Бесчисленные маленькие усовершенствования механизмов и технологических процессов на нескольких фабриках – его рук дело. Он неуклонно создавал себе репутацию усердного работника. Так почему они ненавидят его?

– Что за день! – воскликнул кто-то. – Великая Перемена наконец наступила!

Ему в горло попал удушающий клуб дыма; он закашлялся, отчаянно кося глазами, чтобы увидеть, не загорелся ли его костер. Но нет. Слишком много огней горело на площади, отблескивая в слезах отчаяния, застилающих его глаза.

– Помогите… – пробормотал он, уже ни на что не надеясь.

Все, что требуется – это случайно упавший факел. Кусок горящей бумаги, занесенный капризным ветерком. Случайная искра. И чем дольше все это продолжалось, чем безумнее вели себя люди, тем несомненнее становилась его гибель.

Одна из женщин сорвала с себя платье, другая облила ее голые груди вином, и какой-то мужчина уткнулся в них лицом, словно боров в корыто. Все трое заливались отчаянным, взвизгивающим хохотом, словно завтра кончится мир. Возможно, он уже кончился. Мимо костра проплясал скрипач, нещадно пиля смычком свой инструмент со свисающими с грифа оборванными струнами.

Алинган закрыл глаза. Это было совсем как в историях о падении Аулкуса, весь этот хаос и оргии на улицах. Он всегда думал о цивилизации как об огромном механизме, твердом и железном, где все привинчено к надлежащим местам. Теперь он увидел, что это ткань, тонкая и прозрачная, как вуаль новобрачной. Материя, которую по всеобщему согласию никто не трогает, но которую можно разорвать в одно мгновение. И обрести ад, скрывающийся непосредственно внизу.

– Наваливай выше, ублюдки! – орал тот, кого называли Искрой: главный сжигатель, главный демон, временный Гластрод этого места; и люди швыряли все новые кипы бумаги Алингану в лицо, и листки порхали в воздухе, кружась и скручиваясь в трубочки в потоках горячего ветра.

– Помогите… – прошептал он, не обращаясь ни к кому.

Конечно же, они придут. Городская стража. Инквизиция. Солдаты. Кто-нибудь обязательно придет. Как они могут не прийти?

Но Алинган был вынужден признать, с ужасом глядя на неуклонно растущую груду бумаги вокруг своих лодыжек, что они могут явиться слишком поздно.

– Великая Перемена! – взвыл кто-то, заливаясь безумным восторженным хохотом. – Что за день!

* * *

– Что за день! – орал тот ублюдок с косым глазом.

Малли никак не могла запомнить его имени. Мелкий и мерзкий, она всегда так считала. Из тех, что всегда заглядывают в окна, ища чем бы поживиться.

– Свобода, мать твою за ногу! – вопил он.

Малли хотела бы быть свободной. А кто не хочет? В принципе. Свобода – это светлая мечта, бегать по цветущему лугу с распущенными волосами и все такое. Но она не хотела быть свободной, к примеру, от того, чтобы ей платили. Она как-то раз попробовала, и это было так неприятно, что не описать. Именно тогда она и стала шлюхой. В общем-то ее никто не принуждал. Просто когда выбор стоит между тем, чтобы голодать, и тем, чтобы раздвигать ноги, считай, что никакого выбора и нет.

Они выбили дверь в распивочную и вытащили оттуда благородных клиентов за ноги, заставили их плясать для всеобщего развлечения при свете горящего здания банка – одетых или раздетых, в том виде, как их нашли к этому моменту. Один дородный пожилой господин шаркал вокруг груды наваленных бумаг со шляпой на голове, но со спущенными до лодыжек штанами. Другой парень – кажется, адвокат, тот самый, что любил пораспространяться насчет благотворительности и всегда прикрывал лицо, когда ему сосали член, – был вообще голый как младенец. Рубцы от хлыста на его волосатой спине блестели в свете костров.

Смотреть, как клиенты пляшут для нее, а не наоборот, было приятным разнообразием, тут не поспоришь, и ее ни капельки не волновало, что банк сгорел дотла, но в ней копошилось беспокойство насчет того, кто заплатит ей за сломанную дверь. А за этим беспокойством маячило еще более серьезное: если они сегодня сожгут всех клиентов, кто станет завтра платить ей хоть за что-нибудь?

– Великая Перемена!

Косоглазый урод схватил Малли за руку, сжав до боли, и практически силой подтащил к себе. Интересная штука: когда мужики толкуют о свободе, они никогда не имеют в виду свободу для женщин.

– Что за день, а? – завопил он ей в лицо, обдавая ее зловонным дыханием.

– Угу, – отозвалась она, улыбаясь и высвобождая руку. – Великая Перемена.

Но только вот была ли эта перемена к лучшему? Вот что ее заботило. Может быть, она проснется завтра утром, и внезапно окажется, что мир излечился от безумия, и вдобавок кто-то починил ей сломанный замок? Она сильно сомневалась в этом. Но что она могла сделать, кроме как улыбаться и надеяться на лучшее? По крайней мере, в этом у нее был большой опыт.

Она увидела, что Искра смотрит на нее, и почувствовала, что должна сделать что-то жестокое. Показать, что она одна из них. Мимо как раз ковылял голый адвокат, и она высунула башмак, поставив ему подножку. Он рухнул на землю и заворочался в грязи, а она зашлась деланым визгливым хохотом, показывая на него пальцем.

Ей это вовсе не нравилось. Но когда выбор стоит между тем, чтобы причинять боль, и тем, чтобы боль причиняли тебе, считай, что никакого выбора и нет. Она достаточно часто оказывалась на дерьмовом конце этих гребаных качелей.

* * *

– Встать, свинья! – скомандовал кто-то.

Рэндок, пошатываясь, поднялся на ноги, держась за бок, пытаясь поднять вверх ослабевшую руку и одновременно танцевать. Танцор из него всегда был никудышный, даже когда он был одет. Сейчас он был на пределе измождения. Невзирая на наготу, с него катился градом пот, горло жгла застарелая изжога. Однако изжога была наименьшей из его забот.

Кажется, эта женщина, Малли, поставила ему подножку. Теперь она показывала на него пальцем, заходясь в визгливом хохоте. Он не мог этого понять. Ведь он же помогал ей, и часто! Финансовая поддержка, из самых сердечных чувств. Именно поэтому он продолжал приходить сюда – чтобы помогать этим бедным девушкам, которых тяжелые времена вынудили вести распутную жизнь. И если они хотели его отблагодарить, он не мог их обидеть, отказав в этом вполне естественном желании. Он был чуток к желаниям общества. И вот как они ему отплатили, эти неблагодарные суки! Гребаные вонючие шлюхи, вот они кто!

С трудом переставляя ноги, он миновал огромную кучу документов, наваленную ими вокруг несчастного малого в дешевом костюме, которого они привязали к столбу, словно он был еретиком, а они – фанатиками на диком Юге. Возможно, в этой куче были и дела самого Рэндока, готовые взлететь к небу в столбе дыма. Какое расточительство! Какая глупость! Всю свою жизнь он посвятил закону – еще одно благодеяние с его стороны. Сколько пота он пролил ради своих клиентов! Добросовестная работа – его кредо. С Рэндоком вы в надежных руках! На этом он выстроил свою репутацию. Так возникло процветающее товарищество «Залев, Рэндок и Крун». Правда, Залев уже несколько лет как умер – его унесла лихорадка в ту холодную зиму, – но Рэндок не собирался платить за новую вывеску только ради него. Круна тоже не было, он занялся патентным делом. На патентах сейчас можно очень неплохо заработать.

При помощи бумаги и чернил можно своротить горы, он всегда так говорил – если у тебя достаточно времени и есть нужные связи в суде. Нет ничего сильнее закона! Впрочем, теперь ему начинало казаться, что огонь все же сильнее. Закон сам по себе, не подкрепленный силой, – всего лишь дыхание. Он вздрогнул, когда часть банковской крыши просела внутрь. Вверх взметнулись языки пламени, фонтаны кружащихся искр. «Никогда не связывайся с «Валинтом и Балком», – сказал ему Залев в самый первый день, когда он занялся юриспруденцией. – Никогда, запомни!» Видят Судьбы, если можно сжечь даже их, со всеми их богатствами и секретами, со всем их могуществом, то что тогда считать надежным?

Огонь уже перекидывался на узкое здание, где располагалась его собственная контора. Он всю жизнь работал ради процветания этой фирмы. Можно сказать, выстроил ее своими руками. Ну, то есть Залев и Крун, конечно, тоже участвовали, но основной вклад был все же его, по крайней мере с тех пор, как Залев умер, а Крун занялся патентами.

Пошатываясь, он остановился и наклонился, упершись ладонями в колени, охая и отдуваясь, а ужасная музыка все продолжала дудеть и скрипеть, а шлюхи все показывали пальцами, смеялись и пили. Какая несправедливость! Он приходил сюда, чтобы помогать этим девушкам! Он был их благодетелем. Их покровителем. Он был им как отец! Ну, нет, скорее что-то вроде доброго дядюшки. Его здесь любили! А теперь они насмехались над ним, глядя, как он бродит вокруг нагишом. Словно грустный медведь, которого он когда-то видел в странствующем цирке.

Тем не менее, могло получиться и хуже. Это он мог оказаться привязанным к столбу с юридической растопкой, наваленной вокруг лодыжек. Рэндок прижал ладонь ко рту, борясь с изжогой.

Кто-то ударил его, и он завизжал от боли. Голые ягодицы рассекла огненная полоса.

– Пощадите! – захрипел он, снова поднимая слабую руку над головой. – Умоляю!

На него с ухмылкой смотрел низкорослый человек с отвратительно косящим глазом, держа в руке кучерской кнут.

– Пляши, жирный говнюк! – рявкнул он. – Или мы спалим тебя вместо него!

И Рэндок принялся плясать.

* * *

– Что за день! – вопил Мотыль.

Потому что Великая Перемена наконец пришла и перевернула все вверх дном, и те, кто всю жизнь провели на дне, внезапно оказались сверху, подонки стали господами, и теперь все те вещи, которых он всегда желал, но знал, что никогда не получит, – вот они, только руку протяни. Кто может его остановить? Никто!

– Что за день!!

И он снова вытянул кнутом того адвокатишку и попал ему на этот раз по ногам, так что тот пошатнулся и упал на колени, жирный говнюк. Жирный говнюк, который не бросил на него даже взгляда, когда он клянчил у него монетку несколько дней назад. Словно он какое-то насекомое. Ну-ка, поглядим теперь, кто из нас насекомое? А?

Он знал их всех. Видел каждого из них, даже если они не видели его. У него имелся список претензий ко всем, кто проявлял к нему неуважение, и теперь пришло время платить по счетам.

– Пляши, жирный говнюк!

Он лягнул адвокатишку в челюсть, когда тот пытался подняться, и опрокинул его на спину. Потом отбросил кнут, схватил обеими руками молот и принялся снова колотить по статуе.

– Гребаный ублюдок! – орал он, обращаясь к ней.

Хрен его знает, кто это. Какой-то король. Какая-то шишка.

– Надо тебя малость понизить, а то ты больно высокий!

Он отбил с пьедестала кусок надписи. Хрен его знает, что там написано. Кому нужны буквы после Великой Перемены?

– Дай-ка сюда! – он вырвал бутылку из руки Фреймера, как раз собравшегося выпить, так что тот залил спиртным свою дурацкую кепку.

– Ах ты ублюдок, – сказал Фреймер, утирая лицо.

Мотыль только рассмеялся и сделал еще глоток. Он увидел в дверном проеме маленькую девочку, смотревшую на него. Маленькая смуглая девчонка с большими темными глазами, на щеках блестят полоски от слез.

Он воздел бутылку к небесам и расхохотался:

– Что за день!!

* * *

Гессель отвернулась от безумия, царящего на площади. Это было слишком пугающе. Она пробралась обратно в дверной проем, за которым лежал ее отец.

– Отец, – прошептала она, дергая его за руку. – Пожалуйста, проснись!

Его тело заколыхалось в ответ на ее усилия, но он не проснулся. Один его глаз был слегка приоткрыт, под веком виднелась полоска белка. Но он не проснулся.

Однажды, когда они гуляли в публичном парке в Бизурте, где, как говорят, император Солкун посадил десять тысяч пальмовых деревьев, отец сказал ей, что стоит всегда иметь при себе кусок чистой ткани, чтобы держать себя в опрятном и благопристойном виде. Сейчас она вытащила этот платок, лизнула его и попыталась стереть кровь с его лба, но чем больше она терла, тем больше крови натекало взамен. Вскоре платок стал красным, а седые волосы отца – темными от нее.

– О Боже, – шептала Гессель, продолжая тереть, сама не зная, молитва это или проклятие. Несмотря на все усилия жрецов по ее обучению, она никогда не могла до конца понять разницу. – Боже, Боже, Боже!

Он говорил, что здесь им будет лучше. В Даве больше не было безопасно. Сперва из города выгнали императорских солдат и воцарился хаос, и это было очень плохо. Потом явились Едоки, чтобы восстановить порядок, и это было гораздо хуже. Она как-то видела одного из этих существ, посреди главной улицы, на закате. Оно испускало ужасный свет. Гессель до сих пор видела его во снах – эти черные глаза, бесстрастную улыбку и кровь на его белой тонкой одежде. И тогда они бежали из Давы. Отец сказал, что здесь им будет лучше.

– Боже, Боже, Боже…

Но лучше им здесь не стало. Работы не было. Люди на улицах плевали им вслед. Они кочевали от одного города к другому, и те немногие деньги, которые не украли моряки при переезде сюда, понемногу кончились. Они услышали, что в Вальбеке есть работа, и пустились в путь, примкнув к десятку других кантийцев ради безопасности. Путешествие было тяжелым, и все ради того, чтобы узнать, что в Вальбеке работы тоже нет. Даже для белых, не говоря уже о черных, как они. Люди смотрели на них как на крыс. А теперь и здесь все посходили с ума. Гессель не понимала, что произошло. Она не знала даже, кто ударил ее отца и за что.

– Боже, Боже…

Жрецы говорили, что если она будет молиться каждое утро и каждый вечер и блюсти внутреннюю чистоту, с ней будут случаться только хорошие вещи. И она молилась – каждый вечер и каждое утро. Что она сделала не так? Может быть, она грязная внутри и поэтому Бог наказывает ее?

– Боже… – всхлипывала она, тряся отца за плечо. – Отец, пожалуйста, проснись!

Она не знала, что делать. Она не знала здесь ни одного человека. С отца сняли его туфли. Его туфли, помоги ей Бог! Его босые ноги сползли с лежанки, и она тихо дотронулась до одной ступни дрожащими пальцами. В ее глазах стояли слезы.

– Боже, – прошептала она.

Что теперь делать?

Она услышала шаркающие шаги. Какой-то человек протиснулся в дверной проем, прижимаясь к стене – сгорбленный, закутанный в драную куртку без одного рукава, – и остановился, с ужасом глядя на площадь, где черные фигуры метались и корчились под звуки обезумевшей музыки.

Гессель прижалась к земле, оскалив зубы, еще не зная, собирается она драться или плакать. Жрецы говорили, что иногда бывает необходимо довериться милости чужих людей.

– Пожалуйста… – отчаянно пискнула Гессель.

Нищий резко обернулся. Это была женщина. Бледное лицо, выбритая голова. Она казалась сумасшедшей. По ее лицу текли струйки крови из ссадины на черепе, один выпученный, покрасневший глаз окружало размазанное пятно черной краски.

– Мой отец… он не просыпается, – проговорила Гессель, неловко выговаривая полузнакомые слова.

– Мне жаль. – На окровавленной шее женщины поднялся и опустился кадык. – Я ничем не могу помочь.

– Пожалуйста!

– Тише! – прошипела женщина, в ужасе косясь в сторону площади.

– Пожалуйста! – заверещала Гессель, вцепившись в ее обнаженную руку. – Пожалуйста! Пожалуйста!

Она вопила все громче и громче; попросту не могла остановиться. Не знала даже, кричит она на языке Союза или на кантийском. Нищенка потянула руку, таща Гессель за собой.

– Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

– Закрой рот! – взвизгнула женщина и шваркнула ее об стену.

Гессель услышала, как она поспешно выбирается наружу, обратно на площадь.

Девочка поднялась на ноги, потирая ушибленную о камень голову. Она снова подползла к отцу и тихонько тронула его за руку.

– Отец, – умоляюще прошептала она. – Пожалуйста, проснись!

### Кое-что наше

Спотыкаясь, Савин выбралась из переулка. Девочка позади так и продолжала причитать.

Визгливая музыка приостановилась. Танцы тоже. На нее устремился взгляд – черные глаза, в которых плясали язычки огня среди темноты.

Она увидела силуэт высокого человека в цилиндре. В одной руке он держал горящий факел, другая была поднята и указывала прямо на нее.

– Приведите мне вон ту!

Она припустилась бегом, принуждая свои дрожащие ноги сделать еще одно усилие, нырнула в боковую улочку, поскользнулась на грязи, плюхнулась в канаву и снова выбралась. Пронеслась мимо уставившейся на нее старухи, через крошечный сквер, втиснутый между крошечными домиками, с огромной грудой пепла, навоза и костей посередине, в которой копошились крысы.

Сзади слышались крики, резкие возгласы и резкий смех, эхо шлепающих подошв, отражающееся от облезлых стен. В отчаянии она кидалась к дверям, мимо которых пробегала – закрыто, закрыто, закрыто! – затем одна внезапно распахнулась, и она кувырком полетела в утробу какого-то заброшенного здания.

Комната с просевшим потолком, посередине навалены тряпки, на них раскинулись спящие люди. Пьяницы, курильщики шелухи, полуодетые, с бездумно раскрытыми ртами, откуда текла слюна. Вонь стояла неописуемая. Кто-то проделал в полу дырку, которую использовали в качестве нужника, вокруг роились мухи. Зажав ладонью рот и подавляя рвотные позывы, Савин пробралась между телами, отыскала заднюю дверь и вывалилась наружу, в переулок.

– Вот ты где!

Двое мужчин впереди. Она развернулась, чтобы броситься прочь, скользя башмаками по булыжнику, и обнаружила перед собой тупик. Глухая стена из гнилого кирпича, ни единой двери, куда можно попробовать ткнуться. Савин медленно повернулась, чувствуя, как в горле перехватывает дыхание. Они не спеша приближались самоуверенной походкой мужчин, знающих, что они победили. У одного был отвратительно косящий глаз и палка с вбитым в нее гвоздем. Другой шел с низко опущенной головой, надвинув на лицо кепку.

– Прочь! – прошипела Савин, подняв руку. Возможно, это выглядело бы более убедительно, если бы рука не дрожала так сильно.

– Это женщина! – объявил косоглазый, и на его лице появилась ухмылка.

Тот, что в кепке, склонил свой горбатый нос над ее курткой, под которой она крепко сжимала клинок.

– Что ты там прячешь?

– Не твое дело!

Савин постаралась придать голосу непринужденную уверенность, как прежде. Четко отданная команда – половина пути к выполнению. Но голос прозвучал дрожащим хрипом. Хуже того, несмотря на это, в нем явственно прозвучал ее выговор.

Улыбка косоглазого расплылась еще шире.

– Не просто женщина. Настоящая леди! – Он похлопал палкой о свою ладонь, пощупал пальцем острие гвоздя. – Что, трудные денечки настали, а?

– Нынче на улицах полно благородных, – заметил человек в кепке, подаваясь вперед.

Савин отступила назад, пригнулась, переводя взгляд с одного на другого.

– Предупреждаю, еще один шаг…

– А может, это она? – задумчиво проговорил косоглазый.

– Она? Кто – она?

– Савин дан…

– Закрой… рот! – взвизгнула она.

Ее глаза расширились: она обнаружила, что навылет проткнула ему грудь клинком. Образцовый выпад, каким мог бы гордиться Бремер дан Горст.

– Черт, – вымолвил тот, что был в кепке, вылупившись на нее и отступая назад.

Косоглазый полузадушенно кашлянул, выронил палку и ухватился за грудь с торчащим из нее клинком. Он пытался что-то сказать, но ему не хватало дыхания.

Савин вытащила клинок, оставив глубокий порез на боковой стороне его ладони. По его куртке тотчас начало расползаться темное пятно, набухая кровью.

Человек в кепке повернулся, чтобы бежать, и Савин метнулась следом, рубанув его сзади по ляжке. Клинок неудачно повернулся плоской стороной, не разрезав даже его драные штаны, но тем не менее удара было достаточно, чтобы человек споткнулся и полетел лицом вперед, распластавшись в канаве.

– Пожалуйста! – взвизгнул он, приподнимаясь на руках и оглядываясь на нее через плечо в таком же ужасе, в каком была сама Савин минуту назад. – Пожалуйста!

Клинок ударился в его ребра, он тихо ухнул, выгнул спину, завозился на земле, скривив лицо в мучительной гримасе. Савин прижала его коленом, пытаясь вытащить клинок, но тот прочно засел, пройдя тело насквозь. Человек все извивался, стонал и извивался. С улицы послышались крики и топот ног.

Бросив клинок, Савин пустилась бежать. Все ее мышцы болели, легкие горели огнем. Какие-то фигуры в полумраке, огромные, с искаженными очертаниями. Смех и улюлюканье, как на лисьей охоте. Впереди вырос огромный силуэт – чудовище с тысячью растопыренных конечностей, – и она резко затормозила. Баррикада поперек улицы, торчащие ножки стульев и столов, путаница наваленных досок. Наверху стоял человек. Огромный, почти без шеи, волосы острижены почти под корень, черт лица не разобрать, только отблескивающие оранжевым стекла на глазах – нового типа, в оправе из тонкой проволоки. На его тяжелом, заросшем щетиной лице они выглядели крошечными.

– Помогите! – Протянув к нему окровавленную руку, голос звучит отчаянным писком. – Умоляю вас!

Он ухватил запястье Савин каменной хваткой. На какое-то ужасное мгновение ей показалось, что она сделала худшую ошибку в своей жизни.

Легко, без усилий, он втащил ее наверх рядом с собой. Она увидела позади прыгающие огни факелов. Едва дыша от страха, едва в состоянии двигаться, нырнула, дрожа, за какой-то разбитый комод и съежилась, вцепившись в ножку стула.

Ее преследователи приблизились, замедлили шаг. Шестеро, дыхание шумное после бега, в сжатых кулаках – палки, дубинки, факелы. Впереди вышагивал тот самый, высокий, в цилиндре, лихо сдвинутом набекрень.

– Дальше пути нет, – проговорил гигант.

Спокойный голос, очень низкий, очень медленный. Как может он быть таким спокойным? Разве может кто-то быть спокойным после всего этого?

– Хорошую стенку вы тут выстроили, – заметил человек в цилиндре.

Высокомерная усмешка на рябом, усеянном каплями пота лице; расширенные, дикие глаза с пляшущим в них отраженным огнем факела, который он держал в высоко поднятой руке.

– Спасибо, – отозвался гигант. – Но я просил бы вас восхищаться ей на расстоянии.

Он отцепил от ушей дужки своих стекол и бережно их сложил.

– Я прошу вежливо. – Он потер переносицу указательным и большим пальцами. – Но второй раз просить не буду.

– Не выйдет. – Цилиндр широко ухмыльнулся ему. – Видишь ли, у тебя есть кое-что наше.

Гигант сунул сложенные стекла в безвольную ладонь Савин и мягко согнул ее пальцы, так что стекла оказались у нее в кулаке.

– Поверь мне, – его голос звучал почти печально, – здесь нет ничего, что тебе нужно.

– Отдай ее нам! – рявкнул цилиндр неожиданно резким тоном, так что Савин вздрогнула.

Гигант спрыгнул с баррикады и пошел вперед – без волнения, без спешки. Савин не могла понять, что он собрался делать.

У цилиндра тоже возникли сомнения. Он занес факел над головой:

– Я не боюсь тво…

Гигант метнулся к нему, принял удар факела на плечо и стряхнул его в фонтане искр. Его кулак погрузился в бок противника – короткий быстрый удар, но Савин услышала его тяжесть, почувствовала его силу. Цилиндр зашатался, перегнувшись пополам. Гигант ухватил его за грудки и вздернул над землей. Поднял высоко, словно какой-нибудь мешок с тряпьем, и с силой швырнул на булыжник. Цилиндр слетел с его головы и укатился в сторону.

Человек прерывисто застонал, вытянул дрожащую руку, но гигант спокойно занес над ним огромный башмак и втоптал его лицо в дорогу.

Савин глядела, едва осмеливаясь дышать.

Стряхивая с плеча оставшиеся угольки, гигант перевел взгляд на остальных. Те стояли потрясенным полукругом. Их было пятеро, но за все это время ни один не двинулся с места.

– Мы можем его взять, – произнес один.

Впрочем, его голос звучал далеко не уверенно. Он облизнул губы, несмело шагнул вперед.

– Ага!

На баррикаде появился второй человек. Или, может быть, он был там все время, просто не двигался, так что Савин его не заметила. Жилистый, с вислыми усами. В руке он держал заряженный арбалет, палец на курке. На тыльной стороне ладони было что-то нарисовано. Татуировка.

– Ага, я сказал! – Он не спеша двинулся к ним, подчеркнуто направив на них свое оружие. Наконечник стрелы зловеще поблескивал. – Вы что, ублюдки, не понимаете, что значит «ага»?

Кажется, они понимали. Пятеро людей попятились назад. Тот, что прежде был в цилиндре, тихо забулькал, и один из них поднял его, поставил на ноги. Его голова болталась, лицо было залито темной кровью.

– Вот так! – крикнул жилистый, опуская арбалет, когда они исчезли в удушающей мгле. – И лучше не возвращайтесь!

Он вытер пот со лба татуированной рукой, глядя, как его товарищ взбирается обратно на баррикаду.

– Черт возьми, Бык, мы этого не планировали!

«Бык». Подходящее имя для такого гиганта. Он поглядел на Савин, сдвинув брови, и она забилась глубже, пока не уперлась спиной в стену.

– Ну, – проговорил он, морщась и потирая костяшки пальцев, – ты же знаешь, что случается с планами, когда начинается драка.

– Гребаные сжигатели! – рявкнул арбалетчик, натренированным движением ослабляя тетиву и вынимая стрелу. – Эти ублюдки совсем спятили! Готовы сжечь все вокруг!

– Поэтому их и зовут сжигателями, Сарлби.

С ними была еще женщина. Точнее, девушка, с жестким костлявым лицом. Она уселась на корточки рядом с Савин, принялась деловито ее осматривать.

– Она ранена? – спросил Броуд.

– Кажется, просто перепугалась. По большей части. – Савин почувствовала, как девушка разжимает ее пальцы. Забрав у нее стекла, она протянула их вверх. – И кто может ее винить?

Савин вдруг поняла, кто это: горничная Валлимира! Как же ее звали? Тот обед на горе, казалось, происходил тысячу лет назад… Май! Май Броуд.

– Как вас зовут?

Девушка мягко дотронулась кончиками пальцев до щеки Савин. Она ее не узнала. Ничего удивительного. Савин и сама себя с трудом узнавала.

– Арди, – прошептала она.

Имя ее матери было первым, что пришло ей на ум. Произнеся его, она ощутила едкую боль, скапливающуюся в носоглотке, тяжело сглотнула – и зарыдала. Она не могла бы вспомнить, когда плакала в последний раз. Очень может быть, что до этого она вообще не плакала.

– Спасибо! – всхлипывала она. – Спасибо вам…

Девушка, нахмурясь, смотрела куда-то вниз. Савин поняла, что ее гнилая куртка распахнулась на груди. Как бы безнадежно ни был испорчен ее корсет – одна из костей торчала из прорвавшегося шелка, – было невозможно не оценить его качества. Только глупец усомнился бы в том, что он может принадлежать лишь очень богатой даме, имеющей слуг, чтобы его зашнуровывать. Савин достаточно было взглянуть во внимательные глаза девушки, чтобы понять, что та далеко не дурочка.

Она раскрыла рот – чтобы что-нибудь соврать, изобрести какую-нибудь правдоподобную историю, – но наружу вырвался только прерывистый хрип. У нее ничего не осталось.

Взгляд Май оторвался от испорченной вышивки, стоившей не меньше, чем какая-нибудь бедная женщина могла бы заработать за месяц. Потом она спокойно поправила на Савин куртку, закрыв то, что было внизу.

– Теперь вы в безопасности, – сказала она.

И, обращаясь к двум мужчинам:

– Я уведу ее в дом. – Она помогла Савин подняться на ноги, подвела к какой-то двери. – Денек у нее выдался тот еще.

И Савин, вцепившись в нее обеими руками, снова разрыдалась как дитя.

### Человек действия

Стойкое Знамя величественно колыхалось и хлопало. Вышивка была сделана так искусно, что стоящий на дыбах белый конь, казалось, пятился под ветром прочь от вышитого золотом солнечного диска, по краю блестели названия славных побед Союза. Тот самый флаг, под которым Казамир Стойкий завоевал Инглию, теперь торчал идеально прямо, зажатый в заскорузлом кулаке капрала Танни – воинская доблесть, запечатленная в квадрате ткани.

Под шелест доспехов и лязг оружия люди развернулись в сторону Орсо, впечатали в землю левые каблуки и с безупречной одновременностью отдали салют. Пять сотен солдат, двигающихся как один человек. Солнце сверкало на их новеньком снаряжении. И это лишь десятая часть его только что собранного экспедиционного корпуса, полностью подготовленного к тому, чтобы отплыть на север и выдать Стуру Сумраку могучий пинок под задницу.

Наверное, Орсо не следовало говорить это самому, но зрелище было весьма вдохновляющее.

Он эффектно отсалютовал им в ответ – это движение было неоднократно отрепетировано перед зеркалом. Орсо должен был признать, что ему нравилось носить военную форму. Это давало ему непривычное ощущение себя человеком действия. К тому же, мундир был так хорошо скроен и жестко накрахмален, что ни один сторонний наблюдатель не заподозрил бы, что в последнее время у него начало отрастать брюшко.

Полковник Форест с широкой улыбкой оглядел солдат. Эта открытая, честная улыбка, казалось, воплощала в себе самые лучшие качества простого подданного Союза: здравомыслие, надежность, лояльность. В нем так и сквозила крепкая крестьянская жилка, с его коренастым телосложением, его бросающимся в глаза шрамом на лице, его пышными седыми усами и поношенной в походах меховой шапкой.

– Лучшее боевое подразделение из всех, что мне доводилось видеть, ваше высочество, – сказал он. – А повидал я немало.

Они решили назваться «Дивизией кронпринца». Ну что ж, Орсо сам позволил им выбрать для себя имя, и не было сомнений, что предложил его Форест. Или, еще вероятнее, настоял на нем. В любом случае, Орсо был чрезвычайно польщен таким комплиментом – возможно, потому, что в кои-то веки чувствовал, будто сделал что-то, хоть какую-то мельчайшую капельку, чтобы его заслужить.

– А ты что думаешь, Хильди? – спросил он.

– Выглядит блестяще, – отозвалась она.

С типичной для нее предприимчивостью она умудрилась раздобыть вышитый мундир мальчишки-барабанщика в пару к своей потрепанной фуражке, и теперь выглядела заправским солдатом. Почему бы и нет? В конце концов, боевого опыта у нее было не меньше, чем у самого Орсо.

– А вы что думаете, Горст? – спросил он.

– Прекрасное подразделение, ваше высочество. Вас можно поздравить.

Орсо с трудом удержался от гримасы. Как бы часто ты ни слышал этот писклявый голос, привыкнуть к нему было невозможно.

– Чепуха. Я ничего не делал, только присутствовал. – А также тратил деньги Савин, раздавал улыбки, и вдобавок отработал первоклассный салют. – Вот кто сделал всю работу: полковник Форест!

– Полковник Форест, мать честная! – пробормотал Танни, качая головой, словно для него была невыносима сама мысль об этом. Желток, как всегда готовый следовать примеру своего вожака, презрительно усмехнулся.

Форест проигнорировал обоих. В том, чтобы игнорировать Танни, как и во многих других вещах, у него, видимо, был немалый опыт.

– Все они уже служили прежде, ваше высочество. Кто-то сражался на Севере. Большинство участвовало в Стирийской кампании. Все, что я сделал – это просто напомнил им, как следует делать свое дело, а ведь в этом и состоит моя работа.

– Работу можно выполнить и кое-как, но вы выполнили свою отлично, черт возьми! Мне повезло иметь вас на своей службе.

И Орсо наградил Фореста своей особой улыбкой – той, которую приберегал для моментов, когда бывал действительно счастлив.

Пока что они составляли очень неплохой союз. Вкладом Фореста были его опыт, здравый смысл, душевность, дисциплина, храбрость, шрамы на лице и, разумеется, великолепные усы. Орсо, со своей стороны, отлично блистал, а также… Н-ну, лицевая растительность у него всегда была жидковата, да и шрамами он похвастаться не мог, так что, честно говоря, кроме блеска у него, пожалуй, ничего и не было. Возможно, так его и назовут будущие историки: «король Орсо Блестящий»… Не удержавшись, он фыркнул от смеха. Пожалуй, его могли назвать и похуже – да зачастую и называли.

– Работа короля заключается не в том, чтобы хорошо делать дела, а в том, чтобы подбирать людей, которые смогут их хорошо сделать для него.

Орсо едва заметно поморщился, услышав нарочито громкую стирийскую речь среди нескольких сотен людей, которые на протяжении последних десяти лет сражались со стирийцами. Причем проигрывали. Он и забыл, что его мать тоже явилась на представление. Она сидела в своем складном кресле в тени переносного пурпурного тента. Ее дамы расположились вокруг нее на траве, словно позолоченная рама, обрамляющая гениальное полотно.

– Кажется, вы едва ли не впечатлены, мама, – сказал Орсо, тоже переключаясь на стирийский, но по крайней мере делая это вполголоса. – Я даже не знал, что в вашем голосе могут звучать такие интонации.

– Глупости, Орсо. Ты достаточно часто слышал, как я бывала впечатлена действиями других людей.

– И верно, – вздохнул он.

– А сам ты едва ли сделал хоть что-то, чем мог бы меня впечатлить, начиная с того возраста, когда перешел на твердую пищу.

Орсо вздохнул еще глубже.

– И это верно, – признал он.

– Будущему королю совершенно незачем драться.

– А как же наши великие воины? Гарод, Казамир, Арнольт…

Королева отмахнулась от звучных имен:

– Разумеется, простолюдины без ума от королей-завоевателей, но династии основывают короли, которые совокупляются, а не присовокупляют новые территории.

– Я уже сколько лет только и делаю, что совокупляюсь. Это тоже не произвело на вас впечатления.

– Как тебе прекрасно известно, Орсо, все дело в том, с кем ты совокупляешься. Лично для меня было бы предпочтительнее, если бы ты женился.

Она выпрямилась, внимательно осматривая его с ног до головы и постукивая по подлокотнику своего складного кресла безупречно наманикюренным ногтем.

– Но если тем временем тебе так уж необходимо поиграть в солдатиков, что ж… – Она позволила себе едва заметно приподнять уголок рта. – Признаюсь, я действительно впечатлена.

Орсо часто убеждал себя, что мнение матери его давно не заботит. Благодарная волна удовлетворения, согревшая его до корней волос, показала, что это, как и многое другое в его жизни, было ложью.

– Все мы рано или поздно взрослеем, – проговорил он, отворачиваясь, чтобы она не видела, как он краснеет.

Королева встала, и один из ливрейных лакеев тотчас убрал ее складное кресло.

– Было бы хорошо, если бы ты смог помочь в этом своему отцу.

И она со свитой тронулась обратно во дворец – ее придворные дамы как бы образовывали блистающий наконечник копья, а она сама была алмазным острием.

– Ее величество выглядели почти… удовлетворенной, – пробормотал Танни, опуская Стойкое Знамя. – А у меня такое чувство, что этого непросто достичь.

Он с изумительной сноровкой принялся сворачивать королевское достояние. Говори об этом человеке что хочешь – многие так и делали, – но он знал, как обращаться с флагом.

Орсо приподнял брови:

– Насколько я понял, она бы предпочла, чтобы я женился.

– Вы могли бы жениться на полковнике Форесте, – предложил Танни. – Я определенно чувствую любовь, расцветающую между вами двумя.

– Бывают и гораздо худшие варианты. Форест опытен, организован, надежен, значительно более сведущ, чем я, и тем не менее всецело мне подчиняется. Он обладает всеми качествами, каких только можно желать от хорошей жены – разве что дырки между ног нет.

Танни бросил взгляд на Фореста – тот с побагровевшим лицом выкрикивал распоряжения своим людям.

– Если засунуть туда эту гребаную меховую шапку, может получиться очень даже похоже.

Орсо едва не подавился смехом. Шапка Фореста действительно малость напоминала искомое.

– Поосторожней в выражениях, капрал. Не то я буду вынужден тебя повысить.

– Все что угодно, только не это!

Танни предлагали сержантскую должность, но он наотрез отказался рассматривать что-либо выше капрала. Некоторые люди как вода: как высоко их ни поднимай, они всегда стремятся вернуться на подходящий для них уровень.

– Надеюсь, ваше высочество упаковало теплые вещи, – заметил он, щурясь на пылающее солнце. – Как ни трудно это себе представить сейчас, но там, на Севере, бывает довольно холодно.

– Холодно, как на севере, я бы сказал.

К ним стремительно подошел рыцарь-герольд, миновав лакеев, деловито разбиравших королевин навес.

– Ваше высочество! – прогремел он с совершенно не обязательной громкостью, лязгнув бронированными каблуками. – Его величество немедленно желает вас видеть!

– Во дворце?

– В Допросном доме. С ним архилектор Глокта.

Орсо поморщился:

– Я занят, как они не понимают? Мне нужно вести свою армию к славе! – Он немного подумал. – Точнее, смотреть, как полковник Форест ведет ее к славе.

Танни, наклонившись к нему, вполголоса заметил:

– Вы двадцать лет заставляли славу дожидаться. Еще один час, мне кажется, не составит большой разницы.

* * *

– Ну наконец-то! – рявкнул король, когда Орсо переступил через порог.

Было очевидно, что он был весьма далек от своего обычного добродушного настроения.

Его преосвященство сидел позади стола в своем колесном кресле, вопреки жаре накрыв колени одеялом. Он выглядел еще более мрачным, истощенным и бледным, чем обычно, – а это требовало некоторых усилий. Орсо как-то довелось видеть трехдневный труп человека, умершего от чумы, с гораздо более жизнерадостным цветом лица. За плечом Глокты стоял, наверное, единственный человек во всем Союзе, еще более уродливый, чем он: его заместитель наставник Пайк. Все лицо этого человека было обезображено чудовищными ожогами, поэтому его выражение было трудно прочитать, но общее настроение было далеко не вдохновляющим.

По давно заведенной привычке Орсо начал с защитной позиции:

– Отец, у меня был довольно напряженный день. Если ты хотел меня проводить…

– Ты не едешь на Север, – перебил король.

– Я… что?

Лишенный шанса перейти от защиты к отступлению, Орсо был вынужден сразу же задействовать правомерное негодование:

– Отец, я трудился ради этого…

– Все трудятся ради того или иного, постоянно! Почему ты решил, что ты особенный?

«Потому что я кронпринц Союза, черт побери!» – едва не сорвалось у Орсо с языка, но, к счастью, Пайк заговорил первым. Его тихий голос выдавал не больше эмоций, чем его обожженное лицо.

– Ваше высочество, в Вальбеке произошло восстание.

Орсо сглотнул.

– Восстание?

Это слово определенно было слишком жестким, чтобы использовать его перед особой королевской крови. Разве не мог Пайк ограничиться чем-либо более нейтральным, например «инцидент»? Даже «бунт» было бы предпочтительнее… Потом до него дошло, что сам факт того, что наставник все же его использовал – в присуствии короля, кронпринца и архилектора, – должен говорить о серьезности ситуации.

– Оно организованно, хорошо скоординировано и имеет значительный масштаб. Насколько можно судить, рабочие нескольких фабрик начали действовать одновременно, подавив сопротивление бригадиров, охранников и владельцев.

– То есть они что, захватили фабрики?

Левый глаз архилектора задергался, и он промокнул платком набежавшую слезу.

– По всей видимости, они захватили весь город. Весьма вероятно, что они также проникли в городскую стражу. Возможно, даже… в инквизицию.

– Они строят баррикады, – добавил Пайк, – берут заложников и выдвигают требования.

– Боже милосердный!

Орсо оцепенело опустился в кресло. Вальбек за последнее время превратился в один из крупнейших и самых современных городов Срединных земель. Слово «восстание» начинало звучать эвфемизмом; отсюда было уже недалеко до самой настоящей революции!

– Как такое могло произойти?

– Чертовски хороший вопрос! – рявкнул король, сверкнув глазами в сторону архилектора.

– Зачинщиками являются ломатели, – сказал Глокта. – И сжигатели.

– А это еще кто такие, черт возьми? – спросил Орсо.

На скуле его величества яростно сжимался и разжимался мускул.

– Ломатели хотят вынудить меня пойти на уступки. Сжигатели желали бы повесить меня вместе со всем дворянством и правительством Союза, чтобы установить новый порядок – основанный, очевидно, на огне.

Орсо снова сглотнул. В горле словно бы застрял кусок чего-то тяжелого, и его было никак не сдвинуть с места.

– Я так понимаю, их мнение обо мне далеко от лучезарного?

– Ты думаешь, твоя мать сильно тебя критикует? Подожди, пока услышишь, что говорят о тебе эти ублюдки!

– В Вальбеке находится одна из моих агентов, – сказал Глокта. – Она прислала в Адую мальчика с предупреждением, но было уже слишком поздно, чтобы что-то предпринимать. С тех пор… от нее ничего не слышно. Мы попросту не имеем представления о ситуации внутри города.

– Там хаос! – прорычал отец Орсо, сжимая кулаки.

– Успех этих изменников послужит поощрением для других недовольных, – сказал Глокта. – Для новых заговоров против его величества и его верноподданных. Попытки сохранить мир истощили наши силы. Принц Орсо, ваше войско – единственное, что имеется у нас в распоряжении.

– Я буду сопровождать вас в Вальбек, ваше высочество, – сказал Пайк, – чтобы обеспечить вам полную поддержку со стороны инквизиции.

Орсо захлопал глазами:

– Но как же Север? Я собирался…

– Боже милосердный! – взорвался король с нехарактерной для него злостью, дернув за отвороты густо расшитого галунами камзола и оторвав верхнюю пуговицу. Он сердито смахнул пот со лба. – Не все вертится вокруг тебя! У архилектора вон собственная дочь оказалась впутана в этот кошмар!

По-видимому, несколько опомнившись, он виновато кашлянул.

– Как и многие другие, разумеется. Сыновья и дочери многих уважаемых…

– Что? Что? – Орсо с трудом совладал с приливом охватившего его ужаса. – Ваша дочь… Савин?

Впрочем, он прекрасно знал, что у архилектора нет других дочерей. Комок в его горле разбух до таких размеров, что он едва мог говорить.

Глокта бессильно обмяк в своем кресле.

– Она была в Вальбеке, поехала с визитом на одну из своих мануфактур. – Его серые губы оттянулись назад, обнажив разрушенные зубы. – С тех пор от нее ничего не слышно. Я не знаю, свободна ли она или ее захватили. Не знаю даже, жива она или…

– Чертовы изменники, будь они прокляты! – взорвался король, впечатав кулак в ладонь. – Я испытываю весьма сильное искушение отправиться туда самому, во главе моих рыцарей-телохранителей!

– Это было бы ниже вашего королевского достоинства. – Орсо встал, взвизгнув ножками стула о плитки пола. – Поеду я.

Он был нужен Савин!

– Я отправляюсь прямо сейчас!

Как, разумеется, и всему остальному Союзу, но – адское пламя! – он был нужен Савин!

– Танни! – взревел он, широкими шагами направляясь к двери – говоря по правде, это был скорее визг. – Извести полковника Фореста, что мы выступаем в Вальбек, немедленно!

### Мерзкое занятие

Она лежала на боку, щекой на его плече, обхватив его ногу обеими своими, прижавшись к нему, уткнувшись в него, зарывшись рядом с ним в одеяла.

Лео всегда был таким теплым! Все равно что иметь рядом с собой в постели этакое уютно тлеющее полено из зимнего костра. Не так давно ей довелось неделями испытывать жгучий холод – не говоря о голоде, натертой коже и постоянном страхе, – так что лежать теперь в тепле и безопасности, в приятном равновесии между сном и пробуждением, было таким блаженством, за которое Рикке должна была быть ужасно благодарна судьбе. Честное слово, это могло бы быть идеалом.

Если бы только он держал свой рот на замке.

– Она не позволяет мне сделать ни одной гребаной вещи! – брюзжал он. – Обращается со мной, как… как со щенком на коротком поводке!

– Лев на поводке, – пробормотала она.

– Удивительно еще, что она не упаковывает меня на ночь в коробку.

Если бы его мать могла упаковать в коробку его голову, оставив все остальное в ее распоряжении, Рикке была бы более чем довольна, но, наверное, лучше было этого не говорить.

– Мы всего-то и сделали, что немного их подразнили, – продолжал жаловаться Лео, – пошатались вокруг их линий снабжения, устроили несколько стычек…

– Угу, – буркнула Рикке, рассеянно поглаживая милые маленькие канавки на его животе и тщетно надеясь, что это может его заткнуть. Как бы не так.

– Мы должны схватиться с ними! – Его плечо неприятно напряглось: он сжал кулаки. – Сделать этим ублюдкам больно!

– Но разве не в этом все дело? – Рикке неохотно приоткрыла один глаз и приподняла голову, чтобы посмотреть на него. – У Скейла, Кальдера и Стура, вместе взятых, больше людей, чем у нас. Поэтому мы замедляем их продвижение. Стараемся держать их порознь. Стараемся не выдавать им информации. С каждой милей, которую мы тащим их за собой, они становятся слабее.

Ее немного беспокоило, что она, ни разу не поднимавшая меча, должна объяснять ему, знаменитому воину, как работает их стратегия.

– Мы выжидаем нужного момента. Твоего момента. – Она снова опустила голову на его плечо и закопалась в тепло. – Подожди, пока сюда доберется твой друг, принц Орсо…

Лео резко сел, сбросив ее голову на матрас и обеспечив ей полное и неприятное пробуждение.

– Я и забыл! Принц Пьяница уже ползет нам на выручку!

– Ну, он будет не один, – отозвалась Рикке, потирая сонные глаза. – Отец говорит, что он ведет с собой пять тысяч человек.

– Пять тысяч шлюх, вероятнее всего. Говорят, у него их было примерно столько.

– Сколько ему лет, двадцать пять? – Рикке сосредоточенно наморщила лоб, вычисляя. – Если он по-настоящему начал где-то около семнадцати, это значит, восемь лет непрерывной… то есть получается… по паре женщин в день? Это при условии, что ни одна не оказалась настолько хороша, чтобы вернуться за добавкой… И без выходных! Нет, но у всех же бывают моменты, когда просто не хочется! И что, они выстраиваются к нему в очередь в дворцовых коридорах?

Она фыркнула от смеха.

– Клянусь мертвыми, у него должны быть реальные мозоли на члене!

– Ну хорошо, может быть, только четыре тысячи, – кисло отозвался Лео.

– Более вероятно, что его репутация сильно обогнала действительность. – Рикке взглянула на Лео, приподняв бровь. – Я слышала, так случается с некоторыми молодыми людьми.

– Может быть, кронпринц Орсо – исключение. Может быть, он затрахает этих северян до смерти, и все мы будем счастливы.

– Я не против, если после этого ублюдки наконец отправятся по домам.

Она попыталась потихоньку уложить его обратно рядом с собой, но он оставался несдвигаемым.

– В этом бы не было ничего удивительного, учитывая, что его мать – стирийская дегенератка.

– Стирийская кто?

Лео скривил губу так, словно обнаружил рядом с ними в постели дохлую собаку.

– Говорят, что она спит с женщинами.

Рикке никогда не понимала, почему кого-то может волновать, кто с кем спит, особенно если ты этих людей в глаза не видел. Поистине, только те, у кого совсем мало проблем, могут считать проблемой нечто подобное.

– Мне казалось, уж ты-то должен понять, ты ведь почти все свое время проводишь с мужчинами.

– В каком это смысле?

– Н-ну… у вас очень тесная компания, у тебя с твоими друзьями, верно?

Лео нахмурил лоб, не совсем понимая, что она хочет сказать.

– Да, мы все знакомы уже много лет, а с Юрандом и Антаупом росли вместе. С Йином я встретился в Уфрисе, ты это знаешь. Мы братья по оружию!

– И оно такое крепкое, это ваше оружие! – Она стиснула его бицепс. – Не удивительно, что вы так любите бороться.

– Борьба – хорошее упражнение, и… – Его глаза расширились, и он резко отвернулся от нее. – Это отвратительно!

– Для меня – нет. – У Лео имелись свои незыблемые убеждения, но как правило, не имеющие прочного основания. Ей доставляло немалое удовольствие подкапываться под их фундамент и смотреть, как они шатаются. – Не могу представить ничего более здорового, чем эти мускулистые мужские тела, блестящие от пота, такие напряженные, такие скользкие, трущиеся друг о друга…

– Неужели обязательно все сводить к постели?

– Вовсе не обязательно. – Она схватила его за плечо и потянула вниз, рядом с собой. – Но здесь так уютно!

Она попыталась снова приласкаться к нему, но Лео уже перешел к следующему пункту в списке жалоб:

– На самом деле я не виню Орсо.

Словно он тем самым оказывал принцу немалую услугу.

– …В конце концов, правители только тем и занимаются, что присваивают славу других людей.

Словно все дело было в том, кто получит славу, а не кто вернется домой живым.

– …Кого я виню, так это мою чертову мать, за то, что спускает ему это с рук!

Похоже, он был готов винить свою мать даже в том, что дождь падает с неба.

– …Ну почему она никогда мне не верит?

– Хмм, – промычала Рикке, откатываясь от него и глядя вверх, на хлопающую ткань шатра.

Было очевидно, что ее любимая часть дня пошла псу под хвост. Рикке никак не могла понять, почему Лео с таким энтузиазмом рвется в битву, которую скорее всего проиграет. У мальчика имелось много приятных черт – храбрость, честность, добродушие, симпатичное лицо и еще более симпатичная задница; кроме того, он был всегда теплым, без вариантов. Однако воображение не относилось к числу его сильных качеств. И также нельзя было сказать, что он страдает от низкой самооценки. Возможно, поражение было чем-то, чего он в принципе не мог помыслить. Может быть, для него любая задержка была всего лишь делом рук самонадеянных ослов, встающих на его пути к несомненному триумфу.

– …наконец спустит меня с поводка, я покажу этим ублюдкам…

В ее памяти опять всплыло воспоминание – это случалось по меньшей мере раз в день, – как она пряталась под речным обрывом, слушая похвальбу Стура Сумрака о том, что он собирается с ней сделать. Она вспомнила пламя над Уфрисом, вспомнила всех добрых людей, которые были ранены или убиты, и сжала кулаки, ощутив привычный прилив ярости. Никто не хотел увидеть этого мерзавца мертвым больше, чем она, – но даже она понимала, что нужно иметь терпение. Вопрос о том, стоит ли ждать любую помощь, какую они смогут получить, для нее даже не стоял.

– …вообще-то я ее сын, а она обращается со мной как…

Рикке надула щеки и испустила такой вздох, что у нее захлопали губы.

– Прости, – насупился Лео, – я тебя утомил?

– Что ты, нет-нет, ни в коем случае! – Она взглянула на него, закатив глаза. – Все девочки просто писают кипятком, слушая, как мужчины жалуются на своих матерей!

Лео ухмыльнулся. Что ни говори, он мог обижаться, но так же быстро веселел снова.

Снова натянув на себя одеяло, он забрался в постель рядом с ней, его рука скользнула по ее груди, вниз к животу, потом вокруг ягодицы и на внутреннюю сторону бедра, отчего по ее телу пробежала приятная дрожь.

– От чего там девочки писают кипятком? – прошептал он ей на ухо.

– Для меня вполне подходят симпатичные парни, у которых слишком много храбрости и слишком мало терпения…

Похоже, утро все же не будет окончательно потеряно. Она запустила пальцы в его волосы и притянула к себе его лицо, поднимая голову, чтобы поцеловать его. Изо рта у него пахло немного слишком сильно после ночного сна, но…

– Лео! – раздался голос снаружи.

– А, ч-черт, – прошипел он, вскидывая голову.

– В лагере рыцарь-герольд!

Голос Юранда, резкий от волнения.

– Кровь и ад!

Лео высвободился из объятий Рикке, несмотря на ее попытки обхватить его ногами, выпрыгнул из постели и принялся натягивать штаны.

– Может, это из Закрытого совета! – проговорил он, улыбаясь ей через плечо, словно это была та самая весть, которой она ждала все это время. – А вдруг меня сделали лордом-губернатором?

– Великолепно, – проворчала Рикке, переворачивая сапог, чтобы вытряхнуть из него упавший туда катышек чагги. Она подняла его и засунула за щеку.

Снаружи царила атмосфера напряженного ожидания: полуодетые люди бродили между шатрами, все еще дожевывая свои завтраки, их дыхание вырывалось облачками пара, когда они спрашивали друг у друга, что случилось, и не получали ответов. Впрочем, все они дрейфовали в одну сторону, словно листья, подхваченные течением – туда, где над головами покачивалась пара сияющих золотых крылышек. Они были водружены на шлем рыцаря-герольда, шагавшего через мокрый от дождя лагерь по направлению к кузнице, которая временно служила штаб-квартирой леди Финри.

Лео поспешил следом, дергая его за плащ. Рикке поспешала за ним вместе с Юрандом; один из ее чулков уже был полон грязи.

– Ты привез послание для меня? – спросил Лео. – Для лорда Брока?

Но очевидно, все же не все вертелось вокруг него. Рыцарь-герольд продолжал взбираться по глинистому склону, не бросив на него даже взгляда. На сумке, переброшенной через его плечо, поблескивала печать: золотое солнце Союза.

– Может быть, прибыл принц Орсо со своими людьми, – с надеждой предположила Рикке, пытаясь на ходу надеть второй ботинок.

– Я бы не стал на это рассчитывать, – бросил Юранд, не глядя на нее. На его скуле поигрывал мускул.

– Я тебе не особенно нравлюсь, верно?

Он удивленно поднял голову.

– Вообще-то это не так. – И он предложил ей свой локоть, чтобы ей не приходилось прыгать на одной ноге. – Тебя трудно не полюбить.

– Вот как? – проговорила она, наконец умудрившись натянуть ботинок на ногу.

– Я просто… пытаюсь его защитить. – Юранд нахмурился, глядя на Лео и снова пускаясь следом, так и не услышав ни слова от рыцаря-герольда. – Мы с ним росли вместе, и… в общем, он далеко не так силен, как кажется.

Рикке фыркнула.

– Я тоже росла с ним вместе, и поверь мне, я знаю.

– Ему не очень везло в жизни… с женщинами.

– Может быть, я стану исключением?

– Может быть. – Он улыбнулся ей, хотя, кажется, это потребовало некоторого усилия. – Я просто не хочу, чтобы ему причинили боль.

– Только для высшего офицерского состава, – буркнул солдат, стоявший перед входом в кузницу.

Рикке толкнула Юранда плечом так, что он повалился прямо в объятия караульного. Пока они выпутывались друг из друга, она шагнула вбок, проскользнула мимо них и оказалась внутри.

Ей еще ни разу не доводилось бывать на военном совете, но, как и в случае с сексом и похоронами, первый раз и сейчас оказался некоторым разочарованием.

Кузница была набита людьми, здесь было тепло и сыро от их взволнованного дыхания. Мать Лео стояла, упершись затянутыми в перчатки кулаками в стол, устланный картами. Вокруг нее толпилась горстка раскрасневшихся офицеров. Среди них были лорды Мустред и Кленшер – два суровых пожилых дворянина из Инглии, которые накануне привели с собой подкрепления. Рикке не знала точно, кто из них кто, но у одного были пышные седые усы, а у другого – бакенбарды, спускавшиеся донизу вдоль нижней челюсти, и выбритая верхняя губа. Словно они поделили между собой одну бороду.

Отец Рикке беспокойно скреб свою серебристую щетину, вокруг толпились его военные вожди. Черствый, как обычно, выглядел озабоченным. Красная Шляпа, как обычно, выглядел мрачным. Оксель, как обычно, беспокойно поглядывал вбок, словно рыцарь-герольд был чужой овцой, которую он подумывал украсть. А Трясучка просто выглядел как обычно, что, вероятно, вселяло наибольшую тревогу среди этой компании.

Фактически, наименее озабоченным выглядел кузнец, владелец помещения, который всего лишь сердился на то, что ему пришлось прекратить работу ради того, чтобы кучка глупцов могла спорить друг с другом под его протекающей крышей. Но такова уж война: мерзкое занятие, в котором лучше всего приходится плохим людям. Рикке не могла взять в толк, почему людям так нравится слагать песни о великих воинах. Почему бы не петь о действительно хороших людях – рыбаках, пекарях, кровельщиках и всех прочих, кто и вправду делает мир лучше, а не наваливает вокруг себя груды трупов и не поджигает все вокруг? Разве это то поведение, которое следует поощрять?

– Мир полон загадок, это точно, – пробормотала она себе под нос, передвигая катышек чагги из одного уголка рта в другой.

– Госпожа губернаторша! – прогремел рыцарь-герольд, оглушительно громко в таком тесном пространстве, низко кланяясь и едва не выколов Трясучке последний глаз одним из крылышек на своем шлеме. – Послание от его августейшего величества!

И он раскрыл свою сумку, вытащил оттуда свиток и повел плечом, расталкивая взопревшую толпу, чтобы эффектным жестом вручить его леди Финри.

В наступившей тишине Финри дан Брок сломала большую красную печать и начала читать с каменным лицом, на котором не отражалось ничего. Рикке знала буквы – выучилась этому дерьму с немалыми мучениями на протяжении ужасного года, проведенного ею в Остенгорме. Но сейчас ей не удавалось разобрать ни строчки, настолько витиеватым и полным росчерков был почерк.

– Ну? – нетерпеливо спросил Лео. Его голос прозвучал неожиданно резко среди затаивших дыхание людей.

– Принц Орсо уже прибыл? – прорычал Мустред. Или Кленшер.

– Нет, – отозвалась губернаторша, продолжая читать.

– Скажите по крайней мере, что он уже выступил! – прорычал Кленшер. Или, может быть, Мустред.

– Не выступил. – Леди-губернаторша подняла голову, сосредоточенно сжимая и разжимая челюсти. – И не выступит.

Она передала письмо Лео, впервые заметив, что его рубашка не застегнута и болтается навыпуск, затем, хмурясь, перевела взгляд на Рикке, чья рубашка, тоже незаправленная, хоть и была застегнута, но ни одна пуговица так и не сумела попасть в нужную петлю.

Рикке уставилась в пол, прикусив свой катышек чагги и чувствуя, как у нее горит лицо. Леди Финри часто говорила о необходимости выковать более прочные связи между Союзом и Севером, но вряд ли она при этом имела в виду, что Рикке должна трахаться с ее собственным сыном.

– В Вальбеке произошел крупный мятеж, – проскрежетала мать Лео. – Ломатели захватили город. Есть опасения, что это может вылиться в восстание по всей стране.

Взгляд Лео скользнул по бумаге.

– Кронпринца с войсками послали отбить город. Даже если он преуспеет в этом… он не сможет прибыть сюда еще по меньшей мере месяц!

В маленькой кузнице снова воцарилось молчание, прерываемое только стуком капель по крыше и журчанием струек, сливающихся в подставленное ведро. Молчание, в котором каждый из присутствующих взвешивал, что это может означать. Затем все одновременно принялись кричать.

– Во имя мертвых, – прошептал Черствый, дергая себя за редкие седые волосы.

– Гребаный Союз! – презрительно фыркнул Оксель. – Я тебе говорил, глупо им доверять!

– И что? – насмешливо откликнулся Красная Шляпа. – Ты предпочитаешь встать на колени перед Черным Кальдером?

Трясучка просто стоял и выглядел как обычно, что вселяло достаточную тревогу. Отец Рикке потер переносицу и устало промычал.

– И вот ради этого Инглию практически разорили налогами? – вопросил, дымясь от гнева, Мустред – или, может быть, Кленшер.

– Какой смысл в короле, который, черт побери, не может защитить собственную страну? – проревел Кленшер. Или Мустред.

– Это отвратительно! Возмутительно! Неслыханно!..

– Господа, прошу вас! – Леди Финри подняла вверх ладони, пытаясь утихомирить тех, кто не желал быть успокоенными. – Этим вы ничему не поможете!

Единственным, кто выглядел довольным среди всех них, был Молодой Лев. Его улыбка расплывалась все шире и шире по мере того, как до него доходило значение случившегося.

– Похоже, нам придется выручать себя самим, – проговорила Рикке, надув щеки.

### В зеркале

Скейл Железнорукий, король Севера, по меньшей мере на двадцать лет пережил свой расцвет.

Некогда он был великим воином, но потом потерял в бою руку, и ему приделали на обрубок железную. Некогда он был великим военным вождем, но теперь был рад следовать позади войска и питаться объедками. Ел он неряшливо, поскольку помимо руки у него не хватало двух передних зубов. Клевер помнил его еще в те времена, когда он возвышался, словно башня из мускулов. Теперь он был скорее горой жира – бледные брылья выпирали над меховым воротником, из усеянной каплями пота лысины торчал хохолок седых волос, борода сально поблескивала, на раздувшихся щеках краснели прожилки. Две тощие как смерть девчонки увивались возле его локтей, отягощенные блюдом и кувшином, а также самой трудной работой во всем Севере – следить, чтобы у их короля никогда не кончался эль.

Справа от него собралась группа старых воинов, доспехи которых ярко блестели, но имена давно поблекли. Скейл называл их своими ближайшими Названными, своей королевской свитой, своими телохранителями. На самом деле их основной задачей было напоминать ему о старых победах и убеждать в том, что он по-прежнему тот же, что был прежде, когда его брюхо было вдвое меньше, а руки вдвое крепче, невзирая на очевидные свидетельства обратного.

В очаге пылали высоко наваленные бревна, за столами теснились воины, в пиршественном зале украденного замка было жарко, как в кузнице, и шумно, как на поле битвы; женщины ругались и лягались, пропихиваясь сквозь давку с блюдами, полными мяса. Клевер сидел рядом с Чудесницей за столом Кальдера Черного, в тени, подальше от огня. Здесь было меньше золотого блеска, меньше смеха и меньше эля, зато гораздо больше могущества. Хотя королевская цепь и висела на шее Скейла Железнорукого, все серьезные люди знали, что решения за короля принимает его брат.

Впрочем, сегодня у Кальдера за столом сидел странный гость. Небольшого роста человек в поношенной дорожной одежде, у которого не было никакого оружия, кроме посоха, который он прислонил рядом с собой к стене. В этом зале, щетинящемся клинками, это выглядело не менее странно, чем курица, играющая среди лисиц. Клеверу доводилось видеть, как Кальдер привечает самых разных гостей – необычных, самодовольных, величественных, стирийцев и людей из Союза; даже темнокожие южане оказывались втянуты в его паучью сеть интриг. Однако еще никогда он не видел, чтобы тот относился к кому-либо с таким почтением, как к этому ничем не примечательному, ничем не вооруженному человечку.

– Он появится, мастер Сульфур, – проговорил Кальдер, смиренно кладя руку на столешницу между ними. – Вы можете не сомневаться.

– Вы еще ни разу не давали мне повода для сомнений, – отозвался Сульфур. – До сих пор.

И он фамильярно потрепал Кальдера по тыльной стороне ладони. Тот сглотнул и поспешно убрал руку.

– Жаль, что ваш мастер не смог прийти.

– Воистину. – Сульфур с улыбкой оглядел заляпанное жиром, забрызганное элем сборище. – Он так любит изысканную беседу! Но, увы, его задержали дела на Западе.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Небольшое разногласие с двумя другими членами нашего ордена. Его брат Захарус и его сестра Конейл… по-своему видят некоторые вещи.

– Ох уж эти родственники… – хмыкнул Кальдер, хмуро взглянув на своего брата. – Наши лучшие друзья и худшие враги, а?

Послышался лязг, и двери зала распахнулись.

Стур Сумрак вошел горделивой походкой, с высоко задранным подбородком и низко свисающим мечом, источая столько презрения, что было удивительно, как он не шагнул прямо в очаг, просто чтобы посмотреть, осмелится ли пламя обжечь его. Шедшие за ним воины окидывали скамьи насмешливыми взглядами бывалых бойцов. Зал мгновенно погрузился в молчание. Магвир устремил на Клевера взгляд, в котором горела ненависть. Клевер приветствовал его поднятым куском обгрызенного мяса.

– Ты опоздал? – пророкотал Скейл, высасывая последние капли сока из кости и швыряя ее псам, тут же устроившим над ней свару. – Опоздал на обед к своему королю?

Старый король с его старыми шлюхами гневно уставились на молодого наследника с его молодыми шлюхами – обе компании одинаково никчемные и тем не менее исполненные зависти друг к другу. Они во многих отношениях стоили друг друга; Клевер практически для каждого воина мог найти двойника напротив. Этот подлый, этот красавчик, этот ничего не говорит, этот только и делает, что болтает…

– Все равно что смотреть в зеркало, – пробормотал он.

– Зеркало, которое показывает тебя старым, – добавила Чудесница.

– Я прихожу, когда мне, черт возьми, понравится! – Стур перевел презрительный взгляд со впечатляющей коллекции обглоданных костей под королевским столом на жирное королевское лицо. – Вообще-то… я подумал… что твой обед может… несколько затянуться!

Повисла неуютная пауза. Потом Скейл внезапно взорвался хриплым хохотом и с усилием поднялся на ноги, едва не перевернув стол своим могучим брюхом.

– Расскажи мне о своих победах, племянничек! – проревел он, широко раскинув руки. На обрубке правой безвольно болталась железная длань.

Стур, пританцовывая, обогнул стол со своей волчьей усмешкой.

– Пока что петь особо не о чем, дядюшка. – Он обхватил короля обеими руками, и они принялись хлопать друг друга по спине, всем видом изображая мужскую дружбу. – Эта союзная сука и трус Ищейка по-прежнему соревнуются, кто быстрее сделает от меня ноги.

– Ха! Жми на них, мой мальчик, жми сильнее! Не давай этим ублюдкам продохнуть!

Скейл слабо ткнул в воздух железной дланью, как бы двигая армию, и одновременно осушил кубок в другой руке, тут же протянув его за добавкой.

– Ему надо завести себе кубок побольше, – проворчал Клевер.

– А лучше два, – подхватила Чудесница. – Тогда он сможет пить из одного, пока служанки наполняют другой. Бедные девочки, им придется лить вообще без перерыва!

Большой Волк тем временем продолжал жаловаться на нехватку убийств:

– Если так пойдет и дальше, они отступят за Белую, и мы победим, так ни разу и не вытащив мечи!

Скейл хлопнул Стура по плечу с такой силой, что едва не опрокинул его через стол:

– Ты прямо как бойцовый пес, так и рвешься с поводка! Я тоже таким был когда-то. Я тоже был таким…

И король Севера уставился в огонь. В его глазах отражались языки пламени. Он снова осушил свой кубок и снова протянул его служанке, заставив девушку закинуть за спину длинную косу и метнуться к нему с кувшином. Снова.

Клевер отхлебнул из собственной кружки.

– Никогда не позволяй мне погружаться в воспоминания о былой славе, Чудесница.

– Для начала тебе не мешало бы ею обзавестись, – фыркнула та.

– Расскажи мне еще раз, как ты побил Стучащего Странника! – проревел Скейл (он был из тех людей, которые просто не могут говорить тихо). – Клянусь мертвыми, хотел бы я это видеть!

И он с лязгом уронил на стол свою железную длань.

– Куда запропастилась эта девчонка? Наполни кубок моему наследнику!

Стур уселся и закинул один сапог на стол.

– Ну что ж, дядюшка, когда я с тысячей карлов перешел Кринну, я с самого начала знал, что мы в сильном меньшинстве…

Чудесница потерла виски:

– Я уже слышала эту историю, наверное, десять раз за последние десять недель.

– Угу, – отозвался Клевер, – и с каждым разом Стур выходит все большим героем. Скоро мы узнаем, что он побил тысячу варваров в одиночку, с завязанными сзади руками и мечом, привязанным к члену!

– Ох уж эти воины, – тяжело вздохнул Сульфур, словно говорил о незаладившейся погоде. – Похоже, Большой Волк сегодня не в настроении обсуждать судьбы Севера…

– Подождите, мастер Сульфур! – Если бы на месте Черного Кальдера был любой другой человек, Клевер назвал бы такие интонации льстивыми. – Как и все бури, он очень быстро выбьется из сил.

– Увы, у меня так много других дел! – Глаза Сульфура, поблескивающие в свете факелов, на мгновение остановились на Клевере. Он заметил, что они были разного цвета. – Никогда ни минутки покоя, верно, мастер Крутое Поле?

– Пожалуй, – буркнул Клевер.

Он понятия не имел, что это за хрен с горы и с какой стати ему известно его прежнее имя, однако рассудил, что с опасным человеком всегда разумнее согласиться. А любой человек, которого боится Черный Кальдер, опасен, есть у него меч или нет.

– Только нынче меня кличут Клевером, – все же добавил он.

– Можно назвать волка коровой, но от этого он не станет давать молоко. То же самое можно сказать тем, кто называет хаос порядком.

Сульфур отставил свою кружку и встал, глядя вниз на сидящего Кальдера.

– Мой господин понимает, что порой приходится потерпеть некоторый хаос, если из него должен возникнуть новый, лучший порядок. Не бывает прогресса без боли, творения без разрушения. Вот почему он не стал возражать против этой вашей маленькой войны. – Он поглядел в сторону Скейла, который ревел от хохота в ответ на какую-то очередную Стурову выходку, на воинов вокруг, соревновавшихся друг с другом в количестве слюны, разбрызганной в очередном взрыве веселья. – Мой господин любит, когда землю время от времени перепахивают.

– Именно это я и пытаюсь сделать! – закивал Кальдер.

– При условии, что перевернутая почва быстро осядет – и при условии, что будут посеяны новые семена. Иначе как он сможет пожать урожай?

– Передай ему, что с этой войной скоро будет покончено, – пообещал Кальдер, – и урожай будет богаче, чем когда-либо! Мы победим! Он победит!

– Кто бы ни победил, он победит в любом случае; ты это знаешь. Но когда хаоса слишком много, это мешает всем делать дела. – Сульфур ухватил стоящий возле стены посох. – Часто бывает так, что люди, наделенные величием, одновременно имеют короткую память, и это становится для них роковым. Взять твоего отца, к примеру. Я бы советовал тебе всегда помнить о той яме – ты знаешь, возле Осрунга.

И Сульфур с улыбкой повернулся к выходу. Улыбка была короткой – взблеск зубов, взблеск глаз, – но Клеверу показалось, что где-то за ней спрятана угроза.

– Сдается мне, каждый кому-то служит, – вполголоса сказал он, наклонившись к Чудеснице.

– Да, похоже на то, – отозвалась она, глядя, как Сульфур выскальзывает из зала. – И обычно это полные мудаки.

Не успел незнакомец скрыться, как Кальдер яростно врезал кулаком по столу.

– Клянусь гребаными мертвыми! – взревел он, свирепо глядя на своего сына, который продолжал разливаться соловьем к великому восторгу своего короля. – Он еще хуже, чем был прежде, и мой братец только поощряет его! Разве я не сказал тебе направить его на путь?

Клевер беспомощно развел руками.

– Даже лучший пастух не всегда может совладать с упрямым бараном, вождь.

– Если так пойдет, он скоро станет бараниной! Как там говорил Столикус? «Никогда не бойся врага, но всегда питай к нему уважение». Эта тетка, дан Брок, совсем не дура, да и Ищейка, прямо скажем, вовсе не трус.

– Думаю, они просто выжидают удобного момента. – Клевер вздохнул. – Рано или поздно они расставят нам ло-вушку.

– И если так пойдет и дальше, эти два героя влезут прямиком в нее! – Кальдер еще сильнее насупил брови, глядя на сына. – Как получилось, что в нем так мало от меня?

– Ему никогда не доводилось встречаться с трудностями, – тихо проговорила Чудесница.

Клевер наставил на нее палец:

– Вот звучит суровый голос опыта! Поражения приносят человеку гораздо больше добра, чем победы. – Подняв руку, он осторожно почесал свой шрам. – Лучший подарок, какой мне когда-либо дарили. Он научил меня смирению.

– Смирению! – фыркнул Кальдер. – Я не знаю другого человека, который был бы о себе более высокого мнения, чем ты.

Клевер поднял свою кружку в сторону Магвира, который снова избрал его мишенью для своих гневных взглядов, пока Стурова героическая быль достигала своего апогея.

– В мире полно людей, которым не терпится меня опустить. Не вижу причин делать это за них.

– Ты вообще не видишь причин делать что-либо.

Это было трудно отрицать. К счастью для Клевера, король Севера избрал этот момент для того, чтобы с трудом подняться на ноги и воздеть железную длань, призывая к тишине.

– Услышьте глас мудрости, – пробормотал Черный Кальдер без особенной радости.

– Мой отец, Бетод! – заревел Скейл в лица собравшихся, покачиваясь от крепкого эля и слабости в коленях. – Сделал себя королем Севера! Построил города и соединил их дорогами! Заставил кланы объединиться и создал государство там, где его никогда не было!

Он не стал упоминать о тридцати годах кровопролития, которые для этого потребовались. Но в этом-то и прелесть того, чтобы оглядываться назад: ты всегда можешь выбрать те куски, которые подходят для твоей истории, а неудобную правду выбросить на помойку.

Скейл нахмурился и уставился в огонь.

– Моего отца предали. Моего отца убили! Его королевство разорвали на части, словно кусок мяса, брошенный псам. – Он возвел мутные очи вверх и указал здоровой рукой на Стура. – Но мы исправим ошибки прошлого. Мы покончим с Ищейкиным гребаным Протекторатом! Мы вышвырнем с Севера треклятый Союз! Стур Сумрак, мой племянник и наследник, будет верховным властителем всех земель от Белой до Кринны и за их пределами!

Он поднял свой кубок над головой, заливая элем весь перед своей одежды.

– Мечта Бетода продолжает жить в его внуке! За Большого Волка!

И все воздели свои чаши с питьем и принялись соревноваться, кто прокричит имя Стура громче остальных. Клевер с Чудесницей тоже подняли кружки не ниже прочих.

– И все же он мудак, – тихо буркнул Клевер, улыбаясь во весь рот.

– С каждым днем все больше и больше, – процедила Чудесница сквозь стиснутые зубы.

И они сдвинули кружки и сделали по щедрому глотку, поскольку Клевера никогда особенно не заботило, за что он пьет – главное, чтобы было что пить.

Кальдер не присоединился к тосту. Он только нахмурился, глядя на брата, ссутулился на своей скамье и заорал, чтобы ему принесли еще эля.

– Некоторые люди ничему не учатся, – пробормотал он.

– Мы все учимся, – отозвался Клевер. Он оглядел старых воинов, молодых воинов и осторожно почесал свой шрам. – Просто некоторым приходится учиться трудным путем.

### Сделка

– Ты обещал, Гуннар! – За хлипкой стеной голос Лидди звучал глухо, но слова можно было с легкостью разобрать. – Ты обещал мне, что не станешь ни во что ввязываться!

– Я пытался, Лидди. Я не напрашивался на проблемы, просто… они сами нас нашли.

– Так часто бывает с проблемами.

Савин посмотрела через маленькую комнатку на Май: уличный свет падал через щелястое окно, выхватывая ее лицо. Стиснув зубы, девушка отвернула голову прочь от доносящихся голосов, делая вид, будто ничего не слышит.

– Я просто пытаюсь протянуть от одного дня до другого, – снова послышался голос Гуннара. – Как-то свести концы с концами.

Сводить концы с концами в Вальбеке было непростой задачей. Хотя мятежи по большей части утихли, но жара, гнев и страх висели над городом густой пеленой, как некогда висел смог, пока не погасили печи. Страх перед насилием. Страх перед голодом. Страх перед тем, что будет, когда в город вернутся представители закона. Страх, что они могут никогда не вернуться. Ответ на вопрос, кто в городе главный, зависел от того, кого ты спрашивал, в какой части города ты при этом находился, день стоял или ночь. Если во всем этом безумии, во всем этом разрушении и был какой-то план, Савин не могла его разглядеть. Никто больше не был в безопасности в Вальбеке. Возможно, на самом деле вообще никто не бывает в безопасности. Возможно, безопасность – это ложь, которой люди утешают себя, чтобы иметь возможность жить дальше.

Савин прикрыла глаза и принялась думать о своих ощущениях, когда она проткнула клинком того косоглазого. А потом рубанула со спины второго, в кепке. Легкая отдача рукояти в ладонь. Легкое усилие, когда она вытаскивала клинок. Это оказалось так шокирующе просто – убить человека. Савин говорила себе, что они не оставили ей выбора. И тем не менее она видела их лица каждый раз, когда закрывала глаза, чувствовала, как у нее ускоряется дыхание, щекочет кожу выступающий пот, сердце начинает колотиться точно так же, как тогда; и она принималась снова и снова тереть кончиками пальцев свою грязную, зудящую шею.

– Так что, ты теперь ломатель? – донесся из-за стены голос Лидди.

– Малмер делает для людей все что может, так что я делаю все что могу для него. Стою на баррикадах. Раздаю людям еду. Я больше не солдат. И не пастух. Кем же мне теперь быть?

– Моим мужем. Отцом Май.

– Я знаю, это самое главное, но… что мне делать? – Было так странно слышать этот заискивающий, едва ли не слезливый тон в голосе того, кто, как хорошо знала Савин, мог быть настолько опасным. – Я не могу просто сидеть сложа руки и смотреть, как людей ломают, верно?

– Есть очень тонкая грань, Гуннар, между тем, чтобы помогать людям, и тем, чтобы их калечить. И ты постоянно переходишь эту грань.

В голосе Лидди не было ни намека на слабость. Сила этой женщины изумляла Савин – то, как она продолжала делать свое дело, работать, улыбаться, извлекать все что можно из этого кошмара.

– Я пытаюсь делать как лучше, просто… не всегда можно понять, как будет лучше…

Их голоса стали тише, превратившись в невнятное бормотание, потом их заглушили чьи-то крики снаружи. Возможно, там дрались. Савин забилась поглубже в угол, пережидая, пока голоса не удалились и не затихли в конце улицы.

Она облизнула губы. Молчание давило на нее. Говорить не хотелось, но это было лучше, чем снова видеть эти лица.

– Мои родители тоже иногда ссорились.

Май посмотрела ей в глаза.

– Из-за чего?

– Из-за отцовской работы. Из-за того, что мать пила. Из-за меня. Я всегда была их любимым предметом для разногласий.

Может быть, они ссорятся из-за нее и сейчас? Савин поглядела вниз, на дешевые доски пола, все в занозах и трещинах. Лучше не думать о прежней жизни. Лучше сделать вид, что она совершенно новый человек, место которого именно тут, где она находится. Который знает, как ей повезло находиться тут.

Лидди дала ей платье, если его можно было так назвать. Бесформенный мешок из грубой ткани, тщательно заштопанный и пахнущий дешевым мылом. И она была за него благодарна. Гуннар нашел для нее матрас, а точнее, колючий тюфяк, из которого торчала солома. Савин не сомневалась, что он кишит вшами – и была благодарна. Она делила с Май комнатушку размером не больше чулана в ее адуанском доме, с планками, виднеющимися из-под потрескавшейся штукатурки, и пышным пятном плесени возле облезлой оконной рамы. Ей почти ни мгновения не удавалось побыть одной, но она была благодарна и за это тоже. Когда она оставалась одна, все то, что она видела и сделала в день восстания, затапливало ее ум, словно грязная вода дырявую лодку, накрывая ее с головой, так что она начинала чувствовать, что тонет.

Ей приходили мысли о том, чтобы попытаться выбраться из города, но, говоря по правде, у нее едва хватало смелости выглянуть в окно, не говоря уже о риске снова выйти на улицу. Савин обнаружила, что в конечном счете смелости в ней гораздо меньше, чем она самодовольно считала, когда шантажировала инвесторов, выбирала новый парик или провозглашала социальные смертные приговоры в салонах Адуи. Она всегда считала себя такой рискованной! Самой дерзкой женщиной во всем Союзе. Теперь Савин поняла, что все игры, в которые она играла, были заранее подстроены в ее пользу. Прежде ей никогда не доводилось рисковать собственной жизнью, и внезапно поднявшиеся ставки оказались для нее чересчур высоки.

В первые несколько ночей у них была свеча, но теперь она догорела, и единственный свет проникал в комнату от далеких пожаров. В городе постоянно что-то горело. Все припасы были на исходе. Лавки стояли разграбленные, богатые дома были ободраны до стропил. Порой ломатели приносили какую-то еду, но с каждым днем все меньше.

Савин всегда знала, что жизнь в трущобах не сахар, но если она вообще об этом думала, ей представлялась более романтическая версия. Версия, с которой было проще жить. Милые детишки, резвящиеся в канаве, заливаясь смехом. Добродушные старушки, варящие в котле похлебку из костей. Крепкие мужчины, хлопающие друг друга по плечам и поющие на несколько голосов старые добрые рабочие песни, сидя вокруг костра, на который пошли последние обломки их мебели. О дух сестринства и братства, о мужество, о благородство нищеты!

Как выяснилось, нет ничего романтического в том, чтобы гадить в ведро под взглядами других людей. Ничего такого уж воодушевляющего в том, чтобы откладывать куриные кости для завтрашнего обеда. Никаких особенно сестринских отношений между женщинами, рвущими друг у друга из рук объедки, извлеченные из огромных мусорных куч. Никакого благородства в том, что у тебя крутит живот из-за гнилой воды в колонке, в том, чтобы вытаскивать вшей у себя из подмышек, в том, чтобы постоянно мерзнуть, постоянно хотеть есть, постоянно испытывать страх.

И тем не менее, такая жизнь не пробудила у Савин жалости к людям, вынужденным жить так день за днем. К людям, населяющим множество подобных же зданий по всему Союзу – зданий, от которых она получала прибыль. Она всего лишь отчаянно желала никогда больше не возвращаться к такой жизни сама. Может быть, это значило, что она эгоистка. Что она испорченная. Даже злая. В день восстания, когда она бежала по городу, подвывая от страха, Савин поклялась Богу, в которого не верила, что будет доброй, если ей будет дарована жизнь.

Сейчас она была не против быть злой, если ей будет дарована чистота.

– Вы были в доме полковника Валлимира, – сказала Май.

Савин воззрилась на нее, выбитая из равновесия и неспособная это скрыть. Непрестанно донимающий ее гвоздик страха внезапно сделался нестерпимо острым.

– Ч-что? – просипела она.

– Вечером накануне восстания. – Май выглядела абсолютно спокойной. – Я подавала вам желе.

Взгляд Савин метнулся к двери, но из этой комнаты нельзя было выйти, не пройдя через другую. Где человек, у нее на глазах втоптавший голову другого человека в дорогу, ссорился со своей женой.

– Желе было ужасным, – пробормотала она.

– Я все пыталась прикинуть, сколько могло стоить ваше платье, – сказала Май.

Гораздо больше, чем эта комната. Скорее всего, больше, чем все это здание.

– У вас была другая прическа. – Девушка глянула на мышиного цвета пушок, начинавший отрастать на черепе Савин. – Парик?

– Их сейчас многие носят. В Адуе.

Итак, она знала, кто такая Савин. Знала все это время. Но никому не сказала. Савин сделала глубокий вдох, стараясь не показать своего страха. Пытаясь думать. Так же, как делала на встречах с партнерами. Когда торговалась с соперниками.

Май неторопливо кивнула – словно угадала, о чем думает Савин.

– Прекрасные платья, ужасные желе… Другой мир, верно? Вы спрашивали меня, что я думаю об этом городе.

– Ты отвечала… очень откровенно.

– Немного откровеннее, чем стоило бы, как я понимаю. У меня всегда с этим были проблемы. Впрочем, вы за меня заступились. Я подслушивала у замочной скважины и слышала, как вы за меня заступались.

Савин откашлялась.

– Это поэтому ты согласилась взять меня в дом?

– Хотела бы я ответить «да». – Май наклонилась к ней, сидя на кровати и свесив узкие ладони с коленей. – Но это было бы не до конца честно. Видите ли, весь дом Валлимира гудел от новостей о вашем прибытии. Все из кожи вон лезли, лишь бы только на вас взглянуть. Я знаю, кто вы такая, миледи.

Савин вздрогнула.

– Тебе не обязательно называть меня так.

– Тогда как мне вас называть? Савин?

Савин дернулась.

– Для нас обеих будет лучше, если это имя ты тоже не станешь употреблять.

– В таком случае… леди Глокта? – Май понизила голос до шепота.

Савин скривилась:

– А вот об этом имени лучше даже не думать.

Долгое время они в молчании смотрели друг на друга. У соседей кто-то принялся петь. Как всегда, что-то веселое – у людей было достаточно горя, чтобы еще добавлять его песнями.

– Позволь спросить… ты собираешься кому-нибудь рассказать об этом?

Май села прямо.

– Отец думает, что вы просто какая-то бродяжка. Мать догадывается, что у вас есть другое имя, но она никогда не угадает его. Лучше нам оставить все так, как есть. Если эта новость распространится…

Она не стала договаривать, и вполне справедливо. Действительно, не было нужды продолжать эту мысль. Савин вспомнила рабочих на своей фабрике, то, как они на нее смотрели. Толпа. Ненависть на их лицах. Она осторожно облизнула губы.

– Я буду… весьма признательна за твою сдержанность. Я… в огромном долгу перед тобой.

– Да, я знаю. И рассчитываю на это.

Савин вывернула подшитый край своего платья, чувствуя, как в ушах грохочет пульс – бум! бум! бум! – и засунула палец в отпоровшийся шов, выуживая серьги, которые были на ней в день восстания. Сперва одну, потом другую; непривычный блеск золота в полумраке комнаты.

– На, возьми. – Ее голос звучал чересчур возбужденно для человека с ее опытом ведения переговоров. – Они золотые, с…

– Боюсь, они не подойдут к моему костюму. – Май окинула взглядом свое заношенное до дыр платье, потом снова посмотрела в глаза Савин. – Оставьте их себе.

Молчание затягивалось. Очевидно, Май так и планировала. Выжидала момента, заранее установив свою цену.

– Чего же ты хочешь? – спросила Савин.

– Я хочу, чтобы вы позаботились о моей семье. Когда все это закончится, расплата будет жестокой.

Савин опустила руку с зажатыми в ней серьгами.

– Скорее всего.

– Я хочу, чтобы у нас не было проблем с инквизицией. Полное прощение для моего отца. Я хочу, чтобы вы нашли для нас какое-нибудь место, где жить, хорошую работу для моих родителей. И это все, чего я хочу. Чтобы вы обеспечили нам безопасность. Так же, как мы обеспечили безопасность вам. – Май сделала долгую паузу, глядя ей в глаза. Оценивая, можно ли ей доверять. Так же, как сделала бы и сама Савин, в своих поношенных туфлях. – Вы можете это сделать?

Освежающая новизна – вступать в переговоры, не имея на руках ни одной карты.

– Думаю, это меньшее, что я могу для тебя сделать, – ответила Савин.

Май поплевала на ладонь и протянула ее вперед. Комната была настолько маленькой, что ей почти не пришлось наклоняться вперед.

– Ну что, по рукам?

– По рукам.

И они пожали друг другу руки.

### Новый памятник

– Вы знаете, сколько крестьян погибло при постройке дорог, проложенных королем Казамиром? – спросил Ризинау.

Заслонив ладонью глаза от яростного солнца, он поглядел на знаменитый памятник работы Аропеллы, занимавший центр площади Казамира. А точнее, на то, что от него осталось. На пьедестале восьми шагов в высоту, окруженном паутиной хлипких подмостей, стояла пара огромных сапог, обломанных посередине голеней. Сама статуя легендарного короля, нанесшего поражение северянам и присоединившего Инглию к Союзу, лежала на булыжнике, разбитая на несколько кусков, изрубленная мечами и исписанная корявыми лозунгами. Ликующий оборванец пытался ломиком отковырять его величеству нос.

Вик нарушала молчание только тогда, когда знала, что выиграет от этого. Ризинау был из тех людей, которые предпочитают сами отвечать на свои вопросы.

– Тысячи! Тысячи погребены в плодородной почве Срединных земель, в безымянных могилах вдоль дорог. И тем не менее Казамира вспоминают как героя. Как великого короля. Такие чудесные дороги! Такой дар потомкам! – Ризинау презрительно фыркнул. – Сколько раз я проходил через эту площадь и поднимал глаза на эту апологию тирании, этот символ угнетения?

– Что говорить, это пятно на прошлом Союза. – Ризинау с некоторой неохотой повернулся к стоявшему позади Малмеру, за плечом которого маячил Гуннар Броуд. – Но меня больше волнует настоящее.

Большинство ломателей все еще сохраняли энтузиазм истинных верующих, или по крайней мере делали соответствующий вид, но Броуд, сдвинув свои стекла на лоб, хмуро взирал на разрушенный памятник с таким видом, словно его одолевали сомнения. Можно было только гадать, что случится, когда сомнения начнут одолевать и остальных. Впрочем, Ризинау не казался обеспокоенным. Он был сосредоточен на более высоких материях.

– И только посмотрите, братья, чего мы достигли сегодня! – Он хлопнул Малмера и Броуда по плечам с таким видом, словно собирался заключить их обоих в объятия. – Мы низвергли Казамира! На этом месте мы воздвигнем новый памятник – памятник рабочим, которые погибли ради удовлетворения его тщеславия!

Вик подумала о том, сколько рабочих должны будут погибнуть из-за тщеславия самого Ризинау. Вероятнее всего, число будет немалым. Одно дело сбросить с постамента короля, уже двести лет как мертвого; тот, который в данный момент сидит на троне, может выдвинуть гораздо более весомые возражения. Она начинала думать, что бывший наставник по меньшей мере наполовину безумен. Впрочем, здравый смысл в последнее время превратился в Вальбеке в раритет, и было непохоже на то, что он в ближайшее время снова войдет в моду.

Практики вечно крутились вокруг Ризинау, словно псы вокруг жарящихся на солнце городских помоек. Они сняли с себя маски и черную одежду, но внимательный глаз все еще мог заметить выразительные следы загара вокруг рта. Они кишмя кишели на улицах рядом с Допросным домом – оптимистически переименованным в Дворец Свободы, – ведя охоту на нелояльных. Или, наоборот, на лояльных. Лояльность в последнее время стала весьма изменчивой концепцией.

Восстание действительно изменило некоторые вещи, но другие остались до отвращения знакомыми. Рабочие все так же работали, практики все так же следили за людьми; может быть, большие шапки и перекочевали на другие головы, но люди, которым эти головы принадлежали, все так же поучали окружающих на предмет того, как должны обстоять дела, сами не шевеля ни единым пальцем.

Великая Перемена, ничего не скажешь.

– С самых времен своего основания этим шарлатаном Байязом Союз всегда строился на горбу простого народа, – продолжал разливаться Ризинау. – Нашествие машин, все возрастающая алчность инвесторов, возвеличение денег как нашего бога и банков как его храмов – вот лишь самые последние, безрадостнейшие дополнения к нашей прискорбной истории. Мы должны заложить новые теоретические основания государства, друзья мои!

Малмер сделал еще одну попытку стащить его с небес на землю.

– Честно скажу, меня больше волнует, как накормить людей. В тот первый день сгорел один из больших складов. Второй уже пуст. Ну и эта жара не больно-то нам на руку. В старом городе несколько колонок уже пересохли. А в остальных вода такая, что я бы и собаке ее не дал…

– Уму тоже требуется пища, брат! – Ризинау взмахом руки отогнал муху (только эти твари процветали в задыхающемся от жары городе) и ухмыльнулся, взглянув на Вик: – Наверняка Сибальт говорил тебе об этом.

Если бы Сибальт сказал ей что-либо подобное, она скорее всего сломала бы ему нос. Таким дерьмом могут кормить слушающих только те, кто сам никогда не голодал.

– Он был славным человеком! – Ризинау ударил себя кулаком в грудь. – Мне не хватает его так, словно он был частью меня самого. И думается мне… именно поэтому, должно быть, я получаю такое удовольствие от бесед с тобой, сестра. В каком-то смысле для меня это почти то же самое, что разговаривать с ним.

Вик редко позволяла себе роскошь не любить кого-либо. Не чаще, чем роскошь кого-либо любить, – и то, и другое может закончиться тем, что тебя убьют. Но сейчас она чувствовала, что по-настоящему презирает Ризинау. Он был тщеславен словно павлин, эгоистичен как малолетний ребенок, и, невзирая на всю его высокопарную манеру изъясняться, она начинала подозревать, что он попросту дурак. Действительно умные вещи говорятся короткими словами; длинные нужны для того, чтобы скрыть собственную глупость. Вик не видела ни малейшей вероятности, что этот толстяк-мечтатель мог организовать восстание в одиночку. Тяжелая работа была проделана каким-то гораздо более грозным противником. И Вик очень хотела узнать, кем. Поэтому она продолжала кивать в ответ на всю эту чушь, делая вид, будто никогда не слышала ничего более глубокомысленного.

– Когда-то я арестовал его за организаторскую деятельность, – продолжал Ризинау, уставясь в пространство. – Двадцать лет назад это было. Я только что вступил в ряды инквизиции, в Вальбеке только что заложили фундамент первой фабрики. Мы оба были молоды. Оба идеалисты. Я арестовал его, но в конце концов я мог только согласиться с его доводами: что это будет преступлением против рабочих. – Ризинау испустил тяжелый вздох, пухлая ладонь, положенная на его пухлое брюшко, вздымалась и опускалась вместе с дыханием. – И я его отпустил – как своего осведомителя, так я себе говорил. Я убеждал себя, что обратил его на свою сторону, но правда… правда была в том, что он обратил меня. Или, может быть, мы обратили друг друга. О, эти вечера, когда мы вдвоем засиживались допоздна, разговаривая о тех ударах, которые мы нанесем за простого человека! Только мы двое, я и он… и Ткач.

Вик нахмурилась.

– Разве не ты – Ткач?

– Этот титул я позаимствовал у лучшего человека, – задумчиво проговорил Ризинау.

Впрочем, его подвижное внимание тут же унеслось в другую сторону.

– Мы должны набросать манифест, как вы думаете? Потребуем представителя от рабочих в Закрытом совете! – Его глаза снова поблескивали, словно перед ним уже простиралось сияющее будущее. – Сибальту бы понравилась такая идея…

В еще одной отчаянной попытке разбудить беспробудно спящего Малмер шагнул вперед, заставив практиков Ризинау ощетиниться.

– Послушай, брат… Я тоже знал Сибальта, он и вправду был хороший человек, но он мертв. Есть множество хороших живых людей, которым нужна наша помощь. Люди голодают, люди болеют, люди напуганы… – Он добавил, понизив голос: – По правде говоря, я и сам боюсь до чертиков.

– Но тебе вовсе не надо бояться! Никому нет причин бояться. Мы ведь остановили мятежи, верно?

– В дневное время. Но людей по-прежнему избивают. Некоторых вешают. И не только владельцев – чужеземцев, слуг… Люди пользуются возможностью свести счеты. Или просто ухватить то, что им понравилось. Нам нужен порядок.

– И он у нас будет, брат! Некоторые из рабочих так долго подвергались угнетению, что, разумеется, новообретенная свобода вскружила им голову. Но наши пленники находятся в безопасности, в Допросном доме… во Дворце Свободы, мне следовало сказать! Свободы! Мэр города, начальник городской стражи, некоторые из наиболее уважаемых горожан – под чем подразумеваются самые алчные, самые низкие…

– Что насчет Савин дан Глокта? – перебил Малмер. – Я слышал, она была в городе.

– Была. – Ризинау содрогнулся от отвращения. – Чрезвычайно язвительная, надменная и нелюбезная молодая особа. Воплощение алчности современных эксплуататоров. Пожалуй, я бы даже предпочел ее отца в качестве застольного собеседника.

– Меня интересуют не ее манеры, а то, что мы за нее можем получить.

– По всей видимости, она проскользнула у нас между пальцев. День восстания был, я бы сказал, довольно хаотичным, даже более, чем можно было ожидать…

Броуд обеспокоенно взглянул на Малмера поверх своих стекол.

– Будем надеяться, что она не попала в лапы Судье…

Вик почувствовала прилив беспокойства, даже более острого, чем обычно.

– Зачем она может понадобиться Судье?

– Сжигатели захватили большой кусок старого города, – ответил Броуд. – Нам пришлось отгородиться от них баррикадами. Они не особо разбирают, кого бить.

– Мы не имеем представления о том, что там происходит, – добавил Малмер, – но они захватили какое-то количество заложников. Я слышал, что Судья обосновалась в здании суда…

– Где же еще Судье устраивать свою резиденцию? – хихикнул Ризинау, но его веселье никто не поддержал.

– Она говорит, что собирается начать процессы над пленниками за преступления, совершенные ими против народа.

Вик почувствовала, как ужас подползает к ее горлу.

– И сколько у нее пленных?

– Сотни две? Три? – Малмер безнадежно пожал плечами. – Кто-то из фабрикантов, богачи, но и бедняков тоже немало. «Пособники», так она их называет. Всех, кто недостаточно ревностен к делу, на ее вкус. А ей по вкусу только самые ревностные.

– Мы должны добраться до этих пленных, – решительно сказала Вик. – Даже если придется заключить с ней сделку…

– Судья никогда не отличалась благоразумием, – пожал плечами Ризинау, словно все это было каким-то стихийным бедствием, над которым он был совершенно не властен. – С момента восстания она стала просто неуправляемой.

– Разве сжигатели не вам подчиняются?

– Н-ну… они люди непредсказуемые. Пылкие. Должно быть, поэтому их и назвали сжигателями! – Ризинау снова захихикал, но затем, увидев, что Вик явно не в том настроении, чтобы смеяться, откашлялся и продолжил: – Думаю, я мог бы послать им запрос касательно пленников…

– Или вы могли бы послать с запросом меня, – проговорила Вик, взглянув ему в глаза и не отводя взгляда. – Так поступил бы Сибальт. Вы нужны нам, чтобы работать над действительно важными вещами – нашим манифестом, нашими принципами. Позвольте мне поговорить с Судьей.

Ризинау эта идея понравилась. Его маленькие глазки заблестели при мысли о новых параграфах аккуратного текста. О высокопарных декларациях. О правах и свободах.

– Сестра! Я начинаю понимать, почему Сибальт был о тебе такого высокого мнения! Только возьми с собой людей.

– Обязательно.

Исходя из своего короткого опыта общения с Судьей, Вик решила, что людей лучше взять с собой побольше, и желательно готовых применить силу. К счастью, первый кандидат был как раз под рукой.

– Брат Гуннар? – Она скользнула взглядом по татуировке на кулаке Броуда. – Мне кажется, ты сможешь подобрать нескольких человек, которые умеют драться.

Он нахмурился поверх своих стекол.

– Я обещал жене, что не буду рисковать.

– Мы больше рискуем, если не сделаем этого. Если единственная дочь архилектора пострадает, его преосвященство не успокоится, пока мы все не будем болтаться на виселице.

Она бросила косой взгляд на Ризинау, уже начавшего объяснять своим снявшим маски практикам, как должен будет выглядеть новый памятник. Этот человек жил мечтой, которая запросто могла превратиться в кошмар для всех других.

– Если так пойдет и дальше, этот новый памятник станет нашей гробницей.

### Все равны

Здесь правили сжигатели, и это было видно.

Дома стояли разграбленные, с разбитыми дверьми, свисающими с перекошенных петель. Дома стояли выгоревшие, с зияющими оконными проемами, с россыпями закопченных кирпичей от упавших дымовых труб, разбившихся на куски о запеченную солнцем грязь дороги. Повсюду были разбросаны мусор и осколки стекла, обрывки одежды и обломки мебели, словно разбросанные гигантским порывом ветра, пронесшегося через эту часть города. Здесь воняло, и чем дальше они шли, тем хуже. Запахи гнили, мочи, горелой древесины, застоявшегося дыма, варящиеся в общем котле липкой жары.

Сарлби крепко сжимал свой арбалет, цепкий взгляд перебегал от одного дверного проема к следующему.

– Не так уж много богатеев здесь жило до восстания.

– Вообще не было, – сказал Броуд.

– И все равно их ограбили и спалили.

– Бедняки неуютно себя чувствуют рядом с богатыми. Если есть выбор, они всегда предпочтут ограбить других бедняков.

Вик, обернувшись, прошипела через плечо:

– Не отставать! Держимся вместе!

– Не могу сказать, что мне так уж нравится выполнять приказы женщины, – проворчал Сарлби, но все равно подчинился.

– По крайней мере она, кажется, знает, что делает, – заметил Броуд. – Не могу сказать того же о большинстве офицеров в Стирии.

– В этом ты прав.

– По правде, если взглянуть на мои последние пять лет, так я только и делаю, что принимаю дерьмовые решения. Делаю то, что говорят мне женщины, и надеюсь, что все выйдет к лучшему. Лидди говорит «построй баррикаду» – я строю баррикаду. Май говорит «возьмем к себе девчонку, которая на нее залезла» – я беру.

– Это та, с бритой головой? Она живет с вами?

– Арди, так ее зовут. Ни черта не умеет. Лидди попросила ее помочь на кухне, так она поглядела на кастрюлю так, словно впервые видит что-то подобное. – Броуд надул щеки. – Но Май она понравилась, так что да, она живет с нами.

– Тяжелые времена нынче, – сказал Сарлби. – Всем приходится делать, что они могут.

– Тяжелые времена, – эхом отозвался Броуд. – Когда они полегчают-то? Вот вопрос.

Вокруг сделалось как-то слишком тихо. Чья-то фигура поспешно шмыгнула в проулок, в окне показалось лицо и тут же исчезло, пара оборванцев, дравшихся из-за кости, при их приближении тут же разбежалась. Кто-то здесь усердно поработал кистью – куда ни глянь, повсюду виднелись лозунги. Огромные буквы в три шага высотой покрывали целые террасы. Крошечные, как в книге, буковки усеивали входные двери.

– Что там написано? – спросил Сарлби.

Броуд поправил стеклышки на вспотевшем носу и сощурился, разбирая слова:

– Долой короля. Долой королеву. Убей их всех. Восстань и возьми свое. Все в таком роде.

– Снимут с тебя последнюю одежду, но не забудут дать ценное указание, – пробормотал Сарлби, качая головой. – Чертовы сжигатели. Такие же говнюки, только в другом ракурсе.

– В этом вся политика, – хмыкнул Броуд. – Говнюки, выискивающие оправдания, чтобы быть говнюками.

– Высокие идеалы и реальность – как вода и масло, – буркнула Вик. – Они плохо смешиваются.

Она выглянула за угол и присела на корточки, поманив их к себе.

– А теперь тихо. Мы пришли.

Здание Вальбекского суда было грандиозной постройкой: величественные ступени из цветного мрамора, увенчанные не менее величественными колоннами. На крыше уже кто-то побывал, содрав несколько медных листов с купола; сквозь дыры с одной стороны виднелась паутина балок. Соседствующее с судом большое новое здание банка, по всей видимости, еще недавно было даже еще более пышным. Теперь от него остался лишь выгоревший остов. Облачка пепла вздымались вокруг ботинок Броуда, когда они шли через пустую площадь.

– Кто-то пытался держать здесь оборону, – заметил он, когда они поднялись по ступенькам.

Двери были измочалены в щепки, одна половина криво висела на верхней петле.

– Надеюсь, у нас получится лучше, – отозвался Сарлби, сжимая свой арбалет.

Вход обрамляли две статуи – невероятно величественные дамы в изящных позах, каких в жизни никто никогда не принимает. Одна держала в руках книгу и меч, другая – разбитую цепь. Правосудие и Свобода, предположил Броуд. Сжигатели отбили Свободе голову и водрузили вместо нее коровью: по мертвым остекленевшим глазам ползали мухи, засохшие струйки крови стекали на изрубленный мрамор. Поверх сурово поджатых губ Правосудия была намазана широкая красная улыбка, на груди виднелась надпись подтекающими буквами: «Мы вам покажем гребаное правосудие!»

– Чувство юмора, однако, у этих сжигателей, – заметила Вик, проходя между ними.

– Это точно, – подтвердил Броуд. – Настоящие весельчаки.

Вход в огромный зал заседаний не охранялся, но скамьи для публики были усеяны сжигателями. Или, возможно, просто ворами, сутенерами, игроками и пьяницами; было трудно понять, в чем разница. Кто-то гикал, свистел и орал, потрясая кулаками. Другие лежали вырубившись, в окружении пустых бутылок. Одна парочка устроила себе гнездо из старых портьер, и чмокающие звуки их жадных поцелуев разносились по всему помещению. Темнокожий кантиец с таким усердием дымил трубкой для шелухи, что казалось, он решил в одиночку восстановить знаменитый вальбекский смог. Мухи жужжали в густом, как суп, нагретом воздухе, наполненном вонью немытых тел. Кто-то намалевал на мозаичном полу пенис – красной краской, грубо, по-детски, – но дождь через дыру в крыше наполовину смыл рисунок, оставив на его месте ржавую лужу.

Судья сидела высоко на судейской скамье – спятивший заводила на этом карнавале глупцов, – с судейской четырехугольной шапочкой, водруженной поверх хаоса рыжих волос. Она с ног до головы обвешалась крадеными драгоценностями: пальцев не видно из-под колец, с одной руки едва не сыплются браслеты, поверх мятой кирасы – дикая мешанина дамских ожерелий, ниток жемчуга и золотых цепей, снятых с представителей гильдий. Одна ее длинная стройная нога была небрежно перекинута через подлокотник золоченого кресла; голубые буквы вытатуированной надписи снова и снова обвивали обнаженное белое бедро. При виде этой ноги глубоко внутри Броуда шевельнулось виноватое щекочущее чувство – то же самое, как перед подступающим приливом ярости.

Скамью подсудимых занимал костлявый пожилой пленник со связанными за спиной руками. Его тонкие пушистые волосы свалялись от крови, подбородок покрывала седая щетина. Двое охранников, стоявшие по бокам, были одеты в пестрые клоунские костюмы, но мечи у них были самые настоящие.

– Риктер дан Валлимир! – насмешливо провозгласила Судья. – Помимо всего прочего, ты обвиняешься в том, что имеешь гребаное «дан» посередине имени…

– Виновен! – завопили десять шлюх в отделении для присяжных.

Восемь из шлюх были женщины, еще двое – молодые парни, плюс один коренастый мужчина в фартуке, который, судя по его виду, решительно не понимал, что он тут делает. Одна из шлюх вскочила на ноги, звеня ночным колокольчиком на шее и скривив раскрашенное лицо в безумной гримасе.

– Виновен, мать твою растак! – визжала она.

– Леди присяжные! – Судья рубанула по столу боевым топориком, призывая к порядку. Во все стороны полетели щепки. – Сколько раз вам повторять?! Молчание, мать вашу, пока я не покончила с обвинением!

– Я отказываюсь принимать обвинения от этого суда! – пророкотал Валлимир, расправляя грудь. – Он не имеет законной силы!

Кто-то из публики швырнул в него гнилым яблоком, но промахнулся. Яблоко ударилось в стену позади него и взорвалось, разбрызгивая слизь по благородным старинным панелям.

– Вы просто мразь, вы не имеете полномочий меня судить!

– Врешь! – завизжала Судья. – Покажите ему наши мандаты!

Один из клоунов ударил Валлимира кулаком по уху, так что тот, ахнув, слетел со скамьи и врезался в перила ограждения. Другой втащил его за ноги. Кровь из свежей раны заливала ему лицо. Судья потрясла в его направлении бронированным кольцами кулаком:

– Вот наши полномочия! Кулак и клинок! Сила – вот наше полномочие, выродок ты слюнявый! И это единственное реальное полномочие, какое только может быть! – Немногие члены аудитории, которые еще были в сознании, встретили эти слова нестройными одобрительными возгласами. – Уж ты-то должен это знать, ты ведь был солдатом… Адвокат защиты! Где этот мудак Рэндок?

Трясущийся человек поднялся из-за стола, заваленного пеплом, пустыми бутылками и обгрызенными куриными костями, по которым ползали мухи. Он был совершенно гол, не считая пары разбитых стекол, нацепленных поверх разбитого носа. Обеими руками он судорожно прикрывал гениталии, его спина представляла собой сплошную массу лиловых кровопод-теков.

– Никакой защиты, ваша честь, – пролепетал он. – Какая тут может быть защита?

Истерически хихикнув, он поспешил опуститься на свой разбитый трехногий стул, который покачнулся и едва не вывалил его на пол, к большому веселью присяжных.

Но Судья не смеялась: она заметила Вик и ее ломателей, которые, просочившись в дверной проем, пробирались между скамьями для публики. Взгляд ее черных глаз, казалось, несколько дольше остановился на Броуде, и по его телу вновь распространилось то виноватое щекотливое чувство. Он говорил себе, что эта женщина смертоноснее скорпиона, но почему-то это не помогло. Совсем наоборот.

– Не припомню, чтобы я вызывала свидетелей, – заметила Судья, кривя губы. – Я могу привлечь вас всех за неуважение к суду.

– Можно сказать и так, – согласилась Вик, оглядываясь по сторонам. – Нас прислал Ризинау. Ему нужны ваши пленники.

Судья протянула руку к бутылке и сделала длинный глоток. Броуд всегда чувствовал жажду, когда видел, как другие пьют, но было что-то особенное в том, как ее язык прикасался к стеклянному горлышку – что-то такое, что больше обычного заставляло его желать оказаться на ее месте. Или, может быть, на месте бутылки.

Судья поглядела на Вик, сузив глаза.

– Если Ризинау хочет, чтобы ему сделали одолжение, ему следовало прийти самому.

– Он послал меня.

– И что, я должна вас бояться?

Сжигатели понемногу осознавали прибытие новых людей, они просыпались, оглядываясь вокруг мутными глазами, нашаривая руками оружие. Вик оставалась стоять, не делая ни шага вперед, ни шага назад.

– Нет, если ты отдашь мне пленных.

– Мои пленные должны ответить на предъявленные обвинения, сестра. Но не беспокойся! – Судья махнула рукой в направлении присяжных. – Они работают четко, как молния, эти суки. Порой мне приходится их останавливать, чтобы они не вынесли вердикт прежде, чем я хотя бы назову имя обвиняемого! Если бы они заправляли делами в Адуе, дела бы очень скоро закончились, и все судейские остались бы без работы.

– И пошли бы торговать задницами в сточной канаве! – завопила одна из шлюх.

Ее соратницы взревели от хохота, а голый адвокат вздрогнул и уставился на свои ноги. Судья наклонилась вперед, и ее улыбка превратилась в свирепую гримасу:

– Мы не для того сбросили своих хозяев, чтобы тут же посадить на свою шею еще одного! Ризинау, как я погляжу, только и делает, что ставит себя выше других, словно фабрикант над рабочими или король над своими подданными…

– Или судья над присяжными? – подсказала Вик.

– Ишь ты! – Судья вытянула губы, всем видом изображая смятение. – Порезала меня моей собственной бритвой, умненькая сучка.

Перегнувшись через перила своей загородки, она крикнула вниз:

– Вычеркните это из протокола!

– Я ж все равно неграмотная, – пробормотала сгорбленная нищая оборванка, сидевшая за крошечным столиком секретаря, и продолжила рисовать загогулины в книгах для записей.

Вик шагнула вперед.

– Я понимаю: вы хотите, чтобы кто-то заплатил. Не сомневаюсь, платить есть за что. – Броуд не мог взять в толк, как она может оставаться такой хладнокровной при всем кипящем вокруг нее безумии. – Никто больше меня не хочет увидеть, как они будут расплачиваться. Но у нас полный город людей, о которых тоже надо подумать. Нам нужно иметь на руках что-то, с чем мы сможем торговаться.

Это была хорошая попытка. Очень спокойная. Очень благоразумная. Но Броуд сильно сомневался, что здесь в ходу спокойствие или благоразумие. Полномочие кулака, вот единственное, что шло в расчет, если отбросить все ненужное. Судья была права насчет этого, и Броуд знал это лучше, чем кто-либо другой. Рядом с ним Сарлби потихоньку сдвинул штифт, запирающий спусковой крючок его арбалета.

Судья медленно поднялась с места, упершись стиснутыми кулаками в изрубленный стол, вздернув костлявые плечи по бокам головы. Краденые цепи свисали с ее шеи.

– А-а, я вижу! Ты собираешься пригнать моих пленников к нашим угнетателям, чтобы обменять их на лучший мир. Ты со своим медовым язычком!

Она высунула собственный язык и повиляла заостренным кончиком из стороны в сторону в манере, которую Броуд нашел одновременно отвратительной и странно возбуждающей. Эта женщина была воплощением всех проблем. Всего того, с чем он клялся покончить. Он чувствовал, что нарушает свои обещания, только глядя на нее… и не мог оторвать от нее глаз.

– Брось! Свободу нельзя купить! – Судья схватила свой топорик и снова рубанула по столешнице, заставив всех подскочить. – Ее можно только вырезать из этих людей! Ее можно добыть, только если сжечь мерзавцев, а потом раскопать их останки! Глянь-ка на вас: толпа жалких, трусливых мудаков, решивших поиграть в перемены! Кто-нибудь, уберите этих недоумков с глаз моих долой!

– Ваша честь! – Один из клоунов шагнул к Вик. – Судья сказала тебе убираться, значит…

Он осекся и захрипел, когда Броуд взял его за горло и швырнул через помещение. Он врезался в отделение для свидетелей, проломив боковую панель своим черепом, и рухнул на пол в мешанине обломков и конечностей; его меч с грохотом отлетел в сторону.

Последовал один из этих долгих, наполненных молчанием моментов. Броуд слышал позади чье-то тяжелое дыхание, шарканье людей, встающих с мест, легкий шорох, когда Сарлби поднес к плечу арбалет, тихий звон стали, вытаскиваемой из ножен. Броуд отцепил от ушей свои стекляшки, сложил, спрятал в карман куртки. Теперь он был готов. Он всегда был готов.

– О-о-о-о… – Хрипловатый голос Судьи звучал мягко, воркующе, и пускай она превратилась в поблескивающее размытое пятно, Броуд знал, что она смотрит прямо на него. – А вот ты мне нравишься! В тебе есть дьявол. Рыбак рыбака видит издалека, а?

Броуд чувствовал, будто он стоит на краю пропасти, и достаточно легкого тычка, чтобы столкнуть его вниз. Его голос, казалось, доносился откуда-то издалека. Это вообще не было похоже на его голос:

– Я никому не хочу делать больно…

– Конечно же, хочешь, мать твою! У тебя это на лице написано. Потому что ты не особо умеешь что-либо еще, верно? А вот в том, чтобы делать больно, ты лучший! Так не извиняйся за это! Не задувай свой огонь, плохой мальчик, пускай он горит! Твое место рядом с нами. Твое место рядом со мной! Не хочешь делать больно? – Она прищелкнула языком. – Так говорит твой рот, но он врет, и твои кулаки подтверждают это!

Потом Броуд почувствовал, как на его плечо легла ладонь. Легкая, но крепкая.

– Нам просто нужны пленники. – Голос Вик. Твердый, как стена. – Тогда никто никому не станет делать больно.

Этот чудесный, ужасный момент продлился еще несколько секунд. Потом Судья рухнула обратно в свое кресло, высунула язык и издала длинный неприличный звук.

– Да ты, я смотрю, упрямая сучка, а? Из тех, что если вцепятся во что-то зубами, то бей не бей, а уже не отпустят. Знаешь, почему меня прозвали Судьей?

– Не могу представить, – отозвалась Вик.

– В свое время я улаживала ссоры среди шлюх, в Колонском порту. Судила, кто прав, кто виноват. Что честно, а что нет. Ты не поверишь, но эти б…ди могли спорить из-за чего угодно! И в этой игре… в общем, порой бывает необходимо найти какой-то компромисс. Мы ведь все на одной стороне, в конечном счете, верно? Мы все ищем лучший мир, такой, в котором мы все будем равны?

– Верно, – ответила Вик, по-прежнему крепко держа руку на покалывающем плече Броуда. – Все равны.

– Даже если наши методы и различаются – в том смысле, что мои, мать их растак, могут и сработать, а твои, мать их растак, почти наверняка не сработают. – Судья великодушно повела рукой, пошевелив пальцами в россыпи перстней. – Забирай своих пленников. Но если ты думаешь, что получишь за них что-нибудь от Калеки, боюсь, тебя ожидает жестокое разочарование. Эй, судебный пристав!

Тот выступил вперед и со стуком опустил свою золоченую алебарду на плитки пола, улыбаясь во весь рот. Он был гол как новорожденный, не считая грязного носка, натянутого на гениталии.

– Да, ваша гребаная честь?

– Проводи этих достойных людей во двор, где большинство наших заключенных предается отдыху. И последи за своим грязным ртом, мошенник! У наших гостей деликатная чувствительность. – Она махнула рукой в сторону Валлимира. – Возьми и этого тоже. Он переходит под опеку ломателей, удачливый мудак. Мудачливый удак… Ха! Дело закрыто!

Значит, драки сегодня больше не будет. Броуд не был уверен, чувствует он облегчение или разочарование. Он снова напялил на нос стекляшки и увидел, что Судья указывает сверху прямо на него, оскалив зубы в безумной усмешке:

– Что до тебя, прекрасный ублюдок, если ты вдруг устанешь притворяться, мои объятия всегда раскрыты!

Она стащила с себя судейскую шапочку и швырнула ее в курильщика-кантийца.

– А ну не зажимай свою трубку, говнюк! Набей-ка ее покрепче и передай сюда, я тоже хочу пососать.

Броуд еще несколько мгновений стоял, глядя на нее, чувствуя, как в черепе по-прежнему грохочет пульс. Потом Вик взяла его за локоть и потащила следом за волосатыми ягодицами пристава прочь из зала суда. Их сопровождали насмешливые выкрики присяжных, но без особого энтузиазма. По всей видимости, на данный момент сжигатели досыта упились правосудием.

Спускаясь следом за Вик по сумрачным ступеням черной лестницы, он внезапно уловил скрип корабельных снастей – звук, который он слышал, глядя вверх на надутые паруса, когда они плыли в Стирию. Однако было непонятно, откуда могло взяться такое количество дерева и веревок позади здания суда.

– Проклятье! – прошептал Сарлби, когда они вышли на свет.

По ту сторону вымощенного булыжником двора, между разбитыми окнами по обе его стороны, сжигатели закрепили дюжину мощных балок – вероятно, украденных с какой-нибудь недостроенной фабрики. И с этих балок, через аккуратные ровные интервалы, свисали тела. Их здесь было, должно быть, около сотни. Может быть, больше. Они слегка покачивались от ветерка. Мужчины и женщины. Молодые и старые.

Все равны. Наконец-то.

– Проклятье! – снова прошептал Сарлби.

Больше никто из ломателей не произнес ни слова. Вик стояла, глядя во все глаза. Броуд тоже. Высокие идеалы, вроде тех, что привели его в Стирию… Ничего не скажешь, порой они заводят в довольно мрачные места.

– Там осталось еще несколько, которых пока не судили. Там, внизу, в камерах. – Пристав шмыгнул носом и поправил свой грязный носок. – Я так понимаю, их вы можете тоже забрать.

### Глупость молодых

– Принц Орсо не придет, – говорил Лео, топая вверх по осыпающейся лестнице вслед за матерью. Ищейка шел позади. – Мы должны драться!

Единственным ответом был ее раздраженный вздох, когда она ступила на усеянную пятнами мха крышу башни. Отсюда, с вершины, открывался прекрасный вид на долину у подножия разрушенной твердыни, дорогу, вьющуюся по ее днищу, и высокогорную пустошь на ее дальнем склоне, увенчанном зарослями красного папоротника. С западной стороны дорога встречалась со стремительным потоком и пересекала его, проходя по древнему мосту. За мостом, по-видимому, располагалась деревня: домов не было видно, но небо слегка пачкали струйки дыма из труб.

Ветер усилился, и стали слышны крики. Тысячи людей, сотни лошадей, дюжины повозок поблескивающей лентой стекали по дороге между двух холмов и взбирались на мост. Инглийская армия, неуклонно отступающая к югу и западу. Как она делала это уже многие недели.

– Мустред с Кленшером привели из Инглии две тысячи человек. И больше мы не получим. – Лео встал рядом с матерью, оперся кулаками на осыпающийся парапет. – Еще немного промедления… и мы будем выглядеть трусами!

Его мать издала сухой смешок.

– Вот единственное преимущество для женщины, командующей армией: ты можешь не беспокоиться о том, что будешь выглядеть трусливой. Именно этого от тебя все и ожидают.

– Мы будем не просто выглядеть! Мы станем трусами, черт возьми!

Ищейка хмыкнул.

– Твоя мать была в плену у Черного Доу – и сумела с ним совладать. Она не только выговорила себе свободный выход, но спасла помимо себя еще шестьдесят человек. Никто не будет учить ее храбрости в моем присутствии, мальчик. Есть огромная разница между тем, чтобы бояться сражаться, и тем, чтобы выжидать момент, когда ты сможешь победить.

– Если этот момент когда-нибудь все же настанет! – Лео махнул рукой в юго-западном направлении, как он надеялся. В сторону моста и лежащей вдалеке за ним Инглии. Туда, куда отступали союзные солдаты, отступали и отступали без конца. – До границы отсюда не больше восьмидесяти миль. Если нас загонят за Белую, мы уже никогда из-за нее не выберемся. Протекторату придет конец!

Казалось бы, от Ищейки он мог ожидать какой-то поддержки. В конце концов, это его Протекторат, черт подери, разве не так? И ведь он стоял рядом с Девятипалым – величайшим воином, какого только видел мир, победившим в одиннадцати поединках и завоевавшим в кругу корону Севера! Однако старый северянин только хмурился, глядя в долину и задумчиво потирая острый подбородок.

– Что сказать, надо быть реалистом. Ничто не длится бесконечно.

– Я понимаю, каковы ставки, – произнесла мать Лео, отворачиваясь от дороги.

Сдвинув брови, она принялась рассматривать темный лесной массив на севере долины, рассеянно потирая пальцем лысое пятнышко на своей голове под волосами. Внизу можно было разглядеть остатки старой крепости на вершине холма – от стен остались лишь груды щебня, несколько валунов скатились по склонам вниз. Молодой лесок подпирал холм у подножия.

– Если ты думаешь, что мы только и делаем, что удираем, наши враги тоже могут так думать.

От уголков глаз Ищейки разбежались морщинки – он широко улыбнулся:

– Вы хотите драться с ними здесь!

– Ты одобряешь?

– Местность подходящая. – Он внимательно рассмотрел крутосклонный желоб долины: на дне серая нитка реки и бурая нитка дороги, каменистые холмы по обе стороны. – Может быть, даже очень подходящая, если нам повезет.

– Ты хочешь драться с ними здесь? – спросил Лео, расширив глаза.

– Это же война, верно? Стур Сумрак далеко обогнал своего отца и дядю. Может быть, на день пути. Его люди оторвались от линий снабжения, они утомлены дорогой, дезорганизованы и уязвимы.

– Малость безрассудно с его стороны, – улыбнулся Ищейка.

– Ошибка, которую, я надеюсь, мы сумеем сделать роковой.

– Если нацепим на крючок достаточно жирного червяка.

– Ты ведь знаешь, как воины относятся к своим флагам. – Мать, повернувшись, поглядела на Лео: – Твое знамя может стать как раз той приманкой, на которую он клюнет, особенно после того, как ты уязвил его гордость, захватив одно из его собственных. Устроим так, чтобы это выглядело, будто наш арьергард замешкался при входе на мост. Будем надеяться, что он не сможет устоять перед таким искушением.

– Хотите, чтобы я остался здесь, в этих развалинах? – спросил Ищейка.

– Да. Спрячься и жди моего сигнала. Инглийские войска будут сосредоточены за тем холмом на юге. Мы подождем, пока Сумрак ввяжется в драку, и нападем на него с обеих сторон, прижмем к реке. Если удастся сделать все как надо, возможно, мы уничтожим его одним ударом.

– Это очень сильно поможет нам выровнять шансы.

– И позволит мне гораздо лучше переносить все эти отступления. Можешь мне не верить, Лео, но я получаю от этого не больше удовольствия, чем ты.

Лео не мог удержать улыбки, расплывающейся по лицу:

– Мы будем драться с ними здесь!

– Это будет послезавтра, я надеюсь. Кто-нибудь из вас имеет какие-то соображения относительно моего плана?

Лео был слишком занят, воображая грядущую победу. Два холма станут челюстями ловушки. Большой Волк, загнанный собственной спесью в долину между ними, окруженный возле моста и раздавленный о текущую воду! Какую песню об этом можно будет сложить! Лео уже прикидывал, как назовут эту битву в будущем, когда станут писать об этом в исторических книгах.

– Мне все нравится, – сказал Ищейка. – Если на что и можно полагаться, так это на глупость молодых. Я пошлю сказать, чтобы бойцы из Уфриса собрались здесь и готовились к битве.

Он сделал паузу. Ветер шевелил седые волосы, обрамлявшие его загрубелое морщинистое лицо.

– Леди Финри… Я сражался рядом с великими воинами. Великими военными вождями. Сражался и против некоторых. Но мне редко доводилось видеть, чтобы кто-то управлял армией лучше, чем вы. Может, найдутся такие, кто думает, что в том, что вы делали в последние недели, есть какая-то слабость. – Он свернул язык трубочкой и сплюнул через парапет. – Эти люди знают о войне меньше, чем ничего. Для вас было бы проще простого нарушить наше соглашение, позволить, чтобы нас проглотили. Но вы сдержали слово. Немногие на это способны, после того, как увидят, чего это им будет стоить.

И он протянул ей свою руку. Мать Лео моргнула, явно тронутая, и пожала ее.

– Можно будет считать, что я сдержала слово, когда ты вернешься обратно в свой сад в Уфрисе, и ни моментом раньше.

Ищейка растянул рот в широкой белозубой улыбке:

– Что ж, выпьем за нашу победу, когда окажемся там!

Он повернулся и побежал вниз по полуразрушенной лестнице. В его движениях появилась новая энергия.

Лео ощутил прилив гордости, видя, с каким уважением старый северянин относится к его матери. Какое уважение они питают друг к другу. Он втянул носом чистый холодный воздух и выпустил его с радостным вздохом.

– Итак, я буду возглавлять людей на мосту…

– Нет, – перебила его мать. – Мне нужно там твое знамя, чтобы привлечь неприятеля. Но не ты.

– Тогда, значит, с первой волной подкрепления…

– Нет.

Она посмотрела на него тем самым высокомерным взглядом, из-за которого Лео каждый раз чувствовал, будто он все еще ребенок.

– Нашу кавалерию мы оставим в резерве, в Садлендале. – Она кивнула в направлении едва заметных дымков, поднимающихся в небо за мостом. – Я хочу, чтобы ты был там.

– В резерве? – Он махнул рукой туда, где была долина. Где была слава. Где были песни. – Наконец-то мы собираемся драться, и ты оставляешь меня с багажом?

– Ну, я же не отсылаю тебя обратно в Остенгорм. – Мышцы на ее висках задвигались, когда она сжала зубы. – Если что-то пойдет не так, а это запросто может случиться, у тебя будет возможность прилететь на лихом коне и всех спасти. Ведь мы все для этого здесь и собрались, не так ли? Чтобы быть свидетелями рождения твоей легенды?

– Это так несправедливо! – заныл он, еще больше сердясь от докучливой мысли, что, возможно, ее слова могут быть всецело справедливы. – Когда тебе предстоит сражаться за свою жизнь, ты же не оставишь свой лучший меч на каминной полке и не бросишься в атаку с хлебным ножом!

– В этой армии есть и другие люди, умеющие драться. – Она говорила с ледяным спокойствием, но по ее лицу разливался сердитый румянец. – Люди с опытом, понимающие, насколько важно соблюдать осторожность и планировать свои действия, и делать, черт возьми, то, что им говорят. Ты слишком безрассуден, Лео. Я не могу так рисковать.

– Ну уж нет! – рявкнул он, хрястнув кулаком по старой стене так, что с нее посыпались камни. – Я скоро буду лордом-губернатором! Я уже не мальчик…

– Тогда и веди себя соответственно, черт тебя дери! – вызверилась она с такой яростью, что он даже немного отпрянул. – Я не собираюсь с тобой торговаться! Ты остаешься с резервом, конец разговора! Твой отец мертв! Он мертв, и я не могу потерять и тебя тоже! Ты понимаешь это?

Она повернулась к нему спиной и повторила, глядя в долину:

– Я не могу потерять и тебя тоже…

Ее голос едва заметно дрожал, и каким-то образом это зацепило его глубже, чем любой удар мечом. Лео стоял, глядя на нее во все глаза, внезапно ощутив свою вину и стыд, чувствуя себя полнейшим дураком. Она поддерживала его, когда его отец умер и весь его мир распался на куски. Она стояла возле могилы с сухими глазами, молчаливая и суровая, и Лео сквозь слезы думал о том, насколько она бессердечна. Но теперь он увидел, что она оставалась сильной, потому что кто-то должен был это делать. Она поддерживала их всех, с тех самых пор. А он, вместо того чтобы испытывать благодарность, быть хорошим сыном, помогать ей нести эту невероятную ношу, ныл и жаловался, и дергал ее, словно на карте не стояло ничего большего, чем его гордость.

Смогнув слезы, он шагнул к ней и мягко положил руку ей на плечо.

– Ты не потеряешь меня, мама, – сказал он. – Ты никогда меня не потеряешь.

Она накрыла его ладонь своей. Внезапно ее рука показалась ему старой, хрупкой; он заметил морщинки вокруг костяшек на тыльной стороне.

– Хорошо, я поведу резерв, – сказал он.

Они стояли рядом, обдуваемые ветром, глядя вниз в долину.

### Конец веселья

Грохот ручки, плеск грязной струи, наполняющей ведро, колыхание воды и журчание стекающих капель. Она подняла его, дыша с присвистом, чувствуя, как дрожат ноги, руки, плечи, передала Май, приняла у старика слева пустое ведро, громыхнув ручкой, и вновь наклонилась к воде.

Она стояла согнувшись, по колено в реке, закатав промокшее платье и заткнув его за пояс, сделанный из узловатой веревки, давно оставив все мысли о приличиях. Все мысли о приличиях были оставлены в тот момент, когда она, пошатываясь, выбралась из этой мерзкой реки в первый раз, в одних панталонах, дрожа с ног до головы.

Грохот, плеск, колыхание и журчание. Как долго уже она наполняет эти ведра? Кажется, долгие часы. Пока синий вечер не перешел в серые сумерки, и затем в полубезумную тьму, освещенную отблесками пожаров. Пока отдаленный запах дыма не превратился в настойчивую щекотку в глубине носа, а затем в неотвратимую, царапающую вонь, от которой она задыхалась при каждом вдохе, даже несмотря на мокрую тряпку, намотанную на лицо. Как долго она наполняет эти ведра? Кажется, долгие дни. Ей казалось, что она наполняла ведра всегда, и всегда будет наполнять.

Женщины, выстроившись цепочкой, передавали по рукам плещущие бадьи, кастрюли, горшки вверх на берег; дети тут же прибегали обратно с пустыми, пробираясь сквозь горы мусора, чтобы Савин могла их снова наполнить – грохот, плеск, колыхание и журчание.

На том берегу реки горели фабричные здания. Языки пламени взмывали в ночное небо, огромные трубы черными пальцами торчали на фоне ослепительного огня, их отражения извивались в неторопливой воде. Горящие куски падали с неба на улицы, на пляж, в реку, словно охваченные огнем птицы; они шипели и трещали, танцующие огоньки плыли по черному зеркалу воды несколько мгновений перед тем, как погаснуть.

Наверху, среди горящих зданий, в конце живой цепочки, мужчины сражались с огнем – орали, ревели, вопили друг на друга. Может быть, от гнева. Может быть, от отчаяния. Может быть, подбадривая – Савин была слишком измотана, чтобы различать разницу. Она так устала, что едва могла вспомнить, как говорить. Как думать. Она сама превратилась в машину – в машину для наполнения ведер. Что бы подумали о ней ее влиятельные друзья в Солярном обществе, если бы увидели ее сейчас? Она измученно фыркнула, но звук застрял в ее горле, и ее едва не вывернуло. «Так ей и надо, этой суке» – вот что, скорее всего.

Грохот ручки, плеск воды, наполняющей ведро, колыхание и журчание. Она передала Май очередное ведро, чувствуя, как ее ноги, руки, плечи дрожат от усилия. Почему ее так трясет? От холода, от усталости, от страха? И есть ли разница?

У нее перехватило дыхание, и внезапно Савин зашлась в приступе кашля, внезапного, как удар в живот. Она перегнулась пополам, чувствуя, как измученная грудная клетка вибрирует с каждым натужным вдохом, сорвала тряпку с лица, и ее вырвало. Не так уж много в ней и было – едкая желчь и гнилая вода, ее скромный вклад в сточную канаву реки.

С усилием совладав со своими легкими, она нагнулась, чтобы наполнить очередное ведро. Грохот, плеск, колыхание и журчание…

На ее плечо легла чья-то ладонь. Лидди.

– Потушили, – сказала она.

Савин тупо уставилась на нее, потом перевела взгляд наверх, к зданиям на берегу. Клубы дыма все еще поднимались к небу, но огня не было видно. Она выбрела из реки и упала на четвереньки на склизкую гальку, вымотанная до предела. Выгнула спину в одну сторону, потом в другую, чувствуя, как боль пронзает ее до самых пяток, насквозь простреливает шею. Лишь слабая тень того, что ее отец, вероятно, ощущал каждое утро. Может быть, это должно было породить в ней сочувствие к нему. Но, как он сам любил повторять, боль ничему не учит, кроме жалости к себе.

– Потушили, – прохрипела Май, опускаясь на землю рядом с ней.

Савин, застонав, выпрямилась и села, с гримасой боли попыталась размять пальцы, потрескавшиеся и сморщенные от холодной воды, содранные докрасна грубыми ручками бесчисленных ведер.

– Потушили… здесь, – прошептала она, глядя через реку на огромное пламя, по-прежнему бушующее на противоположном берегу.

– Здесь мы можем что-то сделать. А там…

Оранжевый отблеск огня с той стороны реки очертил впадины на лице Лидди еще резче, чем обычно. Савин поняла: там все было потеряно. Там было уже ничего не исправить.

Прибыв в город, она улыбалась, видя повсюду вокруг стройки, подъемные краны и леса – помощники творения. Сейчас в Вальбеке не осталось ничего, кроме разрушения.

Она поняла, что каким-то уголком сознания пытается оценить масштаб своих инвестиций, развеянных по ветру в этом дыму. Количество разрушенных зданий и машин, потерянных людей. Если на то пошло, так ли уж много она потеряла? Ничего особенно важного, если сравнить с болью в ее ладонях.

Наконец-то поднялся легкий ветерок, снося пелену дыма вниз по реке. Достаточно, чтобы Савин смогла вдохнуть настоящего воздуха в измученные легкие.

– Что произошло? – прошептала она.

– Похоже, сжигатели напоследок устроили еще несколько пожаров. – Лидди утерла лицо рукавом, лишь еще больше размазав по нему грязь и сажу. – В качестве прощального подарка.

– Напоследок?

Май обвела языком полость рта и сплюнула.

– Говорят, сюда идет кронпринц с пятью тысячами солдат. Вроде бы они будут здесь уже завтра.

– Орсо… здесь? – прошептала Савин.

С начала восстания она почти не думала о нем. Голод, холод и постоянная угроза смерти могут значительно притупить вкус к романтическим приключениям. Но теперь воспоминание о его небрежной улыбке вновь появилось перед ней с болезненной остротой, и она почувствовала слабость от нахлынувшего на нее дурацкого облегчения.

– И как им только удалось вытащить его из борделя, – буркнула Лидди. – Конечно же, он и инквизицию с собой приведет.

– Ох, – неловко вымолвила Савин.

Для большинства горожан перспектива была ужасающей. Для нее это была лучшая новость за много недель.

– Похоже, веселью конец, – хмыкнула Май.

Послышался отдаленный рокот, и Савин дернулась, выпрямившись. На том берегу реки провалилась крыша горящего фабричного здания, в ночное небо взметнулся фонтан искр, валили клубы дыма, половина одной стены завалилась вовнутрь. Дивный новый век рушился, погребая себя под обломками.

Кронпринц Орсо спешил ей на выручку! Возможно, ей следовало рассмеяться при этой мысли. Или расплакаться. Однако ни смеха, ни слез у нее не осталось. Осталась лишь пустая скорлупа.

Савин сидела на берегу и глядела на огни, танцующие в черной воде.

### Как есть горох мечом

– Приказ к атаке, ваше высочество?

– К атаке, полковник Форест? – Орсо не винил этого человека; в конце концов, насилие составляет самую суть работы профессионального солдата. Однако степень ограниченности его воображения становилась все более явной. – Кого здесь атаковать? Сам город является для нас ресурсом, а не противником. Что до жителей, мы не имеем никакого представления, кто из них добрый подданный, а кто изменник. Кто бунтовщик, а кто заложник. Воевать с собственными гражданами… это может произвести ужасное впечатление. Таким образом мы породим больше бунтовщиков, чем убьем.

Орсо снова вгляделся через подзорную трубу в направлении Вальбека. Он мог различить крошечные здания и башни, булавочные дымовые трубы – и поднимающиеся над несчастным городом черные колонны дыма, которые, как он боялся, говорили о разрушении, а вовсе не о промышленной деятельности.

Как бы было здорово отдать приказ к блистательной атаке! Предать мятежников мечу, прочесать весь город дом за домом, пока он не отыщет Савин. Подхватить ее к себе в седло, яростно расцеловать и все такое прочее, к ее величайшему восторгу. В които веки оказаться тем, кто спешит на выручку ей, а не наоборот. Но Орсо знал, что ему следует отложить детские истории подальше и хорошенько подумать.

Савин была выносливой – гораздо выносливее, чем он. И изобретательной – гораздо изобретательнее, чем он. Больше всего шансов и для нее, и для всех других, окажется, если он будет продвигаться вперед медленно, осторожно и очень, очень занудно.

Он надул щеки и выпустил воздух, чувствуя, как щекочут щеки зачатки бороды – он надеялся, что она придаст ему более воинственный вид, но подозревал, что это может оказаться еще одной из его многочисленных ошибок.

– Атаковать город при помощи армии – все равно что есть горох мечом, – провозгласил Орсо. – Неудобно, некрасиво, и к тому же большая вероятность ткнуть самого себя в лицо. Нам необходимо действовать осмотрительно. Спокойно. Твердая, но надежная рука власти. Нужно быть взрослыми людьми.

«В кои-то веки», – добавил он про себя.

Орсо с решительным щелчком сложил подзорную трубу. Выглядеть решительным жизненно необходимо, в особенности когда ты не имеешь ни малейшего представления о том, что делаешь. Конечно, он всю жизнь только и делал, что импровизировал, но никогда прежде судьбы тысяч других людей не зависели настолько прямо от его абсолютного неведения. Впрочем, может быть, это и делает человека героем: невероятная самонадеянность, позволяющая ему танцевать на краю катастрофы и даже не думать о возможности сорваться вниз.

– Окружите город, – приказал он, задумчиво постукивая по ладони сложенной подзорной трубой и окидывая взглядом поля вокруг Вальбека. – Разместите наши пушки так, чтобы их было хорошо видно, но ни в коем случае не пускайте в ход. Перекройте все входы и выходы, отрежьте все линии снабжения, чтобы у них не осталось ни малейшего сомнения, что мы владеем ситуацией.

– А потом? – спросил Форест.

– Потом разыщите тех, кто возглавляет мятежников, и… – Орсо пожал плечами. – Пригласите их на переговоры.

– Всякая война – лишь прелюдия к разговору, – раздался рядом чей-то голос.

Неподалеку стоял человек в опрятной гражданской одежде. Человек, которого Орсо, насколько он мог вспомнить, ни разу не видел прежде. Ничем не примечательный человек с курчавыми волосами и длинной палкой в одной руке. Он улыбнулся Орсо:

– Мой господин всецело одобрил бы действия вашего высочества.

Будучи кронпринцем, Орсо давно привык к тому, что не помнит девять из десяти людей, с которыми его знакомят, а также к тому, что совершенно незнакомые люди суют нос в его дела, поэтому он ответил с предельной вежливостью:

– Прошу прощения, но я не уверен, что мы встречались прежде, господин…?

– Это Йору Сульфур, – подсказал наставник Пайк. – Член ордена магов.

– Я как раз занимался тушением пожара на Севере, когда до моих ноздрей донесся узнаваемый запах горящего Союза. – Улыбка Сульфура стала шире. – Нигде нет покоя, а? Никогда ни минуты покоя…

– Его преосвященство архилектор, – добавил Пайк, – а также его величество ваш отец изъявили чрезвычайное желание, чтобы мастер Сульфур присоединился к нам.

– Исключительно для того, чтобы наблюдать, – отмахнулся Сульфур, словно рекомендация двоих самых могущественных людей Союза была чем-то не стоящим упоминания. – Ну, может быть, при случае дать несколько незначительных советов, в качестве представителя моего господина Байяза, Первого из магов. Неотложные дела требуют его присутствия на Западе, но тем не менее стабильность Союза всегда была для него вопросом первостепенной важности. «Стабильность, стабильность», – он не устает это повторять. «Стабильный Союз – это стабильный мир». А здесь мы видим… – Сульфур с прискорбием покачал головой, глядя на столбы дыма, поднимающиеся над Вальбеком, – …нечто прямо противоположное. Да что там говорить, первое, что они сделали, – это подожгли банк!

– Я… понимаю вас, – проговорил Орсо. Имея в виду, что не понимает ничего. Он повернулся к Форесту, в том направлении, где хоть что-то имело хотя бы малейший смысл. – Итак, о чем я говорил?

– Окружить город, ваше высочество.

– Ах да. Выполняйте!

Форест четко отсалютовал, загремели приказы, и последняя колонна Дивизии кронпринца с топотом и звоном сошла с дороги и разошлась по полю, начиная оцепление.

– Мастер Огарок? – позвал Орсо.

Мальчик робко выбрался вперед.

– Да, сэр… то есть, ваше… э-э…

– Высочество, – подсказал Танни, едва заметно ухмыляясь.

– Тебе довелось побывать в городе?

Парнишка кивнул, не сводя с Орсо своих огромных светящихся глаз.

– И наблюдать сходку этих ломателей?

Снова кивок.

– Ты смог понять, кто у них всем заправляет?

– Ризинау, наставник инквизиции – он называл себя Ткачом. Он вел себя так, словно всем командует, но говорил как сумасшедший. И еще была женщина, которую называли Судья. – Огарок слегка поежился. – Но она казалась еще более безумной, чем Ризинау. И был еще один пожилой. Мулмер, Молмер, как-то так. Он показался мне… приличным человеком, что ли.

– Ну что ж, пускай будет Мулмер. – Орсо взглянул на Огарка и нахмурился. – Ты сегодня ел? Вид у тебя чертовски голодный.

Огарок ошеломленно мигнул.

– Ты любишь курицу?

Огарок медленно кивнул.

– Желток!

– Да, ваше высочество?

– Сходи к моему повару, пусть пареньку дадут курицу с… ну, с чем он пожелает.

Желток поглядел на него довольно кисло.

– Что-то ты кисло выглядишь, Желток. Думаешь, эта задача ниже тебя?

– Э-э…

– Поверь, любая задача, какую я могу перед тобой поставить, будет значительно выше тебя. Добудь для ребенка чертову курицу, а после этого я хочу, чтобы вы с ним сходили к Вальбеку под белым флагом… у нас ведь есть белый флаг, Танни?

Танни пожал плечами:

– Намотать любую рубашку на палку, и дело с концом.

– Итак, сперва курица, потом рубашку на палку, и отправляйтесь к первой попавшейся баррикаде. Скажите им, что кронпринц Орсо очень хотел бы потолковать с ломателем Мулмером. Скажите, что я готов к переговорам. Что мне прямо-таки не терпится начать с ними переговоры. Что я испытываю к переговорам такое же чувство, какое жеребец испытывает к кобыле.

– Да, ваше высочество, – отозвался Желток, по-прежнему с довольно кислым видом.

– Да, ваше высочество, – отозвался Огарок, по-прежнему с широко распахнутыми глазами. Похоже, ему просто не приходило в голову, что их можно прикрыть.

Они отошли, а Орсо остался стоять, хмуро разглядывая город и положив одну руку на живот.

– Хильди! – позвал он.

Девочка, в своем костюме барабанщика, сидела скрестив ноги на траве и плела венок из ромашек.

– Я немного занята.

– Добудь и мне курицу, ладно?

– Я бы и сама поела.

– Тогда добудь всем по курице. Хотите курицу, мастер Сульфур?

– Вы очень добры, ваше высочество, но мне необходимо придерживаться очень специфической диеты.

– Что, непросто овладевать магическим искусством, а?

Сульфур широко улыбнулся, показав два ряда блестящих белых зубов:

– Нам всем приходится приносить жертвы.

– Может, и так. Мне это, правда, никогда не давалось.

– Наверно, просто мало практики, – предположила Хильди.

Орсо фыркнул от смеха.

– Не могу отрицать. Боюсь, мастер Сульфур, я всего лишь хочу, чтобы меня любили.

– Все этого хотят, ваше высочество. Однако тот, кто пытается угодить сразу всем, не угождает никому.

– Увы, с этим я тоже не могу поспорить – пока что мне определенно не удавалось никому угодить.

Он внимательно оглядел мага, который, если не считать посоха, выглядел самым далеким от магии человеком, какого только можно себе представить.

– Вряд ли стоит надеяться, что вы смогли бы разобраться со всем этим при помощи… я не знаю, какого-нибудь заклинания?

– Магия может сравнять горы с долинами. Я это видел. Но за магию всегда нужно платить, и цена растет с каждым годом. По моему опыту, мечи стоят значительно дешевле.

– Вы говорите скорее как счетовод, чем как волшебник.

– Такие времена, ваше высочество.

– Наставник Пайк? Может, хоть вы соблазнитесь кусочком курятины?

Но наставник вовсе не выглядел человеком, которого радует мысль о курятине. Фактически, Орсо с трудом удержался, чтобы не отступить назад, когда к нему приблизилось это ужасное обгорелое лицо.

– Вы собираетесь вести с мятежниками переговоры?

– Собираюсь, наставник. – Орсо издал неубедительный смешок. – В конце концов, какой может быть вред от разговоров?

– Очень большой. Я не уверен, что его преосвященство одобрит ваши действия.

– Есть ли хоть что-нибудь, что его преосвященство одобряет? – засмеялся Орсо.

Однако лицо Пайка оставалось бесстрастным. Может быть, все дело было в ожогах. Может быть, ему тоже было смешно, но он был физически не способен улыбнуться. Может быть, внутренне он только и делал, что хрюкал от смеха. Впрочем, это казалось маловероятным.

– Видите ли, наставник, вся прелесть того, чтобы быть кронпринцем, состоит в том, что ты можешь сколько угодно болтать, выпрашивать, обещать и хвастаться, и все должны тебя слушать. – Он наклонился поближе к оплавленным останкам Пайкова уха, закончив вполголоса: – Однако у тебя никогда нет власти действительно сделать что-нибудь.

Пайк приподнял одну бровь – точнее, так бы это выглядело, если бы она у него была. Потом он едва заметно кивнул, возможно, даже с одобрением, и вновь отодвинулся, чтобы погрузиться в беседу с Сульфуром.

Орсо остался посреди пшеничного поля наедине с Танни, державшим зачехленное Стойкое Знамя, положив его на сгиб руки.

– Вы хотите что-то сказать, капрал?

– По моим наблюдениям, больше всего вреда бывает от героев, которым не терпится начать боевые действия.

Орсо расстегнул верхнюю пуговицу мундира. В районе живота мундир очень помогал, но воротничок порой невыносимо натирал шею.

– Ну, ничего не делать – это одна из вещей, в которых я действительно преуспел.

– Знаете что, ваше высочество? Мне начинает казаться, что из вас может выйти очень даже неплохой король.

– Ты мне все время это говоришь.

– Ну да. – Танни с понимающей усмешкой перевел взгляд на Дивизию кронпринца, неторопливо окружавшую город. – Но я впервые действительно так думаю.

### Битва при Красном холме

– Как твоя нога? – спросила Рикке.

– Болит. – Изерн, наморщив нос, поковыряла ногтем швы. – И все еще немного жесткая.

Она со вздохом выпрямилась.

– Но это очень даже неплохо, когда речь идет о стреляной ране.

Засунув два пальца в свой кошель, она принялась намазывать что-то на розовую, сморщенную кожу вокруг раны. Теперь настал черед Рикке морщить нос: запах у мази был совершенно неописуемый.

– Клянусь мертвыми, – выговорила она, пытаясь не дышать, – что это?

– Лучше тебе не знать, – отозвалась Изерн, принимаясь заново перебинтовывать свое бедро. – Когда-нибудь, если в тебя попадет стрела, мне может понадобиться намазать и тебя тоже, и мне бы хотелось обойтись без возражений.

Она застегнула повязку булавкой и встала. Морщась, потерла бедро большим пальцем, согнула и разогнула колено, попробовала перенести на него вес.

– Знание – не всегда подарок, видишь ли. Порой лучше оставаться окутанным уютной темнотой неведения.

Изерн затолкала катышек чагги за губу, потом скатала двумя пальцами еще один и протянула Рикке. Та надкусила его, наслаждаясь кислым, земляным вкусом, который казался ей таким отвратительным, когда она только начинала жевать, но от которого теперь не могла отказаться ни за какие деньги, и тоже сунула за губу.

Было холодно. Огня они не разжигали, чтобы Стуровы разведчики не увидели их и не разгадали ловушку. Рикке почти не спала, все тело у нее болело, она чувствовала голод и одновременно тошноту – и черт побери, как же она нервничала! Постоянно вертела пальцами, мусолила языком катышек чагги, теребила руны на шее, трогала кольцо у себя в носу…

– Кончай ерзать, – сказала Изерн. – Никто из нас не будет драться.

– Я могу беспокоиться за тех, кто будет, верно?

– В смысле за твоего Молодого Льва? – Изерн ухмыльнулась, показав кончик языка через дырку в зубах. – Нельзя же всю жизнь только и делать, что трахаться!

– Это так. – Рикке выдохнула клуб морозного пара. – Но можно к этому стремиться.

– Мне случалось слышать и о менее благородных целях, тут ничего не скажешь.

Молчание затягивалось. Молчание, нервозность, и к тому же кто-то еще затянул песню глубоким басом. Ту, старую, о Битве в Высокогорье, где ее отец одолел Бетода. Старые битвы… Старые победы… Может быть, когда-нибудь в будущем люди будут слагать песни о Битве при Красном холме? Но если так, кого в них будут славить, а кого оплакивать?

– Когда они наконец явятся? – в сотый раз спросила Рикке.

Изерн оперлась на копье и нахмурилась, глядя на восток. Там, над холмами, сияющим полумесяцем поднималось солнце, поджигая краешки облаков. Долина внизу все еще лежала в тени, то здесь, то там взблескивал поток, туман цеплялся за лесные массивы, уходящие к северу.

– Может быть, скоро, – задумчиво произнесла Изерн. – А может быть, попозже. Может, они передумали и вообще не придут.

– Другими словами, ты не знаешь.

Изерн искоса взглянула на нее.

– Вот если бы кто-нибудь заглянул в будущее и сказал нам, как все обернется. То-то было бы удачно.

– Верно. – Рикке положила подбородок на руки и расслабилась. – Было бы.

* * *

– Храбрость, – проговорил Гловард, мрачно глядя в огонь. – Дерзость, преданность – да. Но мне даже в голову не приходило, что самым важным достоинством солдата может быть терпение.

Барнива потер кончиком пальца свой шрам.

– Быть солдатом и сражаться в битвах – далеко не одно и то же.

Лео начинало казаться, что это прямо противоположные вещи. Сдвинув брови, он поглядел на солнце – а точнее, на едва заметный розовый мазок над восточным горизонтом, где оно собиралось появиться. Лео мог поклясться, что треклятое светило выкатывалось вдесятеро медленнее, чем обычно. Без сомнения, каким-то образом сговорившись с его матерью.

– «Терпение – прародитель успеха», – тихо проговорил Юранд, так легко коснувшись плеча Лео, что тот почти ничего не почувствовал. – Столикус.

– Ха!

Обычно на восходе Лео тренировался. Он слышал, что Бремер дан Горст, которому было уже далеко за пятьдесят, до сих пор упражнялся по три часа каждый день, так что он решил поступать таким же образом. Но какой смысл тренироваться, если в конечном счете ты сидишь на собственном заду в какой-то занюханной деревушке в нескольких милях от места битвы? Он набрал полную грудь воздуха и выдохнул облако морозного пара. Уже тысячное за это утро.

– Нам ничего не остается, только ждать. – Белая Вода Йин осторожно потыкал на сковородке свои сосиски, так, что они зашипели. Вилка казалась крошечной в его здоровенной лапище. – Ждать и есть.

От запаха у Лео заурчало в желудке, но он сейчас не мог думать о еде. Он слишком нервничал. Был слишком охвачен нетерпением. Слишком раздосадован.

– Клянусь мертвыми! – Он выбросил руку в сторону рассыпанных вокруг деревушки людей, уже в доспехах: инглийская кавалерия, лучшие из лучших, сидят без дела. – Она должна была позволить нам драться! О чем она только думала?

– Я видел в Стирии, что значит плохое управление армией, – заметил Барнива. – Оно выглядит совсем не так.

– Если хочешь знать мое мнение, леди-губернаторша чертовски хороший военачальник, – подтвердил Юранд.

– Никто не спрашивал твоего мнения! – отрезал Лео, хотя сам только что спросил.

Юранд испустил тяжелый вздох, Барнива потуже обмотал плечи одеялом, и они вновь уставились на скворчащие сосиски.

Лео нахмурился, заслышав стук копыт. Одинокий всадник ехал рысью по изборожденной колеями дороге, которая вела к мосту. Антауп, как всегда небрежно сидящий в седле.

– Доброе утро! – окликнул он, сметая свой черный чубчик со лба кончиками пальцев.

– Есть новости? – Лео не смог удержать возбужденной дрожи в своем голосе, хотя было совершенно ясно, что никаких новостей нет. Он, словно брошенный любовник, выпрашивал подачки и не мог перестать сетовать, сколько бы раз ему ни указывали на дверь.

– Никаких новостей, – сказал Антауп, спрыгивая с седла. Он глянул через могучее плечо Йина на сковородку. – У вас, ребята, не найдется лишней сосисочки?

Барнива ухмыльнулся, подняв лицо.

– Для паренька с такой милой улыбкой? Уж как-нибудь разыщем.

– Неужели это необходимо? – рявкнул Лео, кривя губы от отвращения. – Что сказала мать?

Он сразу же пожалел о том, что так спросил – но какой выбор слов может быть хорошим для человека, принимающего приказания от собственной матери?

– Сказала сидеть и не дергаться. – Антауп оперся на плечо Йина, заставив его повернуться, потом протянул руку у него за спиной и ловко стащил вилку с его тарелки. – Сказала, что даст тебе знать, если что-нибудь изменится.

И он, протянув вилку к сковородке, наколол на нее одну из сосисок.

– Эй! – вскрикнул Йин, отпихивая его локтем.

Лео хмуро смотрел в сторону красноверхого холма, выступавшего черным горбом на фоне розовеющего неба. То тут, то там виднелись взблески металла: люди готовились к битве. Или просто к еще одному дню ожидания.

Ожидание, ожидание, черт бы его драл! Бесконечное ожидание. Лео поистине был худшей кандидатурой в мире для того, чтобы ничего не делать.

– Я поднимаюсь туда!

Лео схватил свой шлем и шагнул к лошади.

– А она сказала, чтобы мы туда не ходили! – крикнул ему вслед Антауп с набитым ртом.

Лео на мгновение застыл, яростно стиснув челюсти. Потом двинулся дальше.

– Я все равно пойду, черт побери!

– Съезжу с тобой, – сказал Юранд. – Приберегите для меня одну сосиску!

– Для паренька с такими нежными чертами лица у меня всегда найдется сосиска, – отозвался Барнива со смехом в голосе.

– Клянусь мертвыми! – проворчал Лео, горбя плечи.

* * *

– У меня предчувствие насчет сегодня, – сказала Чудесница.

Клевер был предельно сосредоточен на подрезании мозоли на большом пальце своей ноги.

– Хорошее или плохое?

– Просто предчувствие. Что-то произойдет.

– Ну, что-то каждый день происходит.

– Что-то серьезное, дурачок!

– А-а, – отозвался Клевер. – Ну, будем надеяться, меня пронесет. Мне больше нравятся маленькие вещи.

– В таком случае ты, должно быть, в восторге от своего члена! – Это был Магвир. Он насмешливо ухмылялся сверху вниз со своей лошади; восходящее солнце светило ему в спину.

Клевер не видел настоятельной необходимости отводить взгляд от своей ноги.

– Член не для того, чтобы самому от него тащиться, сынок. Он для того, чтобы доставлять удовольствие другим. Может быть, как раз в этом твоя ошибка.

Магвир ощетинился. Те, кто сыплет оскорблениями, почему-то бывают наиболее к ним восприимчивы.

– Ты больше времени уделяешь своим мозолям, чем своему оружию!

– Мои мозоли важнее, – отозвался Клевер.

Непривлекательное лицо Магвира непонимающе насупилось.

– Если тебе повезет, ты можешь всю кампанию прошагать, ни разу не вытащив меча. – Клевер в последний раз чиркнул по мозоли кончиком своего миниатюрного ножичка и откинулся назад, чтобы полюбоваться на результат. – Но ноги тебе понадобятся точно, без вопросов.

– Ты знаешь, он в чем-то прав, – заметила Чудесница.

Магвир сплюнул.

– Хрен его знает почему, но Стур хочет видеть вас двоих рядом с собой.

– Вот как? – спросил Клевер. – Неужто ему недостаточно мудрых советов, которые он получает от вас, героев?

– Ты что, старик, насмехаешься надо мной?

Клевер испустил усталый вздох. По-видимому, парень был решительно настроен бодаться с ним. С большинством людей, если ты отпускаешь вожжи, они тоже отпускают. Но некоторые просто не могут перестать оскорбляться.

– Что ты, Магвир, как я смею, – ответил он. – Но война довольно унылое дело, что бы там ни пели в песнях. Так что нужно повышать себе настроение где только можно, верно, Чудесница?

– Я никогда не упускаю возможности посмеяться, – откликнулась она с каменным лицом.

Магвир перевел взгляд с одного на другую, презрительно зашипел, еще раз сплюнул на удачу и резко развернул свою лошадь обратно к западу.

– Давайте добирайтесь дотуда вместе с разведчиками как можно скорее, не то у вас будут проблемы.

И он рванул прочь. Комья земли разлетались от копыт его лошади, и он едва не переехал какую-то бедную женщину, набиравшую воду в реке, так что она уронила ведра в грязь.

– Мне ужасно нравится этот парень. Напоминает мне меня в молодости. – Клевер покачал головой. – Я был абсолютным подонком.

– Ты был абсолютным подонком, – подтвердила Чудесница. – И я не наблюдаю никаких значительных изменений в этом смысле.

– Да и в любом другом, если на то пошло. – Клевер принялся натягивать сапог.

Чудесница озабоченно поскребла свой бритый затылок, нахмуренно озирая дорогу к западу.

– Однако, черт подери, – сказала она, – у меня определенно есть предчувствие насчет сегодня.

* * *

– Никаких признаков, – сказал отец Рикке, протягивая ей свою видавшую виды подзорную трубу.

– Если ты говоришь, что нет, значит, нет, – отозвалась она. – Ты у нас военный вождь, а я… даже не знаю. Видящая, может быть?

Это показалось ей самой чертовски претенциозным титулом.

– Просто… очень дерьмовая.

– Рано или поздно тебе придется перестать скрывать свои таланты, девочка. Твой Долгий Взгляд, может быть, далек от совершенства, но и короткие пока что гораздо острее, чем у меня.

Рикке вздохнула, взяла подзорную трубу и принялась смотреть поверх заросшей бурьяном стены старого укрепления, на всякий случай стараясь не высовываться. Поросший утесником склон холма. Быстрый прозрачный ручей. Пятнышки овец на желто-зеленой траве. Солнечный свет и тени, сменяющие друг друга на дне долины по мере того, как порывистый ветер гнал по небу крутые облачка. Около двух сотен союзных солдат собралось вокруг моста, поперек которого была установлена повозка, с расчетом на то, чтобы это выглядело, словно она буквально только что сломала ось и блокирует проход остальным.

Это была их наживка. Сейчас трюк казался до смешного очевидным, но так часто бывает с трюками, когда знаешь, как они устроены. Рыба, тем не менее, продолжает клевать.

– Никаких признаков. – Рикке отдала отцу подзорную трубу, хлопнула его по плечу и скользнула вниз по ступеням.

Во дворе разрушенного укрепления теснились карлы Окселя и Красной Шляпы – поправляли амуницию, передавали друг другу еду, вполголоса переговаривались. Можно подумать, что перед боем люди должны распаляться, но гораздо чаще они становятся сентиментальными. Когда чувствуешь на затылке холодную тень Великого Уравнителя, на ум в первую очередь приходят не надежды, а сожаления.

Изерн угнездила свою костлявую задницу на груде каменных обломков, некогда составлявших северную стену крепости. Она положила свое копье поперек коленей и водила оселком вдоль лезвия.

– Никаких признаков? – спросила она, даже не поднимая головы.

Рикке показалось, что она уловила блеск металла среди деревьев у подножия склона, но сейчас там уже ничего не было.

– Никаких признаков. – Она взгромоздилась на разрушенную стену и принялась ерзать, пока не нашла достаточно уютное местечко, потом занялась раскладыванием листьев растущего из нее неожиданно красивого папоротника. – В песнях не так уж много говорится о том времени, которое мы проводим, сидя на одном месте, а?

Изерн с гримасой вытянула раненую ногу.

– Скальды уделяют непропорционально много внимания мечам, это точно. На самом деле битвы чаще выигрываются лопатами, чем клинками. Дороги, канавы, окопы, приличные выгребные ямы… Дорогу к победе нужно выкопать, как всегда говорил мой папаша.

– Мне казалось, ты ненавидела своего папашу?

– То, что он был полный мудак, не значит, что он не прав. Совсем наоборот, если речь идет о сражениях.

– Печальная истина состоит в том… – начала Рикке, но осеклась.

Из-за деревьев внизу вышел человек. Высокий, с бесцветными бровями и бесцветными спутанными патлами, сгорбленными плечами, широко расставленными локтями и торчащей вперед короткой бородкой. В одной руке он держал меч, в другой – боевой топор. Человек хмуро разглядывал склон; он смотрел не на нее, а на башню у нее за спиной.

– Кто это? – спросила Рикке.

– Кто – кто?

Бесцветный приглашающе взмахнул топором, и Рикке, раскрыв рот, увидела, как из-за соседних деревьев выскользнула пара дюжин других, все хорошо вооруженные. Она вскочила, едва не зацепившись ногой за тот красивый папоротник.

– Там люди среди деревьев! – завопила она, яростно тыча пальцем.

Несколько карлов вскарабкались на разрушенную стену и уставились вниз. Один из них был Оксель. Рикке ждала, что он закричит, призывая к себе людей, но он всего лишь повернул к ней свою хитрую насмешливую рожу и сплюнул.

– О чем ты толкуешь, черт побери, девчонка? – прорычал он. – Там никого нет!

– Гребаная сука совсем спятила, – услышала она бормотание другого.

И они не спеша вернулись обратно в развалины, покачивая головами.

Неужели она действительно спятила? Или, по крайней мере, спятила больше чем обычно? Те ублюдки уже перли из леса сплошным потоком, сотни и сотни вооруженных людей.

– Ты же их видишь, да? – жалобно спросила она у Изерн.

Горянка оперлась на свое копье, продолжая спокойно жевать.

– Они выразились грубо, но они правы. Там никого нет. – Она больно ткнула Рикке в бок острым локтем. – Но может быть, через какое-то время появится.

– О нет! – Рикке прикрыла глаза ладонью и ощутила, что левый раскалился как уголь. – Меня сейчас вырвет.

Она согнулась вперед и выкашляла едкий сгусток, но когда она вновь подняла голову, люди были по-прежнему там – освещенные слишком ярко, при том, что солнце стояло еще низко. Посередине реял большой штандарт, хлопая на ветру, хотя ветер как раз улегся.

– У них даже есть знамя…

– Какое?

– Черное, с красным кругом.

Изерн нахмурилась сильнее.

– Это бывшее знамя Бетода. Теперь оно перешло к Кальдеру.

Рикке снова вырвало – на этот раз всего лишь тоненькой струйкой слюны. Она сплюнула и утерла рот.

– Я думала… он дальше к северу.

– Долгий Взгляд тяжело раскрыть, – проворчала Изерн. – Но когда он раскрывается сам по себе, нужно быть глупцом, чтобы не видеть.

Она повернулась и поспешно захромала через усеянный обломками двор крепости, проталкиваясь мимо ворчащих людей.

– У Черного Кальдера всегда было дурное свойство оказываться там, где его не должно быть.

– Что ты собираешься делать?

– Предупредить твоего отца.

– Ты уверена? – вполголоса спросила Рикке, следуя за Изерн вверх по разрушенным ступеням. Она все еще могла видеть тех людей краем глаза. Там набралась уже целая армия. – В смысле, что, если они появятся здесь на следующей неделе или через месяц? А может, они были здесь много лет назад!

– В таком случае мы выставим себя парой полных идиотов, – ухмыльнулась Изерн, продолжая хромать уже по крыше башни. – Но по крайней мере мы не будем парой трупов среди большой кучи других трупов. Ищейка!

– Изерн-и-Фейл, – буркнул отец Рикке, искоса взглянув на нее. – Надеюсь, у тебя что-то важное, у меня битва на…

– Черный Кальдер здесь, в этих лесах. – Она кивнула в северном направлении. – Похоже, собирается провести тайком своих людей и окружить тебя.

– Ты их видела?

– Честно говоря, нет. Но их видела твоя дочь. – Она шлепнула Рикке по плечу тяжелой ладонью. – Луна благоволит нам всем. Она наградила ее редким даром Долгого Взгляда. Нам следует приготовиться к кровопролитию.

– Похоже, ты не шутишь. – Отец Рикке указал в противоположном направлении. – Стур Сумрак может появиться на этой дороге в любую чертову минуту, и леди Брок рассчитывает, что мы сыграем роль одной половины расставленного на него капкана! Если нас не окажется на месте, весь план угодит в нужник!

Изерн ухмыльнулась, словно все это было очень веселой шуткой:

– Но все же не настолько глубокий, как если Черный Кальдер подберется к нашей заднице, пока мы будем смотреть в другую сторону, как ты думаешь?

Отец Рикке сжал ладонями виски.

– Клянусь мертвыми… Я не могу сделать полный разворот по одному твоему слову, Рикке. Просто не могу!

– Знаю, – отозвалась она, вжимая голову в плечи. – Я бы тоже не стала.

– Но ты их видела, верно? – прохрипел Трясучка.

Рикке глянула вбок: они по-прежнему были там, выстроившись длинной линией вдоль самой опушки. Сотни карлов, щиты словно яркие сгустки цвета, собравшиеся вокруг знамени Кальдера Черного.

– Я вижу их прямо сейчас. Тот, что впереди, улыбается прямо мне в лицо.

– Опиши его.

– Длинный, тощий, с бесцветными волосами, у него топор и меч. Такой как бы сгорбленный, локти торчат. Уф-ф!

И Рикке снова перегнулась вперед, упершись ладонями в колени. Ее голова кружилась.

– Звучит очень похоже на Гвоздя, – сказал Трясучка, хмурясь в направлении леса. – Если Черный Кальдер действительно послал кого-то в обход, Гвоздь – как раз тот человек, которого он мог послать.

Отец Рикке тихо хмыкнул.

– Может, и так.

– Дай мне нескольких карлов, – сказал Трясучка. – Пройдемся по этому лесу. Если ничего не найдем, ничего не потеряем.

Отец Рикке перевел взгляд с Трясучки на Изерн, потом на Рикке, потом снова на Трясучку.

– Ну хорошо. Пройдитесь, только быстро. Если в нас будет нужда, медлить будет нельзя.

Трясучка кивнул и скользнул вниз по осыпающимся ступеням. Солнце поднялось выше, и внизу, в долине, на бурой полоске дороги, показались люди. Несколько человек, двигающихся с опаской.

– Ох, клянусь мертвыми! – Рикке прикрыла рукой левый глаз и ощутила, как он по-прежнему горячо пульсирует под ладонью. – Скажи мне, что ты их видишь!

– Ну конечно. Стуровы разведчики, так я думаю. – Изерн сплюнула. – Этих-то я отлично вижу.

* * *

Мутно-серый рассвет превратился в мутно-серое утро к тому времени, как Лео поднялся через заросли рыжего папоротника на вершину склона. Инглийские солдаты сидели на земле тесными рядами, скрытые от долины, вооруженные и готовые к бою. Увидев его верхом на коне, некоторые встали, чтобы отсалютовать, несколько других подняли вверх мечи. Раздались возгласы: «Молодой Лев!», вопреки указаниям соблюдать тишину. По-видимому, солдаты одобряли его гораздо больше, чем его мать.

Она стояла на коленях в зарослях папоротника возле самой вершины, направив подзорную трубу на долину. Ее окружала группа разведчиков и офицеров, переговаривавшихся шепотом. Лео, спешившись и пригнувшись к земле, подобрался к ним, и она покачала головой:

– Мне казалось, я дала Антаупу распоряжение, чтобы ты не поднимался сюда?

– Ну да. Но я все равно пришел…

Он замолчал на полуслове. В долине были люди. Верховые, рассыпавшиеся широким веером, они наблюдали за маленьким спектаклем, который они разыграли на мосту, чтобы показать свою некомпетентность. Северяне, без сомнения.

– Разведчики Стура? – спросил он возбужденным шепотом.

Мать передала ему подзорную трубу.

– И основные силы движутся по пятам. Голова колонны вон там, возле фермы.

Лео направил трубу на несколько бесцветных строений выше по долине. На бурой ленте дороги поблескивал металл: кольчуги и острия копий. Колонна вооруженных людей двигалась к мосту. Карлы, судя по ярким цветным пятнышкам, которые, очевидно, были их щитами. Точно так же, как, увидев в траве одного муравья, внезапно начинаешь видеть сразу десятки, Лео вдруг понял, что по долине движется еще одна колонна и еще одна.

– Проклятье! – пискнул он. От возбуждения у него перехватило горло так, что он едва не задохнулся. – Они клюнули! Клюнули на наживку!

Он прищурился сильнее. Рядом с фермой что-то колыхалось. Высокий серый флаг, и хотя на таком расстоянии было трудно быть уверенным, Лео подозревал, что на нем изображен черный волк.

– Знамя Сумрака! – прошептал он.

– Да. – Его мать вытащила подзорную трубу из его ослабевшей руки и поднесла ее к своему глазу. – И у меня нет сомнений, что на этот раз Большой Волк явился собственной персоной.

* * *

– Что тут устроили эти ублюдки? – спросил Клевер, хмуро разглядывая тела.

– Эти фермеры были на стороне Ищейки, – объяснил Гринуэй, благосклонно кивая, словно семейство, повешенное на суку, можно было считать хорошо сделанной работой.

Парочка бондов вытащила из дома буфет, повалила в грязь и принялась рубить его топорами. Клевер озадаченно прищурился.

– Что они надеются там найти при помощи топоров, чего нельзя было найти, просто открыв дверцы?

– Вдруг там что-нибудь спрятано. Золото, например.

– Золото? Ты смеешься.

Гринуэй обиженно насупился – помимо высокомерной усмешки, это было единственное выражение, на которое он был способен.

– Ну, серебро.

– Серебро? Если бы у этих бедолаг было серебро, не говоря уже о золоте, за каким чертом им понадобилось бы крестьянствовать здесь за жалкие гроши? Они были бы в городе, пропивали бы свои денежки. Клянусь всеми чертями, я бы и сам предпочел это занятие!

– Все же лучше проверить, – сказал один из подручных.

– Ну еще бы, – отозвался Клевер. – Ты и дом небось спалишь, после того, как ничего там не найдешь, просто потому, что огонь красиво горит!

Тот несколько стыдливо покосился на Гринуэя и поскреб в затылке. Похоже, именно это он и планировал.

– А если Стур захочет сегодня где-нибудь переночевать, он всегда может свернуться клубочком в теплой золе, верно?

Клевер пошел дальше, качая головой. Что за бездарная трата! Трата людей, трата вещей, трата усилий… Но такова уж война. Ничего такого, чего бы он не видел уже десятки раз. Если Большой Волк желал украсить свои новые владения трупами и наслаждаться скрипом веревок вместо музыки, кто он такой, чтобы жаловаться?

Будущий король был немного впереди вместе с Чудесницей, разглядывая пейзаж и жуя краденое яблоко.

– Мне не нравится, как это выглядит, – сказал Клевер, складывая руки на груди. – Совсем не нравится.

– Точно, – подтвердила Чудесница. – Выглядит дерьмово.

Дорога впереди спускалась в заросшую травой долину с крутыми холмами по обеим сторонам. На скалистой вершине одного торчала какая-то древняя развалина, другой был больше размером и более плоским. Заросли красно-рыжего папоротника придавали его вершине цвет запекшейся крови, от чего Клевер тоже был не в восторге.

Между двумя возвышенностями по дну долины бежал ручей с переброшенным через него небольшим мостом. По обе стороны от него копошились люди – похоже, союзные солдаты, которых что-то задержало. Глаза у Клевера были уже не те, что прежде, но ему показалось, что над ними колыхается какой-то флаг.

Взгляд Стура был более острым. Он задумчиво сощурился, глядя в том направлении.

– Чей это штандарт там виднеется? Уж не Лео ли дан Брока?

У Клевера упало сердце. Он уже начал привыкать к этому чувству, находясь рядом с Кальдеровым отпрыском.

– Может, чей-нибудь еще? – с надеждой спросил он. – Мало ли, чей он.

– Не-ет, это его! – Стур пожевал губами и сказал, как выплюнул: – Молодой Лев! Что это за имя вообще?

– Действительно, просто смешно. – Клевер поднял обе ладони и пошевелил пальцами в воздухе: – То ли дело Большой Волк! Вот это имя так имя!

Чудесница тихо пискнула. Ее губы были крепко стиснуты, словно она изо всех сил сдерживалась, чтобы не обгадиться. Стур, сдвинув брови, глянул на нее, потом на Клевера.

– Ты что, мудило старый, решил меня подколоть?

Клевер выглядел потрясенным.

– Такой человек, как я? Подколоть такого человека, как ты? Что ты, я бы никогда не осмелился! Я абсолютно согласен, Молодой Лев – ужасно глупое имя для человека. Начать с того, что он не лев, верно? И к тому же, сколько ему лет? Двадцать с чем-то?

– Что-то около того, – сказала Чудесница.

– Ну вот… А если поглядеть, сколько живут львы… – Клевер прищурился в серое небо: он понятия не имел, сколько живут львы. – Я бы сказал… получается… что он уже довольно старый лев, верно?

Он говорил все это с лицом бесстрастным, как свежевыпавший снег, рассчитывая на то, что великие воины редко бывают способны удержать что-либо в голове надолго. И действительно, Большой Волк довольно быстро позабыл о случившемся инциденте, полностью отдавшись сердитому разглядыванию долины и моста. И штандарта.

– Давайте-ка расшевелим этих говнюков, – наконец произнес он, потянув ноздрями воздух.

Внезапно у Чудесницы сделался такой вид, будто она может обгадиться по совершенно другим причинам.

– Даже не знаю, вождь. Ты уверен?

– Я когда-нибудь бываю не уверен?

По опыту Клевера, только идиоты бывают всегда во всем уверены. Он кивнул в направлении той развалившейся башни над мостом и красноверхого холма по другую сторону:

– Может быть ловушка. Если они поставили людей в засаде на этих холмах, мы загоним себя в очень неприятную ситуацию.

– Это точно, – подтвердила Чудесница, выдвинув челюсть.

Стур раздраженно зашипел.

– Для вас двоих куда ни плюнь, везде ловушки!

– Поступай так, и тебя никто не застанет врасплох, – сказал Клевер.

– Но и ты никого никогда не застанешь врасплох! Чудесница, собери-ка пару сотен карлов. – И Стур сжал кулаки так, что побелели костяшки, словно ему не терпелось начать раздавать удары. – Пошевелим этих говнюков.

Она повернула свой обширный лоб к Клеверу, но тот мог лишь пожать плечами, так что Чудесница повернулась и заорала на одного из разведчиков, чтобы тот собирал людей. А что еще ей оставалось? Заставлять людей делать то, что сказал вождь – это именно то, зачем нужен второй. Мудак твой вождь или нет – к делу не относится.

* * *

Рикке стояла на крыше разрушенной башни, подергиваясь, кусая губы, теребя пальцы, нервничая еще больше, чем прежде. Почти невыносимо нервничая.

Сперва союзных солдат загнали обратно за мост, потом появились новые союзные солдаты и отогнали за мост северян, потом появились новые северяне, и теперь воины образовывали огромную пробку, забившую дорогу по обе стороны от реки, а по дороге прибывали все новые карлы Сумрака, устремляясь к общей свалке. Снизу всплывали странные звуки, искаженные ветром и расстоянием.

– Этот чертов идиот влез прямо в самую середку!

Ее отец довольно облизывался, но Рикке не могла разделить его радости. Не могла стряхнуть с себя ощущение, что это они влезли туда, куда лучше бы не влезать. Она снова взглянула в сторону леса: люди, которых она видела Долгим Взглядом, рассеялись в воздухе. Может, они были здесь раньше, и она уловила их призрачные контуры. А может, и вообще ничего не было.

– Мы не можем дольше ждать. Красная Шляпа!

– Да, вождь?

– Пошли людей к Окселю и Черствому, скажи…

– Погоди! – прошипела Рикке.

В лесу что-то двигалось. Хлестали ветки, сквозь листья взблескивал металл.

– Скажи, что ты это видишь!

Лицо ее отца помрачнело.

– Я это вижу.

Трясучка вырвался из-за деревьев, во весь опор несясь к крепости. Несколько его разведчиков выбежали из леса вслед за ним и принялись взбираться вверх по травянистому склону холма. Один оглядывался.

– Все на стены! – заревел Трясучка. – В лесу полно этих ублюдков!

Из-за деревьев засвистели стрелы, чиркая вокруг него. Один из его людей получил стрелу в спину, споткнулся, заскользил, но продолжил бежать с торчащим из плеча древком. Отец Рикке выпрямился во весь рост на полуразрушенном парапете и заорал вниз, во двор:

– Все на стены! Черный Кальдер идет с Севера!

А потом Рикке увидела, как тот бесцветный тип выходит из-за деревьев, в точности на то самое место, где она уже его видела. Он приглашающе взмахнул топором, в точности так, как в ее видении, и из леса по обе стороны от него повалили люди.

– Это Гвоздь! – взревел Красная Шляпа.

Он махнул мечом, и воины толпой ринулись к разрушенным стенам, толкая друг друга в спешке добежать от южной стороны крепости к северной.

А вот появилось и знамя: черное, с красным кругом. Штандарт Бетода. Штандарт Черного Кальдера. Опушка леса внезапно вскипела людьми.

– Вот в чем проблема, когда ищешь драки, – вздохнула Изерн, стаскивая чехол из оленьей кожи с блестящего наконечника своего копья. – Бывает так, что получаешь больше, чем искал.

Теперь Гвоздь улыбался, действительно глядя прямо на Рикке – той самой улыбкой, которую она уже видела.

* * *

Не отрывая взгляда от долины, мать Лео подняла палец вверх.

– Скажите войскам приготовиться.

Лео слышал выкрики офицеров, распространяющиеся вдоль тыльной стороны холма. Отовсюду доносился скрип и лязг: люди поднимались с земли, вынимали оружие, строились в боевые порядки.

Долина уже кишела северянами. Их были сотни, тысячи. Железная чума неуклонно расползалась вдоль дороги по направлению к мосту. Лео чувствовал себя совершенно бесполезным. Все, что он мог, – это стоять на коленях в грязи, чувствуя, как усиливающаяся морось просачивается сквозь кольчугу, и наблюдать.

– Люди готовы, леди Финри, – доложил офицер. – Сигнал к наступлению?

Она покачала головой.

– Еще чуточку, капитан. Еще чуточку.

Время тянулось – медленно, молчаливо, в невыносимом напряжении. Высоко в небе парила птица, взъерошив перья на ветру, готовая упасть на жертву.

– Выждать нужный момент. – Взгляд леди Финри быстро скользнул от беспорядочной свалки возле моста мимо колонн северян, входящих в долину, вверх к ферме и тут же обратно. – Мой отец всегда говорил, что в этом состоит половина работы главнокомандующего.

– А вторая половина? – спросил Лео.

– Выглядеть так, словно ты знаешь, когда нужный момент наступит.

Она встала в полный рост и отряхнула грязь со своей юбки.

– Риттер!

Конопатый мальчуган выступил вперед, крепко сжимая в одном кулаке горн.

– Ваша светлость!

– Труби наступление.

Сигнал, пронзительно громкий, полетел над долиной, и за ним последовал великий лязг, когда несколько тысяч людей в доспехах двинулись вперед.

* * *

– Ч-черт! – пробормотала Чудесница, хмурясь в направлении Красного холма.

Клевер проследил за ее взглядом и ощутил знакомое падающее чувство в груди. Чувство, которое посещало его по меньшей мере один раз в каждой битве, где ему доводилось сражаться. Над гребнем холма, на фоне брызжущего дождем неба, появились острия копий, потом шлемы, потом люди. Ряды за рядами. Союзная пехота, хорошо вооруженная и организованная, спускалась с возвышенности им во фланг.

Впрочем, Большого Волка они, похоже, вовсе не взволновали. Совсем наоборот.

– Прелестно, – промурлыкал он, улыбаясь во весь рот, словно нетерпеливый жених, наблюдающий, как в зал вводят невесту. – Черт побери, просто прелестно! Выстройте щиты в стену напротив этого холма, и мы сразимся с этими союзными ублюдками!

– Прелестно? Мы до сих пор не знаем, где Ищейка! – Клевер ткнул пальцем в разрушенную крепость. Даже его старые глаза могли разглядеть фигуры на ее вершине. – Что, если там его люди? Мы повернемся к ним своими голыми задами!

– Может, и так.

Стур перевел взгляд обратно на мост, без особой спешки. Там внизу происходила настоящая свалка: наваленные трупы, свистящие стрелы, спутанные копья, люди, сражающиеся уже в воде. Стур смотрел, постукивая кончиком пальца по сжатым губам, словно повар, размышляющий, стоит ли бросить в котел еще щепотку соли, а не военачальник, посылающий людей на смерть. Но может быть, именно такое беззаботное отношение к чужим жизням и требуется военному вождю.

– Созывай людей. Думается мне, я возьму этот мост.

Чудесница выглядела ошеломленной – а скорее всего, и была.

– Ты играешь в их чертову игру! – воскликнула она. – Это гребаная западня!

Влажные глаза Стура обратились к ней.

– Ну разумеется. Вот только кто в нее попался?

– Мы, конечно, – отрезал Клевер. – Спотыкаясь о собственные члены, так мы в нее спешили. Что скажет на это твой отец?

– Он будет просто в восторге! – По лицу Стура расплылась волчья ухмылка. – Все это была его идея.

Клевер захлопал глазами:

– Что?!

Стур кивнул в направлении крепости:

– Он по ту сторону этого холма, готовый к нападению. Эти глупцы думают, что застали нас со спущенными штанами. – Он наклонился ближе к Клеверу. – А застанем их мы!

Он вытащил свой меч и крутанул его в пальцах, легко, словно хлебный ножик:

– Вперед, сопливое старичье! Пора выиграть эту гребаную битву!

* * *

Рикке впервые видела сражение – и надеялась никогда не увидеть другого.

Люди Черного Кальдера наседали со всех сторон. Масса сражающихся воинов облепила развалины стены – сплошное месиво щитов и скребущих, скользящих, тычущих копий. У одного на копье был флажок, и он намотался на руку одному из карлов; тот в ярости вопил, пытаясь высвободиться, но только запутывался еще больше. Рикке увидела, как острие копья ткнулось ему в щеку, он извернулся и заорал, но его не было слышно, он не мог двинуться с места из-за тесноты, а потом масса людей за его спиной постепенно насадила его на копье, и струйка крови превратилась в клокочущий фонтан, и Рикке отвернулась, чувствуя, как в глотке перехватывает дыхание.

Она увидела на ступенях башни своего отца: на его шее натянулись жилы, он что-то ревел, но она не слышала слов за воплями боли и воплями ярости. Как кто-то мог надеяться упорядочить этот хаос? С тем же успехом можно приказывать буре перестать бушевать.

Она увидела кудрявого мальчишку, который просто стоял, глядя во все глаза, явно не зная, что делать. Он шагнул в одну сторону, потом в другую, его лицо было белее мела, рот раскрыт буквой «О». Суждено ли ему погибнуть здесь? Суждено ли ей погибнуть здесь?

А дождь все усиливался, его нес на себе холодный ветер, капли усеивали оружие и доспехи, облепляли волосами искаженные лица, превращали землю в липкую грязь, перемешанную сапогами и телами людей.

– Держись!

Стена щитов была не дальше чем в десяти шагах, она изгибалась и пучилась, щиты скрежетали и визжали, ноги скользили по грязи в отчаянных попытках людей отпихнуть нападающих. Один высунулся над щитами, чтобы размахнуться топором. Ударил, высунулся еще раз – и вражеское копье угодило ему под ободок шлема. Он упал назад, вопя, метаясь, зажимая рукой лицо; кровь текла между пальцев.

– Глаз! Мой глаз!

Стрелы резали воздух, чиркали по земле, отскакивали от камней вокруг потухшего костра. Один из воинов упал на колени, опираясь на палицу, с искаженным лицом, хрипя и пуская слюни; из его спины торчало древко.

– Осторожно, – проговорила Изерн, затаскивая Рикке за обломок колонны с обомшелыми лицами древних демонов, вырезанными вокруг капители. – Осторожно, – повторила она, и Рикке почувствовала, как в ее ладонь скользнуло что-то холодное. Она поняла, что Изерн сунула ей в руку нож, и уставилась на него, словно никогда не видела ничего подобного.

Она увидела человека, сидящего на земле: чертыхаясь, он возился со своим окровавленным рукавом, в бороде у него была кровь, с одного запястья свисал боевой топор. Она увидела человека, топчущего чью-то голову, его безумно искаженное лицо было забрызгано кровью, он поднимал сапог и впечатывал его вниз, поднимал и впечатывал. «Ты можешь спасти мою ногу?» Парень с соломенно-желтыми волосами, потемневшими от мороси; его штаны превратились в лохмотья и покрыты сочащейся черной слизью. Еще один человек бормотал что-то нечленораздельное, задрав свою кольчугу – под ней была узкая прорезь, набухавшая кровью, целительница вытирала ее, и она набухала снова, та опять вытирала, но кровь натекала слишком быстро, чтобы ее остановить, слишком быстро…

Послышалось что-то вроде стона; возле разрушенной стены, где рос тот красивый папоротник, стена щитов заколебалась, подалась, и под ошеломленным взглядом Рикке люди Кальдера Черного ворвались в крепость.

Сперва горстка, в блестящих от дождя и заляпанных грязью кольчугах. Потом клин, ощетинившийся острой сталью. Потом вонзающееся лезвие, с воплями и боевыми кличами; впереди всех – человек с золотом на шлеме и зеленым деревом на щите, исцарапанном и помятом. Он несся прямо на Рикке, высоко подняв топор.

Сейчас был неплохой момент для того, чтобы сбежать, но, возможно, она слишком много бегала в последнее время. А может быть, общее безумие оказалось заразительным. Без единой мысли Рикке пригнулась, встречая его оскаленными зубами и поднятым ножом.

Послышался безумный визг, человек обернулся, и Изерн прыгнула на него на одной ноге с разрушенных ступеней, острие ее копья метнулось под окантовку его щита, зацепив его под челюсть и широко распоров ему глотку. Он сделал еще пару нетвердых шагов, заливая кровью свое зеленое дерево, так что оно стало красным, потом его колени подогнулись и он упал лицом вперед, инкрустированный золотом шлем слетел с его головы и покатился прямо к ногам Рикке.

Она увидела Трясучку – он оскаливался и рубил, оскаливался и рубил, блестя металлическим глазом. Она увидела Красную Шляпу – тот пускал стрелу за стрелой в гущу толпы. Она увидела других, все они были ей знакомы, некоторые были ближайшими друзьями ее отца; хорошие люди, вежливые люди, они визжали от ненависти, пихали противника щитами, рубили мечами и топорами.

Клин воинов Черного Кальдера был отрезан от основной массы, потом окружен, потом их перебили одного за другим – одних закололи копьями, других выпихнули со стен щитами, кого-то втоптали в землю. Остался лишь один гигантских размеров воин в избитых доспехах, он описывал вокруг себя небрежные круги огромным топором, грохоча по остриям тычущих в него копий.

Потом какой-то оскалившийся бонд прыгнул ему на спину, обхватил рукой его шею и раскромсал ее ножом. Еще один метнулся и рубанул его по ноге; гигант пошатнулся и упал на одно колено. Потом они все набросились на него скопом, Оксель орудовал мечом, словно кайлом, держа его обеими руками и долбя шлем, долбя череп под ним.

Она увидела Изерн: высунув кончик языка в дырку между зубами, она колола копьем одного пораженного ужасом воина за другим. Один пополз к Рикке, что-то крича, с лицом, покрытым коркой грязи, и Трясучка наступил ему на шею и взмахом меча откромсал ему полголовы.

Атака захлебнулась в груде мертвых тел, вся их храбрость ни к чему не привела, но люди Черного Кальдера продолжали напирать со всех сторон. Через частокол колышущихся копий она увидела Гвоздя: он стоял на стене, потрясая топором, его забрызганное кровью лицо было искажено яростью и смехом. Он орал:

– Бей! Бей мерзавцев!

Стрелы сыпались дождем, шум сражения напоминал грохот града по жестяной крыше. Рикке теперь видела и призраков среди сражающихся, среди убивающих и среди убитых. Призраки сражающихся, убивающих и убитых… Может быть, в битвах давно прошедших дней или в битвах еще предстоящих. Она соскользнула вдоль колонны, ударившись задом о землю, и нож выпал из ее руки в грязь. Она сидела, дрожа с головы до ног, крепко стиснув саднящие веки.

* * *

Лео стоял на вершине холма, беспомощно сжимая и разжимая кулаки.

Это была величайшая битва из всех, которые он когда-либо видел. Величайшая из всех, что видел Север со времен Битвы при Осрунге, где, как часто упоминала его мать, он был зачат.

Выстроенная Сумраком стена щитов дрогнула под первой атакой инглийцев. Прогнулась, вот-вот готовая поддаться напору, но все же выстояла. Все больше северян прибывало по дороге, чтобы укрепить ее и оттеснить инглийские войска обратно к подножию Красного холма. Теперь по всей длине долины кипели схватки, сумасшедший грохот отдавался от ее склонов, а в одном конце, возле моста, происходила настоящая бойня.

Если бы Ищейка сейчас навалился с другой стороны долины, все было бы кончено. Сумрак был бы окружен, разгромлен, они могли бы захватить его людей всех до последнего. Возможно, им даже удалось бы взять в плен самого Большого Волка и поставить этого ублюдка на колени.

Но Ищейка не появлялся, и радость военачальников на вершине холма сменилась сперва озабоченностью, а потом мрачной тревогой.

– Где же Ищейка, черт возьми? – пробормотала мать Лео. Развалина на дальнем склоне долины маячила, словно призрак, за завесой усиливающегося дождя. – Он должен атаковать!

– Да, – отозвался Лео.

Он не мог сказать ничего больше. У него слишком пересохло во рту.

– Я ничего не вижу из-за этого чертова дождя! – посетовала она.

– Да, – повторил Лео.

Он привык действовать. Сидеть без дела, пока другие сражаются, было для него пыткой.

– Если он не придет в ближайшее время…

Они все это видели. Струйка бондов Сумрака продолжала просачиваться на поле боя. Если Ищейка не придет в ближайшее время, они смогут обойти Союз с фланга, и линия защиты союзников будет смята.

На тыльном склоне появился всадник, изо всех сил нахлестывая свою спотыкающуся лошадь. Северянин, возбужденный и заляпанный грязью. Мать Лео поспешно подошла к нему, пока он соскальзывал с седла.

– Что случилось? Где Ищейка?

– Черный Кальдер вылез на нас из леса, – ответил, тяжело дыша, северянин. – Мы еле удерживаем развалину. Помочь с атакой никак не сможем.

Один из офицеров громко сглотнул. Другой уставился вниз, в долину. Третий, казалось, сдулся, словно проколотый бурдюк.

– Черный Кальдер должен быть в дне пути отсюда! – выдохнула мать Лео, округлив глаза.

– Он нас надул, – буркнул Лео.

Они попались в собственную ловушку, и теперь перед ними превосходящий их числом противник и несомненный разгром. Лео обратил невидящий взгляд к мосту. Вон там его место – там, где завоевываются имена и пишутся завтрашние песни! Он мог бы все изменить, он знал это!

Стратегические трюки не помогли. Настало время драться.

– Мы должны послать им подкрепление. – Он шагнул к матери, больше не хныча, ничего не выпрашивая. Только очевидная истина. – У нас нет другого выхода. Мы обязаны это сделать.

Она, хмурясь, посмотрела на долину, не переставая дергать мускулом сбоку головы, но ничего не ответила.

– Если мы отступим, то оставим Ищейку в руках Черного Кальдера. Мы должны драться!

Она прикрыла глаза, вытянув рот в жесткую прямую линию, и продолжала молчать.

– Мама! – Лео мягко положил ладонь ей на плечо. – Может быть, войны в самом деле выигрывают те, кто умнее, но в битвах должны сражаться храбрые. Пора действовать!

Его мать открыла глаза, тяжело вздохнула и струйкой выпустила воздух.

– Иди, – сказала она.

Это единственное тихое слово словно бы зажгло огонь у Лео в животе; все его тело защипало от корней волос до кончиков пальцев ног. Он ощутил, как по его лицу расплывается гигантская улыбка.

– Юранд! – поворачиваясь, гаркнул он. Его голос дрожал от возбуждения. – Мы выступаем!

Юранд вскочил с земли.

– Да, сэр!

И он бросился к своей лошади.

– Лео…

Он обернулся. Мать стояла черным силуэтом на фоне серого неба, ее кулаки были крепко сжаты.

– Всыпь этим ублюдкам как следует! – рявкнула она.

* * *

– Вперед! – вопил Стур.

Он не позаботился надеть шлем, что казалось Клеверу образцом идиотизма, но если люди не видят твое лицо, как они потом смогут рассказать всем, кто совершил все эти героические деяния?

– Я хочу этот мост! – ревел Большой Волк. Его мокрые волосы налипли на лоб, зубы были оскалены, как и полагается волчьим зубам. – Это мой гребаный мост!

В долине уже царила сплошная неразбериха. Стуровы карлы едва сдержали Союз у подножия того красного холма, их стена щитов прогнулась и едва не прорвалась. Но они выстояли, и теперь по всей долине кипела безумная схватка, и самый яростный очаг был в одном ее конце, возле моста. Над сражающимися реял золотой штандарт Лео дан Брока. Это было искушение, которому Стур не мог противостоять.

– Пустите меня к этому ублюдку! – Из его рта только что не шла пена. – Я распорю этого Молодого Льва от глотки до мошонки!

Клеверу этот мост не казался стоящим таких усилий. Если бы не дожди, шедшие всю прошлую неделю, через треклятую речку можно было бы просто переступить, даже не замочив ног. Он начал понемногу отставать. Пускай Стур со своими жеребцами рвутся в бой, он-то повидал достаточно сражений. Пускай молодые получают свою долю приключений, и платят за них цену, и выучивают уроки.

Он остановился, уперся ладонями в колени – и едва не полетел вперед, когда кто-то пихнул его в спину. Клевер повернулся, готовый разразиться проклятиями, но широко улыбнулся, когда увидел виновника:

– Магвир! – У воина на лице была еще более свирепая гримаса, чем обычно. Словно Клевер у него на глазах трахал его мать, а не просто остановился передохнуть. – Я-то думал, ты будешь впереди всех, вместе с остальными горячими пирожками, жаждущими начинить свое имя славой.

– Похоже на то, что я больше нужен здесь! – рявкнул Магвир. – Проследить за тем, чтобы ты дрался, гребаный старый трус!

– Трус – это всего лишь человек, питающий должное уважение к острому металлу, – отозвался Клевер, взмахом руки приглашая его спешиться. – Хорошему воину в сражении нечего делать.

– Что за хрень ты несешь? – фыркнул Магвир. У него даже оружие задрожало от негодования.

– Слишком мало места, чтобы размахнуться. Больше людей убивают по несчастной случайности, чем благодаря боевому искусству. Сплошное пыхтение и пихание, и все по вине решений, принятых за много миль отсюда и за много часов до этого, людьми, которых ты никогда не увидишь. Понимаешь, в чем твоя проблема: ты вбил себе в голову идею о том, какой должна быть жизнь, – но жизнь-то совсем не такая!

Магвир скривил рот, собираясь что-то возразить, но Клевер остановил его, нагнувшись к земле, чтобы выудить из травы арбалетную стрелу. Кошмарная штука, с зазубренным наконечником, блестящим от дождя.

– Позволь мне продемонстрировать, что я имею в виду. Представь себе, что один из этих ублюдков на тебя напал.

Голос Магвира стал пронзительным от ярости:

– Битвы не бывает без…

Он выпучил глаза: Клевер ухватил его за плечо и всадил стрелу ему в глотку, с такой силой и неожиданностью, что острие проткнуло шею насквозь и показалось сзади.

Клевер поддержал его, когда у него подогнулись колени, и мягко уложил на землю. Взглянул в одну сторону, потом в другую, но на них никто не смотрел. В конце концов, люди, умирающие на поле боя, не внушают подозрений. Магвир попытался нашарить один из своих многочисленных кинжалов, но Клевер поймал его руку и крепко сжал.

– Я тебя предупреждал. – Он грустно покачал головой. Магвир глядел на него снизу, в его ноздрях пузырилась кровь. – В сражении может быть опасно.

Клевер сгреб в кулак окровавленную кольчугу и взвалил Магвира на плечо. Нацепил на лицо озабоченно-потрясенное выражение, потом быстрым шагом припустился в тыл. Шаг был не особенно быстрый, по чести говоря. Давненько ему не приходилось носить на себе человека. Несколько шагов, и он уже начал пыхтеть подо всеми этими свисающими с Магвира железяками. Все это показуха; неважно, сколько мечей ты при себе носишь, если кто-то успевает ударить первым.

Он тащился все дальше по грязной дороге, прочь от моста, где все ожесточеннее кипело сражение, прочь от длинной стены щитов, протянувшейся вдоль долины, мимо потока угрюмых карлов, текущего ему навстречу. С возвышенностей летели все новые арбалетные стрелы, усеивая траву.

Клевер скрипнул зубами и взгромоздил Магвира повыше, чувствуя, как сквозь рубашку просачивается теплая кровь. Он взбирался все выше, мимо боевого вождя, убеждающего своих людей держаться крепче, мимо пары людей с носилками, на которых завывал раненый бонд. Шел все вперед, словно для него не было ничего более важного, чем спасти этого несчастного парня, раненного стрелой. Во имя мертвых, работенка была не из легких, но он продолжал идти, взбираясь все выше к той ферме и дереву, с которого все еще свисали четверо повешенных.

Раненых складывали возле дома. Они стенали, хныкали, визжали, требуя кто воды, кто милосердия, кто маму – всех тех вещей, о которых обычно вопят раненые. В этом отношении они чрезвычайно предсказуемы. Песнями об их славных деяниях в данный момент пока что и не пахло. Клевер пожалел, что не смог показать это Магвиру, пока тот был жив. Может быть, тогда он бы что-то понял. Впрочем, Клевер сомневался в этом – чаще всего люди видят только то, что хотят увидеть.

Он сбросил Магвира с плеча на мокрую траву рядом с одной из целительниц – та работала с окровавленными по локоть руками. Ей было достаточно одного быстрого взгляда:

– Он мертв.

Для Клевера это не стало таким уж откровением. Когда он решал кого-то проткнуть, то старался делать это таким образом, чтобы тому не понадобилась вторая порция, и с практикой весьма поднаторел в этом искусстве. Тем не менее, он изобразил на лице выражение печального удивления.

– Какая жалость! – Он положил ладони на бедра и покачал головой, как бы осознавая бессмысленность случившегося. – Какая потеря!

Впрочем, как сказать. Ничего такого, чего бы он не видел сотню раз до этого.

Он распрямил ноющую спину и нахмурился, глядя в том направлении, откуда пришел. Битва все еще кипела вовсю, в дымке моросящего дождя; дно долины превратилось в огромный бурлящий кровавый котел.

– Черт. – Он утер потный лоб. – Похоже, к тому времени, как я дотуда доберусь, все веселье уже закончится.

Целительница не ответила: она была занята следующим в очереди. У раненого был вырван кусок мяса на плече, кровь набухала в ране и струйками стекала вдоль безвольно повисшей руки. Клевер нашел камень поудобнее и сел, положив рядом с собой меч, так и не вынутый из ножен.

– Пожалуй, будет лучше, если я просто посижу здесь.

### Уладим дело по-мужски

Лео потуже намотал ремешок вокруг кулака, покрепче взялся за рукоять и повернулся ко всадникам позади себя. Дождь барабанил по их доспехам и мокрым шкурам их коней. Он высоко поднял топор:

– За Союз! – взревел он.

Несколько кивков, одобрительное бормотание.

– За короля!

Не сказать, чтобы многие были особенно довольны его августейшим величеством в последнее время.

– За Инглию!

Более громкий отклик: мужественный рык, гневные возгласы, удары сжатых латных перчаток по щитам.

– За ваших жен и детей!

Он положил руку на плечо Юранда и поднялся в стременах, пытаясь заставить их всех почувствовать тот же кипящий гнев, пылающую жажду, бурлящую радость, что и он.

– За вашу честь и достоинство!

Ответный крик, поднимающийся клубами пара над шлемами в сыром воздухе, высоко воздетое оружие.

– За отмщение, черт подери!

Яростный рев, копыта роют грязь, люди теснятся вперед, им не терпится рвануться в дело.

– За Лео дан Брока! – Гловард, огромный, словно какой-нибудь рыцарь из легенд, ударил кулаком в воздух. – Молодой Лев!

Это вызвало самые громкие крики, и Лео не мог не улыбнуться. Люди находили в его имени почти столько же вдохновения, сколько и он сам!

– Вперед!

И он, с лязгом опустив забрало, пришпорил коня.

Сперва шагом, по изборожденной колеями дороге, ведущей из деревни, разбрызгивая копытами лужи в крапинках дождя. Барнива поравнялся с ним. Его шлем был без забрала, и Лео увидел его возбужденную улыбку: вся его поза бывалого вояки слетела, сожженная огнем действия. Лео улыбнулся ему в ответ и пустил коня быстрее. Вперед, на самое острие копья, где и должен быть лидер.

Далее – рысью. Антауп подпрыгивал в седле с одной стороны, низко держа копье; с другого боку ехал Белая Вода Йин, выставив рыжую бороду. Впереди сквозь дождь показалась серая долина, поток и два холма, подпрыгивающие в такт движениям его коня. Между ними мост и толпа людей, теснящихся по обе стороны от него под паутиной скрещенных копий.

Улыбка Лео стала шире. Юранд был рядом, и не было ничего, чего он не смог бы сделать. Наконец-то он был свободен от своих цепей! Он мог взять свою судьбу в собственные руки. Отвоевать себе место в легендах. Так же, как в древности сделали Гарод Великий и Казамир Стойкий. Так же, как сделал Девять Смертей.

И наконец – резвым галопом! Гром копыт разносился по долине, когда лучшие люди Инглии следовали за ним, устремляясь в битву. Битву, впрочем, не очень подходящую для конницы, следовало признать.

Союзные силы трещали по швам. Их оттеснили назад почти к самому берегу ручья, и теперь их ряды начинали ломаться. Уставшие от боя люди в панике бежали, карлы выкрикивали свои боевые кличи, скопом устремляясь через мост.

Лео мчал вперед, не обращая внимания на разбегающихся инглийцев, сосредоточив взгляд на одном из преследующих их северян. Когда тот увидел летящего на него Лео, его желтозубая улыбка превратилась в изумленное «О». Он обернулся, оскальзываясь и падая: охотник, ставший жертвой. Он все еще пытался вскарабкаться на ноги, когда топор Лео ударил между его лопаток, швырнув его лицом в грязь.

Лео испустил победный рев и услышал пронзительное гиканье Антаупа, смешивающееся с грохотом копыт, с шумом ветра, врывающегося под его забрало. Он махнул топором, целя в одного из карлов, но тот успел отшатнуться; склонился с седла и зарубил другого, увидев, как тот кубарем покатился в сторону.

Все очень просто. Никаких грызущих забот, никакой досадной неуверенности, никаких попусту потраченных дней, ускользающих сквозь пальцы. Лишь прекрасное, ужасное сейчас.

– Вперед! – проревел он, хотя в этом больше не было смысла. Куда еще может направляться атакующая кавалерия?

Несколько конных северян пробились на эту сторону моста, и он устремился к ним, по пути наехав на удирающего карла, отбросив его боком своего коня под копыта коня Барнивы.

Лео врубился в самую середину ошарашенных всадников. Его конь был гораздо больше и лучше обучен, чем у них; он расшвыривал их в стороны, проходя через них как плуг через рыхлую почву. Он ощутил приятную отдачу в руку, когда его топор скользнул по шлему какого-то северянина, заставив его покачнуться в седле, и врубился в шею его лошади. Брызнула кровь, животное пошатнулось вбок.

Лео повернул коня в другую сторону. В шлеме было жарко от его собственного дыхания; он ревел, плевал и ругался. Вот он ударил по щиту, отбросив его в сторону, рубанул державшего его человека, развалил ему плечо и вышвырнул его из седла в брызгах крови и кольчужных колец, рубанул по его ноге, застрявшей в стремени, и увидел оставшуюся в ней зияющую рану.

По его щиту проскрежетало копье, и Лео ухватил древко, завладел им, изрыгая бессмысленные проклятия. Он откинулся назад в седле, взметнул топор и опустил его по широкой дуге, с гулким звоном вколотив шлем копьеносца в самые плечи.

Он отмахнулся вбок, целя во всадника с серебряными кольцами в бороде, промахнулся, сцепился с ним, ударил его рукой, державшей щит, так что его голова откинулась назад. Вот ради этого он жил! Ради этого…

– Ба!

Его топор в чем-то застрял.

– В-ва!

Выступ на головке топора зацепился за ремни чьего-то седла, и теперь его утаскивало вслед за топором, тащило вбок.

– Черт!

Лео попытался вывернуть руку из петли на рукояти, но он сам позаботился о том, чтобы она держалась крепко, и теперь его тащило назад, ногу скрутило винтом, ступню выдернуло из стремени. Он полетел на землю, весь мир вращался вокруг, он получил скользящий удар по шлему копытом бьющейся рядом на земле лошади.

Он перевернулся, чувствуя, как все вокруг плывет, его шлем был полон слюны. Он вскарабкался на четвереньки, стряхнул с руки щит и сосредоточился на ремешке вокруг запястья, принялся дергать его, но пальцы в латных рукавицах не слушались. Словно пытаться шить, надев варежки. Отчего-то у него зазвенело в ушах – или в них звенело все это время?

Внезапно его запястье высвободилось, и он едва не упал назад. Всадник с серебром в бороде лежал на земле рядом. В его руке была палица. Одна его нога была зажата упавшей лошадью.

– Ублюдок! – вопил он на северном наречии. – Ублюдок!

Он попытался достать Лео палицей, но расстояние было слишком большим. Лео встал, покачиваясь. Его окатило грязью: мимо прогрохотала лошадь. Вдруг он осознал, что его руки пусты. Меч! У него есть меч.

Лео нащупал рукоять, пытаясь вытряхнуть дурман из головы. Тихий шелест стали, выскальзывающей из ножен. Он ткнул мечом всадника, споткнулся, промахнулся, острие меча скользнуло в грязь рядом.

– Ублюдок!

Северянин ударил Лео палицей по ноге, но слишком слабо – тот едва почувствовал.

Дурман понемногу уходил. На этот раз Лео прицелился лучше, и удар пришелся северянину прямо в грудь. Тот сел и испустил нечто вроде длинного вздоха: ффух! Какой-то старческий, клоунский звук. Лео вытащил меч из его груди, и всадник упал на спину.

Он не мог понять, в какую сторону лицом стоит, весь мир казался кружащимся хаосом сквозь прорезь перекосившегося забрала. Чертова штуковина, должно быть, погнулась, когда его лягнула лошадь. В голове бухали молоты. Казалось, будто он совсем не может дышать. Непослушными пальцами Лео расстегнул застежку и стащил с себя шлем – для этого пришлось сперва до половины провернуть его вбок.

Холодный ветер ударил в его потное лицо, словно пощечина, и мир ринулся на него со всех сторон. Рев битвы был нестерпимо громким.

– Лео!

Кто-то схватил его за руку, и он едва не ударил мечом, прежде чем увидел, что это Барнива, тоже пеший и перемазанный грязью. Мертвые лошади валялись повсюду. Мертвые люди. Раненые люди. Ломаное оружие. Лео нетвердо нагнулся и подхватил с земли щит. Круглый щит какого-то карла. Сунул руку в постромки. Какой-то северянин полз по грязи с обломком копья, торчащим из спины. Лео разрубил ему голову.

– Перегруппироваться! – проревел он, не особенно понимая, кому он кричит, не особенно уверенный, что рядом остался хоть кто-нибудь, кроме него и Барнивы. Это было неважно. Они могли сделать это и вдвоем. Он мог сделать это в одиночку.

Дождь шел уже вовсю, тяжелые капли гремели по его доспеху, просачивались в подкладку, превращая ее в холодный свинец.

– К мосту!

И он потащился в том направлении, где, как ему казалось, был мост, надеясь на то, что люди идут за ним. Он уже достаточно долго отступал.

Ему на глаза попался его штандарт: белое поле, золотой лев. Вымокшее полотнище свисало с древка возле ближнего конца моста. И там же было знамя Стура Сумрака – разинувший пасть волк на сером поле; оно полоскалось под дождем в дальнем конце. Лев сражался с волком в кровавом круге, и лев победил.

Оскалив зубы, Лео зачавкал вперед по грязи, перемешанной, избитой бесчисленными сапогами, которые то наступали, то отступали, то наступали, то отступали. Сражение здесь было наиболее яростным. Тела валялись повсюду. Тела с обеих сторон. Неподвижные и еще движущиеся, ползущие, плачущие, цепляющиеся за землю, цепляющиеся за самих себя. Лео ступал между ними, переступал через них, стиснув зубы, с грохотом в голове, проталкиваясь к мосту.

– Лео!

Барнива схватил его, потащил вниз, прикрывая щитом его лицо. О щит что-то грохотнуло – стрела. Еще одна отскочила от бронированного плеча Барнивы, еще несколько мелькнули в траве. Кто-то упал, схватившись руками за горло. Лео выглянул над краем щита и увидел лучников: они стояли на коленях длинной цепочкой перед мостом, накладывая новые стрелы.

Барнива сел на землю.

– Лё, – сказал он, как-то неуклюже ворочая языком.

Из его лица торчала стрела. Из ямки между глазом и переносицей. Это выглядело нелепо. Будто шутка. Будто ребенок зажал свой деревянный меч между рукой и ребрами и продолжает стоять, повернувшись боком. «Я ранен! Я ранен!»

Но это была не шутка. Белок одного глаза Барнивы стал красным. Налился кровью.

Он начал заваливаться назад, и Лео схватил его за плечи.

– Лл…а, – выговорил он.

Налитый кровью глаз повернулся и уставился куда-то вбок. Другой был немного скошен, он смотрел на древко, торчащее из лица. На лице Барнивы было выражение недоуменного удивления.

– А…

Длинная струйка крови стекала из-под древка вдоль его щеки, словно красная слеза.

– Барнива? – позвал Лео.

Он не шевелился.

– Барнива!

Он был мертв.

Оцепенелый, Лео поднялся. Стрелы свистели вокруг него среди дождя. Он поднял меч, чувствуя, как в нем вскипает ярость.

– В атаку! – заревел он, хотя это прозвучало не более чем безумным бульканьем.

Другие заорали за его спиной. Голоса Гловарда, Йина, Юранда: боевые кличи, сумасшедшие вопли. Они все бежали. Мимо мелькнула стрела. Еще одна отскочила от нагрудника Лео.

– Мудаки! – визжал он, брызжа слюной. – Мудаки!

Он зацепился ногой и упал, проехался лицом, набрал полный рот травы и едва не проткнул себя собственным мечом. Вскарабкался на ноги и двинулся дальше, отбросив в сторону чужой щит и подняв меч обеими руками.

Один взгляд на реку, заваленную колыхающимися телами. Один взгляд на лучников – он подобрался к ним уже вплотную. Есть старики, есть молодые. Один в кожаном капюшоне, другой с копной курчавых рыжих волос. Еще у одного лицо свернуто на сторону из-за какой-то старой раны. Увидев, что Лео несется прямо на него, он попытался вытащить стрелу из колчана, завозился, бросил ее на землю, повернулся, чтобы бежать. Кудрявый выпустил стрелу с каких-то нескольких шагов, но из-за паники поспешил, и она улетела, вращаясь, в небо. Ахнув, он нырнул под меч Лео, но Лео смял его ударом плеча, сшиб на спину, принялся рубить других. В его ушах звенело от их визга и лепета, от собственного рычания, ударов, лязга, треска металла и плоти.

– Сдохни! – ревел над его ухом Гловард. – Сдохни!

У лучников не было доспехов, и меч Лео кромсал их, словно мясницкий секач, оставляя на телах огромные, брызжущие кровью разрезы. Вот один с воплем упал, его бок был развален ударом сверху донизу. Лео разрубил пополам лук, которым его владелец пытался защититься от меча, а заодно отхватил и его руку; это оказалось так неожиданно легко, что он потерял равновесие, налетел на Антаупа, который колол копьем лежавшего на земле человека. Упал, перекатился на спину, увидел одного из лучников, уже занесшего над ним нож, поднял непослушную руку, чтобы загородиться; потом лучник исчез, снесенный ударом огромной палицы. Белая Вода Йин ухватил Лео за запястье и втащил его на ноги.

Лучники бежали под ударами мечей, барахтаясь в потоке. Лео снова стал нетвердо пробираться к мосту.

Мимо ковылял какой-то человек, схватившись за свое плечо; между его пальцев пузырилась кровь. Лео ударил его мечом по голове, но попал плашмя, сбил его с ног и прошел по нему сверху.

Его грудь горела огнем, руки и ноги онемело болтались. Каждый шаг казался горой.

На мост. Он уже чувствовал под ногами камни, скользкие от грязи и крови, отполированные падающим дождем.

Здесь были карлы, отчаянно пытавшиеся составить щиты в стену. Какой-то Названный с лисьим мехом на плечах указывал на него толстым пальцем. Лео не столько бросился, сколько упал на него; его усталый взмах без ущерба отскочил от щита противника. Он наткнулся подбородком на обод щита, и его рот наполнился соленым вкусом крови.

Северянин отступил на шаг, но не упал, и они сцепились в неловком, бессильном объятии, шаркая ногами, скаля зубы, напрягая жилы, плечо к плечу, локоть к локтю, в то время как вокруг люди в доспехах вовсю молотили друг друга. Лео слышал над ухом отчаянное свистящее дыхание северянина, рыча и цепляясь за него ногтями, ощущая на зубах мокрый мех. Его меч за что-то зацепился, его было не шевельнуть. Он сумел вытащить другой рукой кинжал, ткнул, но клинок лишь беспомощно проскреб по кольчуге. Места не было. Не было дыхания. Не было сил. Кинжал вывернулся из его руки и упал в грязь.

Они сцепились в пошатывающийся, кружащийся клубок, потом этот клубок оттолкнулся от парапета моста, и у Лео появилось достаточно места, чтобы пропихнуть свободную руку вверх, к подбородку противника. Он сунул защищенный пластиной большой палец ему в рот, затолкал подальше, пока не смог ухватить в кулак его щеку и рвануть, раздирая ему рот, разрывая лицо, и северянин завопил и ухватил Лео за запястье, освободив его меч. Собрав последние силы, Лео с рычанием отпихнул его от себя, врезал ему сбоку по голове, вздрогнув, когда кровь брызнула ему в лицо. Что-то отскочило от его щеки – возможно, зуб. Северянин пошатнулся поверх обомшелого парапета и шлепнулся в воду рядом с другими трупами. В гребаной речке уже было больше трупов, чем воды. Нет трупов – нет славы.

Лео упал на четвереньки, выудил с земли свой меч вместе с пригоршней грязи. Поднялся на одно колено, потом, со стоном – на ноги; встал, пошатываясь, цепляясь за склизкие камни, чувствуя, как пульсируют все мускулы, хрипло всасывая в себя воздух, беспомощный, словно рыба, попавшаяся на крючок и вытащенная на берег.

– Надо… двигать назад. – Юранд. Он тоже задыхался так, что едва мог говорить. Шлема на нем не было, лицо усеивали пятна крови. Он обнял Лео одной рукой, наполовину поддерживая, наполовину опираясь на него сам. – Увести тебя в безопасное место.

– Нет! – прорычал Лео, сперва крепко ухватившись за него, так что мокрые доспехи заскребли друг о друга, потом пытаясь высвободиться, чтобы двинуться дальше. – Мы будем драться!

Тяжелые капли дождя били в землю, отскакивая и разбрызгиваясь. Впереди простиралось пустое пространство моста, разъезженный колесами горб, на котором грудами валялись трупы – истыканные стрелами, пронзенные копьями, распластанные вдоль парапетов, приваленные к ним, висящие на них. И в дальнем его конце, под волчьим штандартом, толпились северяне. Группа воинов, таких же перемазанных грязью, окровавленных и вымокших, как сам Лео, скалящих зубы от ненависти, но уже не способных держать оружие поднятым. Они глядели друг на друга через залитый дождем мост: Лео с друзьями на одном конце, кучка Названных на другом, и среди них высокий человек с длинными намокшими волосами, облепившими ощерившееся лицо.

– Лео дан Брок! – завопил он.

Его влажные глаза были шалыми от боевого безумия, и по золотым украшениям на его мече, и золотым украшениям на его поясе, и золотым украшениям на его доспехах Лео догадался, кто это должен быть.

– Стур Сумрак! – заорал он в ответ, брызгая слюной с оскаленных зубов.

Он попытался протащиться еще на шаг вперед, но Юранд удержал его – или, может быть, поддержал, поскольку только ярость не давала коленям Лео подогнуться.

– Мы не сможем решить наш спор здесь! – рявкнул Сумрак.

Он был прав: их боевой пыл полностью иссяк. Выше, на красном холме, еле видимые сквозь дождь, войска союзников отступали, но люди Стура были не в состоянии их преследовать, а дождь превратил поле сражения в клейкое месиво.

Стур высвободился из рук своих воинов и встал, выпрямившись, указывая на мост перемазанным в крови мечом:

– Уладим это дело по-мужски! На круге! Ты и я!

Лео понял, что ему совершенно наплевать на условия. Все, чего он хотел, это сразиться с этим ублюдком. Порвать его на части голыми руками. А может быть, даже зубами.

Лев сражался с волком в кровавом круге, и лев победил.

– На круге! – проревел он сквозь дождь. – Ты и я!

## Часть III

> «Любовь после быстролетных радостей оборачивается равнодушием или отвращением. Одна ненависть бессмертна».

> Уильям Хэзлитт

### Требования

Форест шагнул в комнату, в своей знаменитой меховой шапке и со своим знаменитым выражением сурового достоинства на лице. Шапку он снял; выражение оставил.

– Ломатели скоро прибудут, ваше высочество.

– Прекрасно, – пробормотал Орсо. – Прекрасно.

Он так часто выражал прямую противоположность своим чувствам, что, казалось бы, должен был научиться делать это более убедительно. Фактически, при мысли о прибытии ломателей у него появилось отчаянное желание выпить. Однако мирные переговоры были назначены на рассвете, что, вероятно, считалось слишком ранним временем даже для маленькой кружки пива или чего-нибудь в этом роде. Орсо надул щеки и испустил озабоченный вздох.

Один из местных воротил предложил для мероприятия свою гостиную, и хотя столы были отполированы до блеска, Орсо находил стулья чрезвычайно неудобными. Или, возможно, дело было просто в том, что он неловко чувствовал себя в роли переговорщика – как, в общем-то, и в любой ответственной роли. Он в тысячный раз нервно обдернул на себе мундир. В безопасной Адуе тот сидел превосходно, но сейчас внезапно начал жать в горле. С извиняющейся улыбкой Орсо наклонился к наставнику Пайку:

– Мне кажется, для пользы дела будет неплохо, если вы, когда они прибудут… возьмете на себя роль злодея?

Пайк смерил Орсо своим испепеляющим взглядом:

– Потому что у меня все лицо в отвратительных ожогах?

– Ну да, и к тому же вы одеты в черное.

Лицо Пайка слегка дернулось – возможно, это даже была улыбка.

– Не беспокойтесь, ваше высочество, у меня есть некоторый опыт в этом амплуа. Не бойтесь заткнуть мне рот, если я поведу себя чересчур мерзко. Мне не терпится увидеть вас в роли героя нашей маленькой пьесы.

– Надеюсь, я буду достаточно убедителен, – пробормотал Орсо, снова поправляя мундир. – Боюсь, я пропустил все репетиции.

Двустворчатая дверь распахнулась, и в гостиную вошли ломатели. Буйное воображение Орсо рисовало их в виде забрызганных кровью фанатиков. Во плоти они оказались, сперва к его легкому разочарованию, а затем даже к немалому облегчению, довольно обыденной группой.

Во главе процессии шел дородный пожилой человек: могучие плечи, мясистые ладони, прикрытые тяжелыми веками глаза. Его взгляд сразу устремился к Орсо и остался там, неколебимый. Следующим был парень с покрытым шрамами лицом, чей взгляд не останавливался ни на чем подолгу: он нервно метался по комнате, обшаривая окна, двери, полдюжины стражников, расставленных вдоль обшитых панелями стен, избегая встречных взглядов. И, наконец, с ними была женщина в грязном пальто, с нечесаной копной тусклых волос, под которыми виднелась самая хмурая гримаса, какую Орсо только доводилось видеть. Собственно, выражение неумолимого презрения в ее голубых глазах более чем слегка напомнило Орсо его мать.

– Милости прошу! – Он попытался изобразить нечто среднее между радушной снисходительностью и непринужденной властностью, но, разумеется, результатом оказалась лишь нервозная неуверенность. – Я кронпринц Орсо, это полковник Форест, командующий четырьмя подразделениями, в настоящий момент расположенными вокруг Вальбека, а это…

– Мы все слышали о наставнике Пайке, – проговорил пожилой мужчина, тяжело опускаясь на стул посередине и нахмуренно глядя через стол.

– Надеюсь, только самое лучшее, – прошипел Пайк, источая угрозу.

Орсо почувствовал, как у него на загривке поднимаются дыбом волоски, даже несмотря на то, что он сидел с той же стороны стола. Если говорить о роли злодея, не могло быть сомнений, что он находится в присутствии виртуоза.

– Мое имя Малмер.

Голос у старого ломателя был настолько же весомым, как и его фигура; каждое слово он располагал так же бережно, как мастер-каменщик выкладывает камни.

– Это брат Цапля, он дюжину лет сражался в армии вашего отца. – Он кивнул в сторону человека со шрамами, потом в сторону сердитой женщины, которая, по всей видимости, с каждым новым вздохом Орсо преисполнялась к нему все более неизмеримого презрения: – А это сестра Тойфель, она дюжину лет провела в тюремных лагерях вашего отца.

– Очень приятно? – неуверенно отозвался Орсо, скорее с надеждой на ответ, чем ожидая его, но Пайк уже наклонился вперед, гневно оскалившись:

– К кронпринцу Союза следует обращаться «ваше…»…

– Прошу вас! – Орсо успокаивающе поднял руку, и Пайк отодвинулся, словно пес, которому натянули поводок. – Никто не умрет от небольшого нарушения этикета. Я всей душой надеюсь, что нам вообще удастся обойтись без смертей. Насколько я понимаю… были взяты заложники?

– Пятьсот сорок восемь человек, согласно последнему пересчету, – проскрежетала женщина – Тойфель, – таким тоном, словно наносила смертельное оскорбление заклятому врагу.

– Но мы ничего так не желаем, как видеть их на свободе, – добавил Малмер.

Орсо сгорал от желания спросить его, есть ли среди них Савин, однако, каким бы некомпетентным переговорщиком он ни был, даже он понимал, что этим лишь подвергнет ее еще большей опасности. Нужно было прикусить язык; перестать следовать за своим членом от катастрофы к катастрофе и в кои-то веки подумать головой.

– В каком случае вы смогли бы их просто отпустить? – наконец отважился он.

Малмер печально улыбнулся, и задубевшая кожа вокруг его глаз пошла морщинами:

– Боюсь, сперва мы должны выдвинуть кое-какие требования.

– Корона не ведет торговлю с изменниками! – проскрежетал Пайк.

– Прошу вас, господа, прошу вас! – Орсо вновь воспользовался успокаивающей силой своей ладони. – Давайте отложим в сторону обвинения и сосредоточимся на таком решении, которое даст каждому какую-то долю желаемого.

Он сам удивился, насколько складно у него получилось. Возможно, он все же был не так уж безнадежен.

– Пожалуйста, изложите мне ваши требования, и…

Его довольство собой быстро иссякло, когда Тойфель швырнула на стол сложенный лист бумаги, так что он проскользил по полированной поверхности и упал прямо ему на колени. Поморщившись, Орсо развернул его, ожидая увидеть оскорбления, нацарапанные кровью. Однако там были лишь мелкие аккуратные буковки, выведенные исключительно сдержанной рукой:


Не показывайте удивления. Сделайте вид, будто читаете список требований. Невзирая на кажущуюся видимость, я – Ваш друг.


Застигнутый врасплох, Орсо поднял взгляд на женщину. Она устремила на него еще более свирепый взгляд, чем прежде. Между ее бровями залегли жесткие морщинки.

– Вы ведь умеете читать, ваше высочество? – насмешливо осведомилась она.

– Я сменил, наверное, дюжину преподавателей, но моя мать настояла, чтобы я все же выучился.

Орсо нахмурился, глядя вниз на листок и пытаясь выглядеть как человек, который озадачен тем, что видит. В этом отношении ему не пришлось прилагать больших усилий.


Инициатором восстания был наставник Ризинау, но перед Вашим прибытием он сбежал из города вместе со сжигателями, послужившими причиной большей части смертей и разрушений. Сейчас всем руководит Малмер, если вообще кто-то руководит. Он не плохой человек. Он не хочет, чтобы заложникам причинили вред. Больше всего его заботит безопасность горожан, а также ломателей и их семей. У него есть требования, но его положение становится все более отчаянным. В городе не хватает продовольствия, и соблюдать порядок все сложнее.


Информация была, мягко говоря, столь же полезной, сколь и неожиданной, но Орсо старательно сохранял на лице непроницаемое выражение. Он действовал так, словно вытащил за игральным столом главный козырь, и теперь ему оставалось лишь развести остальных игроков на максимально крупные ставки.


Малмер знает, что ему почти не с чем торговаться. Если Вы предложите ему слишком много, это возбудит его подозрение. Вначале он боялся, что Вы нападете сразу. Теперь он боится, что Вы окружите город и уморите ломателей голодом. В Вас он ожидает увидеть высокомерного лжеца. Мой совет: разговаривать с ним честно и уважительно. Найти мирное решение, избегая пустых угроз, однако твердо отказаться выполнять любые требования. Покажите ему, что Вы понимаете, что время на Вашей стороне. Если Вы предложите помилование для ломателей, полагаю, его можно будет уговорить сдаться. Он знает, что на большее он не может надеяться.


Далее излагались требования ломателей: изменения в трудовом законодательстве, регулирование размеров жалованья в зависимости от цены на хлеб, санитарные и жилищные нормы – вещи, которые Орсо с трудом понимал, не говоря о возможности их предоставления.

Наставник Пайк протянул к листку ладонь, больше похожую на оплывшую перчатку:

– Ваше высочество, позвольте мне…

– Нет, не позволю.

Орсо сложил бумагу, загладил сгиб ногтем большого пальца и аккуратно сунул во внутренний карман. Затем улыбнулся – всегда начинай с улыбки! – и наклонился к Малмеру, словно собираясь завести доверительный разговор со старым другом. Словно судьбы тысяч людей никак не зависели от того, придут ли они к соглашению.

– Мастер Малмер, вы кажетесь мне честным человеком, и я хочу тоже быть с вами честным. Я мог бы с легкостью пообещать вам все что угодно, но у меня нет желания вас оскорблять. Правда состоит в том, что Закрытый совет совершенно не в настроении вести какие-либо переговоры, и даже если я соглашусь на все ваши требования… – Он развел руками тем же самым жестом учтивой беспомощности, который использовал в разговорах с обманутыми любовницами, недовольными кредиторами и разъяренными блюстителями закона. – Я всего лишь кронпринц. Ничто не сможет помешать моему отцу или его советникам отказаться выполнить то, что я обещал. Говоря откровенно, я подозреваю, что именно поэтому они меня и послали. А также, говоря откровенно, я подозреваю… что вы это прекрасно понимаете.

– В таком случае зачем мы вообще здесь? – резко спросил Цапля.

Покрытое шрамами лицо Фореста каким-то образом сумело посуроветь еще на пару делений.

– Ваше высочество, войска готовы двинуться на город по вашему приказу…

– Последнее, чего мы хотим – это продолжения кровопролития, полковник Форест, – и Орсо обратил к нему свою волшебную ладонь. Волшебства у него хватало на каждого. – Мы все здесь граждане Союза, верноподданные моего отца. Я отказываюсь верить, что мы не сможем найти какое-то мирное решение.

Возможно, у него был не такой уж большой опыт переговоров об освобождении заложников, но в вопросах убеждения других людей на него можно было положиться – будь то в игорном доме, дамской спальне или лавке ростовщика. Здесь его опыт был практически бездонным. Он смягчил свой голос, смягчил лицо, смягчил все, что только мог. Он встретил взгляд Малмера и превратился в сплошное медовое сочувствие:

– Насколько мне известно, зачинщиком этой… несчастливой ситуации был наставник Ризинау. Тем не менее, как я вижу, он не явился сюда, чтобы вести переговоры. Возможно, по мере того, как положение стало опасным, его преданность собственному делу несколько угасла? – Орсо показалось, что каменное лицо Малмера едва заметно дернулось. – Мне известен такой тип людей. Будем честны, я нередко вижу одного из них в зеркале. Человек, который устраивает бардак, а потом оставляет другим прибираться за собой.

Никто не бросился на его защиту, что разочаровывало; однако никто не спешил и защищать Ризинау.

– Я понимаю, что это значит… – он окинул каждого из трех оппонентов сочувственным взглядом, – …когда на тебя сваливают вину. И я ценю, что те из вас, кто все еще находятся в городе, сами сделали выбор остаться и попытаться спасти положение. Зачинщиков этой катастрофы выследят и накажут со всей суровостью, в этом я могу вас уверить.

– В этом не может быть сомнений, – прошипел Пайк.

– Но мне совершенно незачем наказывать вас за их преступления, – продолжал Орсо. – Моя забота – моя единственная забота – касается безопасности мужчин, женщин и детей Вальбека. Всех жителей, независимо от их политических взглядов. Я могу доставить ваши требования к моему отцу. Я могу передать их в Закрытый совет. Но в конечном счете и вы, и я понимаем, что я не могу обещать их выполнение.

Орсо глубоко вздохнул, сделал долгий выдох.

– Я могу, тем не менее… обещать вам амнистию. Полное помилование для каждого ломателя, который добровольно явится сюда и сдаст оружие до завтрашнего заката. Все заложники должны быть возвращены невредимыми. Немедленно вслед за этим будут возобновлены поставки в город продовольствия.

– Ваше высочество! – вмешался Пайк. – Мы не можем позволить, чтобы изменники…

Орсо утихомирил его своей поднятой ладонью, не отрывая взгляда от Малмера.

– Боюсь, единственной альтернативой для меня будет отдать полковнику Форесту приказ окружить город и полностью блокировать все сообщения. Я освободил ближайшее время в своем календаре и могу ждать так долго, как это понадобится. В таком случае, когда вы сдадитесь – а это несомненно произойдет, – то сдадитесь уже не мне, а наставнику Пайку.

Едва ли нужно упоминать, что оплавленное лицо наставника не обещало ни капли утешения. Малмер медленно выпрямился и окинул Орсо тяжелым, раздумчивым взглядом.

– Почему мы должны вам верить?

– Я могу понять ваши сомнения. Но в свете сложившихся обстоятельств мое предложение кажется мне вполне щедрым. Я знаю, что это большее, на что вы можете рассчитывать.

Малмер взглянул на Цаплю. Затем на Тойфель. Лица всех троих были непроницаемы.

– Я должен обсудить это с моими людьми.

– Разумеется, – отозвался Орсо, вставая.

Дождавшись, пока Малмер поднимется на ноги, он протянул ему руку. Старый ломатель мгновение смотрел на нее, сдвинув брови, потом заключил в свою огромную лапищу. Орсо твердо выдержал пожатие.

– Однако я вынужден настаивать на ответе сегодня, к закату.

– Он у вас будет… – Малмер взглянул на него. – Ваше высочество.

Тяжело ступая, он вышел из комнаты. Его дерганый дружок шел за ним по пятам. Тойфель тоже встала, скрежетнув ножками стула по плитам пола, окатила Орсо последним шквалом презрения и повернулась спиной к собравшимся. Дверь за ней со щелчком захлопнулась.

– Это было очень хорошо проделано, ваше высочество. – В безволосых бровях наставника Пайка угадывался едва заметный намек на удивление, и кто мог его винить? Орсо прилежно воспитывал в окружающих низкие ожидания на протяжении последних десяти лет. – Просто мастерски проделано.

– Должен сознаться, мне ощутимо помогли. – Орсо выудил листок с требованиями из внутреннего кармана. – А именно женщина с лицом, похожим на мотыгу.

Недоуменно моргая, Пайк уставился на несколько аккуратных абзацев, аккуратно расписывавших по пунктам всю переговорную стратегию Орсо.

– Должно быть, она и есть агент архилектора внутри города.

– Я не вижу другого объяснения. По всей видимости, ей удалось завоевать себе позицию некоторого доверия среди ломателей.

– Да, впечатляет. – Пайк нахмурился в сторону выхода. – Теперь очень многое зависит от точности ее оценки.

– Вы совершенно правы, наставник.

Орсо ощутил укол беспокойства при мысли о Савин. Она там одна, в городе. Среди заложников? Среди трупов? Он скривился. Позади глаз накапливалась тяжесть, грозящая перейти в дьявольскую мигрень.

Возможно, было все же не так уж рано для того, чтобы выпить.

### Кто держит вожжи

Нос Рикке щипал предрассветный морозец, дыхание раненых вырывалось из их ртов клубящимися облачками.

Сколько их тут, выложенных на этой лужайке? Может быть, сотня. Может быть, больше. Среди них двигались сгорбленные, залитые кровью целительницы, зашивая, бинтуя, вправляя, раздавая пищу и воду, а также все утешение, какое могли предоставить. Его было не много.

Над лужайкой висел тихий гул, словно над каким-нибудь цветущим кустом, который пчелы никак не могут оставить в покое, только здесь он состоял из бормотания, всхлипов, стонов и выкриков. Страдание, собранное в хор. В целом впечатление было довольно угнетающее. Рикке поежилась и свободной рукой потуже обернула мех вокруг своей шеи.

– Я сказала, держи повыше.

– Прости.

Ее плечо заныло от усилия, когда она снова подняла факел так, чтобы Изерн могла видеть то, что делает. Высунув язык через дыру в зубах, та зашивала красную дыру в плече какого-то парнишки. Он лежал, закусив зубами палку и плотно закрыв глаза, на его румяных щеках блестели полоски слез.

– Никогда не представляла себе тебя в роли целительницы, – заметила Рикке, вздрагивая, когда Изерн принялась промакивать тряпкой натекшую в рану кровь.

– Вот как?

– Думала, у тебя недостаточно мягкости.

– Мягкости? Ха! Если ты ранен, последнее, что тебе нужно, это мягкая целительница. – Изерн снова воткнула иглу в плечо мальчика, заставив его дернуться и забулькать. – Если ты ранен, мягкая целительница может оказаться последним, что ты увидишь в жизни. Великий целитель должен быть жестче и безжалостнее, чем великий воин. Он берет на себя гораздо более тяжелую работу за гораздо меньшее вознаграждение.

Одна из целительниц согласно хмыкнула через небольшой нож, который она держала зажатым в зубах. Изерн со значением взглянула на Рикке из-под нахмуренных бровей:

– Великий целитель, как и великий вождь, должен сделать свое сердце каменным.

Парень, которого зашивала Изерн, вытащил изо рта покрытую пеной деревяшку.

– Во имя мертвых, не отвлекай ее!

– Не бойся, паренек, я могу работать над тобой и разговаривать одновременно.

И Изерн выхватила палку из его руки, сунула ее обратно между его челюстей и продолжила свое дело.

Рикке округлившимися глазами оглядела стенающую лужайку:

– Так много раненых!

– И это еще те, что получше выглядят. Кого еще можно поднять на ноги.

– Не пойму, зачем они продолжают этим заниматься?

– В смысле, войной?

– Да. Войной.

– Может, они бы и не стали, если бы все Названные пришли сюда, чтобы их ткнули носом в то, что выросло из того, что они посеяли. Но ведь они сюда не приходят, верно? Здесь, видишь ли, не очень-то приятное местечко. Не особенно много сверкающего металла, не считая тех кусков, которые мы вытаскиваем из умирающих. Это ведь женская работа, целительство, так?

В случае самой Изерн это звучало немного лицемерно – Рикке видела, как она убила по меньшей мере пятерых человек этим своим копьем, – но в общем и целом с ее словами трудно было не согласиться.

– Они ломают, мы собираем, – пробормотала Рикке.

Изерн покачала головой, сжав губы в жесткую линию и ловко орудуя своей иглой:

– Сколько сил нужно, чтобы создать человека, а песни поют об убийцах. Когда ты в последний раз слышала, чтобы мужчина пел о женщине? Не считая песен, которые они поют о мамочке, когда Великий Уравнитель кладет на них свою ладонь.

– Без сомнений, этот мир мог бы быть лучше во многих отношениях, – проговорила Рикке, выпуская со вздохом облачко пара.

– Вот спасибо сердечное, ты просто открыла мне глаза! – отозвалась Изерн, окидывая ее насмешливым взглядом. – Однако, если я чему-то и выучилась за эти тридцать шесть зим, так это тому, что мир не меняется сам. Если хочешь, чтобы рана зажила, готовься зашивать.

Среди всего этого страдания Рикке чувствовала себя еще более беспомощной, чем когда-либо.

– Что я могу сделать?

– Ты? Рикке с Долгим Взглядом? А разве не ты увидела, что сюда идут люди Черного Кальдера? Ты, может, спасла всю армию. Спасла всех нас.

– Может быть.

Это верно, после битвы люди смотрели на нее по-другому. Так, словно ее уважали, что было приятной переменой. Так, словно ее боялись – и это было не так приятно. Так, словно ее ненавидели – пара человек, – что оказалось и неприятно, и приятно в одно и то же время. Рикке никогда не думала, что станет настолько важной фигурой, чтобы ее ненавидели.

– Ты больше не пустое место, Рисковая Рикке. – Изерн широко раскрыла глаза: – Твоя легенда растет!

– Легенда! – фыркнула Рикке. – Я никто и ничто.

– О да, но разве не с этого начинаются все лучшие легенды? Что-то мне подсказывает, что ты лучше многих других приспособлена для того, чтобы вести нас к светлому будущему.

– Ты спятила? Какой из меня, к черту, вождь?

– Никакой, пока ты тащишься позади всех и ноешь о том, какая ты вся бесполезная. Подними факел повыше!

– Ага. Однако скоро тебе придется найти кого-то другого, чтобы его держать. На закате я должна быть на совещании. – Рикке выпятила грудь. – Меня позвала леди-губернаторша Брок!

– Что, она надеется с помощью твоей женской хитрости убедить своего сына отказаться от поединка?

Рикке снова сдулась.

– Если она рассчитывает на мою женскую хитрость, то, должно быть, ее дела совсем плохи.

– О, я подозреваю, что в тебе больше хитрости, чем ты думаешь. Кто, как не ты, вообще навел парня на мысль о том, чтобы драться?

И Изерн бросила на нее косой взгляд, словно речь шла о каком-то коварном плане, который они вместе изобрели.

– Что?!

– С этими твоими львами и волками, и кровавыми кругами…

– Это то, что мне показали! В видении! Ты сама спросила меня, что я видела!

Изерн на мгновение приостановила работу:

– Ты не можешь выбирать, что видеть. Но ты можешь выбрать, что говорить. Пару минут назад ты говорила о том, чтобы изменить мир, а теперь не можешь изменить даже мозг одного парня? Причем это не самый большой мозг в округе, признаем уж честно. – Она перекусила нитку и протянула руку за бинтами. – Я знаю, тебе нравится думать, что ты вся такая беспомощная, что кони несут твою повозку неведомо куда, а тебя швыряет в ней взад-вперед и ты ничего не можешь сделать, но если ты посмотришь вниз, то обнаружишь, что вожжи-то в твоих руках!

Она снова окинула Рикке своим косым взглядом:

– Может, пора уже применить их по назначению, а? А теперь подними этот гребаный факел повыше!

* * *

Молодой Лев и вообще никогда не выглядел плохо, а гнев особенно был ему к лицу, и то, что его поцарапали в бою, было ему к лицу, и даже его несколько насупленный вид смотрелся не так уж плохо. В общем и целом, Рикке едва ли удалось бы представить себе большего красавчика, чем он.

Проблема была лишь в том, что в смертельных поединках не всегда побеждают красавчики. Если на то пошло, в истории полно безобразных чемпионов. Возможно, потому, что они проводят в тренировках то время, которое красавчики проводят, прихорашиваясь перед зеркалом. Впрочем, Рикке держала эти мысли при себе, поскольку все и так были на нервах. В конце концов, Лео поставил их будущее на исход своего поединка с одним из самых опасных людей на Севере, и едва ли не единственным, кто не считал эту идею худшей из всех придуманных с тех пор, как из грязи вылепили первый меч, был сам Лео, широко известный своим неблагоразумием.

Настроение Рикке никоим образом не улучшилось при виде рыцаря-герольда, неподвижно стоявшего посередине шатра с письмом от его августейшего величества, протянутом в бронированном кулаке. Проскользнув через полог и увидев его внутри, она первым делом подумала, откуда они берут таких высоких ублюдков. Потом удивилась, почему все остальные не обращают на него внимания. Потом, после особенно яростной тирады, леди-губернаторша прошагала прямиком сквозь него и обратно, и только тут Рикке осознала, что ее левый глаз раскален и что на самом деле рыцаря здесь нет. Или, может быть, пока нет.

После того, как она увидела приближение Черного Кальдера, Рикке начала считать свой Долгий Взгляд благословением. Сейчас он снова казался ей больше похожим на проклятие.

– Я не могу сейчас отступить, – говорил Лео, весь такой насупленный, поцарапанный и прекрасный. – Как я буду выглядеть?

Его мать поглядела на него, словно не веря своим ушам. Ей частенько приходилось это делать.

– На кону стоят вещи поважнее, чем то, как ты будешь выглядеть!

Отец Рикке воспользовался случаем, чтобы вставить слово. Вклинившись между ними двумя, он положил успокаивающую руку на плечо Лео:

– Видишь ли, сынок, ирония жизни состоит в том, что чем старше ты становишься и чем меньше лет остается у тебя впереди, тем больше ты боишься их потерять. Пока молодой, ты можешь чувствовать себя непобедимым, но… – он щелкнул пальцами у Лео под носом, – …вот так, мгновенно, это все может быть у тебя отнято.

– Я это знаю! – возразил Лео. – Вообще-то именно твои рассказы про то, как Девять Смертей сражался на круге, пробудили во мне интерес к поединкам! Все его великие победы, судьба Севера, зависящая от исхода единственного…

Отец Рикке глянул на него с ужасом:

– Парень, я рассказывал об этом в качестве предупреждения, а не для того, чтобы тебя вдохновить!

– А никому из вас не приходило в голову, что я могу победить, черт побери? – Лео яростно сжал покрытый ссадинами кулак. – У нас больше нет сил драться! Никакой помощи ждать не приходится, а у Скейла Железнорукого наготове свежие люди! Это может быть нашим единственным шансом отвоевать Уфрис. Сохранить за собой Протекторат!

Отец Рикке сложил руки на груди, глубоко вздохнул и поглядел на мать Лео из-под нависших бровей:

– Не могу отрицать, что он в чем-то прав.

– Я могу победить! – Лео подошел вплотную к застывшему рыцарю-герольду; большая печать, свисавшая со свитка, которого здесь не было, едва не касалась его лица. – Я знаю, что могу! Рикке это видела!

Отец Рикке и мать Лео одновременно повернулись и посмотрели на нее. Она замерла с широко раскрытым ртом и распахнутыми глазами, словно воровка, застигнутая с рукой в чужом кошельке.

И тут ей пришло в голову, что Изерн, возможно, права. То, что она видела, – это одно, а то, что она говорит, – другое. Между этими двумя вещами не обязательно должна пролегать прямая дорога; там может быть любой лабиринт, который ей вздумается туда поместить. Прости, Лео, я ошиблась. Прости, Лео, но твоя мать права. Прости, Лео, на самом деле лев проиграл, ему оторвали яйца и насадили их на пику.

Может быть, вожжи действительно в ее руках. Может быть, они всегда там были. Может быть, если она послужила причиной всего этого, она же сможет и вернуть все как было.

Однако где-то в дальнем закоулке своей души, темном уголке, о существовании которого она едва подозревала, она обнаружила, что хочет увидеть, как Лео сражается со Стуром Сумраком. Увидеть, как он прольет кровь этого мерзкого ублюдка на глазах всего Севера. Принять свое участие во мщении – за ее отца, за тех раненых на лужайке, за мертвых, уже вернувшихся в грязь, за все дерьмо, через которое ей пришлось пройти в тех промерзших насквозь лесах.

Она могла сказать что угодно. И предпочла сказать правду.

– Я видела, как лев сражался с волком в кровавом круге, и лев победил.

Мать Лео приложила кончики пальцев к вискам:

– То есть ты собираешься рисковать своей жизнью, не говоря уже о будущем всего Севера, из-за того, что эта девчонка видела дерущихся зверей во время какого-то припадка?

– Она видела Гвоздя с его людьми там, в лесу, прежде, чем они появились, – заметил отец Рикке, помимо воли вынужденный встать на ее защиту. – Если бы не это, мы, может быть, уже все бы вернулись в грязь.

– Ради всего святого, Рикке! – завопила Финри. – Ты же не дурочка! Скажи ему, что это безумие!

– Э-э…

Рикке нахмурилась, услышав снаружи позвякивающие шаги: шпоры на бронированных сапогах. Она уставилась в потолок шатра:

– Ага… Кажется, я понимаю.

– Понимаешь что?

– Не имеет значения, что я думаю. Или что думаете вы.

– Могу ли я спросить, откуда у тебя такая уверенность?

Рикке кивнула в направлении входа:

– Вот откуда.

Полог отдернулся, отведенный широким движением руки, и рыцарь-герольд прошествовал внутрь шатра. Он вытащил из своей сумки свиток и шагнул вперед, оказавшись в точности на том месте, где стоял все это время. Свиток со свисающей с него большой печатью вновь оказался перед лицом Лео.

– Милорд Брок, – провозгласил рыцарь, – вам послание от короля!

В шатре воцарилась тишина. Все, затаив дыхание, смотрели, как Лео берет свиток и медленно разворачивает. Он прочел первые несколько строчек и поднял лицо с широко раскрытыми глазами:

– Король подтверждает мое назначение на место моего отца, в качестве лорда-губернатора Инглии!

Отец Рикке медленно, длинно выдохнул. Мать Лео сделала полшага вперед.

– Лео…

– Нет, – отозвался он. Не резко, но очень твердо. – Я знаю, мама, что ты хочешь для меня только лучшего. Я благодарен тебе за все, чему ты меня научила. Но теперь я должен действовать сам по себе. Я буду сражаться со Стуром Сумраком. Ничто из того, что вы скажете, не заставит меня изменить решение.

И он, повернувшись, вышел из шатра.

Рыцарь-герольд несколько смущенно кивнул леди Финри, затем последовал за новоиспеченным лордом-губернатором Инглии – к счастью, его призрак исчез вместе с ним.

Отец Рикке утомленно потер щетинистый подбородок:

– Ну, что сказать. Мы попытались.

Он потрепал Рикке по плечу и тоже вышел.

Леди Финри осталась смотреть на колышущийся полог. Несколько мгновений назад она полностью владела ситуацией. И вот росчерк королевского пера превратил ее просто в озабоченную мать одного из воинов.

– Кажется, только вчера я кормила его с ложечки, одевала и вытирала ему задницу. – Она взглянула на Рикке, и ее голос стал жестче. – Он просто чертов идиот, который ни черта ни о чем не знает, но поскольку он родился с членом, ему позволено решать за всех нас!

Внезапно она показалась Рикке старой, слабой и беспомощной. Рикке было жаль ее, и жаль того, что она сделала, но пути обратно не было. При помощи Долгого Взгляда можно видеть прошлое, но вновь попасть туда невозможно. Она пожала плечами, задрав их едва ли не к самым ушам, и потом вновь беспомощно опустила:

– Может быть, он все же победит?

### Оружие глупцов

– Чертов глупец! – рычал Кальдер, широко шагая по деревне.

– Точно, – вздыхал Клевер, следуя за ним. – Чертов глупец.

Разъезженная в грязь площадь кишела воинами Скейла – людьми вооруженными, сердитыми и не привыкшими отступать. Однако и они спешили убраться подальше при приближении Кальдера с лицом черным, как грозовая туча.

– Я любил мою жену, Клевер, – буркнул он. – Любил больше собственной жизни!

– Э-э… ну так это хорошо, наверное?

– Она была моей величайшей слабостью.

– А-а.

– Я любил ее, а потом она умерла. Наш сын – это все, что от нее осталось.

– А-а.

Кальдер зашагал в направлении жилища местного вождя, временно превращенного в таверну для короля Севера.

– Поэтому я спускал ему все, я разбаловал его, и во многих случаях, когда следовало задать этому чертову глупцу заслуженную трепку, я видел в его лице лицо его матери и не мог этого сделать.

– Сейчас-то, пожалуй, уже поздновато его шлепать, – пробормотал Клевер.

– А вот это мы посмотрим, черт возьми! – сказал Кальдер, широко распахивая двери замка и врываясь вовнутрь.

Король Скейл пил. Что еще он мог делать? Он пил и радостно смеялся, слушая рассказы о прошлом сражении, уже разбухшие от лжи, словно разбавленное водой пиво. Его племянник, могучий воин Стур Сумрак, изукрашенный свежими царапинами и синяками, ухмылялся во весь рот, слушая о собственных деяниях, больше радуясь вымыслу, чем фактам. Столпившись вокруг этих двоих героев, старые и молодые воины нежились в солнечном сиянии победы, которой еще не достигли.

Они, однако, смолкли, когда Кальдер вошел в зал, безоружный, но с лицом, излучавшим опасность, словно обнаженный меч.

– Все вон, – коротко приказал он.

Старые и молодые шлюхи взъерошились, заворчали, бросая взгляды каждый на своего хозяина. Скейл надул пронизанные венами щеки и указал на дверь. И они поднялись с мест и цепочкой потянулись к выходу, по пути выдавая Клеверу его обычную порцию презрения, на которое он отвечал своей обычной лучезарной улыбкой. После того, как это представление закончилось, двери были закрыты, и в помещении остались только четверо: король Скейл Железнорукий, его брат Кальдер Черный, сын последнего Стур Сумрак – и Клевер.

Ну и сборище.

– Мои любящие родственники, все вместе! – пропел Кальдер голосом, исполненным презрения.

– Отец… – начал Стур, со своей стороны исполненный самолюбования и отказа признать свою вину.

– Нечего мне тут! Ты одобряешь это безумие, верно, Скейл?

– Мы на войне, брат. – Король Севера спокойно смотрел на Кальдера из-под густых бровей с проблесками седины. – Когда на войне воины сражаются – да, я это одобряю.

– Вопрос в том, как и когда они сражаются! Ты поставил под удар все наши достижения! Всю проделанную нами работу! – Кальдер имел в виду проделанную им работу, поскольку Скейл не делал ничего, кроме как пил в арьергарде, а Стур не делал ничего, кроме как горделиво вышагивал в авангарде. – Ты наше будущее, Стур! Будущее Севера! Мы не можем рисковать твоей…

Стур отмахнулся от отца так, словно разрывал паутину.

– То же самое ты говорил, когда я решил сражаться со Стучащим Странником! «Он слишком опасен, мы не можем тобой рисковать, ты наше будущее»… – хнычущий голос Стура, говоря откровенно, действительно напоминал Кальдера, когда он читал нотации. – И тем не менее, я его побил! Так же, как Девять Смертей побил Шаму Бессердечного, хотя все говорили, что это невозможно!

Его грудь выпятилась, глаза поблескивали, словно у петуха, завидевшего в своем дворе соперника:

– Этот союзный младенец вообще не воин, он не стоит и половины Стучащего Странника! Даже четверти не стоит!

– Однако его называют Молодым Львом, и мои шпионы доносят, что он серьезный противник. Сколько раз я тебе говорил: никогда не бойся врага, но всегда относись к нему с уважением! Каждый поединок – это риск, а нам сейчас нет необходимости рисковать. Наши враги измотаны, а у нас имеется свежее подкрепление. Плоский Камень может обойти их с фланга, и местность здесь вполне…

– Хватит стратегии! – Скейл наморщил нос, словно это слово дурно пахло. – Зимой ты говорил мне, что мы выиграем войну весной. Весной – что мы выиграем летом. Летом ты говорил про осень. На прошлой неделе ты заверил меня, что мы победим сейчас. Что ты придумал план получше, чем у этой союзной суки, и приготовил бойцов посильнее, чем у Ищейки. Но похоже, что союзная сука оказалась смышленее, а Ищейка – крепче, чем ты предполагал. Что, если ты снова их недооценил и не сможешь покончить с ними до того, как погода переменится и король Союза перестанет лодырничать, наконец проснется и пришлет им помощь? Что тогда?

Кальдер сердито отмел его доводы:

– Если бы из Срединных земель шла помощь, она бы уже пришла. Мы прекрасно можем покончить с ними до зимы.

– Не беспокойся, – сказал Стур. – Я могу покончить с ними еще до завтрашнего заката!

И он рассмеялся, и Скейл рассмеялся вслед за ним, а Кальдер подчеркнуто не присоединился к их веселью, а Клевер глядел на них и думал о том, что это далеко не лучший способ управлять королевством.

– Девять Смертей никогда не отказывался от поединка, и Черный Доу тоже, и Виррун из Блая! Не отступлю и я!

– Ты перечисляешь мертвых глупцов! – прошипел Кальдер, едва не вырывая на себе волосы. – Скажи ему, Клевер, во имя мертвых, скажи ему!

Клевер только и делал, что говорил ему, вот уже почти полгода, и никакого следа это не оставило, как если бы его колчан был полон одуванчиков и он стрелял ими в человека, облаченного в полный рыцарский доспех. Впрочем, еще от одного одуванчика вреда не будет. Клевер широко развел руки, словно держал на них блюдо, выложенное добрыми советами:

– Нет глупости больше, чем стремиться вступить в поединок с опасным противником на равных условиях. Погляди хоть на меня: я все потерял на круге.

– И яйца тоже? – скривил губу Стур.

– Нет, мой принц, они при мне, хотя и немного сморщились. Но с тех пор я больше ими не думаю.

– Мой племянник побил на круге Стучащего Странника, – проговорил король, сдувая пену с эля. – Уж конечно, он побьет и какого-то союзного недомерка.

– А кто это оттяпал тебе руку, братец? – спросил Кальдер. – Разве не какой-то союзный недомерок, или я ошибаюсь?

Скейл не рассердился, только улыбнулся, показывая дырку в передних зубах:

– Ты умен, брат мой. Ты хитер. Совсем как наш отец. Всем, что я имею, я обязан тебе – твоим мозгам, твоей безжалостности, твоей верности, – и я это знаю. Есть множество вещей, которые ты понимаешь гораздо лучше, чем я. Но ты не боец.

Кальдер презрительно скривился:

– Да ты и сам уже двадцать лет ни с кем не дрался! Ты просто хочешь увидеть, как он будет сражаться, чтобы вновь возродить в памяти свои былые победы. Ты разжирел, как боров, ты…

– Да, я разжирел, как боров, и на двадцать лет пережил свой расцвет, и пожалуй, для большинства людей я фигура скорей забавная. Но есть одно, о чем ты забываешь, братец.

Скейл подцепил большим пальцем свою золотую цепь и приподнял ее так, что огромный бриллиант закачался, искрясь в свете очага:

– Я – старший сын нашего отца! Я ношу его цепь. Я – король! – Он отпустил цепь и хлопнул Стура по плечу здоровой рукой: – И я провозглашаю Стура Сумрака не только моим наследником, но и моим чемпионом! Он выйдет за меня на круг и будет биться за Уфрис и за все земли между Каском и Белой. Конец разговора.

Стур расплылся в этой своей мокроглазой улыбке.

– Может быть, тебе стоило бы выйти, отец, чтобы не мешать воинам разговаривать? Нам еще надо обсудить выбор оружия.

Кальдер еще мгновение стоял молча, с лицом, застывшим неподвижной маской. Потом прошипел: «Воины…», словно это было худшее оскорбление, какое он только мог придумать, повернулся на каблуках и вышел прочь из зала.

Стур поднял свою кружку с элем.

– Клянусь мертвыми, когда он не в настроении, он может блеять как гребаная овца…

Раздался резкий треск: Скейл дал ему пощечину, выбив из его руки кружку, так что она кубарем полетела на пол.

– Лучше бы ты научился обращаться с отцом уважительно, парень! – гаркнул король, суя толстый палец в потрясенное лицо Стура, наливающееся кровью. – Ты обязан ему всем, что имеешь!

Последовало долгое молчание. Затем Скейл любовно потрепал золоченую рукоять тяжелого меча, висевшего у него на поясе:

– Зовите меня старомодным, но мне больше всего нравится меч. Что ты скажешь, Клевер?

– Скажу, что меч – это оружие глупцов.

Стур стоял, потирая лицо кончиками пальцев, и прищуренными глазами глядел на дядю. Услышав Клевера, он повернулся к нему:

– Ты сам носишь меч.

– Ношу. – Клевер ковырнул ногтем потертую рукоять. – Но стараюсь никогда его не вытаскивать.

Скейл воздел вверх руки, железную и ту, что из плоти:

– Да ведь ты живешь тем, что учишь людей владеть мечом!

– Они мне платят за это. Но я всегда начинаю с того, что говорю им никогда не использовать его в бою. Если ты идешь на человека с мечом, он сразу это видит, а если человек, которого ты намерен убить, сразу это видит, значит, ты взялся за дело не с того конца.

– На кругу прятаться некуда. – Стур раздраженно отвернулся от Клевера. – На кругу твой противник всегда готов.

– Вот поэтому я и стараюсь держаться от круга еще дальше, чем от мечей. Богатства, земли, слава, друзья, даже твое имя – потеряй все это, но сохрани жизнь, и со временем, приложив достаточно усилий, ты всегда сможешь снова все это приобрести. – Он ведь и сам потерял имя, верно? И завоевал себе новое. В его ноздрях до сих пор стоял сладкий запах клевера, когда он лежал там, на кругу, ожидая конца. – Но Великого Уравнителя побить невозможно. Из грязи еще никто не возвращался.

– Слова гребаного труса! – с отвращением прошипел Стур.

– Живой трус может рано или поздно отыскать в себе храбрость. А мертвый герой…

Клевер любил поговорить, но иногда молчание говорит больше, чем слова. Он потянул паузу еще подольше, затем улыбнулся:

– Но впрочем, не смею тебе перечить. Делай как знаешь, Большой Волк.

И он, вслед за Черным Кальдером, вышел прочь из зала.

### Надежда и ненависть

– Его запаковали в коробку, – сообщил Юранд, печально глядя в огонь.

– Кого? – спросил Гловард.

– Барниву. Чтобы отослать семье.

Белая Вода скривился, ощупывая здоровенный синяк, приобретенный во время битвы.

– Вроде так всегда поступают? С мертвыми?

– Его пересыпали солью, но думаю, к тому времени, как его довезут, он уже…

– Что, теперь ты метишь на роль бывалого вояки? – оборвал Лео, которому вовсе не нравился этот разговор. Он не хотел думать о Барниве. Не хотел думать о том, что, вероятно, каким-то образом был причастен к его смерти. – Мне еще нужно победить в этом гребаном поединке. Может быть, завтра вам придется упаковывать в коробку меня!

– Но тебя-то не надо никуда посылать, – возразил Белая Вода, недоуменно морща лоб. – Твоя мать же тут, в лагере!

Лео скрипнул зубами.

– Я имею в виду, что мне нужно сосредоточиться. Мне жаль, что так вышло с Барнивой. Он был храбрым воином и хорошим другом. Всегда был рядом, когда он нужен. – Лео почувствовал, что его голос немного дрожит. – Если бы он не прикрыл меня своим щитом…

Возможно, он был бы до сих пор жив. Все его занудные лекции об ужасах войны сейчас начинали казаться мудрыми предостережениями. Лео никогда бы не подумал, что может пожалеть об их отсутствии.

– Мне чертовски жаль, что так вышло с Барнивой, но нам придется оплакать его позже. В настоящий момент мы должны сделать так, чтобы его жертва не оказалась напрасной. Его, и Риттера, и всех других… – Его голос снова задрожал, черти б его драли. Лео ощутил приступ гнева. – Мне нужно, чтобы вы все сосредоточились. Проклятье! Я должен выбрать, каким оружием буду драться на круге. От этого выбора может зависеть моя жизнь.

Юранд выпрямился.

– Прошу прощения. Я просто… – И он снова обмяк. – В коробке…

– Копье, – сказал Антауп. – Дальность, скорость, изящество…

– Изящество! – хохотнул Белая Вода. – На круге нет места для изящества!

Гловард закатил глаза, словно никогда не слышал подобной глупости:

– А после того, как Стур увернется от твоей зубочистки и приблизится вплотную, тогда что?

– Твои предложения? – спросил его Антауп, изящно приподняв бровь. – Здоровенный боевой топор тяжелее самого Лео, которым он успеет дважды взмахнуть, прежде чем его разнесут на куски?

– Топоры бывают и маленькие, – слегка обиженно отозвался Гловард.

– Копье слишком громоздко для поединка на ограниченном пространстве, – Йин, поморщившись, снова потер ушибленную щеку. – Топор – оружие простое, крепкое, удобное в ближнем бою.

– Если речь о ближнем бое, то меч более многосторонен. – Антауп стал показывать жестами: – Колющий удар, рубящий удар, выпад, удар рукоятью…

Гловард снова закатил глаза.

– Вечно ты про этот чертов удар рукоятью! Меч – это слишком очевидно.

– Меч – это классика!

– Вы все упускаете один момент, – прервал Лео. – Ты можешь выбрать оружие, но никогда не знаешь, будешь ли ты сражаться им сам или вручишь его своему противнику, а драться будешь тем, что принес он. А значит, выбирать нужно то, что подходит для тебя, а для второго ублюдка – нет.

– Это, например, что? – нахмурился Гловард.

– Я не знаю! Поэтому и спрашиваю у вас совета!

– Может, тебе стоит спросить у кого-нибудь умного? – Теперь Йин расшатывал зуб, расположенный за ушибленной щекой, проверяя, крепко ли он сидит. – Например, у твоей матери?

– Мы сейчас не в самых лучших отношениях, – сварливо отозвался Лео. – Она вообще не в восторге от всей этой идеи с поединком.

Последовало короткое молчание; Антауп с Гловардом обменялись многозначительными взглядами. Затем Юранд придвинулся вперед, весь открытость и честность. В уголках его глаз отражались языки пламени. Лео не мог отрицать, что на него производило воздействие, когда он так делал.

– А ты не думаешь, что… может быть… тебе стоило бы ее послушать?

– Серьезно? Вот сейчас?

– Ну, она, наверное, лучший тактик из всех, кого я знаю…

– То есть ты не думаешь, что я справлюсь?

– Никто не верит в тебя больше, чем я! – Юранд откашлялся, взглянул на других и немного отстранился. – Больше нас. Но поединок… это всегда риск. Может случиться все что угодно. Я не… Мы не хотим, чтобы тебя… ранили.

На последнем слове его голос пропал, превратившись в хриплое карканье. Словно он не мог заставить себя сказать «убили». Хотя все они знали, что исходом может быть лишь победа – либо Великий Уравнитель.

– Ты хорошо владеешь кнутом? – спросил Антауп.

Лео воззрился на него.

– Ты серьезно?

– Я как-то видел, как одна гурчанка кнутом выхлестывала мечи у людей из рук. Это было такое представление. Люди выходили из публики, и… в общем, было на что посмотреть. Потом она еще наполовину стащила платье с одной девчонки, вообще никак ей не повредив.

И он улыбнулся, погрузившись в воспоминания.

– То есть что, ты предлагаешь мне кнутом стащить одежду со Стура Сумрака?

– Нет, но… просто я думал о чем-нибудь, с чем он не умеет управляться, и…

– Мне бы стоило отхлестать кнутом всю вашу шарашку! – послышался голос Рикке.

Она подошла к ним, как обычно двигая языком катышек чагги вдоль нижней губы и неторопливо покачивая своей лохматой головой. Лео был рад ее видеть. Очень рад. При виде нее он всегда чувствовал себя лучше. Даже без всякого Долгого Взгляда ей всегда удавалось каким-то образом видеть сквозь всю чепуху, все наносное, видеть самую суть. Она помогала ему видеть суть. Знают мертвые, сейчас ему не помешало бы немного ясности!

– Женщина, мы здесь говорим об оружии! – прорычал Гловард.

– Я это слышу, мужчина, – откликнулась Рикке, – и слышу, что вы говорите своими задницами! То, что ты приносишь на круг в своих руках, значит гораздо меньше, чем то, что ты приносишь в своей голове. – Она постучала кончиком пальца по собственному черепу. – Сомневаюсь, что от вас много помощи насчет первого, а со вторым вы вообще одна гребаная по-меха!

– И сколько поединков ты выиграла? – негодующе вскинулся Йин.

– Больше, чем вы все вместе взятые, – резко заверила она. – А теперь деньтесь куда-нибудь, мне надо поговорить с моим чемпионом.

Возможно, они привыкли повиноваться матери Лео, а Рикке позаимствовала у нее манеру командовать; в любом случае, они покорно поднялись и начали собирать свои вещи.

– Не уходите далеко! – напутствовала она. – Вы понадобитесь Лео, чтобы держать щиты!

– Что это на тебя нашло? – спросил у нее Лео.

Рикке высокомерно фыркнула, так что кольцо, продетое в ее носу, зашевелилось.

– Изерн сказала, что я должна взять вожжи в свои руки.

– То есть что, я теперь лошадь?

– Угу. И тебя необходимо пришпорить.

– Этим обычно занимается моя мать. – Лео ощутил приступ нервозности, вдруг заново осознав, что вскоре ему предстоит драться насмерть. – И вот, когда мне больше всего ее не хватает, она меня покинула!

– История, конечно, печальная, но как мне кажется, она видит это по-другому. Понимаешь, Лео, она привыкла всем командовать. А сейчас она беспомощна. Может быть, даже напугана.

– Ей-то чего бояться? Это ведь мне предстоит драться с Большим Волком! Она должна быть здесь!

– Ты неделями ныл, что она постоянно торчит у тебя за плечом. А теперь, стоило тебе вылезти из-под ее юбки, и тебе ее уже не хватает? Клянусь мертвыми, Молодой Лев мог бы и обойтись без своей матери!

Лео набрал в грудь воздуха и выдохнул сквозь сжатые губы.

– Ты права. Я ведь всю жизнь мечтал сразиться на кругу. – Он обхватил руками голову. – Три тысячи чертей, Рикке, с какой стати мне так хотелось драться на кругу?

Она взяла его за запястья, опустила его руки вниз:

– Никто не помнит, как была одержана победа, все помнят только, кто победил. Дерись крепче.

– Хорошо.

– Дерись нечестно.

– Ладно.

– Лев победил волка.

– Угу.

– Нет, не «угу»! – Она обеими руками взяла его лицо. – Лев победил волка! Я видела это!

Ее большие светлые глаза были полны уверенности, и это придало ему духа. Придало храбрости. Он снова почувствовал себя собой. Молодой Лев! Она была как раз тем, что ему было сейчас нужно. Родник веры в пустыне сомнений. Не зря говорят: каждому хорошему мужчине нужно, чтобы рядом с ним была хорошая женщина. Ну, может, не рядом, но хотя бы под ним.

– Я люблю тебя, черт подери, – вымолвил он.

Ее брови взлетели на лоб. Почти на такую же высоту, как и у него самого. С какой стати он это сказал? Позволяет любой эмоции уносить себя бог весть куда, как всегда говорила его мать.

– Я хотел сказать… не в смысле прямо-таки люблю, – принялся запинаться он.

А в каком тогда смысле, черт возьми? Как это называется, когда женщина тебе не только любовница, но еще и друг? С ним никогда не случалось ничего подобного.

– Или… может быть, я действительно это и хочу сказать…

– Тогда пообещай мне одну вещь. – Она обхватила ладонью его затылок и притянула к себе, так близко, что они почти соприкоснулись носами. – Пообещай, что ты прикончишь этого ублюдка!

Лео оскалил зубы.

– Обещаю! Прикончить ублюдка – в этом же и весь смысл! За тебя. За твоего отца. За Риттера. За Барниву… – Он вдруг улыбнулся: – Меч Барнивы! Вот что я возьму!

– Хороший выбор. Наверное.

Лео взглянул в сторону моста и почувствовал новый прилив печали, за которым тотчас последовала нервная дрожь.

– Я только надеюсь, что мне он принесет больше удачи, чем ему.

– Тебе не понадобится удача. – Рикке повернула его лицо к себе и поцеловала его, мягко и серьезно, с абсолютной уверенностью. – Я видела это.

* * *

На назначенном месте уже собирался народ. По всей видимости, пролитые вчера реки крови только подогрели в людях жажду новой. Клевер, после того как сам проиграл в поединке, потерял вкус к подобным развлечениям, однако его попросили подержать щит для наследника Севера, а это считалось немалой честью. Было благоразумно по крайней мере явиться вовремя.

Место для круга выбрали невдалеке от моста, там, где схватка кипела наиболее горячо – добрых шести шагов в поперечнике, оно было размечено колышками и веревкой. Траву выстригли под корень, плотники сколотили помосты с сиденьями, чтобы большим людям было лучше видно, как решаются судьбы Севера. Чтобы Черный Кальдер со Скейлом Железноруким и Ищейка с леди Брок не упустили ни одной пролитой капли крови – в конце концов, будет обидно, если она упадет в грязь незамеченной.

Погода стояла подходящая. Голубое небо постепенно выцветало к горизонту, там, где солнце утомленно опускалось к вершинам холмов. Высоко в небе большой косяк гусей, гогоча, направлялся к югу. Их не особенно заботили людские дела – кто выиграет, кто проиграет, кто будет жить, а кто умрет. Приятно знать, что гуси будут все так же хлопать крыльями независимо от исхода поединка. Хотя это скорее всего послужит слабым утешением для того из героев, кто закончит день с мечом в зад-нице.

Люди, которые держали щиты вокруг места поединка, должны были следить за тем, чтобы никто не ушел с круга, пока дело не будет закончено. Каждая сторона старалась отобрать для этой задачи самых свирепых бойцов, и надо отдать им должное, более молодые действительно сверкали друг на друга воинственными взглядами поверх выстриженной травы. Тем, кто постарше, однако, дело было не в новинку, и они приберегали свои лицевые мышцы для того времени, когда от них будет что-то зависеть. Некоторые из Названных Скейла и Ищейки, хотя и стояли по разные стороны, болтали друг с другом как старые друзья. Имена большинства из них были знакомы Клеверу: Красная Шляпа и Оксель, Плоский Камень и Бродд Молчун, Лемун Известка из-под Йоуза и Греган Пустоголовый с Западных Долин. И Гвоздь тоже был здесь – бесцветные волосы торчат словно пух чертополоха, сам весь в окровавленных повязках после вчерашней драки.

Пожалуй, в чем-то странно, что люди, которые несколько часов назад стремились убить друг друга, теперь весело общались, топая ногами и дуя на пальцы, полируя ободки своих щитов, со вкусом обсуждая давно прошедшие битвы, битву только что законченную, а также ту, которая предстояла. Но так уж обстоит дело: воины, даже из разных лагерей, всегда имеют больше общего между собой, чем с кем-либо другим.

«Самая одинокая из профессий», – пробормотал Клевер. У пастухов, может быть, тоже не особенно много друзей, но от них, по крайней мере, не так часто требуют убивать тех, которых удалось завести.

– Йонас Крутое Поле!

Клевер дернулся, услышав хриплый шепчущий голос; звук его старого имени пугал и одновременно действовал возбуждающе. Рядом с ним стоял крупный человек, держа на руке помятый щит; ветер колыхал его серые волосы вокруг поросшего серой щетиной лица, обезображенного таким шрамом, рядом с которым Клеверов мог показаться царапиной. И в самой середке этого шрама, на том месте, где должен был находиться глаз, сверкал яркий шар мертвого металла.

– Да никак это Коул Трясучка! Я больше не зовусь Крутым Полем. Обнаружил, что большое красивое имя притягивает к себе людей с острым оружием, которые так и норовят откромсать кусочек себе.

Трясучка ответил усталым кивком, явно рожденным из горького опыта.

– Мир полон нетерпеливых идиотов, это как пить дать.

– Ну вот, не хочу пополнять собой их число. Так что теперь я просто Клевер.

– В том круге небось рос клевер, да? Где ты дрался.

– Точно. Каждый раз, когда чувствую этот запах, снова вспоминаю, каково это – быть побитым.

Трясучка снова ответил усталым кивком, глядя куда-то в направлении холмов.

– Надо бы нам с тобой как-нибудь поговорить. Как подобает старым боевым коням вроде нас.

– Это ты боевой конь, Трясучка. Я-то скорее ворона, подбирающая объедки.

– Не то чтобы мне не нравилась эта роль; у тебя неплохо получается…

Трясучка глянул в сторону Гринуэя, который вышагивал с таким видом, будто это он собирался сразиться с Молодым Львом, и вдобавок был уверен в своей победе.

– Не сомневаюсь, что многие нетерпеливые идиоты видят в тебе вполне забавную фигуру. – Он наклонился ближе и понизил голос, точнее заговорил еще более хриплым шепотом, чем прежде: – Но мы-то оба знаем, кто ты есть.

Клеверу доводилось слышать, будто Коул Трясучка может видеть своим металлическим глазом мысли людей. Чепуха, разумеется. Но он и оставшимся видел немало – побольше, чем многие другие. Это было, наверное, самое серьезное имя на Севере среди тех, кто еще отбрасывал какую-то тень. Трясучке не требовался волшебный глаз, чтобы проникать в суть вещей.

Клевер перевел дыхание.

– Н-ну, что скажешь, нам всем приходится играть теми картами, какие нам сдали.

– Некоторым. А некоторые убивают тех, кому достались лучшие карты, и играют ими вместо своих. Что этот Стур Сумрак представляет собой как боец?

– Я бы не хотел с ним драться.

– Благоразумный человек прилагает все усилия, чтобы вообще не драться.

– По крайней мере в честном поединке.

Они помолчали, наблюдая за тем, как народ заполняет свободные места, со стороны Союза и со стороны Севера. Воины, слуги, женщины, все больше и больше, пока из них не составилась гомонящая толпа, простирающаяся во всех направлениях.

– А каков он как человек? – спросил Трясучка.

– Примерно то, чего ожидаешь от того, кого называют Большим Волком. Во всяком случае, не лучше. А как насчет Брока?

Трясучка пожал плечами:

– Примерно то, чего ожидаешь от того, кого называют Молодым Львом. Определенно не хуже.

– Ха! Мы с тобой такие умные, знаем все ответы; я порой удивляюсь, почему мы идем за этими ублюдками.

Шум толпы усилился, с одной стороны послышались одобрительные возгласы, с другой – недовольный ропот, и сквозь толкучку протиснулись Бетодовы сыновья. Менее похожей друг на друга пары братьев было еще поискать. Скейл Железнорукий, огромный, тучный, сверкающий золотом, расточал улыбки; Черный Кальдер, тощий словно древко копья, шагал с лицом мрачнее тучи.

– Я слышу много разговоров о верности, – заметил Трясучка, дождавшись, пока люди, правившие Севером уже почти двадцать лет, займут свои высокие места рядом с кругом.

Клевер фыркнул:

– Поскольку мы с тобой можем насчитать с дюжину мертвых хозяев на двоих, причем в падении многих из них оба принимали участие, я могу не стесняясь сказать, что верность слишком переоценивают.

– И все же неплохо иметь кого-то, кто был бы достоин твоей верности.

Одобрительные выкрики и недовольный ропот поменялись местами: на противоположные места неловко вскарабкался тощий пожилой человек с длинными волосами и заостренным лицом.

– Ты про Ищейку?

Он выглядел каким-то серым. Серая одежда, серые волосы, серое лицо, словно жизнь вытекла из него, оставив лишь сухую шелуху, которую может унести случайный порыв ветра.

– Я бы сказал, что он оставил свои лучшие годы позади, – заметил Клевер.

Трясучка не спеша перевел взгляд на Скейла и обратно. Он умел сказать многое, не тратя лишних слов.

– По крайней мере они у него были.

– И то верно. – Клевер устало вздохнул. – Я испытываю к Ищейке большое уважение, по правде сказать. Он единственный на Севере, из тех, кого я застал, кто завоевал какую-никакую власть и при этом остался хотя бы наполовину приличным человеком. Все остальные – Бетод, Девять Смертей, Черный Доу, Черный Кальдер… Говоря между нами…

Клевер аккуратно почесал свой шрам и понизил голос, насколько мог:

– Я бы сказал, это было больше похоже на соревнование на звание шлюхи года, а?

Трясучка медленно кивнул:

– Настоящий парад мудаков.

– С другой стороны, мудаки чаще всего выигрывают, разве не так? Может, я и слабый человек, но я предпочту быть на стороне победителей, даже если проигравшие лучше пахнут.

– Тебе бы стоило познакомиться с его дочкой.

– Чьей, Ищейкиной?

– Ага. Рикке. Не буду делать обещаний насчет ее аромата, но поговорить с ней стоит.

Трясучка кивнул в направлении помоста, на который с задней стороны карабкалась молодая девчонка, сплошные локти и коленки. Взобравшись, она втиснулась между Ищейкой и бледной, суровой женщиной из Союза, в которой Клевер угадал бывшую леди-губернаторшу Инглии.

Девчонка откинула с лица копну медно-каштановых волос, под которой обнаружились большие серые глаза – и у Клевера не осталось сомнений. Это была она. Та самая, что скатилась с горы прямо к его ногам. Та, которой он позволил ушмыгнуть дальше в леса.

– Мы встречались мельком. Мне показалось, это ноль без палочки.

– В таком случае ты ее недооценил.

Без сомнения, вид у нее был довольно симпатичный, но при этом и довольно сумасшедший: дикая, дерганая, поверх одного глаза намалеван крест, в носу продето толстое золотое кольцо, а на шее болтается куча цепей и побрякушек, словно она собиралась выучиться на какую-нибудь горскую колдунью, но пока что не дошла собственно до заклинаний.

– Ты уверен в этом? – спросил он.

– Я похож на человека, склонного фантазировать?

Клевер окинул Трясучку быстрым взглядом с головы до ног.

– Не намного больше любого из живущих. А я давно уже излечился от ложного представления, будто я прав в любом вопросе.

– Чем мудрее человек, тем больше он готов учиться.

Угол рта Трясучки подозрительно кривился, когда он наблюдал за Рикке, размахивающей руками словно мельница. Возможно, там был даже намек на гордость. Это было самое сильное проявление чувств, которое он позволил себе за весь разговор. Любой, кто умудрился высечь хоть какую-то искру из этого куска камня в форме человеческого лица, достоин того, чтобы к нему присмотреться, решил Клевер.

Воины-щитоносцы уже начали выстраиваться вдоль края круга, за ними теснился народ, стремясь урвать местечко с самым лучшим видом на бойню.

– Ну что ж, Трясучка, старый пень, если тебе действительно захочется потолковать, дай мне знать. – Клевер поднял с земли свой щит и шагнул, высматривая, куда ему встать. – Мои уши всегда открыты для разговора о том, как сделать жизнь лучше.

* * *

Рикке надеялась, что ее ненависть к Стуру Сумраку растает, когда она наконец увидит его лицо – потому что ее ненависть к нему уже начинала становиться непосильным бременем. Она поглядит ему в глаза и увидит, что он совсем не тот монстр, который вопил о своих надеждах на ее кошмарную смерть, который спалил сад ее отца и перебил множество ее хороших знакомых, а просто человек со своими привязанностями и страхами, как и любой другой – и ее ненависть испарится.

Однако, как зачастую случается с надеждами – и ненавистями, – все вышло не совсем так, как она рассчитывала.

Будущий король горделиво вышел на круг под дикие вопли своих сторонников. Его восхваляли, ему аплодировали, его хлопали по спине, а он стоял посреди всего этого со своей мокроглазой ухмылкой, словно свадебный гость, который в предыдущую ночь перепихнулся с невестой.

– Это Сумрак? – вполголоса спросила Финри дан Брок, которая сидела рядом с Рикке, бледная и напряженная, не очень удачно стараясь прикрыть свое горе храброй миной.

– Да, это он.

Рикке прищурилась, жалея, что не может посмотреть сквозь него. Увидеть какую-то подсказку насчет того, что он собирается делать. Какую-нибудь слабость, которой Лео сможет воспользоваться. Или просто его надвигающуюся смерть.

Однако Долгий Взгляд не подчинялся ее желаниям, и все, что она смогла увидеть на его лице, – это его гребаную сводящую с ума ухмылку, словно это он был тем, кто может смотреть в будущее, и для него там не предвиделось ничего, кроме новых побед. Стур взглянул в ее сторону, и его волчья усмешка расширилась еще на зуб с каждой стороны. Он не спеша подошел к ней через добрую половину круга.

– Так, значит, это ты Рикке? – окликнул он, медленно обводя ее с ног до головы своим мокрым взглядом, приоткрыв рот и показывая кончик языка. – Ты симпатичнее, чем я представлял.

Она ответила таким же неторопливым взглядом, только ее рот был искривлен презрительной гримасой.

– А ты примерно такой урод, как я и ожидала.

– Говорят, ты можешь видеть будущее. И как, ты уже видела тот момент, когда ты будешь у меня сосать?

Раздался взрыв насмешливого хохота. Рикке стиснула кулаки.

– Нет. Только то, как ты будешь побит на круге.

Стур только усмехнулся, услышав это:

– Ну, тут-то ты врешь, это я точно знаю. Может быть, ты врешь и насчет того, о чем я спрашивал?

Он сально подмигнул ей и повернулся прочь. Подмигнул ей, ублюдок! Рикке ощутила, как в ней вздымается ярость, еще горячее, чем прежде.

– Насчет этого не волнуйся! – завопила она ему в спину, вскакивая и тыча в воздух скрюченным пальцем. – Когда Лео сложит тебя пополам, ты сможешь сам у себя отсосать!

Этим она заслужила несколько смешков, по крайней мере со своей стороны, плюс несколько мрачных взглядов со стороны Стуровых щитоносцев. Среди них она опознала Гвоздя – тот глядел прямо на нее, задумчиво сдвинув бесцветные брови. Она свернула язык трубочкой и плюнула в его сторону. Он ухмыльнулся и отвесил ей небольшой поклон.

– Полегче, – буркнул ее отец, придерживая Рикке за локоть. – Только глупцы и трусы не могут обойтись без грубостей. К Стуру, может быть, относится и то, и другое, но ни то, ни другое не относится к тебе.

– Подмигивать он мне будет, дрочила сраный! – прорычала она. – Ничего, мы еще посмотрим, как его будет трахать боров, мерзкого ублюдка! Как его вздернут на колючке и вырежут на нем кровавый крест! А потом я пошлю его папаше его кишки в шкатулке. С травами. Чтобы он ничего не унюхал, пока не откроет!

Она увидела, что отец глядит на нее во все глаза, и вид у него весьма озабоченный.

– Что? – рявкнула она, сдвигая плечи. – Думал, во мне не может быть ненависти к человеку?

– Я просто говорю: будь осторожна. Если будешь ненавидеть человека так сильно, ты дашь ему власть над собой.

– Может быть. Но она вернется в грязь вместе с ним. – Ее голос звучал жестко даже для нее самой. – Великий Уравнитель спишет все долги.

Улюлюканье и насмешки, несшиеся с их стороны круга, превратились в радостные крики, когда Лео протолкался сквозь толпу. Его друзья шли следом.

Отец наклонился ближе к Рикке:

– А любовь к человеку в тебе может быть? – Она подняла на него глаза, захваченная врасплох. – Я стар, Рикке, но не слеп.

Лео вздрогнул, когда стена щитов с лязгом замкнулась за его спиной – словно узник, услышавший поворот ключа своего тюремщика. Он сказал, что любит ее. Не то чтобы она подозревала его во лжи. Просто сомневалась, что он когда-либо любил кого-то больше, чем себя.

– В нем есть вещи, которые я люблю. – Например, великолепный живот, какой редко где увидишь. – А есть которые не очень. – Например, раздувшаяся от самомнения голова, какую редко где встретишь.

– Можно ненавидеть что-то в человеке и все равно любить его. Это нелегко – видеть, как твой любимый человек входит на круг.

Рикке стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Проще, если еще больше ты ненавидишь второго ублюдка.

Шум начал стихать, когда на выстриженную траву ступила Изерн-и-Фейл со своим длинным копьем в руке, медленно жуя. Дождавшись, пока вокруг воцарится нервная тишина, она засунула катышек чагги языком за нижнюю губу.

– Мое имя Изерн-и-Фейл! Мой папаша, Круммох-и-Фейл, был судьей, когда Девять Смертей дрался с Фенрисом Наводящим Ужас. Он был известный подонок. – Смех, согласные выкрики. – Но зато известный! И поскольку он к тому же был горцем, то лучше всего годился на роль нейтральной стороны – по крайней мере, лучшего было не найти.

Она задрала подбородок и ткнула пальцем в свою грудь:

– Я не менее известна, чем он! Главным образом своим острым умом и сногсшибательной красотой. – Снова смех. – Так что, поскольку я еще и горянка, на мою долю, похоже, выпало судить этот поединок.

Она сверкнула глазами в сторону Стура:

– Однако я должна с самого начала объявить, что терпеть не могу этого говнюка, который там стоит, и в принципе не прочь прикончить его собственноручно!

Поднявшийся хохот только добавил Рикке нервозности.

– Не могу не восхититься твоей честностью, – отозвался Стур.

– Ты хоть комариным членом можешь восхищаться, меня это мало волнует. Однако судить поединок – это священная ответственность и так далее, и все такое гребаное прочее, так что можешь рассчитывать на то, что я рассужу вас по всей со-вести.

– Мне-то что, – сказал Стур. – Когда я буду стоять над его трупом, судить будет особо нечего. Ты только скажи, когда начинать, а с остальным я справлюсь.

– Полегче, паренек! – одернула его Изерн. – Луна любит, когда вещи делаются согласно заведенному порядку, так что сперва будет представление участников, потом ставки, потом выбор оружия. Не беспокойся, я не стану тратить время, раздувая ваши и без того распухшие имена больше, чем будет необходимо. Итак, здесь, по мою…

Она на мгновение задумалась, нахмурила брови, взглянула на Лео, затем на свои руки, затем перевела взгляд на небо, потом прищелкнула пальцами:

– Левую! По мою левую руку стоит Лео дан Брок, сын Финри дан Брок, новоиспеченный лорд-губернатор Инглии, которого люди зовут Молодым Львом по причине его молодости и героического самомнения. Если он настолько же хорош в бою, насколько хорош собой, то схватка обещает быть интересной.

Она указала копьем на Стура:

– Что означает, что этот экземпляр находится справа от меня, и это Стур Сумрак; ну, сами знаете, сын Кальдера Черного и наследник цепи Бетода, которого люди зовут Большим Волком – уж не знаю почему, может, у него самая большая и волосатая задница на всем Севере или еще что-нибудь. Он побил на круге Стучащего Странника, хотя мы все знаем, что старик к тому времени просто отжил свое… Ну как, все довольны?

Лео ничего не ответил. Он не сводил глаз со Стура, так, словно они были на круге одни.

Стур пожал плечами, по-прежнему улыбаясь:

– Я всем доволен.

– Ублюдок, ублюдок, гребаный ублюдок! – прошипела Рикке сквозь плотно сжатые губы. Она прикусила свой катышек чагги так сильно, что у нее болело все лицо, изо всех сил напрягаясь, чтобы ощутить в животе тошноту, почувствовать, как глаз становится горячим, и увидеть, как перед ней появляется какой-нибудь призрак будущего. Однако ничего такого не происходило.

– Тогда ваш следующий вопрос! – провозгласила Изерн. – По какой причине эти два дурака решили прикончить друг друга? Главным образом, как и полагается в поединках, для удовлетворения своего мужского самолюбия; однако есть и еще один момент, касающийся нашего щедрого Северного чернозема. Победивший получит здоровенный кусок этого добра, который люди называют Протекторатом и который простирается от реки Белой до Каска и включает в себя город Уфрис. Если победит Стур Сумрак, этот кусок перейдет к королю Скейлу. Если победит Лео дан Брок, он останется в руках Ищейки и в любящих объятиях Союза. Все довольны такими условиями?

Тишина. С той стороны, где сидела Рикке, никто не выглядел особенно довольным.

– Ищейка, вождь и глава Уфриса? – позвала Изерн.

– Да, – устало отозвался отец Рикке.

– Брок, лорд-губернатор Инглии?

– Да! – рявкнул Лео.

– Скейл Железнорукий, король Севера?

– Да, – пророкотал Скейл, тряся брылями и подавляя отрыжку, словно это был уже третий поединок, который он наблюдал за это утро. – Приступай к делу, женщина!

– Сейчас приступлю, гора сала!

Изерн воткнула копье в землю и щелкнула пальцами в сторону Трясучки:

– Одолжи-ка мне твой щит, красавчик!

Тот оглянулся через плечо, словно сперва решил, что она обращается к кому-то другому, потом швырнул ей щит. Изерн ловко поймала его и поставила ободом на землю.

– Ну что, Брок, ремни или краска? – Впрочем, щит Трясучки был так измочален, что краски на нем оставалось только несколько упрямых пятнышек внутри углублений.

– Краска, – ответил Лео.

Изерн завертела щит, люди принялись орать, гикать и улюлюкать. Рикке услышала, как леди Финри рядом с ней тихо охнула, прикрыв глаза ладонями.

– Он победит, – сказала ей Рикке.

– Откуда ты можешь знать?

Рикке взяла ее холодную влажную ладонь и пожала ее.

– Он победит! – повторила она, стараясь, чтобы это прозвучало как несомненный факт, хотя ее собственная голова гудела от сомнений.

Может быть, она и могла его отговорить. Но сейчас было уже слишком поздно.

Щит с грохотом упал на землю.

– Ремни внизу, – объявила Изерн. – Тебе выбирать, Большой Волк.

Стур поймал взгляд Рикке и пожал плечами, еще небрежнее, чем обычно, словно мысль о поражении ему и в голову не приходила:

– Пускай он выбирает.

– Выбирай, Молодой Лев.

Лео покачал головой.

– Пускай он выбирает.

– Мужчины! – Изерн закатила глаза. – Никогда не могут решить, что им нужно. Ладно, будете драться каждый своим оружием.

Она швырнула щит обратно Трясучке, вытащила из земли свое копье и указала его острием на людей, которые стояли по периметру круга, уже сомкнув обращенные вовнутрь щиты в сплошную стену, так, что ободы скребли друг о друга:

– А вы смотрите, не выпускайте этих двоих, пока дело не решится. И не вмешивайтесь больше, чем будет необходимо!

Она сплюнула сок чагги, вытерла подбородок и кивнула, словно все наконец-то было устроено к ее удовольствию.

– Ну ладно, за дело!

### Где добывают имена

Лео однажды слышал высказывание: «Атака – это лучшая защита». Он не помнил, кто это сказал, но решил, что это философия смелых. Слова, с которыми можно жить. Так что его план заключался в том, чтобы стать ураганом: не давать Стуру ни передышки, ни шагу, ни секунды, чтобы подумать. Ошеломить этого ухмыляющегося ублюдка, уложить его в грязь, после чего можно будет ожидать пиров в свою честь и песен о своей воинской доблести.

Однако планы часто разваливаются на куски, когда их начинают рубить мечами, и план Лео продержался не дольше того времени, которое потребовалось Изерн-и-Фейл, чтобы провизжать:

– Деритесь!

Стур набросился на него с такой ошеломительной быстротой, что Лео был вынужден превратить свой открывающий удар в неуклюжий блок, а затем и вовсе перенести вес на заднюю ногу под зубодробительным ударом, едва не выбившим меч Барнивы из его руки.

Проблеск Стуровой ухмылки, промельк сияющей стали – и Лео отступил еще дальше назад, парируя, уворачиваясь, парируя; мгновенный скрежет и лязг их клинков почти затерялся в кровожадном реве толпы. Лео едва успел нырнуть под коварный рубящий удар, который должен был снести ему голову с плеч долой, но Стур не предоставил ему неуклюжего возвратного движения, с которым можно было бы поработать: он лишь презрительно отшагнул от попытки Лео нанести контрудар и продолжал наседать дальше.

Похоже, Стур тоже слышал эту фразу насчет атаки и защиты. Только у него это выходило лучше.

– Прикончи его! – вопил Антауп.

– Давай! – орал Юранд.

– Лео! – ревел Гловард, потрясая щитом.

Но Стур уже снова нападал: три рубящих удара, настолько стремительных, что Лео едва успел увернуться от первых двух, на чистом инстинкте. От третьего он отшатнулся, едва не выронив меч в слабой попытке сдержать противника. Стур был ураганом. Лео был листиком, который носило по всему кругу.

Ну и скорость! Он дрался тяжелым мечом, какие были в ходу на Севере – широкий клинок, мощное перекрестье, тяжелая золоченая рукоять, – но орудовал им с такой ловкостью, словно это была стирийская рапира. Минимум ненужных движений. Минимум времени на восстановление после удара. Все намерения искусно скрыты.

Не считая Бремера дан Горста, законно претендовавшего на звание величайшего фехтовальщика эпохи, Лео никогда не видел, чтобы клинком владели с таким свирепым мастерством. Он ощутил, как по позвоночнику ознобом ползет сомнение. Он привык быть укутанным в теплую пеленку самоуверенности, и сейчас, когда ее сорвали, холод оказался еще неприятнее из-за того, что был для него незнаком.

…Однако Лео слышал высказывание: «Есть много способов разбить яйцо». Он не был уверен, что до конца понял его значение, но решил, что это вполне действенная философия. Слова, с которыми можно жить. Допустим, у Стура преимущество в скорости, но у Лео преимущество в силе. Ему просто нужно дождаться, пока противник откроется, после чего прижать мерзавца к ногтю и раздавить, как орех на наковальне.

Следующая Стурова атака началась с убийственной скоростью, но Лео был наготове. Он увернулся, отбил удар и двинулся вперед вместо того, чтобы отступить, с удовлетворением заметив проблеск удивления на лице Сумрака. Он рубанул раз, рубанул другой – тяжело, вкладывая в удары свой страх и смятение, – и меч в руке Стура заколебался.

Взвизгнула сталь: Стур поймал клинок Лео своим, остановив удар в последний момент, когда лезвие уже почти коснулось острого кончика его носа. Они стояли, скалясь в лицо друг другу, борясь за преимущество в силе, скребя перекрестьями мечей, почти соприкасаясь костяшками кулаков, постоянно меняя стойку в попытке хоть на волос добиться перевеса в свою пользу, сцепившись в яростном, застывшем противоборстве на фоне бессмысленного грома толпы, в котором крики одобрения невозможно было отличить от оскорблений.

Короткая вспышка торжества быстро угасла, когда Лео мало-помалу начал чувствовать, что проигрывает состязание. Он скалил зубы, рычал, плевался, но Стур неумолимо гнул его все дальше, дальше, пока Лео в конце концов не потерял равновесие и не был вынужден сделать неловкий шаг назад. Их клинки со звоном разомкнулись. Ахнув, Лео понял, что Стуров клинок уже со свистом несется на него, отчаянно увернулся, поскользнулся, едва не упал и отшатнулся назад, на небольшое остававшееся пространство, тяжело дыша.

Толпа со стороны северян одобрительно заревела. Толпа со стороны Союза разочарованно зароптала. Большой Волк эффектно взмахнул клинком и ухмыльнулся. Было очевидно, что все присутствующие понемногу приходят к одному заключению.

Стур дрался лучше.

…Тем не менее, Лео где-то слышал высказывание: «Рано или поздно способ найдется». В тот момент оно показалось ему сомнительным, но сейчас он внезапно подумал, что эта философия дает надежду. Может быть, и с такими словами можно жить? Если ему не удается побить Большого Волка с помощью скорости или силы, значит, нужно быть более стойким. Утомить его упрямой защитой, угрюмой решимостью, ослиным терпением. Он станет деревом с могучими корнями, которое никакой ураган не сможет поколебать. Он измотает этого ублюдка!

Стур атаковал, но немного не по центру, так что Лео не составило труда уйти от удара. Он наконец ощутил брешь в защите своего противника! Но в тот самый момент, как он набросился на Стура, тот внезапно опустил плечо и выхлестнул свой меч стремительным рубящим ударом поперек линии его атаки. Лео ахнул, ощутив ветерок от клинка на своем лице. Он попытался ответить, но Большой Волк уже удалялся танцующим шагом, ухмыляясь – постоянно ухмыляясь!

Толпа взревела. На мгновение Лео решил, что это относится к нему. Затем он почувствовал, как что-то щекочет его щеку. Острие Стурова меча оцарапало ему лицо, настолько стремительно, что он почти ничего не заметил. Вот чему радовалась публика – крови! Его крови.

По мере того, как Лео отступал, царапина начала сперва жечь, потом пульсировать. Он подумал о том, насколько большой останется шрам. Может быть, это была Именная рана? Однако по мере того, как холодок сомнения всползал все выше по его горлу, до него дошло, что для этого ему необходимо выжить в поединке. Мертвые имен не получают.

Улыбка Стура стала на один зуб шире. На один зуб беспощаднее.

– Я из тебя всю кровь выпущу, малец, – проговорил он.

* * *

Клевер отдернул голову: кончик Брокова меча мелькнул мимо на отмашке, на расстоянии ладони от его носа. Стур метнулся вперед, сплошной яростный оскал – удар! еще удар! Брок ахнул, отпрыгнул назад, широким движением отбив меч Стура, так что тот выбил царапину на щите бойца, стоявшего рядом с Клевером.

Во имя мертвых, какой шум! Лязг стали, выкрики сражающихся, чудовищный вой толпы.

Во имя мертвых, какая давка! Щитоносцы напрягали силы, чтобы устоять, перемещались, скребя ободами щитов, толкались плечами; кольцо щитов изгибалось, когда сражающиеся подбирались вплотную, сапоги перемешивали грязь, бойцы отпихивали назад зрителей, лезших в круг при виде крови.

Клевер говорил себе, что ненавидит эти драки между глупцами, на которые глазеют другие глупцы. Жестокая, ненужная трата по крайней мере одной жизни, апеллировавшая ко всему, что было худшего в людях. Однако вместе с тем какая-то глубоко запрятанная часть его существа любила такие вещи, приходила в трепет при виде блеска отточенного металла и пролитой горячей крови. Маленький кусочек Йонаса Крутое Поле, застрявший в нем словно заноза, которую никак не удается вынуть.

Есть немного вещей в мире, которые способны заставить сердце биться сильнее, чем вид двоих людей, дерущихся насмерть. Разве что быть одним из них. Он ощутил виноватый прилив возбуждения, когда Стур вновь бросился вперед. Почувствовал на собственных губах радостную улыбку, когда Брок парировал удар и отступил. Без сомнений, Лео был хорошим фехтовальщиком, однако рядом со Стуром он выглядел вполне заурядно. И это чувство усиливалось с каждым мгновением. Стур орудовал своим огромным мечом с той же ловкостью, с какой хороший портной орудует иглой: сплошь изящные повороты запястья, хлесткие и непринужденно-мастерские.

Еще одна стремительная серия ударов в верхней и нижней позиции, колющих и рубящих. Брок двигался, парировал, но на последнем хлестком движении Стур все же поймал его, оставив на его левой руке порез. В толпу полетели капли крови. Более чем вероятно, что он мог бы оставить руку Брока болтаться на клочке кожи, но Стур сделался Большим Волком не потому, что упускал случай порисоваться. С широкой ухмылкой он приостановился, показывая толпе обагренное лезвие своего меча. Помимо того, что он был дьявольским фехтовальщиком, Стур был еще и дьявольским пижоном. Почему-то эти два качества встречаются вместе с угнетающей частотой.

Невзирая на залитую кровью щеку, Брок, стиснув зубы, упрямо лез вперед. Ему нельзя было отказать в храбрости, но что бы там ни говорилось в песнях, храбрость – не самое ценное качество в воине. Гораздо важнее безжалостность, необузданность и быстрота удара; именно эти качества выигрывают схватки, и именно ими Стур обладал в полной мере. Вот он снова прыгнул вперед, смеясь и описывая большие круги окровавленным мечом, и пихнул шатающегося Брока прямиком в стену воинов.

Клевер поймал Молодого Льва на свой щит, немного подался назад, словно хороший пуховый матрас, затем подпихнул его обратно, чтобы тот смог вновь найти опору. Брок нырнул под удар, отбил следующий и широким движением отвел меч Стура в сторону, скрежетнув металлом.

Едва ли, впрочем, это как-то повлияет на результат. Похоже, сегодня черный день для Союза. Черный день для Лео дан Брока и всех, кто его любит. И можно было бы подумать, будто это очень неплохо для Йонаса Клевера – в конце концов, он ведь стоит на другой стороне. А победа – это хлеб и вино для воина, не так ли?

Просто временами он жалел, что у него не хватает духу выбрать правильную сторону, даже если она проигрывает.

* * *

Кто-то принялся бить в барабан, медленно и тяжело. Рикке была готова задушить этого ублюдка.

Во имя мертвых, какое напряжение! Застоявшееся саднящее чувство в горле, сжимавшемся все больше и больше, когда она смотрела, как эти двое кружат, выжидают, кидаются в стороны, словно собаки, учуявшие след, вынюхивая возможность напасть. В пересохшем рту стоял вкус рвоты и страха, когда она слышала, как воины со щитами орут, топают ногами, ревут, выражая бойцам свою ненависть или поддержку.

Во имя мертвых, какая беспомощность! Ей хотелось завопить во все горло, ударить кого-нибудь или что-нибудь. Вырвать кольцо из своего носа. Никто, каким бы он ни был оптимистом, уже не мог сомневаться, что Лео убьют в этом кругу, и она ничего не может с этим сделать!

Большинство зрителей вело себя так, словно они пришли на праздник. Какие-то дети залезли на дерево и смотрели оттуда округлившимися глазами. Скейл, этот огромный жирный ублюдок, по недоразумению попавший в короли, сидел и смеялся, осушал кубок за кубком и снова хохотал. Вонючая гора сала!

– Как они могут смеяться? – прошептала Финри.

– Потому что это не они сегодня встречаются с Великим Уравнителем, – отозвался отец Рикке, с лицом, словно высеченным из серого камня.

Единственным, что было хуже страха в ожидании момента, когда они снова сойдутся, был ужас, когда это действительно случалось – каждый раз внезапно, словно удар молнии. Рикке вздрагивала при каждом их движении, стискивала ягодицы при каждом взблеске стали. Она цеплялась ногами за скамью, словно это было седло коня, которого она пыталась укротить; цеплялась за холодную ладонь Финри своей горячей, стискивая ее с такой силой, что болело запястье.

Рикке знала, что с одним поворотом меча может потерять свою любовь, свой дом, свое будущее. Люди – выносливые создания, они переживают голод, холод и разочарования, терпят невероятные побои и только становятся крепче. Однако они могут быть и ужасно хрупкими. Достаточно одного куска острого металла, чтобы человек превратился в грязь. Одного неудачного движения. Одного неблагоразумного совета.

Неужели это она сделала это? Неужели это все из-за нее?

Она ахнула в голос, когда северянин ринулся вперед, в одно мгновение поменяв направление атаки. Зазвенела сталь – удар, другой; Лео нанес ответный удар, но слишком медленно, Стур скользнул в сторону, и его меч вонзился Лео в ногу, заставив его зашататься.

– Нет! – По телу Финри прошла легкая дрожь, и Рикке еще крепче сжала ее руку, стараясь быть сильной за них обеих, хотя ей вполовину не хватало силы даже на себя.

Оскалив зубы, она сфокусировала взгляд на Стуровой усмешке, стараясь обратить сосущее чувство страха и вины в гнев. Стараясь извлечь из него что-то, что она могла бы использовать.

Невозможно силой раскрыть Долгий Взгляд, все равно что приказать нахлынуть приливу. Но кому будет хуже, если она попытается?

Рикке уперлась кулаками в колени и подалась всем телом вперед. Не давая себе моргать. Уставившись на траву так, словно пыталась сквозь нее увидеть исход поединка. Усилием воли направляя жар в левый глаз.

Может быть, она увидела то, что хотела видеть. Знают мертвые, за последние несколько дней такого происходило немало. Однако на какой-то кратчайший момент ей показалось, что она увидела там, на кругу, призраков. Прозрачных, мерцающих. Еле заметные намеки на фигуры Стура и Лео с их мечами, распавшиеся как паутинки на ветру, когда сквозь них прошли реальные люди.

Оскалив зубы, стиснув кулаки, сжав зубы так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут, Рикке уставилась на круг так, как могла бы смотреть навстречу урагану.

Заставляя себя видеть.

* * *

Стур уже смеялся в голос. Хохотал так, словно каждая стычка была блестящей шуткой.

Лео не видел в происходящем ничего смешного. Он твердил себе, что он – Молодой Лев, лорд-губернатор Инглии, достойный наследник достойной воинской династии. Слава должна быть в его руках! Однако, говоря по правде, он уже почти не пытался отвечать на удары. Меч Барнивы с каждым взмахом становился все тяжелее. Лео боялся нападать, поскольку мог открыться и дать Стуру шанс нанести роковой удар. Но он боялся также и защищаться, поскольку в таком случае исход мог быть только один.

В конце концов он дошел до того, что просто боялся всего.

Стур дернулся вперед, и Лео отшатнулся. Всего лишь финт, насмешливое движение стопы, обманчивый взмах ладони – и Лео отскочил, едва не споткнувшись. Целью Стура было уже не просто победить, но сделать из этого представление. Преподать урок. Показать всему Северу, что Большой Волк – человек, которого следует бояться. Его меч змеей промелькнул мимо усталой защиты Лео. Стур мог бы насадить его на меч, как на вертел, но предпочел всего лишь кольнуть его в живот. Кольнуть – и вихрем развернуться, хохоча во все горло.

Да, он – Молодой Лев, но сейчас он истекал кровью. Кровь заливала ему лицо, кровь струилась по его ноге. Красные ручейки стекали по его правой руке, и рукоять меча Барнивы была уже скользкой от влаги. Когда он слушал рассказы про Девять Смертей, идея о том, чтобы напоить круг кровью, приводила его в восторг. Однако восторг оказывается гораздо меньше, когда кровь – твоя собственная.

Да, он – Молодой Лев, но сейчас он все больше уставал. Он пыхтел, хрипел, хватал распяленным ртом холодный воздух, но дыхания все равно не хватало. Его колени дрожали, рука потеряла четкость движений. У Лео больше не было иллюзий, что он сможет измотать Стура. Единственным шансом справиться с ним была сообразительность. Но вот проблема: как раз сообразительностью-то Лео никогда особенно не отличался. В противном случае он скорее всего вообще не принял бы вызов.

Его взгляд метнулся, обегая круг, ища каких-то подсказок.

Вот его друзья стоят, почти опустив щиты. Гловард жует губу. Йин дергает себя за бороду. Антауп выглядит совершенно раздавленным. Юранд морщится так, словно чувствует каждую рану своим телом. Лео мельком увидел лицо матери – потрясенное, бледное, с расширенными глазами. Возле нее сидел мрачный Ищейка – и Рикке, уставившаяся на круг, теребя кольцо в своем носу.

«Дерись нечестно, – наставляла она его. – Никто не помнит, как была одержана победа, помнят только, кто победил». Суровая философия. Слова, с которыми можно умереть.

Стур сделал обманное движение, и Лео снова отступил, снова споткнулся, но на этот раз упал с большей неловкостью, чем было необходимо. Словно для того, чтобы опереться, он сунул руку за спину и вырвал пучок травы. Стур снова налетел на него со своей ухмылкой, и Лео, зарычав, заставил свои ноги спружинить, вскочил и швырнул траву в лицо Стуру, одновременно целя мечом в его шею.

Даже с запорошенными глазами, отплевываясь и потеряв равновесие, Сумрак сумел парировать удар, но Лео уже снова нападал, собрав всю оставшуюся мощь. Он врезался лбом в Стурово лицо, послышался впечатляющий хруст, и Большой Волк, шатаясь, отлетел спиной на щиты своих воинов.

На мгновение его глаза помутнели, окровавленный рот широко распахнулся от неожиданности. Лео со свистом втянул в себя воздух, вознес над головой меч и со свистом обрушил его вниз – но клинок лишь рубанул по щитам, на которые Стур опирался мгновением прежде, и Лео едва удалось удержать в руке завибрировавшую рукоять.

Стур танцующим шагом отступил назад, выплевывая траву и обнажая в ухмылке красные зубы:

– О, вот это уже похоже на драку!

Он метнулся в одну сторону, моментально изменил направление и рубанул мечом с другой, стремительный как ветер и столь же неуловимый. Лео, лишившись последнего козыря, только охнул, когда лезвие Стурова меча хлестнуло его по бедру, прочертив холодную черту, которая вскоре стала обжигающе горячей. Большее, что он мог сделать – это стоять, ощущая, как кровь пропитывает его штанину.

Он больше не был львом. Он был испуганным маленьким мальчиком, который не хотел умирать.

Но было уже слишком поздно, чтобы слушаться мамочку.

* * *

Брок был сильно порезан. Красные струйки текли по его лицу от раны на щеке, штаны потемнели вокруг раны на бедре, рука была красной из-за раны на предплечье. Он поил круг своей кровью, как называют это скальды. Не особенно приятное зрелище, но ничего такого, чего Клевер бы не видел прежде. Чего бы не испытал на своей шкуре. Если тебе по душе приятные зрелища, круг – не то место, куда стоит идти.

Стур был уверен в победе: скалил зубы словно волк, вышагивал словно петух. Торчал словно член – Клевер был готов признать, что и это сравнение вполне подходит для наследника Севера. Он хохотал, широко раскинув руки, побуждая толпу к еще более громким воплям восторга и преклонения. Некоторые люди приобретают привычку к аплодисментам, словно к выпивке. Чем больше они получают, тем больше им нужно, пока наконец уже никакое количество не может их удовлетворить.

Скейл наслаждался происходящим не меньше, чем его племянник. Потрясая железной рукой в сторону круга, он ревел: «Поиграй с ним!» Один петух, восхищающийся другим. Или член – членом.

Кажется, это подстегнуло Брока к еще одному усилию: обессилевший от потери крови, он подбрел к своему противнику и сделал неловкий взмах мечом, который можно было предугадать за десять шагов. Стур с презрительным смешком отбил удар; он мог бы тут же рубануть Брока по спине, но предпочел дать ему пройти, спотыкаясь, мимо.

– Прикончи его уже, черт возьми! – рявкнул Черный Кальдер, выказывая к поведению сына не меньшее отвращение, чем его брат восторгался им.

К этому моменту Стур мог бы прикончить Брока уже раз пять, но он настолько наслаждался процессом насаживания его на крючок, что раз за разом давал ему покорячиться и слезть, чтобы получить возможность насадить его снова. Клевер считал такие действия, мягко говоря, неблагоразумными. В круге не рискуют и не предоставляют шансов, помня о том, что положено на чаши весов. Это все, что у тебя есть; больше не будет. Достаточно малейшей прихоти фортуны, чтобы ты вернулся в грязь, а фортуна – прихотливая сучка.

Никто не мог знать это лучше, чем Клевер.

* * *

Голова у Рикке кружилась, в глазах плыло, живот крутило, но она продолжала упрямо смотреть на круг. Ее левый глаз был горячим, пылал в голове как уголь. Она заставляла его раскрыться шире и все глядела, глядела.

Лео, съежившийся, неуклюжий, весь перекошенный из-за раны в боку, залитый кровью с головы до ног. Стур казался еще стремительнее, чем прежде, еще увереннее, чем прежде – напрыгивая, танцуя, только что не отпуская воздушные поцелуи в сторону публики.

Рикке видела над толпой призраки мечей и копий, флагов, развевающихся на невидимом ветру. Вчерашняя битва? Или та, что еще будет? Во имя мертвых, как же ее тошнило. Голова пульсировала от боли, холодный пот щекотал кожу под волосами, стекал по лицу, но она не осмеливалась отвести взгляд. Не осмеливалась моргнуть, чтобы не нарушить чары.

В круге тоже были призраки. Переливающиеся, передвигающиеся. Призраки Лео и Стура, их рук, ног и лиц. Призраки их мечей.

Лео вздрогнул: клинок Стура коснулся его живота. Не смертельный удар, всего лишь поцелуй. Разрез поперек, окропивший соседние щиты новой кровью. Лео пошатнулся, упал на колени, меч выскользнул из его руки в траву.

– Нет! – прошептала его мать и закрыла глаза. По ее щекам текли слезы.

Сумрак медленно повернулся, стоя посередине круга, растягивая миг победы, впитывая в себя славу. Он взглянул через плечо на Рикке – и подмигнул.

Во имя мертвых, как пылал ее глаз! Словно он мог прожечь дыру в ее голове.

Стур отвернулся от нее, поднимая руку.

Она увидела его меч.

Но увидела его Долгим Взглядом.

И на мгновение, словно вода, затапливающая поля, когда прорывает плотину, в нее хлынуло абсолютное знание об этом мече.

Рикке увидела руду, из которой было добыто его железо: как ее вырывали из холодной земли, как превращали в сталь в извергающей фонтаны огня печи, как, раскаленную добела, заливали в изложницу.

Увидела, как кузнец по имени Уотерсмит заносит молот, как его лицо освещают оранжевые искры при каждом ударе, как его дети качают мехи, как его мать по имени Дренна высасывает клубы дыма из своей трубки для чагги, поддергивая тесьму, которой она оплетает рукоять.

Увидела, как Стур получает меч в подарок на свой десятый день рождения, как Черный Кальдер кладет ладонь на плечо улыбающемуся мальчику и говорит: «На войне важна только победа. Остальное годится только на то, чтобы дуракам было о чем петь».

Увидела его в ножнах на бедре Большого Волка; увидела, как тот выхватывает его и начинает поединок, колет, рубит; увидела, как круг пересекают яркие ленты, остающиеся за ним в воздухе.

Увидела, как он летит сияющей размытой плоскостью на высоте шеи; увидела зубы Стура, оскаленные в торжествующей усмешке. Удар наотмашь, навскидку, напоказ, достаточный, чтобы снести человеку голову с плеч.

С абсолютной уверенностью она узнала, где этот меч будет находиться в любой из моментов – но не ощутила радости, как в тот день, в мокром лесу, когда узнала стрелу. Поскольку за сияющим мечом Стура в небе раскрывалась трещина, а в глубине трещины зияла черная дыра – дыра без дна, без конца и без начала, в которой таилось знание не только о мече или стреле, но обо всем на свете. Знание настолько огромное и ужасное, что малейшая его крупица могла разнести ее ум в куски.

Лео заставил себя подняться на колени, обессиленный, окровавленный, нашаривая в траве свой меч.

Рикке привстала одновременно с ним, шатаясь и скуля, хватая ртом воздух, сжимая раскалывающуюся голову. Небо разверзалось, втягивало ее в себя.

Стур улыбнулся. Начал поворот. Глаз Рикке жег глазницу, словно уголь.

Лео начал вставать на ноги, поднимая голову навстречу мерцающему призраку Стурова меча.

Рикке прихлопнула ладонями пылающее лицо и завопила на общем наречии, завизжала во всю мочь:

– Пригнись!

* * *

Трудно сказать почему, но для Лео казалось важным умереть стоя.

Тело уже почти не болело. Оно просто было онемевшим. Слабым. Ужасно тяжелым.

Ему потребовались все силы на то, чтобы подняться.

Мир вокруг колыхался, как желе: темная земля, ярко-розовое небо, переливающаяся масса раскрашенных щитов, скалящихся лиц, клубящегося дыхания.

Он почти ничего не слышал за грохотом собственного сердца, с трудом отличал гул толпы от гула своего дыхания. Вместе с мечом он ухватил с земли пучок травы. Кровавая трава. Кровавая земля.

Во рту стоял вкус металла. В битве человек понимает, кто он на самом деле. Лео заставил ноги распрямиться, встал, шатаясь, пытаясь сфокусировать взгляд.

Краем глаза он заметил, как Стур отворачивается, уловил проблеск его треклятой ухмылки. Затем, сквозь гомон толпы, до него донесся вопль:

– Пригнись!

И он нырнул вниз – или, может быть, просто упал, – почувствовав, как ветер дернул его за волосы. Последним усилием он низко рубанул своим мечом. Далеко не лучший его удар, слабый и неловкий. Рукоять скользила в ноющих пальцах.

Но иногда и плохого удара бывает достаточно.

С чавкающим звуком лезвие врубилось глубоко в бедро Сумрака.

Стур выпучил глаза, его рот распахнулся, и оттуда послышался странный, тонкий, вибрирующий вопль – больше от потрясения, чем от боли. Он сделал полшага вперед, хрипло втянул в себя воздух во внезапно наступившей тишине – и завизжал снова. На этот раз больше от боли, чем от потрясения.

Лео высвободил свой клинок, и Сумрак зашатался, брызгая кровавой слюной, отступил на здоровую ногу, высоко поднял свой меч, так что клинок кроваво заблестел в лучах заходящего солнца.

Со звучным шлепком Лео поймал кулак Стура, стиснул, шагнул вперед, рыча, потом двинул другой рукой, с хрустом впечатав рукоять меча Барнивы в лицо Сумрака. Его вопль оборвался. Голова дернулась вверх, хлынула кровь, черная на розовом закатном небе – и Лео, ухватив перекрестье Стурова меча, выдернул его из обессилевших пальцев своего врага, когда тот начал заваливаться назад.

Большой Волк тяжело рухнул на землю, раскинув руки в стороны, выдувая кровавые пузыри из разбитого носа с каждым фыркающим выдохом. Лео стоял над ним, по какому-то непонятному совпадению держа в руках оба меча. Как это получилось?

Раскрашенные щиты воинов, замыкавших круг, опустились к земле в ослабевших руках, их рты были широко распахнуты – но никто не был так потрясен случившимся, как сам Лео.

А потом гвалт толпы на его стороне начал усиливаться, становясь все громче и громче. Шок сменялся оцепенелым восторгом, оцепенелый восторг – диким торжеством:

– Лео дан Брок!

– Молодой Лев!

И самый громкий крик:

– Прикончи его!

Без сомнения, Сумрак убил бы Лео, если бы тот лежал перед ним вот так, беспомощный. Убил бы самым медленным, самым мучительным, самым постыдным способом, какой только смог бы придумать. А потом орал бы о своей победе с крыш Уфриса, и еще многие годы смеялся бы, слушая изложение этой истории в песнях скальдов.

Стур попытался вывернуться, издал пузырящийся всхлип, когда шевельнул раненой ногой, затем съежился, увидев над собой острия двух мечей, зависших рядом с его шеей. Он поглядел вверх: окоровавленные волосы налипли на лицо, глаза расширены и полны страха.

Не такой уж он непобедимый, оказывается.

Крики толпы обрели ритм и стали заклинанием:

– Убей! Убей! Убей!

Громче и громче; пар дыхания вырывался вместе со словами, поднимаясь в морозный вечерний воздух повсюду вокруг.

– Убей! Убей! Убей!

Громче и громче; к возгласам присоединился лязг оружия, удары кулаков по щитам, топот сапог, под которыми подмороженная земля сотрясалась в такт грохочущему сердцебиению Лео, отдаваясь во всем его теле от подошв до макушки.

– Убей его! – ревел Гловард поверх своего щита.

– Убей! – вопил Антауп с искаженным от ярости лицом.

– Убей мудака! – орал Белая Вода Йин.

Лео увидел свою мать: в ее глазах стояли слезы, она зажимала рот рукой. Он увидел Ищейку, приподнявшегося со своей скамьи, с неверящей улыбкой на губах. Он увидел Рикке, стоящую между ними во весь рост – лицо закрыто ладонями, один глаз сверкает между пальцев.

– Убей! Убей! Убей!

Лео набрал полные легкие холодного воздуха, занес меч Барнивы и меч Стура над лежащим противником, и рычание в его ободранной глотке превратилось в прерывистый рев, когда он всадил оба меча одним мощным ударом – прямиком в дерн по обе стороны от перекошенного лица Большого Волка.

– Стур Сумрак, – промямлил он непослушными губами. Даже говорить было сейчас непомерным усилием; каждое слово казалось огромным камнем, вкатываемым в гору. – Дарю тебе… твою жизнь.

Чувствуя, как все вокруг ходит ходуном, он упал на одно колено – посреди круга, на землю, влажную от росы, влажную от его собственной крови.

– Малость… не по себе, – выговорил он и хлопнулся на бок.

Пожалуй, лучше полежать.

### Бедный всегда платит

– Помилование, – сказал Малмер. – Мы сдаем оружие. Мы возвращаем заложников. Нас всех отпускают.

В молчании все осмысляли значение услышанного. Допустим, это было гораздо больше, чем они ожидали этим утром. Но настолько меньше, чем они мечтали всего лишь несколько недель назад!

Они представляли собой жалкое зрелище. Их маленькая компания собралась в помещении разграбленного склада; через разбитые двери задувал холодный ветер. Пятнадцать ломателей, каждый возглавлял один из районов Вальбека – насколько вообще можно было возглавлять эти хаотические горы мусора, в которые превратился город. Исхудавшие, угрюмые – те, кто остался до самого конца. Им нравилось считать себя наиболее преданными делу, но возможно, они просто больше всех теряли в случае поражения.

Броуд глубоко вздохнул. Не надо было ему ввязываться. Он с самого начала знал это не хуже, чем сейчас. Однако, говорил он себе, может быть, что-то удалось бы изменить. Снова долбанулся мордой об стену, и можно не сомневаться, что на этот раз будет по-настоящему больно. Сколько ни давал он обещаний измениться, почему-то получалось так, что он все время повторял все те же ошибки.

– Полное прощение? – переспросила женщина с острым серым лицом.

Цапля кивнул, хотя вовсе не выглядел таким уж уверенным.

– Так нам сказал его высочество.

– А этот ублюдок Пайк что сказал? – спросил Сарлби.

– Ему это не понравилось, – ответила Вик. – Но он не возражал.

– Ты доверяешь Орсо? – спросил Броуд.

– Лучше не принимать решений, основываясь на доверии, – сказала Вик с такой интонацией, словно доверие было неким фантастическим зверем, в которого верят только дети. – Надо просто понимать, что будет лучше для всех.

Малмер издал тяжелый вздох, прозвучавший так, словно он был вытащен с самого дна глубокого колодца усталости.

– До чего мы только дошли… революционеры, все надежды которых держатся на кронпринце! Тем не менее, он кажется достойным человеком, насколько это вообще возможно. Гораздо лучше, чем мы ожидали.

– Ожиданий у нас вообще почти не осталось, – заметила Вик, как всегда хмурясь. Она умела хмуриться, эта женщина.

Малмер безнадежно пожал плечами:

– По крайней мере, я верю ему больше, чем остальным членам королевской семьи. С другой стороны, я верил и Ризинау – и вот куда это нас завело.

– Если смотреть здраво, у нас нет выбора, – сказал Цапля. – Провизия на исходе. Мы не для того начинали это дело, чтобы уморить собственных людей голодом.

– Иногда я вообще не понимаю, зачем мы это начали.

Пару месяцев назад, на всех этих больших собраниях, люди лезли один вперед другого, чтобы перечислить все несправедливости, за исправление которых они были готовы отдать жизнь. Теперь никто не мог назвать Малмеру даже одной причины. Мотивация в последнее время становилась все более туманной – словно далекие заводские трубы, просвечивающие сквозь клубы смога, про которые никогда не скажешь, есть они на самом деле, или это тебе привиделось.

– Ну что ж, пускай будет так, – сказал Малмер. – Передайте там всем, кто еще слушает: мы разбираем баррикады. Открываем город. Мы сдаемся.

Один за другим остальные кивали, соглашаясь. Скорбно, словно каждый кивок стоил им какой-то частички себя. Однако они не видели другого выхода. С восстанием было покончено.

– Сдаваться… – проворчал Сарлби. – Словно кусок, застрявший в глотке.

Броуд хлопнул его по плечу:

– Скажи спасибо, что у тебя в глотке хоть что-то есть.

Снаружи в воздухе все еще висел застарелый запах гари. А также свежий запах гнили. По улице несло пепел, он оседал на горах щебня, словно заносы черного снега. Неподалеку стоял остов выпотрошенной фабрики: голые черные балки, торчащие на фоне бледного неба, пустые черные проемы окон.

– И вот это должно было стать нашей Великой Переменой! – Малмер медленно покачал седой головой. Броуд мог бы поклясться, что за последние несколько дней седины у него прибавилось. – Гребаная катастрофа!

– Ну, я не стану плакать о фабрикантах, потерявших свои предприятия, – отрезал Сарлби. – В этом ты можешь не сомневаться!

– А как насчет рабочих мест на этих фабриках? – спросила Вик. – Осмелюсь предположить, что богатенькие, чьи инвестиции улетели в трубу, как-нибудь выкарабкаются. А как насчет бедных, которые потеряли все средства к существованию?

– Я-то думал, у нас все идет как надо, – продолжал Малмер, скривив изборожденное морщинами лицо в недоуменной гримасе. – Был уверен, что все идет как надо!

– Отличить плохое от хорошего не так просто, как может показаться, – сказала Вик. – Главным образом все зависит от того, с какой точки ты смотришь.

– Печально, но факт! – буркнул Броуд.

Малмер, хмурясь, посмотрел на выгоревший остов фабрики.

– Но платят опять бедняки.

Броуд вспомнил Мусселию после взятия города: разграбленные трущобы, превращенные в дымящиеся руины, на улицах валяются трупы. Однако дворец остался нетронутым на своей горе, над всем этим дымом. Он пожевал губами и сплюнул:

– Бедный всегда платит.

* * *

В тот вечер народ валом валил прочь из Вальбека. Колонны людей змеились мимо брошенных баррикад, пробираясь через поля. Среди них было несколько ломателей, собирающихся сдать оружие и попытать счастья в надежде на помилование, но в основном это были просто люди, которые слышали, что где-то дают еду.

Первыми, кто встречал усталую цепочку грязных, голодых и обездоленных, были улыбающиеся женщины, раздававшие людям буханки хлеба. Можно было подумать, что в их тележках лежит не хлеб, а чистейшая надежда – столько радости они распространяли в толпе. Всего лишь несколько дней назад люди не могли найти достаточно грязных слов, говоря о кронпринце Орсо, однако стоило в их животах появиться паре кусков хлеба, и вот они уже пускают пену, восхваляя его. Броуд был ничуть не лучше других: когда до него донесся этот небесный аромат свежей выпечки, он едва не захлебнулся слюной. А когда он увидел улыбки Май и Лидди после того, как они проглотили свою порцию, это стало еще лучшим подарком, чем сам хлеб. Арди, впрочем, не улыбалась. Броуд, кажется, вообще ни разу не видел ее улыбающейся. Она просто жевала, уставившись на свои ноги, неловко переминаясь с ноги на ногу, и глаза на ее исхудавшем, осунувшемся лице были большими и влажными.

Впрочем, не успел вкус хлеба пропасть во рту, как Броуд снова стал тем же озабоченным старым убийцей, каким был этим утром. Солнце скользнуло к далеким лесам, и с неба спустился холод, когда они подошли к горстке солдат, которые с непроницаемыми лицами собирали у людей оружие. Самые разнообразные предметы были навалены грудами по обе стороны от дороги – старые копья, ржавые мечи, мясницкие топорики и секаторы садовников.

– Я сапожник! – сетовал какой-то человек офицеру, разглядывавшему целый набор блестящих лезвий. – Как я смогу работать без моих ножей?

– Если хочешь что-то получить, ты должен что-то отдать. Давай, двигайся!

Для Броуда сдавать оружие было чересчур близко к признанию своей вины. Перед уходом он выбросил в колодец все, что у него было – и чувствовал себя довольным. Может быть, людей убивают люди, а не клинки, но нельзя проткнуть человека клинком, которого у тебя нет.

– У меня ничего нет, – сказал он старшему офицеру, поправляя на носу стекляшки, словно намекая на то, что он человек книжный. – Вообще не имею понятия, что делать с оружием.

Офицер оглядел его сверху донизу, словно такое заявление было чересчур смелым для них обоих, однако дернул головой, позволяя ему пройти.

Еще час они тащились под темнеющим небом, и настроение постепенно тоже становилось все более смурным. Поговаривали, что впереди поджидает инквизиция. Останавливает людей, задает вопросы. Забирает всех, кто был близок к ломателям. По полям с обеих сторон от дороги рыскали верховые солдаты, держа в бронированных кулаках факелы. Кто-то надеялся на лучшее, другие были уверены, что их всех повесят на месте как изменников. Из колонны, однако, никто не выходил. Словно ягнята, выстроившиеся в цепочку перед плахой забойщика, они только теснее жались друг к другу и продолжали уныло шаркать в безрадостное неизвестное будущее.

– Мне это не нравится, – прошептала Лидди.

Броуду это тоже не особенно нравилось. После всего, что он натворил в Вальбеке, и на своей ферме, и в Стирии – неужели он действительно надеялся как-то вывернуться? До чего надо дойти, чтобы твоим единственным утешением была мысль о том, что в мире нет справедливости?

Впереди дорога проходила через ворота в полуразрушенной стене, и там их поджидала большая группа солдат – вкупе с большой группой практиков в масках. За всем этим надзирал одетый в черное инквизитор; свет факелов оконтуривал черные ямы на его бледном лице, придавая ему вполне демонический облик. Пока Броуд смотрел на него, двоих людей отвели в сторону, и по колонне прошло нечто наподобие испуганного стона. Ощутив внезапное желание смыться, Броуд взглянул вокруг, прикидывая наилучший путь к бегству.

– Успокойтесь! – призвал инквизитор. – Его высочество кронпринц обещал всем полное помилование! Нам нужно задать несколько вопросов и получить несколько ответов, только и всего. Никому не причинят вреда, даю в этом мое слово, а также слово наставника Пайка и слово самого принца Орсо! Немного дальше вас всех ждет горячий суп.

Вот до чего дошло. Может быть, ты умрешь, но может быть, тебя накормят супом. И, неловко признаваться, но это более или менее подействовало на Броуда.

– Придется им довериться, – буркнул он. – Мы зашли уже слишком далеко.

– Может, попробуем вернуться? – прошептала Лиззи, озабоченно нахмурив лоб.

– Они увидят и решат, что нам есть что скрывать. Но пожалуй, будет лучше, если вы двое будете держаться от меня подальше.

Было бы лучше, если бы они решили держаться от него подальше уже давно… Впрочем, Май не хотела даже слышать об этом:

– Нет! Мы не станем разделяться! У тебя будет больше шансов, если мы…

– Что за черт?

Пока они спорили, Арди, напряженно выпрямившись, вышла из колонны и направилась прямиком к инквизитору.

– Что она затеяла?

Если эта чертова никчемная бродяжка привлечет к ним ненужное внимание, с ними будет покончено! Однако ничего сделать Броуд уже не мог. Кинуться вслед за ней из колонны, удержать? Нет, так только хуже.

Один из практиков преградил ей дорогу, крепко сжав в руке хлыст:

– А ну, девчонка, сейчас же вернись к остальным!

– Я Савин дан Глокта! – провозгласила она звенящим голосом, казалось, разнесшимся на мили в тихом вечернем воздухе. – Дочь его преосвященства архилектора! Я требую, чтобы меня немедленно провели к кронпринцу Орсо!

Повисла пауза. Инквизитор молча смотрел на нее. Практики смотрели на нее. Вся колонна смотрела на нее, включая Броуда. Он не верил своим ушам. После всего, что они для нее сделали, она собирается отправить их на виселицу!

Однако в ее голосе звучало что-то новое. Такой ясный, такой звонкий, такой повелительный. Что-то новое было в том, как она держалась: жестко выпрямившись, откинув плечи назад, вытянув длинную тонкую шею и гордо задрав острый подбородок. Внезапно она показалась на полголовы выше, чем была.

– Сейчас же! – рявкнула она на инквизитора.

Он глядел на нее еще несколько секунд, затем наклонил голову:

– Разумеется.

– Мы что, просто позволим ей… – Насколько можно было видеть под маской, практик был потрясен до глубины души.

– Если эта молодая дама та, кем себя называет, то она заслуживает нашего немедленного внимания и помощи. Если же нет… что ж, мы вскоре это выясним. В любом случае, в мире станет легче дышать, если мы будем верить в то, что люди честны по своей природе.

И он с изысканнейшей вежливостью предложил ей свою руку.

– Благодарю, инквизитор, – сказала она. – Эти трое со мной.

Инквизитор с сомнением оглядел Броуда сверху донизу:

– Я не могу освобождать каждого…

– Разумеется, не каждого, – заверила Арди, или Савин, или кто она там была. – Только этих троих. Я настаиваю.

– Очень хорошо. – Инквизитор сделал им знак следовать за ними.

Броуд взглянул на Лидди, но что она могла сделать? Или любой из них?

– Молись, чтобы девчонка сказала правду, – прорычал практик в ухо Броуду, следуя за ними по дороге сквозь сгущающуюся темноту.

– Я удивлен не меньше твоего, – буркнул Броуд и едва не прикусил язык, споткнувшись на колдобине, когда тот пихнул его в спину.

У него было ужасное искушение врезать обидчику как следует, но таким образом его бы просто убили, а может быть, и его семью. Драться каждый раз, когда тебе предлагают драку – свойство не героев, а дураков.

– Ты что-нибудь знала об этом? – прошипел он уголком рта в сторону Май.

– Конечно. Я все это устроила.

– Что?!

Лидди, шедшая с другого боку, во все глаза смотрела на дочь.

– Что ты сделала, Май?!

– То, что должна была. – Май глядела прямо перед собой; мышцы на ее скулах сжимались и разжимались. – Давно пора уже, чтобы кто-то позаботился об этой семье.

### Новая женщина

Савин кусала растрескавшиеся губы. Теребила потрепанные края ужасного, чересчур накрахмаленного платья, которое ей дали. Ковыряла отслаивающуюся кожу вокруг своих сломанных ногтей.

Она всегда так заботилась о своих руках! Их изящество нередко служило предметом любезных комментариев. А теперь, как бы она ни пыталась натянуть на них рукава, было невозможно скрыть все эти царапины, трещины, мозоли. Все, через что она прошла, врезалось в эти скрюченные пальцы.

Она больше не была Арди – маленькой потерявшейся нищенкой. Но также она несомненно не была больше Савин дан Глоктой, вселяющей страх и не знающей страха скорпионихой, королевой инвесторов. Прежде ее тянуло к собственному отражению, как пчелу к цветку; теперь она сторонилась зеркал, боясь того, что может там увидеть. Теперь она боялась вообще всего.

Она знала, что должна чувствовать невыразимое облегчение оттого, что больше не голодна. Радость оттого, что ее тело наконец-то чисто. Непомерную благодарность судьбе за невероятное стечение обстоятельств, которое привело к ее спасению. Она знала, что лишь немногим из тех, кто попал в Вальбекскую ловушку, досталась хотя бы малая толика такой удачи.

И однако все, что она ощущала – это бесконечный, выматывающий страх. Она чувствовала себя скорее заложницей, чем освободившейся из плена. Ничуть не лучше, чем когда она сломя голову бежала по обезумевшим улицам Вальбека в день начала восстания. Даже хуже, поскольку тогда ее страх был оправдан. Сейчас предполагалось, что она была в безопасности.

Снаружи послышались голоса, и она развернулась, чувствуя, как вдруг заколотилось сердце. Повинуясь инстинкту, засевшему в ней еще с давних времен, она подумала, что надо бы привести себя в лучший вид. Светская дама всегда должна выглядеть так, словно ее застали посередине какого-то важного занятия. Она подняла руки, чтобы поправить парик – и поняла, что на ее голове ничего нет, кроме ее собственной бесформенной, безрадостной, бесцветной поросли. Она застыла, вцепившись одной израненной рукой в другую – не столько красавица, позирующая для портрета, сколько грабитель, застигнутый посреди темной гостиной, – когда кто-то рванул полог снаружи и, пригнувшись, шагнул внутрь шатра.

Орсо.

Его красный с золотом мундир показался ей немыслимо ярким. В Вальбеке под конец все имело лишь один цвет – цвет грязи. Он выглядел более упитанным, чем прежде. Или, возможно, она просто так привыкла видеть истощенных людей, что любой, кто всего лишь нормально питался, казался представителем чуждого вида. При виде нее на его лице появилось очень странное выражение. Ужас? Жалость? Отвращение? Он как будто слегка вздрогнул и прикрыл глаза ладонью, как будто ему было больно на нее смотреть.

– Это ты, – прошептал он. – Хвала Судьбам!

Он шагнул к ней, но посередине движения неловко замешкался.

– Ты… ранена?

– Нет.

Они оба знали, что она лжет, и даже не особенно старается, чтобы ей поверили. Она была искалечена изнутри и снаружи. Она была разорвана на куски, впоследствии кое-как сшитые в единое целое.

– Это хорошо. – Он выдавил кривую улыбку. – Ты хорошо выглядишь.

Ей не удалось подавить хриплый, лающий смешок:

– Ты всегда был чемпионом среди лжецов, Орсо, но на этот раз это все же малость чересчур!

– Для меня ты выглядишь красавицей, – отозвался он, глядя ей прямо в глаза. – Что бы ты там ни думала.

Она понятия не имела, как на это отвечать. Она чувствовала себя злосчастной дублершей, которую выпихнули из-за кулис на пустую сцену, и вот она в ужасе смотрит на толпу, не в силах вспомнить ни строчки из своей роли. Не зная даже, что за пьесу она играет.

Когда она наконец заговорила, то сама поразилась тому, насколько спокойно прозвучал ее голос:

– Со мной были еще люди. Семья. Я бы не хотела…

– Они в безопасности, о них уже позаботились. Ты можешь ни о чем не беспокоиться.

– Не беспокоиться… – прошептала она. Она чувствовала себя одним сплошным беспокойством, охапкой беспокойств, засунутой в дерьмовое платье. Наконец ей удалось выдавить: – Мне жаль… что тебе пришлось идти сюда. Я знаю, как сильно… ты хотел отправиться на Север.

– Когда я услышал, что ты в опасности, я недолго размышлял. Я вообще не размышлял! Впрочем, ни твой, ни мой отец все равно не оставили бы мне выбора. Может, даже и лучше, что я оставил Север настоящим мужчинам, таким как Лео дан Брок. Думаю, мы все готовы согласиться, что на самом деле я не создан для солдатской жизни.

– Мундир тебе идет.

– Да уж, хоть на поле боя я держусь овечкой, но что касается ношения мундиров, тут я настоящий тигр!

Были времена, когда она могла вот так болтать часами, не говоря ничего, и это было восхитительно. Теперь это казалось непристойным: обмениваться легкомысленными шуточками, когда где-то рядом люди гадят на пол от страха.

Она ощутила совершенно ничем не оправданный всплеск ярости. Почему он не пришел раньше? Почему он сидел тут и ждал, жалкий никчемный трус? Ей хотелось наброситься на него и рвать ногтями. Вместо этого она принялась расточать комплименты:

– Из того, что я слышала, похоже, тебе удалось справиться со всем этим делом вполне неплохо.

– Скорее благодаря удаче, чем умению, как мне кажется.

– Ну, все люди живы…

…Фонтан крови, брызжущий в лицо того охранника, когда его руку затянуло во вращающиеся шестеренки. Савин закашлялась, глотая едкую желчь.

– Большинство, – поправилась она. – Большинство живо.

– Главное, ты жива. Это все, что имеет значение. Мне очень жаль, что у меня ушло столько времени. На то, чтобы добраться сюда. Чтобы найти тебя. – Он посмотрел ей в глаза с такой искренностью, что она была вынуждена отвести взгляд. – Чтобы понять… свои чувства к тебе. Я не могу себе представить, чтобы наши отношения… остались такими же, как были прежде.

Она едва не расхохоталась.

– Ну разумеется!

Разве может хоть что-нибудь остаться таким же, как прежде? Нет, никогда.

– Поэтому я…

Просто смешно, до чего он нервничал. Кронпринц Орсо, знаменитый своей беззаботностью. Скольких женщин он разочаровал? Наверное, сотни. Право же, стоило бы уже научиться делать это лучше.

– Поэтому я…

Он сделал глубокий вдох. Словно готовясь к какому-то деянию, требующему великой храбрости. Савин подняла подбородок. Словно для того, чтобы облегчить работу палачу. Он посмотрел на нее. Виновато. Испуганно. Стыдливо.

У Савин лопнуло терпение:

– Ну давай, говори уже!

– Я хочу, чтобы ты на мне женилась! – выпалил он. – В смысле… черт!

Орсо неловко опустился на дрожащее колено:

– Я совсем не так все это планировал. У меня даже кольца нет!

Она уставилась на него в холодном изумлении:

– Что?

Орсо взял ее обмякшую ладонь обеими руками. Они были горячими и немного липкими.

– Это безумие, я знаю, что это безумие, но… Я тебя люблю! Мне понадобилось все это, чтобы осознать, но… Выслушай меня!

По правде говоря, у нее не было слов, чтобы его перебивать.

– Без тебя я просто дерьмо! Полное дерьмо! Все это знают. Но с тобой… У меня есть шанс стать кем-то достойным. Я пришел не для того, чтобы тебя спасти; что за нелепая идея! Я пришел, чтобы ты меня спасла. Никто меньше меня не годится на роль короля, я это знаю, но ты… черт побери, Савин, ты рождена, чтобы быть королевой! Нет женщины, которой бы я больше восхищался. У тебя есть и ум, и смелость, и амбиции – все то, чего у меня нет! Только представь, что мы сможем построить вместе! Ну, или ты будешь строить, а я буду смотреть. Королева Савин! – Он улыбнулся своей мальчишеской, вкрадчивой улыбкой. – Звучит очень даже неплохо!

– Королева… Савин…

Это прозвучало полузадушенным хрипом. Такой звук, наверное, издают гуси, когда им скручивают шею.

Он мог бы выбрать любую. Но захотел ее. Не из-за денег, не из-за связей, не из-за ее париков, платьев и украшений. Не какое-то представление о ней – нет, ее саму. В самый худший момент. Даже сейчас. Даже в таком вот виде. И не просто как любовницу – как свою жену. Как свою королеву.

– Я… – выдохнула она, но голос окончательно пропал, и это прозвучало какой-то едкой отрыжкой.

– Черт! – Орсо вздрогнул и резко поднялся с места. – Тебе не обязательно отвечать. Ты можешь даже не думать об этом.

Он убрал одну руку, но продолжал касаться ее кончиками пальцев другой, словно не мог заставить себя окончательно ее отпустить.

– Мне не следовало спрашивать. Я такой кретин! Не торопись… думай… сколько тебе понадобится.

Он примчался ее спасать. С пятитысячным войском. Войском, оплаченным ее деньгами, но все равно. Она никогда не думала, что ее может понадобиться спасать. И ей даже во сне бы не приснилось, что ее спасителем может быть он. Она словно бы впервые в жизни по-настоящему его увидела. До сих пор она знала, что это человек, с которым хорошо смеяться. Но она и вообразить не могла, что когда-либо станет ему доверять. Полагаться на него. Она готовила себя к отвержению и разочарованию с его стороны, но понятия не имела, что делать с его сочувствием и поддержкой.

– Черт, – проговорил он, наконец отпуская ее пальцы. В них осталось странное щекочущее ощущение. – Я веду себя просто ужасно! Может быть, тебе что-нибудь нужно? Если есть что-то, что я… Может быть, ты хочешь остаться одна? Хочешь, чтобы я ушел?

И он повернулся к выходу.

Она поймала его за запястье. Оно дрожало. Как и ее ладонь.

Потом она кинулась его целовать.

Это вышло совсем не изящно. От неожиданности он отступил назад и влетел в столб посередине шатра, и на мгновение она уже решила, что вся эта чертова штуковина обрушится на них, хлопая парусиной. Их подбородки больно ударились друг о друга. Затем носы. Она попыталась повернуть голову, и он повернул свою в ту же сторону, потом оба одновременно повернулись в другую.

Наконец она схватила его голову, обеими руками, притянула к себе, стукаясь зубами, жадно урча, некрасиво чавкая. Неловко, яростно, поспешно, словно их время было на исходе. Совсем не похоже на аккуратный распорядок их свиданий в кабинете Суорбрека, со всеми этими вежливыми расшаркиваниями, словно в придворном танце – чопорная игра, в которой оба держали свои карты при себе. Теперь все карты были брошены на стол, и все было убийственно серьезно. Ее сердце грохотало в ушах, в точности как это было в день восстания.

Она увидела за занавеской его кровать, поблескивающую медью в полумраке, и потащила его в ту сторону. Все еще пытаясь ее поцеловать, он налетел на походную печку и едва не кувыркнулся через нее, потом запутался в занавеске и барахтался, пока она не сорвала ее и не отшвырнула в сторону. Сколько людей знали, что она здесь? Сколько могли догадаться, что здесь происходит? Ее это не заботило.

Прежде она предпринимала кучу тщательно продуманных мер предосторожности. Изобретала алиби, меняла экипажи, занавешивала окна в треклятом Суорбрековом кабинете. Чтобы не узнал ее отец. Чтобы не узнали его родители. Чтобы не оказаться вынашивающей чужого ублюдка. Все действия предпринимались с такой кошмарной организованностью, с таким всеподавляющим здравым смыслом! Роман, выписанный в столбик и сведенный в баланс в книжке Зури, словно в бухгалтерской книге какой-нибудь мануфактуры.

Теперь она могла думать только о том, с какой легкостью она могла бы умереть в Вальбеке. Умереть от побоев. Умереть от голода. Умереть на костре. Умереть, разорванная на части одной из ее собственных машин. Хорошие манеры, чувство благопристойности, забота о репутации, здравый смысл… все это больше не имело никакого значения рядом с необходимостью сорвать с себя этот мешок, называемый платьем, и прикоснуться голой кожей к его голой коже. Ее лицо было мокрым на ощупь – должно быть, она плакала. Ее это не заботило.

Она повернулась спиной, чтобы он мог добраться до ее застежек.

– Сними с меня эту штуку.

– Я стараюсь, – пробурчал он, возясь с ее воротником. – Проклятая… черт!

Треск швов, стук отскакивающих пуговиц – и она вытащила руки из рукавов, потянула платье вниз, извиваясь, словно змея, вылезающая из опостылевшей кожи. Лягнула ногой, отбросив его вместе с убогими нижними юбками прямиком в полотняную стенку шатра, заставив ее захлопать и зашуршать.

Были времена, прежде, в кабинете Суорбрека, когда она не успевала даже снять с себя шляпу, а все было уже кончено. Теперь она стояла совершенно обнаженная. Не прикрытая, не защищенная ничем. Он держал ее руками за поясницу – едва касаясь кожи кончиками пальцев. Словно едва осмеливался дотронуться до нее. Она слышала его дыхание. Переплела свои пальцы с его, потянула его руки к себе, направляя их: вверх, к груди, вниз, между ног… Она высунула кончик языка между зубами, прикусила почти до боли.

В цветистых романах, которые ее мать делала вид, что не читала, принц обязательно являлся на выручку героине, в последнее мгновение спасая ее от опасности, после чего она все с той же душераздирающей предсказуемостью падала в его постель, теряя сознание от благодарности. Савин никогда не чувствовала ничего, кроме презрения к подобному чтению, – и вот она сама поступает точно так же. Ее это не заботило.

Он приостановился, щекоча неровным дыханием ее ухо:

– Ты уверена, что ты хочешь…

– Да, черт побери! Уверена!

Протянув руку назад, она запустила пальцы в его волосы, наклонила его голову, чтобы поцеловать его через свое плечо, впиться губами в его язык. Неловкие, жадные, калечащие рот поцелуи, в то время как другая рука уже сражалась за ее спиной с пряжкой его ремня – рывок, поворот, еще рывок, и наконец пряжка звякнула и ослабла. Он издал легкий стон, когда она раскрыла его штаны, нашла член и принялась тереть его, неестественно согнув запястье.

– Проклятье, – выдохнул он, возясь с пуговицами. – Ненавижу… мундиры!

Когда наконец он содрал с себя рубашку, она прикрыла глаза, впитывая обнаженной спиной тепло его обнаженной груди; его рука скользнула мимо ее ребер, тесно прижимая ее к его телу, кожа к коже. Другая его рука снова оказалась между ее ног, и она принялась тереться об нее, назад и вперед. Она опустилась одним коленом на кровать – неуклюже, теряя равновесие, чуть не упав; ей пришлось схватиться одной рукой за кроватную стойку, другой продолжая тереть его член, чувствуя, как кончик мокро тычется в ее зад.

Никаких амбиций, никаких манипуляций. Никаких трепыханий относительно того, что произошло вчера или что может случиться завтра. Только его сдавленные хрипы и ее всхлипывающие стоны, закрытые глаза и открытые рты. Во имя Судеб, ну и звуки! Словно кошка, мяучащая под дверью. Ее это не заботило.

Она больше ни за что не держалась.

### Безнадежные дела

– Ты можешь идти, – сказала Вик.

Практик перевел взгляд на узника – хитрые глаза, жестокие, узкие как щелки. Интересно, их специально так тренируют или в практики в принципе идут только те, кто от природы имеет угрожающий взгляд? Скорее всего, и то, и другое понемногу.

– Не беспокойся, я с ним справлюсь, – заверила она.

В конце концов запястья пленника были скованы за спиной и вдобавок прикреплены цепью к стулу. Мешок на его голове слегка шевелился от дыхания.

Дверь закрылась. Вик взяла мешок за угол и стащила прочь.

Малмер понравился ей с их первой встречи. Она никогда бы этого не признала, поскольку это могло стать слабостью, которой могли воспользоваться. Но она питала к нему глубокую приязнь. И уважение. По ее мнению, он был настолько хорошим человеком, насколько это вообще возможно. Поэтому ей было больно видеть уязвленное выражение на его лице, когда он ее узнал. Однако выражение есть выражение. Вик доводилось с улыбкой встречать пинки, палки и ножи – причем некоторые из них от людей, которые ей нравились. Обиженный взгляд не сможет поколебать ее решимость, как легкий ветерок не может подвинуть гору. По крайней мере, так она себе говорила.

– Ты одна из них! – выдохнул он. Потом прикрыл глаза и медленно покачал головой. – Никогда бы не подумал, что это ты. Подумал бы на тебя в последнюю очередь.

– Это моя работа, – отозвалась она, падая на стул напротив него.

– Ну, ты сделала ее чертовски хорошо. Надеюсь, ты гордишься собой.

– Не стыжусь. Те, кто цепляется за такое барахло, как стыд или гордость, и недели не протягивают в лагерях.

– То есть это все же было правдой?

– Там погибли все мои близкие. Вся семья.

– Но… тогда как ты можешь сейчас работать на этих мерзавцев? После всего, через что ты прошла?

– Ты смотришь не с того конца. – Вик наклонилась к нему. – После всего, через что я прошла – как бы я могла не работать сейчас на этих мерзавцев?

Плечи Малмера опустились.

– Нам обещали помилование. Это-то правда по крайней мере?

– Правда. Но ты должен был и сам сообразить, что вопросов не избежать.

Она поглядела ему прямо в лицо, так, чтобы иметь возможность оценивать каждое подергивание, каждое биение пульса, каждое движение глаз. Чтобы иметь возможность почуять, когда он скажет правду.

– Где Ризинау?

Малмер устало вздохнул.

– Я не знаю.

– Где Судья?

– Тоже не знаю.

– Дай мне хоть что-нибудь, что я могла бы дать им. Помоги мне помочь тебе.

– Думаешь, я не отдал бы вам Судью, если б мог? – Малмер угрюмо хмыкнул. – Да я бы только радовался, если бы вы вздернули эту сумасшедшую ведьму!

Она знала, что услышит эти ответы. Но вопросы все равно нужно было задать.

– Кто такой Ткач?

– Так назвал себя Ризинау, когда мы впервые встретились.

– Когда это произошло?

– Меня арестовали за агитацию. Пять лет назад, может быть, шесть. Мы всего-навсего собирались попросить, чтобы нам платили по-честному, но я оказался крайним. Похоже, у меня к этому талант. Ко мне пришел Ризинау, примерно в такой же комнате, как эта. Сказал, что смотрит на вещи так же, как и мы. Сказал, что хочет помочь. Нанести удар за простого человека, так он сказал. Осуществить Великую Перемену. – Малмер скривил губу. – Похоже, я поверил ему, просто потому что хотел поверить. Похоже, к этому у меня тоже талант.

– Как и у большинства из нас, – ответила Вик. – Знаешь, что я думаю?

– Если бы знал, не сидел бы на этом стуле.

– Ризинау был глупец. Может быть, он и возглавлял весь этот хаос, но он никоим образом не мог спланировать восстание. – Она придвинулась к нему немного ближе, словно желала поделиться секретом, а не выудить секрет из него. Ничто так не убеждает людей довериться тебе, как сделать вид, будто ты доверяешь им. – Он говорил, что имя «Ткач» он позаимствовал у кого-то еще. У кого-то, кто наставил его на этот путь.

Она знала, что этого мало. Ничего такого, что могло бы убедить его преосвященство в том, что заговор имеет более глубокие корни. Однако Вик никогда не могла оставить незакрепленную нить болтаться.

– Чем ты обязан Ризинау? – спросила она. – Он всех вас использовал. Удар за простого человека? Не смеши меня. Итак, кто такой Ткач?

Малмер, нахмурясь, глядел в столешницу. Словно ее слова заставили его задуматься. Словно он перебирал свое прошлое, разглядывал события под разными углами. Наконец он моргнул и откинулся на спинку, хмыкнув, словно внезапно сумел сложить что-то воедино.

– Был один человек. На первом большом собрании, куда я пришел. Ризинау вел себя с ним… очень уважительно. Почти раболепно. Словно священник, к которому на службу заглянул сам Господь. Ризинау показал нам его, когда говорил речь. Сказал, что это основатель всего этого праздника. Причина, по которой мы все собрались. Но тот так и не сказал ни единого слова, только наблюдал.

– И кто это был? – прорычала Вик. Она уже предвкушала ответ, висящий на ветке перед самым ее носом.

– Его имени я ни разу не слышал, – ответил Малмер. – И лица по-настоящему не видел, однако…

Дверная ручка загремела, повернулась. Вик рывком развернулась к двери, готовая рявкнуть на практика, чтобы тот убирался прочь. Но слова замерли у нее на губах.

В дверном проеме стоял наставник Пайк. Его обожженное лицо было лишено выражения, за плечами маячили двое практиков, метая над масками еще более свирепые взгляды, чем обычно.

– Так-так, – проговорил наставник шелестящим шепотом, ступая в узкую комнату. – Уютно здесь у вас.

Вик встала, скребнув ножками стула по полу.

– Наставник Пайк… Большая честь.

– Большая честь для меня. Вы проделали в Вальбеке выдающуюся работу, инквизитор. Выказали одновременно осторожность и решительность, смекалку и храбрость. Без вас это восстание могло бы обернуться гораздо большей кровью. Но, впрочем, чему я удивляюсь! Его преосвященство всегда обладал особой способностью подбирать для работы подходящих людей.

Вик смиренно поклонилась.

– Вы слишком добры, наставник.

– Не многие согласились бы с вами на этот счет, – отозвался Пайк, переводя взгляд на Малмера.

– Этот человек был одним из вожаков восстания. Я задавала ему кое-какие вопросы относительно причин случившегося.

– Я думал, мы можем винить в этом нашего отбившегося от рук коллегу, наставника Ризинау?

– Возможно.

Вик не стала распространяться. Никогда не стоит использовать много слов, когда достаточно немногих.

– Мне бы очень хотелось посмотреть, как вы работаете. Осталось не так много людей, у которых я мог бы чему-нибудь научиться касательно методов ведения допроса. – Пайк с сожалением вздохнул. – Однако его преосвященство настаивает на вашем возвращении в Адую. Он желает поздравить вас лично.

– Но мне действительно совсем не…

– Наслаждайтесь отдыхом. – Пайк положил ладонь ей на плечо. Прикосновение было легчайшим, но тем не менее по ее коже поползли неприятные мурашки. – Никто не может сказать, что вы его не заслужили.

Один из практиков поставил на стол тяжелый чемодан. Внутри громыхнули инструменты.

– Оставьте это дело мне, – настойчиво сказал Пайк. – Поверьте, я раскрою в нем все, что только можно раскрыть.

Вик взглянула на Малмера.

Однажды в лагерях, когда они таскали бревна через замерзшее озеро, один из заключенных провалился под лед. Двое других подползли к полынье на животах, надеясь его вытащить. Они тоже ушли под воду.

Если хочешь выжить, желательно развить хорошее чутье на безнадежные дела. И если ты чувствуешь, что дело проиграно, лучше держаться от него подальше. Чтобы тебя не затянуло вместе с ним.

Вик повернулась к двери.

– Надо бы нам с вами как-нибудь поговорить. – Пайк был одним из тех людей, что обладают отвратительной привычкой возвращать тебя с порога, просто чтобы показать свою власть.

– О чем, наставник?

– В инквизиции множество людей, проведших какое-то время в тюремных лагерях Инглии, но в основном по эту сторону решетки. – Он наклонился ближе, понизив голос, и от его щекочущего дыхания волоски на ее шее встали дыбом. – Те немногие из нас, что находились под замком, а не гремели ключами, должны держаться вместе. Так мы сможем напоминать друг другу… об уроках, которые мы там выучили.

– Они постоянно у меня перед глазами, – отозвалась Вик с вымученной улыбкой.

Малмер не сводил глаз с одного из практиков, который уже доставал из чемодана инструменты, аккуратно раскладывая их в ряд вдоль края стола.

Он понравился Вик с момента их первой встречи. Эта сцена не доставила ей ни малейшего удовольствия. Однако нужно иметь чутье на безнадежные дела. И если дело проиграно, лучше держаться от него подальше.

Сгорбив плечи, она повернулась к двери.

– Ну что ж, приступим. Мастер Малмер, верно? Кажется, вы говорили что-то насчет… Ткача?

Дверь, клацнув защелкой, затворилась.

### Новый человек

Веки Орсо затрепетали и распахнулись.

Бледный свет. Шорох парусины под ветром. Лишь через несколько мгновений он понял, где находится.

Вальбек.

И еще произошло что-то очень приятное… С восстанием покончено…

Савин!

Он перевернулся на другой бок, медленно-медленно, едва отваживаясь посмотреть. Внезапно его охватил ужас при мысли, что это все ему приснилось и постель окажется пуста.

Но нет – вот она лежит, рядом с ним. Глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, острые ключицы мягко колышутся в такт дыханию.

На мгновение он почувствовал, как защипало глаза, и был вынужден крепко зажмуриться. Она в безопасности. Она с ним. По его лицу разлилась улыбка.

Он сделал ей предложение. Он на самом деле сказал это! И, конечно, строго говоря, она не ответила ему формальным согласием, но если вспомнить, как она затащила его в постель, это было трудно принять за отказ. Выбирая пару сапог, он зачастую по три раза менял решение и потом еще весь день мучился сомнениями. Но насчет этого – самого важного решения в его жизни – у него не было никаких вопросов. Савин была создана для него: женщина, которую он хотел и в которой нуждался. Она всегда была такой.

Орсо придвинулся к ней, протянул руку, чтобы коснуться ее лица.

Ему хотелось разбудить ее. Сжать в объятиях. Еще раз заняться с ней сексом, разумеется – но это было нечто гораздо большее. Это была любовь, не похоть. Или, по крайней мере, не одна только похоть. Ему хотелось поделиться с ней всеми своими надеждами и мечтами – об их будущем, о будущем их народа. Поделиться планами на все хорошее, что они могли сделать вместе.

Потом он остановился, чуть-чуть не донеся кончики пальцев до ее щеки, чувствуя на ладони тепло ее дыхания.

Она спала так мирно! Будить ее было бы эгоизмом. Хоть раз в жизни он поставит кого-то другого впереди себя. Он сделается для людей опорой, столпом, вместо мертвого груза разочарования, который они вынуждены тащить от неудачи к неудаче!

Орсо отвел руку.

Он не пойдет по легкому пути и не станет разыгрывать из себя героя. Нет, он проделает необходимую работу, чтобы стать героем. Очень осторожно он выбрался из постели, двумя пальцами выудил с пола свои штаны и натянул, придерживая пряжку, чтобы она не загремела. Твердый с утра член пренебрежительно затолкал под пояс, где он со временем сам должен был поникнуть. Это ему сегодня утром не понадобится. Надо дать ей немного передохнуть. Он даст ей все, что ей необходимо. Он поможет ей исцелиться!

Орсо накинул на плечи шелковый сулджукский халат, не в силах стереть с лица улыбку. Ему довелось попробовать себя в сотнях ролей – и доказать свою несостоятельность, зачастую с большим драматизмом. Роль мужа оставалась в числе немногих оставшихся, в которых он еще имел шанс достичь ослепительного успеха. Он не позволит этому шансу проскользнуть у него между пальцев! Только не в этот раз.

Он еще несколько мгновений постоял возле полога, отделяющего основную часть шатра, глядя назад. Приложил кончики пальцев к губам, едва не послал ей воздушный поцелуй. Вовремя опомнился, осознав, насколько смехотворно это выглядит. Потом все равно послал – черт с ними со всеми! – и опустил полог.

А ведь было время – еще вчера, если быть честным, – когда рассвет застал бы его за перерыванием разбросанных вокруг кровати бутылок, в поисках чего-нибудь, откуда можно было бы высосать несколько последних капель. Но тот человек остался в прошлом и никогда не вернется. Чай – вот что ему нужно сейчас! Утренний напиток деятельных натур, нацеленных на достижения!

– Хильди! – завопил он, приблизительно в направлении выхода из шатра. – Мне нужно растопить печь!

Он начинал чувствовать исключительное довольство самим собой, и подозревал, что в кои-то веки, возможно, это чувство даже было заслуженным.

Да, конечно, самая опасная часть работы была проделана потрясающим двойным агентом архилектора Глокты, но ему казалось, что и он вполне неплохо разыграл ту полную руку тузов, которую она ему сдала. Он справился с непростой задачей – выждать и действовать осторожно. Он провел переговоры с царственным величием. Он выказал добросердечие, сдержанность и здравомыслие. Он спас множество жизней.

Орсо Милосердный – так, возможно, назовут его будущие историки, с восхищением оглядываясь на его достижения. А что, звучит неплохо! Гораздо лучше, во всяком случае, чем большинство имен, которыми его называли в народе до сих пор.

Восстание, разумеется, было просто ужасным, но возможно, и из него может выйти что-то хорошее. Оно может стать моментом, когда он прекратит приносить сплошные разочарования – окружающему миру и самому себе. Если рядом будет Савин, он способен на что угодно. Способен быть кем угодно! Орсо расхаживал взад и вперед по шатру, захлестываемый все новыми и новыми идеями. Прежде встреча нового дня требовала от него невыносимых усилий. Теперь он не мог дождаться, чтобы начать действовать.

Необходимо было понять, что происходит на самом деле – не только в коридорах власти, но внизу, в грязи, среди простого народа. Поговорить с этой женщиной, Тойфель: она несомненно знала, что чем в действительности является. Потом, когда он вернется в Адую, – провести несколько заседаний Закрытого совета касательно дальнейшего политического курса. На этот раз по-настоящему, с настоящими задачами. О том, как действительно изменить положение вещей. Освободить нацию от накопленных долгов и начать строить новое. Отделаться наконец от этих кружащих стервятников, Валинта и Балка. Распределить достаток. Что хорошего в прогрессе, если он приносит пользу лишь немногим? Он позаботится о том, чтобы ничего подобного этому восстанию никогда не произошло в будущем. И на этот раз никаких чертовых извинений! Разве Савин когда-нибудь извинялась? Никогда!

Полог шатра резко отдернули в сторону, и внутрь вошла Хильди, топая сапогами и оставляя поперек полотняного пола цепочку грязных следов.

– Доброе утро, Хильди!

По всей видимости, она была довольна им в гораздо меньшей степени, чем он сам. Даже не взглянув в его сторону, она угрюмо потащила к печке большую корзину с растопкой.

– Прекрасный день, не правда ли?

Благодаря матери Орсо приобрел собачье чутье на различные оттенки уничижительного молчания, и в молчании Хильди ему начинало чудиться что-то серьезное. С яростным грохотом она распахнула дверцу печки и принялась пихать внутрь дрова так, словно они были ножами, а печь – презренным врагом.

– Кажется, тебя что-то беспокоит?

– О нет, ваше высочество! – Ее тоненький голосок угрожал оборваться под грузом сарказма.

– И тем не менее я чувствую какую-то легчайшую вибрацию враждебности. Обиды, Хильди, похожи на постель пьяницы: их лучше почаще выносить наружу.

Она развернулась к нему, и он был поражен, наткнувшись на ее свирепый ненавидящий взгляд.

– Я защищала тебя! Когда люди смеялись! Я всегда вставляла за тебя слово!

– Э-э… Я, конечно, ценю твою поддержку… – озадаченно пробормотал Орсо.

– Ты знал! Черт побери, ты знал, что этим кончится!

Он сглотнул, ощущая, как в груди разливается чувство глубочайшего ужаса:

– Чем кончится?

Она подняла дрожащую руку, указывая на выход из шатра, за которым слышался стук молотков и громкие голоса, внезапно приобретшие зловещий оттенок.

– Вот этим!

Орсо натянул на плечи халат и нырнул в зябкое утро.

Когда его глаза приспособились к яркому свету, он сперва не увидел ничего необычного. Офицеры вкушали свой завтрак; солдаты грели руки у костра. Еще кто-то складывал шатер, готовясь к обратному путешествию в Адую. Где-то неподалеку кузнец стучал по очередной железяке. Никакой резни, чумы или массового голода, в которых его можно было бы обвинить, насколько он мог…

Он застыл на месте. Возле дороги, ведущей в Вальбек, был установлен высокий столб, похожий на мачту, из которого возле самой вершины торчала вбок перекладина. С перекладины свисала цилиндрическая клетка. В клетке был человек. Мертвый человек, судя по тому, как свисали его ноги. Несколько заинтересованных ворон уже собирались на ветвях близстоящего дерева.

Один из офицеров приветствовал его радостным: «Ваше высочество!», но Орсо не смог заставить себя ответить даже кивком. Ему очень не хотелось приближаться к виселице, но у него не было выбора. Чувствуя, как холодная лагерная грязь липнет к босым ногам, он начал пробираться в ту сторону.

Двое практиков придерживали основание столба, в то время как третий большой колотушкой уминал вокруг него землю. Четвертый сосредоточенно приколачивал гвоздями распорки. К ним подъехала большая фура, на ней были навалены еще столбы. Двадцать? Тридцать? Возле фуры стоял наставник Пайк, хмурясь в большую карту и показывая на ней что-то вознице.

– О нет… – Орсо чувствовал, как с каждым шагом тяжесть в животе становится все больше, словно его кишки могли в любую секунду прорваться наружу и выпасть из задницы. – Нет, нет, нет…

Клетка медленно, со скрипом развернулась к нему, открыв лицо своего обитателя – чудовищно неподвижное, закрытое спутанными седыми волосами. Малмер. Человек, который возглавлял ломателей. Человек, которому Орсо обещал помилование.

– Мать вашу так, что вы наделали? – завопил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Дурацкий вопрос. Ответ едва ли мог быть более очевидным. Вся цель их работы заключалась в том, чтобы сделать его настолько очевидным, насколько можно.

– Мы развешиваем две сотни зачинщиков вдоль Вальбекской дороги, с интервалами в четверть мили, – скучным голосом протянул Пайк, словно отчаянный крик Орсо был просто требованием нужной информации, лишенным всякой эмоциональной нагрузки. Словно весь вопрос состоял в точности расположения трупов, а не в том, почему они вообще здесь оказались.

– Нет, вы… стойте, черт вас возьми! – рявкнул Орсо, хотя его приказу, возможно, несколько не хватало величия из-за того, что ему приходилось придерживать полы халата, словно женщине, подбирающей юбки, чтобы не перепачкать их дорожной грязью. – Мать вашу, остановитесь!

Один из практиков, уже замахнувшийся молотком, приостановился, вопросительно подняв бровь в сторону наставника.

– Ваше высочество, боюсь, это невозможно.

Пайк кивнул своему человеку, и молоток снова бодро застучал, вколачивая гвозь. Наставник вытащил из-за пазухи впечатляющего вида бумагу с несколькими подписями, нацарапанными внизу, и большой красно-золотой печатью, в которой Орсо немедленно узнал печать своего отца.

– У нас есть четкий и недвусмысленный приказ его преосвященства архилектора, подтвержденный всеми двенадцатью членами Закрытого совета. В любом случае, если мы сейчас остановимся, ничего хорошего это не принесет. Все двести предателей уже сознались и были казнены. Нам осталось только вывесить их на всеобщее обозрение.

– Без суда? – Голос Орсо звучал необычайно пронзительно. Почти истерически. Он попытался взять его под контроль, но без какого-либо результата. – Без расследования? Без…

Пайк обратил к нему свои глаза, лишенные ресниц, лишенные какого-либо тепла.

– Ваш отец даровал инквизиции экстраординарные полномочия для расследования, допроса и казни на месте преступников, замешанных в этом бунте. Его указ аннулирует как ваши чувства, ваше высочество, так и мои, и чьи-либо еще.

– Но боюсь, альтернативы на самом деле никогда и не было. – Йору Сульфур лежал, привалясь к задней стенке фуры и чувствуя себя совершенно удобно среди наваленных виселиц. Одну руку он закинул за голову. Его специфическая диета, очевидно, позволяла ему фрукты, поскольку в другой он держал недоеденное яблоко. Когда он поднял невозмутимый взгляд на виселицу, Орсо заметил, что его глаза разного цвета: один голубой, другой зеленый. – Я видел множество случаев, подобных этому, и поверьте моему слову, правосудие должно падать как молния. Быстро и беспощадно.

– Молния редко поражает тех, кто это заслужил, – проскрежетал Орсо.

– А кто из нас абсолютно невиновен? – Оскалив зубы, Сульфур вгрызся в яблоко и принялся задумчиво жевать. – Неужели вы действительно думаете, что могли просто отпустить этих ломателей на все четыре стороны? Чтобы они распространили свой хаос по всему Союзу? Подстрекали людей к новым мятежам? Чтобы все запомнили, что убийства, бунты и предательство – мелочная вещь, не заслуживающая упоминания, и уж во всяком случае наказания?

– Я обещал им помилование, – пробормотал Орсо, чувствуя, как его голос слабеет с каждым звуком.

– Вы сказали им то, что требовалось, чтобы привести этот несчастливый эпизод к завершению. Чтобы обеспечить стабильность. «Стабильный Союз – это стабильный мир», как всегда повторяет мой мастер.

– Едва ли можно требовать от вас верности слову, данному изменникам, ваше высочество, – добавил Пайк.

Орсо поморщился, глядя в грязь. Осознав, что его член до сих пор болезненно зажат ремнем, он украдкой поправил его большим пальцем сквозь халат, ощутив, как тот безвольно шлепнулся на свободу; последние следы утреннего величия окончательно увяли. С доводами Сульфура было трудно не согласиться. Управление великой державой внезапно показалось ему гораздо более сложным делом, чем несколько минут назад, в его уютном шатре. И в любом случае, что он мог с этим поделать? Оживить повешенных? Его бессмысленный гнев уже угасал, сменяясь столь же бессмысленным чувством вины.

– Что обо мне будут думать люди? – прошептал он.

– Они будут думать, что, подобно Гароду и Казамиру и другим великим правителям древности, вы – человек, делающий то, что необходимо сделать! – Сульфур покачал пальцем, обкусывая сердцевину яблока: – Милосердие достойно восхищения, когда мы видим его у простолюдинов, но боюсь, это не то качество, которое сохраняет власть королям.

– Можете не стесняться и снова использовать меня в роли злодея, – добавил Пайк. – Должен признать, типаж мне действительно подходит.

Он сдержанно поклонился.

– А теперь прошу меня извинить, ваше высочество, необходимо переделать еще множество дел. Вы должны возвращаться в Адую как можно скорее. Вашему отцу наверняка не терпится поздравить вас с победой.

Сульфур, который обгрыз яблоко уже до черенка, отбросил его в сторону и лениво откинулся в тени виселицы, положив кудрявую голову на руку.

– Не сомневаюсь, он будет очень гордиться вами. И мой мастер тоже.

Отец будет гордиться! Не говоря уже о мастере этого глупца… Одна штанина у Малмера задралась, обнажив икру. Седые волосы на бледной коже слегка шевелились от ветра. Один глаз был закрыт, но другой, казалось, смотрел вниз в направлении Орсо. Говорят, что у мертвых не бывает мнений, но у этого оно, похоже, имелось, по крайней мере в отношении Орсо. И оно было едва ли не ниже его собственного.

* * *

– Не совсем тот конец приключения, на какой мы все надеялись. – Танни подошел к нему, держа в руке дымящуюся кружку с чаем. – Но хоть какой-то, да конец.

Пожалуй, еще никогда он не нравился Орсо меньше, чем в этот момент.

– Почему ты меня не позвал? – проскрежетал он.

– У меня сложилось впечатление, что вы были заняты другими делами. – Танни многозначительно покашлял. – К тому же, что хорошего бы из этого вышло?

– Я мог бы… мог бы… – Орсо не мог найти подходящие слова. – Остановить это!

Танни вручил ему кружку и отечески потрепал по плечу.

– Нет, не могли бы.

Орсо хотелось швырнуть чашку ему в лицо, но во рту у него действительно пересохло, поэтому вместо этого он отхлебнул глоточек. Над их головами виселица заскрипела под ветром, и Малмер медленно отвернулся в сторону.

«Орсо Милосердный», так назовут его будущие историки, с восхищением оглядываясь на его достижения?

Это казалось маловероятным.

### Два сапога пара

– Как ты себя чувствуешь?

Лео поморщился, вытягивая раненую ногу.

– Все еще немного болит.

– Могло быть гораздо хуже.

Он снова скривился, щупая порез на боку.

– Не сомневаюсь в этом.

Его мать протянула руку и мягко провела большим пальцем по его забинтованной щеке.

– Боюсь, у тебя останутся шрамы, Лео.

– Воинам положено, разве нет? На Севере это называют «Именными ранами».

– Мне кажется, за последние несколько дней мы повидали уже достаточно северных обычаев.

– Да, передышка не помешает.

Лео помолчал, набрал в грудь воздуха.

– Рикке так и не пришла меня повидать.

– Исход вашего поединка не очень ее обрадовал.

– Она предпочла бы, чтобы я погиб?

– Нет, но она предпочла бы, чтобы погиб Сумрак. Она очень красноречиво выразила свою позицию на этот счет.

– Она красноречиво выражает свою позицию на любой гребаный счет, – пробурчал Лео. Рикке, конечно, могла показаться нескончаемым источником веселья и шуток, но он начинал видеть, что этот источник течет из колодца, наполненного глубоким недовольством. – А ты что думаешь?

– Я думаю, что ты пощадил Сумрака, потому что у тебя большое сердце.

– В смысле, у меня маловато мозгов?

– Столикус сказал: «Убить врага – повод для облегчения. Сделать из врага друга – повод для торжества». – Она посмотрела ему в глаза, как делала всегда, когда хотела, чтобы он выучил урок: – Если бы ты смог сделать своим другом Большого Волка… если бы ты смог заключить союз с Севером…

Она оставила фразу незаконченной. Лео, моргнув, посмотрел на нее:

– Ты уже сейчас думаешь о следующем шаге!

– Бегун, который не думает о следующем шаге, неизбежно упадет.

– Если Рикке так взбесилась из-за того, что я оставил Сумрака в живых, что же она скажет, если я начну с ним дружиться?

– Если ты хочешь стать великим лордом-губернатором, ее чувства не должны диктовать направление твоих действий, так же как и мои. И даже твои собственные. Ты должен делать то, что будет лучше для большинства людей. Ты ведь хочешь стать великим лордом-губернатором, Лео?

– Ты знаешь, что хочу.

– Союз воюет с Севером, с переменным успехом, с тех самых пор, как Казамир покорил Инглию. Мы не можем побить северян мечами, Лео, по крайней мере, не окончательно. Мы всегда будем драться, чтобы не пустить их к себе… – Она очень тихо добавила: – Если не пригласим их сами.

– То есть… что же, я теперь миротворец?

– Ты боец, каким был и твой отец. Но великие бойцы отличаются от простых убийц тем, что знают, когда нужно закончить бой.

Гримасничая от боли в боку, боли в животе, боли в бедре, Лео спустил ноги с кровати на холодный пол.

– Должен признать, в настоящий момент меня не особенно тянет сражаться.

– Ну, едва ли нам удастся долго удерживать тебя вдалеке от мечей. – С сухой улыбкой мать Лео вытащила из рукава сложенный лист бумаги. – Тебе пришло письмо. Послание от короля. Или, во всяком случае, от его лорда-камергера.

– Да неужели. Они в конце концов присылают нам подкрепление?

– Они уже узнали, что в этом нет необходимости. Поэтому, естественно, спешат излить свои хвалы твоей воинской доблести.

– Их хвалы послужат бальзамом для моих ран, не сомневаюсь.

– Это еще не все, – сказала она, снова глядя в письмо. – Ты приглашен в Адую на торжество. Они устраивают большой парад в честь твоей победы над северянами! Подозреваю, что Закрытый совет хочет искупать короля и его сына в отраженных лучах твоей славы.

Лео потер разрубленное плечо сквозь повязки. Во имя мертвых, как же оно саднило!

– На самом деле это ты достойна торжественного парада.

– За что? За бесконечные отступления? – Она накрыла ладонью его руку. – Ты дрался. Ты победил. Ты заслужил награду.

Мать мгновение помедлила, глядя ему в глаза.

– Я горжусь тобой.

Эти слова были для него словно новый удар мечом. Лео прикрыл глаза, чувствуя, как слезы щиплют веки.

Он даже не подозревал, насколько всегда хотел это услышать.

* * *

Это было непросто.

Он шел с палкой, каждый шаг требовал болезненного усилия; рассеянные по долине северяне соревновались друг с другом в том, кто окинет его более угрожающим взглядом, когда он проходил мимо. Один из них точил меч с равномерным «ширк, ширк, ширк» – казалось, будто звук скребет прямо по его обнаженным нервам.

– У меня такое чувство, что нас здесь не очень-то любят, – пробормотал Юранд, не раскрывая рта.

– У меня такое чувство, что они вообще никого особенно не любят, – шепнул в ответ Гловард.

– Они не обязаны нас любить, главное, чтобы не убили.

Лео начинал подозревать, что это была очень плохая идея. Впрочем, у него она была далеко не первой. Он вздернул подбородок и постарался идти так, словно искал повода для нового поединка, здесь и сейчас.

Это было непросто. Но если бы менять мир было просто, все бы этим занимались.

На самом дне долины, возле ленивого ручья, стоял дом. Из приземистой трубы вился грязноватый дымок. Из-под низкой притолоки навстречу им как раз вынырнул человек: стального цвета волосы, стальная хмурая мина на жестком лице. Лео узнал его – видел из круга. Кальдер Черный, отец Стура Сумрака, брат Скейла Железнорукого. Человек, который на самом деле правил Севером.

– Лео дан Брок! Ты храбрец, если осмелился прийти сюда. – Кальдер прижмурил глаза, словно он был котом, а Лео – особенно безрассудной мышью. – Большой храбрец или, может быть, большой глупец.

Лео попытался изобразить обезоруживающую улыбку:

– Разве человек не может быть и тем и другим одновременно?

Обезоружить Черного Кальдера ему не удалось.

– По моему опыту, чаще всего так и бывает. Ты пришел, чтобы понасмехаться над моим сыном?

– Вовсе нет. Я пришел, чтобы подружиться с ним.

Черный Кальдер приподнял седые брови:

– Ты еще больший храбрец, чем я думал! Но если тебе хочется сунуть голову в волчью пасть, кто я такой, чтобы тебя останавливать?

– Тогда остается только одна вещь.

– А именно?

Лео кивнул в сторону кидающих гневные взгляды северян:

– Твоим людям больше нечего делать на земле Ищейки, особенно с такими насупленными рожами. Им давно пора вернуться к своим семьям и начать снова учиться улыбаться.

Черный Кальдер еще мгновение смотрел на него, потом фыркнул от смеха:

– Поражение сделало их угрюмыми, это точно!

И он удалился, не прибавив больше ни слова.

– Вы двое ждите здесь, – сказал Лео своим друзьям.

Больше всего ему хотелось взять их с собой. Но некоторые вещи необходимо делать в одиночку.

Комната не особенно отличалась от той, в которой он провел последние несколько дней. Тот же пряный запах целительских трав и застарелого пота. То же удушающее тепло от перетопленного очага. Одна кровать, один стул. Потрепанное воинское снаряжение, так же сваленное в углу. Напоминание о том, что человек, лежащий здесь, был воином. Упрямое утверждение, что он будет им снова.

– Ну-ка, ну-ка! Молодой Лев самолично пришел меня проведать!

Стур Сумрак полулежал на кровати в темном углу, под его перевязанную ногу были подложены свернутые одеяла. Его губа приподнялась над зубами в фирменной волчьей усмешке, словно для того, чтобы компенсировать синяки под обоими глазами и корку засохшей крови под распухшим носом.

– Вот уж кого из ублюдков я меньше всего ожидал увидеть возле моего одра, так это ублюдка, который меня сюда уложил!

Лео повесил свою палку, зацепив крючком за спинку стула, и тяжело уселся на сиденье.

– Великий воин всегда старается удивить.

– Ты хорошо говоришь на северном наречии.

– Я год прожил в Уфрисе, у Ищейки.

Глаза Стура блеснули в полумраке. Словно глаза волка в лесной чаще.

– И как я слышал, полюбил тыкать членом в его тощую дочку?

– Не меньше, чем тыкать мечом в тощего сынка Черного Кальдера, – отозвался Лео, не отводя взгляда.

Оскал Стура стал еще более свирепым:

– Из-за твоего меча я, возможно, не смогу больше ходить.

Лео был слишком изранен сам, чтобы ему сочувствовать. И в любом случае, сочувствием он бы ничего не добился.

– Ты спутал меня с тем, кому не насрать, – отозвался он. – Я тебе не нянька, а также не гребаный дипломат. Я воин, как и ты сам.

– Не равняй меня с собой! – Стур, извиваясь, приподнялся на матрасе и мучительно скривился, случайно двинув ногой. – Я мог бы отправить тебя в грязь дюжину раз!

– Да уж конечно.

– Я фехтовал гораздо лучше тебя!

– Ну разумеется.

– Если бы я не решил немного развлечь публику…

– Но ты решил развлечь публику. Ты не принял меня всерьез, мать твою, и ты проиграл! – Лео должен был признать, что произнес это с огромным удовольствием. – И теперь ты обязан мне жизнью.

Стур стиснул кулак, словно собираясь ударить его. Но трудно нанести серьезный удар, лежа на спине, и они оба это знали. Он снова опустился на постель и отвел взгляд, словно волк, побитый соперником и украдкой ныряющий в кусты.

– Урок усвоен. – Его взгляд снова устремился к Лео. – В следующий раз я не предоставлю тебе такой возможности.

– Следующего раза не будет. Даже если ты сможешь снова ходить. Ты не единственный, кто может усваивать уроки.

– Тогда зачем ты пришел?

– Потому что моя мать сказала: «Мальчишки хнычут над тем, что сделано. Мужчины решают, что делать дальше».

– А ты всегда слушаешь свою мамочку?

– Да, хотя и часто на это жалуюсь. – В конце концов, он же не дипломат. Если он не добьется своего откровенностью, то не добьется ничем. – Она очень умная женщина.

– Что-то подобное мог бы сказать мой отец.

– Как я слышал, он очень умный человек.

– Да, он постоянно меня в этом уверяет, – хмыкнул Стур. – Ну что ж, давай посмотрим в будущее. Что ты там видишь, Молодой Лев?

И действительно, что? Лео набрал в грудь воздуха.

– Девять Смертей выиграл на круге десять поединков, но оставил большинство своих противников в живых. Рудду Тридуба. Черного Доу. Хардинга Молчуна…

– Все эти имена мне известны.

– Он обязал их служить себе.

Стур скривил губу:

– Ты хочешь, чтобы я тебе служил?

– Сделать Большого Волка своим ручным зверьком? – Он увидел, как лицо Стура исказилось от ярости, и это заставило его еще мгновение помедлить, прежде чем продолжить: – Нет, мне не нужно, чтобы ты был моим слугой. Я хочу, чтобы ты был моим другом.

Стур недоверчиво фыркнул, источая гордость и презрение. Все, что он делал, источало гордость и презрение, даже когда он проигрывал.

– Кем-кем?

– Сдается мне, что мы с тобой хотим одного и того же.

– И что же это за хрень такая?

– Слава! – гаркнул Лео с такой силой, что голос отскочил от узких стен, заставив Стура вздрогнуть. – Ты хочешь, чтобы люди произносили твое имя только шепотом. Со страхом! С благоговением! С гордостью! Ты хочешь, чтобы его пели в песнях, в той же строчке, где поют про Девять Смертей, Вирруна из Блая и других великих героев нашей эпохи! Известность – вот чего ты хочешь! – Лео потряс сжатым кулаком перед лицом Стура. – Слава на круге, слава на поле боя! Ты хочешь сразиться с великими воинами и отправить этих ублюдков в грязь! Ты хочешь победы!

Он выкрикнул это слово, как боевой клич, и лицо Стура дернулось, словно лицо скупца, завидевшего блеск золота.

– И знаешь, откуда я это знаю? – Лео улыбнулся, или, во всяком случае, обнажил зубы. – Потому что я тоже этого хочу.

В комнате вновь воцарилось молчание. Был слышен только треск поленьев, оседающих в очаге. Стур погрузился в задумчивость, не сводя глаз с Лео. Два красивых молодых героя в самом расцвете сил. Лорд-губернатор и будущий король, готовые выступить из длинных теней своих родителей. Два чемпиона, люди действия, у каждого за поясом уже имеется несколько больших побед, готовые унаследовать мир и перестроить его таким образом, каким считают нужным.

– Может быть, мы все же действительно понимаем друг друга, – тихо проговорил Стур.

– Нам придется быть соседями, – сказал Лео, подаваясь вперед. – Мы можем тратить силы, сражаясь друг с другом. Тратить свою жизнь, ожидая, когда нам воткнут нож в спину, как делали наши невероятно умные родители. Но как мне кажется, мы живем своим разумением и можем сами найти для себя подходящий путь. Земной Круг широк; во врагах недостатка не будет. Может быть, будет лучше, если мы станем сражаться с этими ублюдками плечом к плечу?

– Ты нарисовал симпатичную картину, – сказал Большой Волк с горящими глазами, и Лео подумал, что, возможно, задумчивому Стуру стоит доверять еще меньше, чем разгневанному. – Однако неужели ты действительно думаешь, что волк и лев могут поделить между собой мясо?

– Если мяса вокруг достаточно, то почему бы и нет?

По лицу Стура медленно расплылась улыбка.

– В таком случае – по рукам, Молодой Лев!

И он протянул Лео свою руку.

Лео не был уверен, не сует ли действительно голову в волчью пасть. Но он зашел уже слишком далеко; обратного пути не было. Так что он встал, скривив гримасу, протянул руку и сжал Стурову ладонь.

Он ахнул: стальные пальцы мгновенно обхватили его руку и дернули вперед, так что боль пронизала его раненый бок. Он обнаружил, что стоит согнувшись над Стуровой постелью, а его шею щекочет острие кинжала.

– Влезать в волчье логово с разговорами о дружбе? – Стур поцокал языком. – Не очень умный поступок.

– Никто еще не обвинял меня в избытке ума. Но мы уже пытались быть врагами, – Лео осторожно потянулся в обход Стурова ножа, чтобы почесать лицо под повязкой. – И погляди, куда это нас привело.

Большой Волк оскалил зубы, и Лео ощутил, как лезвие кинжала прижимается к его горлу, почувствовал напряжение в Стуровой руке, крепко сжимающей рукоять.

– Ты нравишься мне, Брок. Может быть, мы с тобой и действительно два сапога пара.

Оскал Стура постепенно превратился в улыбку, и он с силой вогнал кинжал в плетеную стену хижины, к немалому облегчению Лео.

– Молодой Лев и Большой Волк плечом к плечу! – Улыбка превратилась в ухмылку, и он стиснул руку Лео еще крепче. – Вот содружество, от которого содрогнется мир!

### Пустые сундуки

Ветер дул сильными порывами, срывая бурые листья с деревьев и посылая их гоняться друг за другом вдоль склона холма, швыряя Рикке в лицо ее собственные волосы. Она стояла, глядя, как Лео хромает в ее направлении, с Юрандом и Гловардом за спиной – смотрела и внутренне кипела от гнева.

Она кипела от гнева с самого поединка, и не всегда молча. Трижды она приходила к дому, где он лежал раненый. Трижды рыскала вокруг дома взад и вперед. И трижды уходила, так и не войдя внутрь. Она хотела его видеть – и отказывалась его видеть. Она надеялась, что ее громовое молчание все скажет, но некоторые мужчины предпочитают оставаться глухими.

Лео шел, скаля зубы, тяжело опираясь на палку. Это припорошило ее гнев чувством вины. В конце концов, он сражался за всех них. Рисковал своей жизнью за всех, опираясь лишь на ее слово, ее заверение, что он победит. Он оступился, и она чуть не бросилась вперед, чтобы ему помочь. Но он поднял голову и увидел ее, и вот тут на его лице появилось выражение настоящей боли. Словно он ожидал от нее еще более жестокого приема, чем от своих врагов. Что же, хоть в чем-то он был прав.

– Я тебе покажу боль, – пробормотала она сквозь зубы.

Ее настроение нисколько не улучшало то, что после поединка она так и продолжала видеть призраков. Полупрозрачные фигуры постоянно рыскали на краю ее поля зрения. Люди, готовящие круг к поединку. Люди, сражающиеся и умирающие в битве. Однажды она видела парня, присевшего погадить в кустах. Никакой системы во всем этом она так и не уловила. Ее левый глаз по-прежнему оставался горячим, нервы были в раздрае, в животе крутило и булькало. Этим утром она вылезла из постели и взвизгнула, когда, обернувшись, увидела себя саму, продолжающую спать. Время от времени она вздрагивала при мысли о той трещине в небе. Содрогалась, вспоминая ту черную дыру позади, в которой содержалось знание обо всем на свете.

Возможно, раскрыть в себе Долгий Взгляд все-таки можно. Но вот как вновь закрыть его – это, очевидно, совсем другая задача.

– Рикке! – Подойдя ближе, Лео попытался нацепить на себя виноватую улыбку, которая не помогла ни ему, ни ей. – Как я рад снова…

– Антауп говорит, ты ходил поболтать со Стуром Сумраком?

Лео сморщился.

– Он обещал никому не говорить!

– То есть проблема не в том, что это действительно так, а в том, что он признался, что это так? Скажи мне, что на сей раз ты прикончил этого подмигивающего мерзавца!

Лео вздохнул, словно разговаривать с ней было весьма непростой задачей.

– Мне кажется, убийств было уже предостаточно, как ты думаешь?

– Ну, я бы не возражала против еще одной могилки для нужного человека.

Гловард уже бочком отодвигался в сторону. Такой здоровяк, а никакой силы духа в нем.

– Пожалуй, я лучше… собственно, мне действительно очень нужно…

Юранд помедлил, исподлобья поглядывая на Рикке и протянув одну руку, словно для того, чтобы поддержать Лео, если тот начнет падать.

– Ты хочешь, чтобы я остался?

– Нет, – сказал Лео, всем видом показывая, что хочет. – Я вас догоню.

Юранд неохотно отошел. По тем взглядам, что он кидал на Рикке, любой мог бы подумать, что это он любовник Лео, а не она.

Рикке собиралась быть с ним твердой, но справедливой, как ее всегда учил отец, однако не успел Юранд отойти на достаточное расстояние, как она взорвалась:

– О чем тебе было говорить с этим гребаным убийцей?

Лео вздохнул.

– О будущем. Нравится тебе это или нет, но он станет следующим королем Севера. Так что лучше нам заканчивать драться и начинать разговаривать…

– Вот как? – отрезала Рикке. – Удивительно, что ты с ним не остался! Держал бы его за ручку, пока он выздоравливает. Вы вместе могли бы посмеяться над тем, как он спалил замок моего отца, и гонял меня по лесам, и убивал моих и твоих друзей!

Лео сморщил лицо так, словно вышел против штормового ветра.

– Я не перехожу на другую сторону, Рикке. Я просто пытаюсь перекинуть мост с одной стороны на другую.

– Ага, конечно. Мост, по которому эти мерзавцы смогут припереться прямо к нам в гости!

– «Убить врага – повод для облегчения, – напыщенно процитировал Лео. – Сделать из врага друга – повод для торжества».

– Ты сделаешь друзей из своих врагов, когда увидишь, как этих ублюдков закапывают в грязь! Думаешь, Черный Кальдер вот так просто откажется от своих планов? Он хочет заполучить весь Север и не успокоится, пока не добьется своего! Все твои действия только еще больше раздразнили его аппетит!

Лео насупился, словно упрямый ребенок, как часто делал в разговорах с матерью. Рикке с каждым днем ощущала к ней все больше симпатии.

– Наследник Севера обязан мне своей жизнью. Теперь он у меня в долгу. Такая связь – ценная вещь…

– Клянусь мертвыми! – прервала она. – Думаешь, таких, как Стур Сумрак, хоть сколько-нибудь заботят долги и связи? Да он мигом обернется против тебя, словно змея! Ты обещал мне, что убьешь его, Лео. Ты обещал мне!

– Это не так просто, убить человека! Особенно когда он лежит перед тобой, отданный на твою милость…

– Я бы сказала, как раз тогда самое отличное время, мать его!

– Да что ты можешь об этом знать? – взвился Лео. – На кругу люди становятся как братья! Между ними возникают узы! А, ты все равно не поймешь…

– Потому что у меня есть дырка между ног или потому что у меня нет дырки в голове?

– Моя мать часто обращается со мной как с ребенком, но по крайней мере я действительно ее ребенок, черт возьми! Теперь я лорд-губернатор. Я должен принимать решения!

Он говорил одновременно рассерженно и умоляюще, словно пытался убедить не только ее, но и себя.

– И первым твоим решением было нарушить свое гребаное слово?

Лео казался озадаченным той свирепостью, с которой звучал ее голос. По правде говоря, она и сама немного не ожидала от себя такой реакции.

– Я понятия не имел, что ты можешь быть такой… безжалостной.

– О да, Безжалостная Рикке, ужас Севера! Похоже, никто из мужчин в моей жизни не знает меня настолько хорошо, как они думают. А дело в том, что если ты будешь просто милым человеком, ты никогда ничего не сделаешь. Нужно превратить свое сердце в камень, Лео! Ты должен был убить его.

– Может быть, и так. – Лео вздернул подбородок. – Но я победил! И это был мой выбор – что с ним делать.

Во имя мертвых, как их отношения дошли до этого? От сплошного блаженства с небольшим количеством разногласий – к сплошным разногласиям, и вообще никакого блаженства? Похоже, на одном красивом животе далеко не уедешь… Рикке ощутила, как по щеке вверх пробежала серия подергиваний, и то, что она не могла заставить слушаться собственное лицо, лишь еще больше ее разозлило.

– Ах ты самодовольный говнюк! – завопила она. – Ты вел себя как безрассудный идиот; как боец из вас двоих ты был на втором месте, и с большим отрывом! Ты победил, потому что Стур оказался еще более надутым кретином, чем ты сам, и не мог удержаться, чтобы не порисоваться! Ты победил, потому что мой Долгий Взгляд увидел, что он собирается делать, и я вовремя тебе крикнула об этом, черт подери!

Покрытое синяками, перевязанное лицо Лео оставалось почти неподвижным, пока она говорила. Когда она исчерпала все вещи, которые могли его задеть, и постепенно затихла, он сделал небольшой шаг по направлению к ней. Без гнева. Без печали.

– А что ты мне тогда сказала? Никто не помнит, как был выигран поединок. Я победил. Никого не заботит, как это случилось.

Он слегка задел ее плечом, когда шагнул мимо – не то чтобы сталкивая ее со своей дороги, но почти.

Всего лишь день-два назад он говорил, что любит ее. Похоже, от своих любовей он отделывался с такой же легкостью, как и от обещаний.

Она осталась стоять одна на склоне холма, на ветру. Внутренне кипя от гнева.

* * *

– Лео, мать его, дан Брок! – рявкнула Рикке и на случай, если кто-нибудь упустил суть высказывания, прибавила: – Этот прихорашивающийся дебил!

Изерн задумчиво потеребила костяшки на своем ожерелье.

– Чую я, тень пала меж молодыми влюбленными.

– У тебя поразительное чутье на такие вещи, – заметил отец Рикке.

– Он просто гребаный пузырь самодовольства! – заревела Рикке, потирая глаз. Тот все так же саднил. Был все таким же горячим.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросил ее отец с тем успокаивающим видом, который неизменно только бесил ее еще больше.

– Знаю! Это лживый мудозвон Лео дан Брок!

– Ты расположена ставить людей так высоко, что потом им ничего не остается, кроме как падать…

– Меня это постоянно беспокоит, – подтвердила Изерн, кивая. – То, как девчонка меня боготворит.

– …и когда это происходит, то падать им приходится высоко и больно.

– Ничего подобного! – отрезала Рикке, тут же подумав, что, может быть, это действительно так, и очень быстро потеряв последнее терпение от этого упражнения. – Несешь какую-то чушь!

– Ты сама все время говорила, что он склонен думать о себе в первую, вторую, третью и последнюю очередь, – вставила Изерн.

– Ты хочешь сказать, что в этом нет ничего особенного?

– Я хочу сказать, что это сволочной недостаток для любовника, но ты его прекрасно видела с самого начала. Понимаешь ли, если ты строишь лодку из сыра, глупо возопить к небесам, когда она начнет тонуть, поскольку всем известно, что сыр – плохой материал для постройки лодок.

– Не стоит требовать с людей обещаний, если ты не знаешь, что они смогут их сдержать, – добавил ее отец. Он беспомощно пожал плечами: – Речь ведь о круге; там всякое случается. Тебе надо попробовать смотреть на солнечную сторону, иначе проведешь всю жизнь в темноте.

Рикке скрипнула зубами. Эти двое, как обычно, приводили множество разумных доводов. Но в настоящий момент ей требовались неразумные доводы.

– То есть, если кто-нибудь надерет мне задницу, мне нужно его благодарить за то, что он не выбил мне еще и зубы, так, что ли?

– Мы получили назад нашу землю, Рикке. Наш город. Наш замок. Наш сад… – На его лице появилась отстраненная улыбка. – Понятное дело, все это надо будет еще привести в порядок, но…

– И надолго это счастье, как ты думаешь? – насмешливо хмыкнула Рикке, которую не очень утешила мысль о грядущей дрессировке розовых кустов. – Думаешь, Черный Кальдер теперь возьмет и выкинет мечты своего отца на мусорную кучу? Выбросит свои амбиции вместе с рыбьими головами? Конечно, этот жадный ублюдок никуда не денется! Стоит нам отвернуться, как он снова будет здесь!

Ее отец, как всегда, не позволил себе увлечься гневными чувствами, ограничившись тихим смирением.

– Ничто не бывает навсегда, Рикке. Никакой мир и никакая война. Все, что можно сделать – это делать лучшее, что ты можешь, в то время, которое выпало на твою долю.

– О, вот и наш ответ! «Лучшее, что ты можешь»! Такой мудростью можно гордиться.

Эта эскапада не выудила из него ничего, кроме тоскливой гримасы.

– Хотел бы я действительно обладать мудростью, чтобы передать ее тебе! Хотел бы я иметь хоть какие-то ответы…

И тут Рикке почувствовала себя виноватой. В последнее время это частенько с ней случалось, в те минуты, когда она не злилась. Ее кидало из одного состояния в другое, словно на каких-нибудь треклятых детских качелях. Тех самых, что больно поддают под зад, если зазеваешься.

– Прости, – пробубнила она. – Ты передал мне множество мудрости. И больше ответов, чем может требовать любой ребенок. Не обращай на меня внимания… Все так делают, чтоб им пусто было, – не удержавшись, добавила она вполголоса.

– Ну, проблема с твоим вероломным, но хорошо сложенным лордом-губернатором решается сама собой. – Изерн откинулась назад и положила на стол один сапог, катая кусочек чагги между большим и указательным пальцами. – Вскоре он уедет в Союз, где разные надутые глупцы, которые и пальцем не пошевелили, чтобы ему помочь, будут называть его величайшим воином со времен Эуса, и так накачают ему голову своим пердежом, что он не будет пролезать в гребаную дверь даже боком!

– Ха! – Рикке ловко выхватила катышек чагги, который Изерн уже поднесла ко рту, и засунула его к себе за губу. – Тоже мне решение!

– Мне казалось, ты теперь его ненавидишь?

– Ну да.

– Но не хочешь, чтобы он куда-то уезжал? – спросила Изерн, катая себе новую порцию.

Рикке поставила локти на стол, положила подбородок на руки и безрадостно поникла.

– Вот именно.

Ее отец выхватил второй катышек у Изерн из пальцев и тоже сунул его за губу.

– В таком случае хорошо, что ты едешь вместе с ним.

Рикке подняла голову.

– Куда это я еду?

– В Адую.

– Я же должна возвращаться вместе с тобой в Уфрис? Ухаживать за садом и все такое прочее.

Впрочем, у нее никогда не хватало на это терпения, тем более в последние дни.

– Изерн и Трясучка поедут с тобой, проследят, чтобы ты там не слишком шалила.

– Или чтобы ты здесь мог пошалить вволю, – пробормотала Изерн, делая себе третий катышек и с опаской поглядывая на них.

– Прольешь там чарку на могилу моего старого друга Молчуна. – Ищейка скупо улыбнулся. – Слов говорить не надо, он их никогда не любил… В Адуе будут приниматься решения, и мы должны иметь своих представителей. После битвы при Осрунге нам обещали шесть мест в Открытом совете. Пока что мы этих мест в глаза не видели.

– Обещания как цветы, – проговорила Изерн, раскидывая руки в стороны. – Их часто дают, но редко хранят.

– Ну, может быть, если нам удастся удержать при себе Лео, их все же выполнят.

Рикке с кислой миной передвинула катышек с одной стороны рта на другую.

– Лео не особо-то удержишь. По крайней мере, у меня пока не получается.

– Не опускай руки. Может быть, на второй раз выйдет лучше. К тому же, тебе не повредит поглядеть на мир. Можешь мне не верить, но в нем есть еще много всякого разного, кроме лесов.

– Адуя, – пробормотала Рикке. – Город белых башен…

Она много слышала об Адуе, но никогда не думала поехать туда сама. Даже год, проведенный в Остенгорме, был для нее достаточно тяжелым испытанием.

– Только пообещай мне одну вещь.

– Все что угодно!

– Оставь все это.

– Что оставить?

– Раздоры, – ответил ее отец, и внезапно у него сделалася ужасно усталый вид. – Недовольство. Вражду. Поверь человеку с большим и горьким опытом: мщение – это просто пустой сундук, который ты зачем-то решил тащить на себе. Под тяжестью которого тебе придется гнуться все дни твоей жизни. Каждый раз, сводя счеты с противником, ты только наживаешь себе двух новых.

– То есть ты хочешь сказать, что я должна просто забыть то, что они говорили? То, что они сделали?

– Ничего забывать не надо. У меня полным-полно воспоминаний. – Ищейка похлопал вокруг себя по воздуху, словно в тени притаилась невидимая толпа. – Они меня осаждают, эти ублюдки. Старая боль, старые сожаления. Друзья и враги, и те, что были серединка наполовинку. Их так много, что на всех жизни не хватит… Ты не можешь выбирать, что тебе вспоминается. Но ты можешь выбирать, что тебе с этим делать.

Он печально улыбнулся, глядя в стол.

– Придет время… и все это нужно будет отпустить. Чтобы вернуться в грязь без лишнего багажа.

– Не надо так говорить, – прервала его Рикке, накрывая руку Ищейки своей ладонью. Ей внезапно показалось, будто она плывет по штормовому морю и отец – единственная звезда, чтобы держать курс. – До грязи тебе еще далеко.

– Мы все от нее на расстоянии волоса, девочка моя, причем постоянно. В моем возрасте нужно быть готовым.

И тут Рикке поняла, что позволила своей горечи завести себя слишком далеко. Она наклонилась вперед и крепко обняла отца, положив подбородок на его лысеющую голову.

– Я отпущу все это. Обещаю.

Впрочем, ей начинало казаться, что у нее не так уж хорошо получается отпускать.

За спиной Ищейки Изерн постучала кулаком в свою грудь напротив сердца, беззвучно выговорив одно слово:

«Камень».

### Словно дождь

– Дом, – проговорила Савин, когда экипаж дернулся и остановился.

Броуду никогда прежде не доводилось ездить в карете, и он обнаружил, что это дело тряское и выматывающее. Похоже, что, как и большинство предметов роскоши, экипажи были нужны больше для виду, чем для удобства.

Дом Савин выглядел бы внушительно, даже если бы назывался крепостью, а не просто домом. Могучий четырехугольник из бледного камня; уходящие вдаль ряды темных окон, хмуро взирающих на аллею Королей поверх садов, пламенеющих осенними красками. Огромный портик окаймляли величественные колонны, словно перед каким-нибудь храмом в Старой Империи. На одном углу имелась башня с узкими окнами-щелями и зубчатой стеной наверху. Пара стражников с церемониальными алебардами, неподвижные как статуи, стояли по обе стороны широкой мраморной лестницы.

Броуд посмотрел на Лидди и сглотнул. Она глянула в ответ глазами, круглыми как плошки. Ни у него, ни у нее не находилось, что сказать.

Лакеи помогли им выбраться из кареты – лакеи в изумрудно-зеленых камзолах и отполированных до зеркального блеска сапогах, с широчайшими развевающимися кружевными манжетами. Один из них предложил Май руку, и она уставилась на его ослепительно белую перчатку так, словно боялась запачкать ее своими пальцами.

– Даже чертовы лакеи выглядят лордами, – пробормотал Броуд.

– Один из них на самом деле лорд, – бросила Савин через плечо.

– Что?!

– Шучу, шучу. Расслабься. Теперь это ваш дом.

Ей было легко говорить: она-то переступала родной порог, а Броуду казалось, будто он сует голову в пасть дракона. Причем не каждый дракон мог бы похвастаться пастью, хотя бы вполовину такой огромной, как эти уходящие в небеса парадные двери.

– Что-то я не чувствую себя особенно расслабленным, – буркнул он Лидди, взбираясь по широким ступеням.

– Может быть, господин предпочел бы камеру в Допросном доме? – процедила она сквозь неубедительную улыбку, обращенную к одному из стражников. – Или виселицу на Вальбекской дороге?

Броуд кашлянул.

– Мда… пожалуй, ты права.

– Тогда заткни свой рот и скажи спасибо.

– Умеешь ты дать добрый совет…

В холле могла бы поместиться целая улица Вальбекских трущоб. Необозримые сияющие поверхности ценных пород дерева и цветных мраморов, доставленных из мест, названий которых Броуд, скорее всего, не смог бы даже произнести… Он обдернул потрепанные обшлага, поддернул потрепанный воротник – жалкая попытка придать себе более презентабельный вид.

Их поджидала очень красивая дама, смуглокожая, высокая и элегантная. Ее руки сжимали одна другую, черные как смоль волосы были завязаны в тугой узел.

– Леди Савин…

Савин шагнула вперед и заключила ее в объятия.

– Как же я рада снова видеть тебя, Зури! Не могу даже рассказать, как я рада!

Темнокожая женщина еще мгновение постояла, словно в удивлении, потом подняла руки и тоже обняла Савин.

– Мне так жаль, что я вас подвела! Я все время думаю… Если бы я была с вами…

– Я очень рада, что тебя там не было. Ты все равно ничем не смогла бы помочь; никто бы не смог. Давай не будем больше об этом говорить. Пускай все будет… как было раньше.

И Савин улыбнулась вымученной бледной улыбкой, словно это было легче сказать, чем сделать. Броуд отлично знал это чувство.

– Тебе удалось помочь своим братьям?

– Да, благодаря вам. Они приехали вместе со мной.

Зури сделала знак рукой, и к ним подошли двое – оба смуглокожие, как и она, но во всех остальных отношениях они едва ли могли бы отличаться друг от друга больше.

– Это Гарун.

Гарун был широкий, как дверь, лысый и бородатый. Он поднес два пальца к своему выпуклому лбу, торжественный, как похоронных дел мастер, и проговорил таким густым и низким басом, какого Броуд, пожалуй, еще не слышал:

– Мы благодарим Господа за ваше благополучное возвращение, леди Савин.

– А это Рабик, – продолжала Зури.

Рабику, наверное, было не больше лет, чем Май. Это был гибкий, ясноглазый юноша с блестящими черными волосами, спускающимися до воротника. Он отвесил быстрый полупоклон, сверкнув белозубой улыбкой:

– И также мы благодарим вас за это убежище от хаоса, царящего на Юге.

– Я очень рада, что вы теперь с нами, – сказала им Савин.

– Ваша мать, разумеется, хочет вас видеть, – сообщила Зури, – и в моей книжке накопилось множество такого, что нужно обсудить, но я подумала, что сперва вам захочется принять ванну.

Савин закрыла глаза и издала хриплый вздох.

– Клянусь Судьбами, как же мне тебя не хватало! Ванна, мама, книжка – именно в таком порядке.

– Я поднимусь, чтобы помочь вам одеться, как только мы устроим ваших друзей. Я… взяла на себя смелость нанять для вас новую визажистку.

Савин сглотнула.

– Разумеется. И еще… Зури, ты не могла бы достать мне жемчужной пыли? Мне нужно… чего-нибудь такого.

Зури стиснула ее ладонь:

– Все уже готово.

Броуд смотрел, как Савин поднимается по широким ступеням. Лестница была такой ширины, что они вполне могли бы въехать по ней прямо в экипаже. Его взгляд привлек канделябр – фактически, он был почти ослеплен его сиянием. Перевернутая гора сверкающего виссеринского стекла; дюжины свечей – хороших, восковых, по десять монет каждая. Броуд подумал, сколько такая штука могла стоить. Сколько могло стоить просто зажигать все эти свечи каждый вечер.

– А вы, должно быть, Броуды?

Зури рассматривала его уже без прежнего гостеприимного выражения. Ее черные глаза были жесткими и настороженными, и Броуд не мог ее винить. Они с Лидди полностью потеряли дар речи, так что говорить за семью выпало на долю Май. Похоже, это происходило в последнее время все чаще.

– Я Май, а это мои родители, Лидди и Гуннар. – Она несколько вызывающе приподняла подбородок, что вызвало у Броуда странную гордость за нее. – Мы заботились о леди Савин в Вальбеке. Смотрели, чтобы с ней ничего не случилось.

– Леди Савин и ее родители будут вам чрезвычайно благодарны. Еще не было человека, который бы оказал этой семье благодеяние или причинил ей горе, и которому не было бы отплачено втройне. Насколько я понимаю, вы рассчитываете поступить к леди Савин в услужение?

– Было бы неплохо, – отозвалась Лидди.

– Не обольщайтесь, она заставит вас работать. Она всех заставляет работать.

– Ну уж работы-то мы никогда не боялись, – сказала Май.

– Пророк говорит, что это самый прямой путь на небеса, – произнесла Зури со странной усмешкой, словно вовсе не была настолько благочестивой, как могло показаться по ее словам.

Она повела их по коридору, казалось, не имевшему конца. Здесь уже не было сияющего мрамора, только беленная известью штукатурка и дощатые полы, но все было опрятным и пахло мылом. Даже здесь, в задней части дома, Броуд все еще чувствовал себя несколько не на месте. Пара девиц, проходивших мимо с охапками белья, нервно покосились на них, словно они были дикими зверями, сбежавшими из клетки. Может быть, так и было.

– Сколько здесь слуг? – спросила Май.

– В этом доме девятнадцать, плюс двенадцать стражников.

Глаза Лидди округлились, наверное, не меньше, чем у самого Броуда.

– А сколько у нее всего домов?

– Мы находимся в городском доме его преосвященства архилектора, отца леди Савин. Обычно она проводит здесь большую часть свободного времени – впрочем, как правило, его у нее очень мало.

Зури кинула быстрый взгляд на часы, которые висели на цепочке у нее на шее, и несколько прибавила шаг.

– Однако кроме этого она владеет еще пятью собственными домами. Один в Адуе – она использует его для собраний Солярного общества и других социальных функций, – один в Колоне, один в Инглии – небольшой замок в провинции, недалеко от Старнленда, – и один в Вестпорте… Впрочем, – вполголоса прибавила Зури, наклонясь ближе, – насколько я знаю, в нем она так ни разу и не побывала.

– Небольшой замок! – пискнула Май на ухо Броуду.

Они миновали кухню, где какая-то женщина от души молотила кусок теста, а другая усердно пилила рыбу филейным ножом.

– Сколько же всего людей на нее работают? – спросила Лидди.

– В ее личном услужении сейчас, если считать вас и моих братьев, а также новую визажистку, тридцать четыре человека. А на ее разнообразных деловых предприятиях… даже не знаю, сотни. Может быть, тысячи.

– Чем она вообще занимается? – спросил Броуд охрипшим голосом, когда они, повернув, начали взбираться по длинной лестнице.

– Проще сказать, чем она не занимается… Какой у вас опыт работы?

– Я могу шить, – сказала Лидди. – Когда-то работала помощницей у портнихи. Могу стирать белье, немного готовлю.

– У леди Савин всегда найдется хорошая работа для того, кто владеет иглой. Над одним ее гардеробом трудятся легионы.

Она повернула ключ в замке и провела их в залитую светом комнату. За тремя большими окнами шептались под ветерком деревья, тихо роняя желтые листья. Через одну из боковых дверей Броуд увидел угол большой старой кровати. Он подумал было, что их привели, чтобы здесь прибраться, когда Зури протянула ему ключ.

– Пока что вы можете использовать эти помещения. Потом мы подберем для вас что-нибудь получше.

– Получше? – пробормотал Броуд, глядя на вазу со свежими цветами посередине прекрасного старинного стола.

Он всегда считал, что ему не повезло в жизни. Теперь он не мог понять, что он сделал, чтобы заслужить такую удачу. Почему он стоит здесь, в этих пахнущих чистотой комнатах, в то время как вороны клюют трупы людей гораздо лучше него на Вальбекской дороге? Все, что ему приходило в голову – это что никакая заслуга не имеет отношения ни к чему. Жизнь просто валится тебе на голову, словно дождь.

– А вы, мастер Броуд? В какой роли вы видите себя?

Броуд поправил на носу стекляшки и медленно покачал головой:

– Не могу представить, какое место я могу занимать в таком доме, как этот. Видите ли, миледи, прежде я работал на пивоварне…

– Не нужно называть меня «миледи», – улыбнулась Зури. – Я просто компаньонка леди Савин.

– Я думала, вы подруги, – перебила Май.

– Это действительно так. Однако мне не стоит забывать, что вместе с тем я ее служанка, а она моя госпожа, иначе мы не останемся подругами надолго. – Она снова перевела взгляд на Броуда. – Что-нибудь еще?

– Когда-то давно моя семья разводила скот… – Ее это явно не интересовало. Его и самого это больше не особенно интересовало. Казалось, с тех пор прошла тысяча лет. – Ну, и еще… я служил в армии… какое-то время.

Взгляд Зури задержался на татуировке с тыльной стороны его ладони.

– Вы участвовали в боевых действиях?

Броуд сглотнул. Он начинал чувствовать, что от нее не так уж много можно скрыть.

– Было дело. В Стирии.

– Чему-нибудь научились за время кампании?

– Ничему такому, что могло бы пригодиться на службе у высокородной дамы.

Зури расхохоталась, уже поворачиваясь к двери. Ее смех прозвучал довольно резко.

– О, здесь вас могут ждать сюрпризы!

### Выпивка с матерью

Савин надеялась, что, когда она окажется дома, среди привычных вещей, искупается, надушится и влезет в надежную броню своего корсета, то снова станет собой. Фактически, станет даже лучше, поскольку невзгоды формируют характер. Как то дерево с могучими корнями, которое может гнуться под ураганом, но никогда не ломается. Как тот меч, который, проходя через огонь, лишь получает закалку, и так далее, и все такое гребаное прочее.

Вместо этого она чувствовала себя сухой палкой, разбитой в щепки. Чугунной болванкой, растопленной в бесформенную лужицу. Вальбек не остался где-то в прошлом за ее плечами – он был здесь, сейчас, повсюду вокруг. Любой шепот заставлял ее вздрагивать, от любой тени сердце сжималось, словно она до сих пор пряталась в углу удушающе-жаркой комнаты Май, а снаружи по улицам бродили беснующиеся шайки. Она припудривала веснушки на своем носу, доводя его до безупречной бледности, а сама ощущала, словно кишки выскальзывают на пол из ее разрезанного живота. Как далеко была ее прежняя непринужденная уверенность в себе! Она чувствовала себя самозванкой в собственной одежде, чужаком в собственной жизни.

– Мама!

– Савин! Хвала Судьбам, ты цела и невредима!

– Спасибо Броудам. Без них я никогда бы не справилась.

– Я думала, ты придешь ко мне сразу по прибытии.

На лице ее матери было знакомое недовольно-назидательное выражение: как и сама Савин, она изо всех сил пыталась делать вид, будто все осталось на своих местах.

– Мне хотелось сперва помыться. Такое ощущение, будто я не была чистой уже несколько месяцев.

На самом деле она не чувствовала себя чистой даже сейчас. Как бы она ни скребла себя, бессмысленный ужас продолжал липнуть к ней, словно отвратительная вторая кожа.

– Мы все так волновались! – Мать взяла Савин за плечо и принялась рассматривать на расстоянии вытянутой руки, словно оценивая ущерб, нанесенный пострадавшему от пожара дому. – Ох, дорогая, как же ты исхудала!

– Еда была… не самая лучшая. А потом она просто кончилась. – Савин визгливо засмеялась, хотя ничего смешного в этом не было. – Мы ели овощные очистки! Поразительно, как быстро начинаешь считать везением, когда удается их раздобыть. А в соседнем доме женщина пыталась варить суп из клейстера, который соскребала с обоев. Но это… ей не помогло.

Савин встряхнулась.

– Мама, у тебя есть что-нибудь выпить? Мне бы не помешало… чего-нибудь такого.

Гораздо больше ей бы хотелось, чтобы ее обняли, но поскольку они обе были тем, кем были, у нее была только возможность напиться.

– Ты же знаешь, я никогда не упускаю возможности выпить перед обедом. – Ее мать открыла дверцу шкафчика и принялась разливать. – Чтобы сгладить каменистый путь до вечера.

Она вручила Савин бокал, и та опрокинула его одним движением и тут же протянула за добавкой. Мать подняла бровь:

– Похоже, тебе есть что сглаживать!

– Там было… – Чувствуя, как на глазах, наворачиваются слезы, Савин безуспешно пыталась вложить в слова, каково это было: ползти среди скрежещущих механизмов, бежать по обезумевшему городу, прятаться, скорчившись в вонючей тьме. – Там было…

– Ну, теперь ты в безопасности.

И мать вновь протянула ей наполненный бокал.

Савин рывком выдернула себя из трущоб Вальбека в настоящий момент. Попыталась пить вино маленькими глотками – хотя предпочла бы хлебать прямо из графина.

– Где отец?

– Работает. Хотя сдается мне, он просто боится взглянуть тебе в глаза. – Ее мать села, зашуршав юбками, обтерла с бокала винную струйку и пососала палец. – Он может не моргнув глазом отослать сотню заключенных в Инглию дохнуть от холода, но стоит ему тебя подвести, и он уже еле встает с кровати. Не сомневаюсь, рано или поздно он появится. Проверить, что с тобой все в порядке.

Мать долгое время разглядывала ее поверх бокала.

– С тобой ведь все в порядке, Савин?

– Конечно! – (Плеск ведра в черной воде, вонь гари, разъедающая носоглотку.) – Хотя… – (Скрип цепи, на которой покачивалось тело владельца, повешенного на балке в стене его собственной фабрики.) – …мне может понадобиться… – (Чувство, когда ее меч проткнул тело человека: почти никакого сопротивления. Выражение на его лице: такое удивленное.) – …немного времени… – (Скрежет, треск рвущихся тканей, вопль охранника, когда его руку затянуло в шестеренки машины.) – …чтобы прийти в себя.

Она снова осушила бокал. Снова стряхнула с себя Вальбек. Снова усилием воли вернула на лицо улыбку.

– Мама, у меня… есть новости.

– Еще более важные, чем то, что ты жива?

– В некотором роде, да.

Во всяком случае, королева Тереза определенно сочтет их таковыми…

– Плохие? – спросила ее мать, поморщившись.

– Нет-нет. Хорошие! – (На ее взгляд.) – Очень хорошие. – (Будем надеяться.) – Мама… я получила предложение о браке.

– Еще одно? Сколько их у тебя уже было?

– На этот раз я собираюсь его принять.

В конце концов, какой мужчина подойдет ей лучше? Какой мужчина сможет предложить ей больше?

Глаза ее матери стали очень большими.

– Кровь и ад! – Она прикончила свой бокал одним длинным глотком. – Ты уверена? Учитывая, через что ты прошла…

– Я уверена. – Это было единственное, в чем она была уверена. – То, через что я прошла… только позволило мне яснее понять… насколько я уверена.

Орсо был единственным, что еще имело смысл, и чем скорее она вновь окажется в его объятиях, тем лучше.

– Но как же так? Я еще недостаточно стара, чтобы иметь замужнюю дочь! – Мать Савин фыркнула от смеха, подходя к столу и вытаскивая пробку из графина. – Итак… кто же этот счастливейший ублюдок во всем Союзе?

– В том-то и дело. Это… э-э…

– Ты что, запала на кого-то, кто тебе не подходит, а, Савин? – Вино с бульканьем полилось в бокал. – Неравный брак не худшее, что может быть в мире, знаешь ли. Твой отец вон тоже…

– Это кронпринц Орсо!

Ее мать вскинула голову, в кои-то веки позабыв о бокале, который держала в руке. Савин не могла не признать, что это звучало нелепо. Как самая неправдоподобная часть чьей-то неправдоподобной фантазии. Откашлявшись, она опустила глаза к полу и, запинаясь, продолжила:

– Так что, похоже… в какой-то момент… я должна буду стать королевой Союза.

И она не могла не признать, что это звучало очень приятно. Возможно, змея амбиции, обвернувшаяся вокруг ее внутренностей, все же не издохла во время восстания, а всего лишь проспала все это время. Сейчас же, учуяв головокружительный запах власти, она моментально пробудилась с удвоенным аппетитом.

Однако когда Савин подняла голову, то увидела на лице матери очень странное выражение. Определенно не радость. И даже не удивление. Скорее всего его можно было назвать ужасом. Основание ее бокала задребезжало о поверхность стола, когда она опустила его, словно не в силах больше выдерживать его тяжесть.

– Савин, скажи мне, что ты шутишь.

– Я не шучу. Он попросил меня выйти за него замуж. Конечно, светская дама никогда не дает ответа сразу, но я собираюсь сказать ему «да»…

– Нет! Нет, Савин, ни в коем случае! Он… он совсем тебе не подходит! Он бездельник и мот. У него скандальная репутация. Он… пьяница!

Савин готова была взвиться при таком лицемерии, но мать схватила ее за обе руки, отчаянно вцепившись в них пальцами:

– Ты не можешь выйти за него! Ему просто нужны твои деньги. А тебе – его положение. Это не основание для брака, ты сама должна это понимать…

Поучения о надлежащих основаниях для брака? От нее? Савин стряхнула с себя ее руки.

– Дело вовсе не в деньгах и не в положении. Я знаю, все считают его глупцом, но это не так. Из него выйдет великий король, я знаю это! И превосходный муж. Я в этом уверена! Он пришел за мной. Когда я действительно в нем нуждалась, он свернул для меня горы! Люди думают, что у него нет характера, но это не так. Я – то, что нужно ему, а он – то, что нужно мне. До сих пор я даже не осознавала, насколько он мне нужен.

С ним она сможет чувствовать себя в безопасности. Стать лучше, как она обещала самой себе. С ним она сможет повернуться спиной к ужасам Вальбека и обратить взгляд в будущее. Савин по-девчоночьи хихикнула, что было ей вовсе не свойственно:

– Мы любим друг друга! – Во имя Судеб, ей хотелось петь эти слова, танцуя по комнате, словно ребенок. – Мы любим друг друга!

Но ее матери танцевать явно не хотелось. Ее лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок. На последних словах Савин она бессильно опустилась в кресло, прикрыв рот рукой.

– Что я натворила? – прошептала она.

– Мама… ты меня пугаешь!

– Ты не можешь выйти замуж за принца Орсо.

Савин присела перед ней на корточки. Взяла ее руки в свои. Ее ладони были холодными, как у трупа.

– Не волнуйся. Он поговорит с королевой. Он поговорит с королем. Сколько лет они мечтают, чтобы он женился хоть на ком-нибудь – для них будет облегчением уже то, что это человеческое существо! Даже если они будут против, он их уговорит. Я его знаю. Я доверяю ему. Он…

– Ты не можешь выйти замуж за принца Орсо.

– Я знаю, у него дурная репутация, но он совсем не такой, как думают люди. Мы любим друг друга. У него честное сердце. – «Честное сердце»? Она несла полную околесицу, но не могла остановиться, от возбуждения говоря все быстрее и быстрее. – А здравого смысла у меня хватит на нас обоих. Мы любим друг друга! И только подумай, сколько добра я смогу принести, если…

– Ты меня не слушаешь, Савин!

Ее мать подняла голову. Ее глаза были мокры, но в них ощущалась и жесткость. Жесткость, которую Савин нечасто в них видела. Она проговорила, произнося каждое слово с четкой окончательностью:

– Ты… не можешь… выйти замуж… за принца Орсо.

– Чего ты недоговариваешь?

Ее мать крепко зажмурилась, и по ее щеке скатилась черная от туши слеза.

– Он твой брат.

– Он… – Савин воззрилась на нее, похолодев и чувствуя покалывание во всем теле. – Что?!

Ее мать открыла глаза, окаймленные красным. Теперь она выглядела спокойной. Забрав у Савин свои руки, она в свою очередь взяла ладони Савин и крепко сжала:

– Прежде, чем король… стал королем… Когда никто еще не догадывался, что он может стать королем… У нас с ним… были отношения.

– В каком это смысле – были отношения? – выдохнула Савин.

Король всегда так странно себя вел рядом с ней… Был таким внимательным. Таким заботливым…

– Мы были любовниками. – Ее мать беспомощно пожала плечами. – Потом все вдруг обнаружили, что он бастард короля Гуслава, и его самого избрали королем, и ему пришлось жениться так, как того требовала политика. Но я… к тому времени уже была беременна.

Савин с большим трудом находила силы, чтобы вдохнуть. То, как король смотрел на нее тогда, на последнем заседании Солярного общества… Этот взгляд, словно он увидел призрак…

– Время было опасное, – продолжала ее мать. – В Союз только что вторглись гурки. Лорд Брок взбунтовался против короны. Монархия висела на волоске. Поэтому, чтобы защитить меня… чтобы защитить тебя… твой отец предложил жениться на мне.

Она скривила лицо, осознав, что в свете сказанного слово «отец» больше не подходит архилектору, и виновато прикусила губу. Словно маленькая девчонка, пойманная на воровстве печенья.

– Я – ублюдок короля?!

Савин выдернула руки из материнских ладоней.

– Савин…

– Я – гребаный ублюдок короля и мой отец – не мой отец?!

Она нетвердо поднялась на ноги, отшатнувшись назад, словно ей дали пощечину.

– Прошу, выслушай меня…

Савин прижала кончики пальцев к вискам. Ее голова пульсировала от боли. Она содрала с себя парик и швырнула его в угол.

– Я – ублюдок короля, мой отец – не мой отец, и я сосала член у своего брата?! – завопила она.

– Прошу тебя, не так громко! – зашипела на нее мать, приподнимаясь с сиденья.

– Не так громко?! – Савин стиснула свою шею. – Меня сейчас вырвет!

Ее действительно слегка тошнило. Едкая, отдающая вином щекотка, которую она сумела затолкать обратно в глотку, перегнувшись вперед.

– Прости меня, – бормотала ее мать, похлопывая ее по спине, словно это могло принести хоть малейшую пользу. – Прости меня…

Она взяла лицо Савин в обе руки и повернула к себе. Повернула с неожиданной твердостью.

– Но ты не должна говорить никому! Никому, Савин! В особенности Орсо.

– Я должна буду сказать ему хоть что-то, – прошептала Савин.

– Просто скажи «нет», – посоветовала мать. – Скажи ему «нет» и покончи на этом.

### Выпивка с матерью

– Итак, когда мы отправляемся на Север? – спросил Желток.

Танни поглядел на него так, как мог бы глядеть на мокрицу, которая упала на спину и не может перевернуться.

– Ты что, ничего не слышал?

Лицо Желтка приобрело озадаченное выражение. Его любимое.

– Чего я не слышал?

Форест выдул из ноздрей две великолепные струи клубящегося дыма. Курильщик он был настолько же искусный, как и носитель шляп, а также военный организатор.

– Наш новый лорд-губернатор Инглии Лео дан Брок победил в поединке Стура Сумрака, сына Черного Кальдера и наследника трона Севера. И, судя по отзывам, весьма грозного противника.

– Настоящий мужской поединок, в северном стиле! – Орсо стукнул кулаком по столу. – Мужчина против мужчины, в круге настоящих мужчин! Кровь на снегу и все такое. Кровь мужская, разумеется.

– Пожалуй, дело было слишком далеко к югу для снега в это время года, – заметил Танни. – Для крови, впрочем, нормально.

– Скажите, что ему раскроили его чертову дурацкую башку, – попросил Желток.

– Насколько я понимаю, он был весьма живописно изранен в процессе, – хмыкнул Орсо, – но его череп остался неповрежденным.

– Воистине, на земле нет справедливости, – вставил Танни.

– Это тебя удивляет?

– Да, почему-то я никогда не перестаю надеяться.

– Война на Севере окончена, – подытожил Форест. – Уфрис снова в руках Ищейки, и Протекторат остался таким же, как и был.

– Разве что, может быть, слегка подпален с краев.

– То есть Молодой Лев заграбастал себе всю славу? – проныл Желток.

– К некоторым людям слава пристает, как клей. – Орсо взглянул на свои ладони и задумчиво их перевернул. – А с других просто соскальзывает.

– Как с гуся вода, – подсказала Хильди со своей кушетки.

– Я всегда был непроницаем для славы, – заметил Танни, – и нисколько не жалею.

– Ни о чем? – спросил Орсо. – Как насчет двухсот человек, которых мы оставили развешанными вдоль Вальбекской дороги?

– Не моя вина.

– И не ваша, ваше высочество, – добавил Форест.

– Подозреваю, в некоторых кругах большую часть вины возложат на меня.

Танни пожал плечами:

– Богатенькие, похоже, любят вас еще больше, чем прежде. – Это было верно: в воротах Адуи его приветствовала вежливая толпа хорошо одетых благожелателей. – А они могут выражать свою любовь в денежном эквиваленте.

– Ну да, – сказал Желток. – Если задуматься, то чего, собственно, стоит любовь бедняков?

– Воистину, – парировал Орсо. – Ведь самые лучшие короли не питали к большинству своих подданных ничего, кроме глубочайшего презрения!

Он надеялся на убийственный сарказм этой реплики, но Желток, как всегда, умудрился ничего не заметить.

– Вот именно! – сказал он. – В точности то, что я говорю.

* * *

Королева ждала, сидя в напряженной позе посередине одного из своих неудобных позолоченных кресел, поставленного посередине ее просторной гостиной. Четыре музыканта изливали из дальнего угла сияющие улыбки вкупе с расслабленной музыкой.

– Орсо! Герой-победитель!

Она поднялась, чтобы приветствовать его, что было почти беспрецедентной честью, запечатлела на его щеке прохладный поцелуй, а затем вдобавок потрепала по тому же месту прохладными пальцами.

– Никогда еще я так тобой не гордилась.

– Боюсь, в этом отношении я установил не слишком высокие стандарты.

– И тем не менее.

Орсо прошагал прямиком к графину и вытащил пробку. Он вообще никогда не понимал, зачем они нужны, эти пробки.

– Однако же я вижу, что едва ли могу конкурировать с победами Молодого Льва.

Королева Тереза величественно раздула ноздри.

– Ты победил, даже не вытащив меча. Твой дед всегда говорил, что такие победы ценнее всего. Он тоже гордился бы тобой.

Дед и тезка Орсо, великий герцог Орсо Талинский, согласно большинству свидетельств, был тираном, презираемым на всем протяжении Стирии. С другой стороны, он был побежден, низложен и убит, а в таких случаях люди, как правило, получают плохие отзывы от потомков.

– Я обманом заставил горстку крестьян сложить оружие, после чего перевешал их всех, – сказал он, наливая. – Вот что будет написано в исторических книгах.

– В исторических книгах будет написано то, что ты прикажешь историкам написать. Ты будешь королем, Орсо. Ты не можешь думать о каждом человеке, но должен заботиться о благополучии большинства. Будем надеяться, этот маленький эпизод утолил твою жажду славы, по крайней мере на настоящий момент?

– Подозреваю, он утолил ее раз и навсегда. Собственно говоря… я тут подумывал о своих династических обязанностях. В смысле женитьбы.

Королева резко повернула к нему голову, словно ястреб, завидевший в траве полевку.

– Ты серьезно?

– Как никогда.

Она прищелкнула пальцами:

– Старшая дочь герцога Никанте как раз вошла в возраст, а их семья отличается почти неприличной плодовитостью. К тому же, по слухам, у нее удивительно мягкий характер…

– Не уверен, что мягкий характер в моем вкусе, – хохотнул Орсо.

– О, у тебя появился вкус?

– Собственно, да.

Собственно, у него появилась женщина, одна-единственная, и все остальные были отбросами по сравнению с ней. В то мгновение, когда она вошла в его шатер, он понял, что безнадежно влюбился. Она держалась с таким достоинством, выказала такую твердость, такой характер, не давая себя сломить никаким невзгодам. Ей не нужны были ни украшения, ни пудра, ни парик; без них она была только еще прекраснее. Орсо знал, что не заслуживает ее, но очень хотел ее заслужить, и надеялся, что если он будет работать над собой, чтобы ее заслужить, то в процессе станет таким человеком, который действительно ее заслуживает… ну или что-то в этом роде.

Погода стояла самая безотрадная, в высокие окна барабанил дождь, порывы ветра разбрасывали по дворцовым садам бурую листву, но стоило Орсо подумать о Савин, как снаружи словно бы вышло солнце, залив его своим теплом.

Заметив зарождающуюся на его лице блаженную ухмылку, его мать сузила глаза:

– Почему-то мне кажется, что у тебя на уме уже есть определенная дама?

– Потому что, кроме одной совершенно определенной дамы, у меня на уме нет ничего другого.

Королева будет не в восторге. Однако в жизни каждого человека наступает время, когда он должен пренебречь мнением своей матери. Орсо набрал полную грудь воздуха и подвинулся вперед.

– Мама…

Его прервал стук в дверь. В приоткрывшейся щелке показалось лицо Хильди. Девочка стащила с головы фуражку, обнажив золотые кудри, по какой-то причине коротко остриженные.

– Ваше высочество, я принесла послание, которого вы ждали.

И она показала ему письмо. Всего лишь квадратик белой бумаги, запечатанный белой печатью. Такой маленький конверт, в котором содержались все его мечты.

– Да-да! – воскликнул Орсо, едва не выпрыгнув из кресла от возбуждения. – Давай его сюда!

Девочке, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы боязливо прошаркать через огромное пространство сверкающих плиток. Посередине гостиной она остановилась и неловко присела перед королевой:

– Ваше величество…

– Оставь это! – рявкнул Орсо, вырывая письмо из ее руки.

Он не помнил, чтобы чувствовал такой пыл по отношению к чему-либо в своей жизни. Неловкими, словно варежки, руками он пытался отклеить печать, но так спешил, что в результате просто порвал бумагу. Его сердце колотилось, в глазах плыло от нервозности. Однако письмо было коротким, так что это могло быть только согласие. Конечно же, согласие! Что еще это могло быть?

Он прикрыл глаза, позволяя музыке немного успокоить себя, сделал глубокий вдох, собрался с силами и прочел:

Я должна ответить отказом. Прошу тебя больше не пытаться со мной связаться. Никогда.

Савин.

Это было все.

Его первым чувством было ошеломленное недоверие. Неужели она могла его отвергнуть? Как она могла его отвергнуть?! Он был так уверен, что они оба этого хотят!

Он перечитал письмо еще раз. Потом в третий.

«Я должна ответить отказом»…

И тут его пронзила горячая ярость. Неужели было необходимо делать это так грубо? Так по-дикарски? Какая-то записка? Какие-то две строчки? Он предложил ей все, что у него было, все, чем он был – а она вышвырнула его пинком в брюхо, продолжая попирать ногой его член!

Орсо смял записку в дрожащем кулаке.

– Плохие новости? – спросила мать.

– Ничего особенного, – услышал он собственный голос, каким-то образом сохранивший обычную томную протяжность.

Затем его затопило ледяное чувство утраты. В мгновение ока все его мечты оказались разрушены. Записка не оставляла ему никакой надежды, никакой возможности для упрашивания – даже для такого опытного упрашивателя, каким он являлся. «Прошу тебя больше не пытаться со мной связаться. Никогда».

В его жизни больше никогда не будет женщины, которая будет понимать его так, как она. Никогда не будет женщины, вообще хоть чем-то похожей на нее. Еще никогда она не казалась ему настолько ослепительно желанной, как сейчас, когда он знал, что никогда не сможет назвать ее своей.

– Ответ будет? – спросила Хильди, хмурясь.

– Нет, – с трудом вымолвил Орсо. – Ответа не будет.

Какой ответ может быть на это?

И вот со дна его души медленно поднялась волна ненависти к себе, неуклонно превращаясь в океан абсолютного отвращения. По крайней мере, это чувство было знакомым. Когда вонючие воды сомкнулись над его головой, он даже не попытался барахтаться. Какой смысл? Он был так уверен, что хочет именно этого, что даже на минуту не остановился, чтобы подумать о том, чего хочет она. В конце концов, все всегда говорили, что он невероятно эгоцентричен – стоит ли удивляться, что все оказались правы? С какой стати такой женщине, как она, желать такого мужчину, как он? Да и вообще любой женщине? Не считая короны, дурацких шуточек и дерьмовой репутации, что он действительно мог бы ей предложить?

– Мы должны устроить в твою честь настоящее торжество! – Глаза его матери сверкали при мысли о том, как она наконец реабилитирует себя перед всем миром. – Страна должна быть свидетелем оправдания нашей семьи! Я позабочусь об этом!

И наконец он соскользнул в болото уныния. Савин была его восходящим солнцем, но теперь рассвет угас, не начавшись, и мир погрузился в вечную тьму. Орсо смотрел в окно на усиливающийся дождь. Он потерял не только ее – он потерял того лучшего человека, которым мог бы стать сам, если бы она была рядом, тот лучший Союз, который они могли бы вместе выковать. Он чувствовал, как увядает, оплывает на сиденье своего кресла, оседает безвольной грудой. У него едва хватало энергии, чтобы поднять голову, едва хватало сил, чтобы сделать вдох.

Он предпринял попытку – слишком слабую, слишком запоздалую – сделать из себя что-то стоящее. Результатом были две сотни трупов, развешанных вдоль Вальбекской дороги – и записка с отказом.

– А потом надо будет запланировать бракосочетание. Как только мы найдем ту, кто угодит твоему вкусу.

Зачем он тратил столько усилий? Зачем он вообще тратил хоть какие-то усилия?

Орсо осушил свой бокал. Лучшее осприйское казалось опилками в его гортани. Он с трудом вздохнул, и это было действительно больно.

Ему хотелось плакать.

– Налейте мне еще вина, хорошо? – пробормотал он.

### Вопросы

– Это я, – проговорил Огарок, с его обычной склонностью констатировать очевидное.

Вик знала, что это может быть только он. У нее было не так уж много посетителей. Она взяла его за плечо и протащила мимо себя в узкий коридор. Места было немного, но после Вальбека она отощала еще больше, чем обычно, а Огарок всегда был худым как щепка.

Она окинула взглядом плохо освещенный двор – лагерная привычка, так и не оставившая ее с тех пор. За ними никто не наблюдал. Единственным звуком были капли, срывающиеся с дырявого водосточного желоба высоко над головой.

– Ты в порядке? – спросила она мальчика, плечом притворяя дверь и закрывая ее на обе тяжелые щеколды.

– Это ты оставалась там, в городе.

– Обо мне не беспокойся.

– Еще бы, – отозвался он с печальной улыбкой, направленной куда-то в ноги. – Ты вырезана из дерева. Тебя ничего не трогает.

С каждым разом, что она его видела, он все больше напоминал ее брата. Или, может быть, менялась ее память. Подстраивалась, делая ее брата все больше похожим на Огарка. Может быть, для того, чтобы она снова сумела его спасти. Ну разве это не жалко? Память может предавать, она видела это сотни раз. Подтасовывать факты, чтобы они лучше тебе подходили. Нужно все время быть настороже. Следить за всеми. Следить за собой.

Вик повернулась к нему, проследив, чтобы он не уловил на ее лице никакого намека на то, о чем она думает. Стоит показать им свою слабость, и они тут же найдут способ ее использовать.

– Повидался с сестрой? – спросила она, ведя его из тесного коридора в тесную столовую.

– Повидался.

– У нее все хорошо?

Огарок кивнул с таким видом, словно хотел сказать: «Но ты-то для нее палец о палец не ударила». Или, может быть, ей это просто показалось. Она ногой придвинула ему стул, и он сел, втиснувшись за доску для игры в квадраты. Это было непросто, даже с его худобой.

– А это что?

С неожиданным приступом раздражения она поняла, что он рассматривает книгу Сибальта – «Жизнь Даба Свита». Раскрытую на той самой странице, на которой она всегда раскрывалась. С гравюрой одинокого всадника, глядящего вдаль поверх бескрайнего пространства травы под бескрайним небом. Это было определенно неприятное чувство – когда на книгу смотрел кто-то другой. Словно смотрят внутрь твоей головы, разглядывая твои тайные помыслы.

– Это Дальние Территории, – тихо ответила она.

– Красиво.

Давно надо было выкинуть эту треклятую книжку! Вик протянула руку и захлопнула ее.

– Это всего лишь чей-то рисунок в книжке, полной выдумок! – Она швырнула книгу на пыльный подоконник.

Голова Огарка юркнула в плечи.

– Наверно…

Теперь она ощутила укол стыда за то, что рявкнула на него.

– Хочешь чего-нибудь? – буркнула она.

Предполагается, что ты должна что-то предложить, когда у тебя гости. Пусть даже они пришли не по своей воле.

– А что у тебя есть?

Она немного подумала.

– Ничего.

– Тогда мне двойную порцию.

Своими большими глазами Огарок оглядел ее тесную, голую квартиру, стены с пятнами сырости, тусклое грязное окошко.

– Так вот что ты получаешь за свою работу?

– Что?

– Вот это все. – Он поднял руки и безвольно уронил.

Действительно, если посмотреть свежим взглядом, квартира выглядела не особенно впечатляюще. Вик бывала здесь только тогда, когда ей больше некуда было идти.

– Ты чувствовал бы себя счастливее, если бы я жила как королева?

– Я бы по крайней мере это понимал.

Он наклонился к ней через узкий стол. Если бы она тоже наклонилась к нему, они неминуемо столкнулись бы лбами посере-дине.

– Ты ведь знаешь, они повесили двести человек. Из-за того, что мы сделали.

– Двести изменников. – Она ткнула указательным пальцем в стол перед его лицом. – Из-за того, что сделали они сами. А сколько человек погибло из-за их идиотского мятежа? Не обманывай себя, думая, будто в этом была какая-то правильная сторона. Какой-то благородный путь, который мы не избрали. Мы пошли тем единственным путем, который перед нами был. Можешь жалеть об этом, если хочешь, но я этого делать не собираюсь!

Вик поняла, что он уже отодвинулся назад, а она наклонилась вперед и почти кричит на него. Сделав усилие, она понизила голос. Поменьше яростного отрицания, побольше сухой констатации:

– Я этого делать не собираюсь. Вот, возьми.

Она вытащила из кармана монету, с резким щелчком положила на стол между ними. Со свежеотчеканенного золотого ценой в двадцать марок на них хмуро взирало лицо Джезаля Первого.

– За что это? – спросил Огарок.

– Ты проделал в Вальбеке хорошую работу. Действовал быстро и инициативно.

– Я просто сделал то, что ты мне сказала.

– Но ты сделал это хорошо.

Он поглядел на золотую монету.

– Не могу сказать, что я горжусь собой.

– Меня заботит только то, что ты сделал. Что ты на этот счет чувствуешь – твоя проблема. Впрочем, если тебя это так беспокоит, можешь оставить монету мне.

Огарок сглотнул, дернув острым кадыком, потом протянул руку и сгреб монету со стола. Она так и знала, что он это сделает. Вик не могла не улыбнуться: черт возьми, как он все-таки похож на ее брата!

– Не все из нас вырезаны из дерева, – пробормотал он.

– Подожди маленько, – сказала она. – И до тебя тоже дойдет очередь.

* * *

– Инквизитор Тойфель! – Глокта радостно улыбнулся, словно ее визит был приятной неожиданностью, а не встречей, которой он сам потребовал и от которой она не могла отказаться. Он похлопал по скамейке рядом с собой. – Прошу вас, садитесь.

Она всегда чувствовала себя неловко, сидя рядом с другими людьми. С другой стороны, спала же она в лагерях рядом с абсолютными незнакомцами… в вонючей соломе, сбившись в кучу, словно новорожденные поросята. Лучше уж так, чем замерзать. Лучше уж это, чем оскорбить его преосвященство.

Она села, глядя перед собой в пространство парка и одергивая на себе куртку. День стоял ясный и холодный. Время от времени порыв ветра поднимал рябь на поверхности озера, срывал горсть листьев с деревьев. Шевелил опавшую листву рядом с черными ботинками наблюдающих практиков.

– Раньше я проводил немало времени, сидя на этой самой скамье. – Глокта прищурился в ярких осенних лучах. – Просто глядя на воду. Врачи говорят, что я должен чаще бывать на солнце.

– Здесь очень… спокойно, – сказала Вик. Светская болтовня никогда не была ее сильной стороной.

– Как будто можно найти спокойствие по эту сторону могилы! – Глокта оделил ее своей беззубой улыбкой. – Вы проделали в Вальбеке великолепную работу. Показали смекалку, храбрость и преданность. Наставник Пайк был очень впечатлен, а он не из тех людей, кого легко поразить.

От внимания Вик не ускользнуло, что он хвалил ее почти теми же словами, какими она перед тем хвалила Огарка. Иногда людей можно зацепить, заставляя их думать, что ты им нужен. Но чаще работает обратный способ: заставить их думать, что они нужны тебе. Все хотят быть о себе хорошего мнения. Чувствовать себя востребованными. «Может быть, и я уже попалась на крючок, – подумала Вик. – Давным-давно».

Она ограничилась простым:

– Благодарю, ваше преосвященство.

– Я чувствую, что все больше полагаюсь на вас. Пожалуй, вы единственный человек, кому я могу полностью доверять.

Интересно, как много других людей архилектор кормил теми же байками? Идея, будто он может «полностью доверять» кому-либо, предполагала чересчур большую натяжку, но Вик оставила это без комментария. Сделаем вид, что они оба верят в то, что они оба верят в сказанное.

– Вы заслужили награду, – продолжал он. – Может быть, вам что-нибудь нужно?

Вик не любила награды. Даже заслуженные. Они слишком похожи на долги, которые впоследствии, возможно, придется выплачивать. Сперва она собиралась ответить: «Я желаю лишь служить королю», или еще какой-нибудь патриотической мурой, но это тоже было бы слишком большой натяжкой.

– Нет, – в конце концов ответила она.

– Позвольте мне по крайней мере подыскать вам лучшую квартиру.

– А чем плоха та, в которой я живу сейчас?

– Мне отлично известно, чем она плоха. Я сам в ней жил. Когда служил моему предшественнику, архилектору Сульту.

– Ее вполне достаточно для моих нужд.

– Ее было достаточно и для моих, но я был не прочь переселиться в лучшую. Есть люди, которые получают гораздо больше за гораздо меньшие заслуги.

– Это их дело.

Он улыбнулся, словно знал в точности, что она думает. Даже ожидал от нее такого ответа.

– Возможно, у вас есть смутное ощущение, что если вы не примете награды за свою работу, то тем самым получится, будто вы ее как бы и не выполняли? При том, что мы оба знаем, что вы ее выполнили.

– Я займу новую квартиру, когда работа будет сделана до конца, ваше преосвященство. – Ее взгляд следил за садовником, сгребавшим листья в тачку. Неблагодарная задача: каждый порыв ветра наметал новую листву на то место, которое он только что подмел. – Мы могли бы добиться в Вальбеке гораздо большего. Ризинау сбежал. Судья тоже. Он может быть опасен; она опасна без всяких сомнений. Множество людей успело покинуть город до прибытия кронпринца, и мне не кажется, что исход дела мог сколько-нибудь угасить их пыл в отношении их Великой Перемены.

– Мне тоже. Ломателей можно считать… сломленными… лишь на настоящий момент.

– Ризинау – всего лишь толстяк-мечтатель. Я не верю, что он спланировал восстание сам по себе.

– Я склонен с вами согласиться. – Архилектор окинул парк прищуренным взглядом и продолжал, слегка понизив голос: – Но я начинаю подозревать, что истоки нашей проблемы могут находиться ближе к другому концу социальной лестницы.

Он многозначительно перевел взгляд в сторону – туда, где над деревьями поблескивал золоченый купол заново возведенного Круга лордов.

– Дворяне?

– Их обложили серьезными налогами, чтобы оплатить войны нашего короля в Стирии. – Глокта говорил, почти не шевеля тонкими губами. – В качестве компенсации они потребовали реформ, получили во владение немалую долю общинных земель. Многие очень неплохо набили свои карманы. И тем не менее, большинство членов Открытого совета недавно подписали жалобную петицию королю.

– И на что они жаловались?

– Да как обычно. Нехватка власти. Нехватка денег.

– И какие были у них требования?

– Тоже как обычно. Больше власти. Больше денег.

– И вы подозреваете людей, подписавших эту петицию?

– Несомненно. – Глокта поднял руку с носовым платком, чтобы промокнуть слезящийся глаз. – Но гораздо больше я подозреваю тех, кто ее не подписал.

– Имена, ваше преосвященство?

– Семью Броков можно исключить, у них было достаточно забот на Севере. Но молодые лорды Хайген, Барезин и в особенности Ишер как-то чересчур много улыбаются. Они потерпели серьезнейшее поражение, когда был избран король – или, по крайней мере, их отцы потерпели. У них должно быть больше всего причин для недовольства, и тем не менее они не жалуются.

– Вы думаете, один из них мог стоять за этим восстанием?

– Быть несчастным – естественное состояние человека, в особенности человека амбициозного. Счастливые люди заставляют меня нервничать. А тем более Ишер, это ведь хитрая бестия. Он принимал участие в разработке этих новых законов о землевладении, которые принесли ему неслыханное богатство.

– Недовольство на обоих концах социальной лестницы, – пробормотала Вик. – Неспокойные нынче времена…

Глокта не сводил взгляда с садовника, продолжавшего безуспешные попытки очистить лужайку от листьев.

– Они никогда не бывают спокойными.

### Цивилизованный мир

Палуба скрипела под ее ногами, паруса хлопали на ветру, в просоленном воздухе над головой кружили и вопили морские птицы.

– Клянусь мертвыми! – пробормотала Рикке.

Город лежал широким, кремового цвета полумесяцем, вытянувшись вокруг исхлестанного ветрами серо-зеленого залива. Сплошная масса стен, мостов, бесконечных зданий, жмущихся друг к другу, как балянусы при низкой воде; реки и каналы, тускло поблескивающие между ними. Надо всем этим возвышались башни, а также огромные трубы, высотой не уступавшие башням, пачкавшие небо своим бурым дымом.

Нет, она слышала, что Адуя – большой город. Это все слышали. Если кому-нибудь доводилось побывать в Адуе, по возвращении они скребли в затылке и говорили: «Это большой город». Однако Рикке все же не ожидала, что она окажется настолько большой. Здесь можно было бы поместить сотню Уфрисов, и еще осталось бы место для сотни Карлеонов. Ее глаза никак не могли совладать с масштабом. Количество зданий, количество кораблей, количество людей – словно муравьи в муравейнике. В тысяче муравейников. При одной мысли об этом у нее начинала кружиться голова. Или, может быть, кружиться больше, чем прежде… Рикке опустила взгляд к палубе, потирая виски. Она и без того чувствовала себя достаточно незначительной.

– Клянусь мертвыми, – повторила она, раздувая щеки.

– Адуя! – сказал моряк, стоявший рядом с ней. – Центр мира!

Это был кряжистый пожилой человек с густыми бровями, короткой седой бородкой и лысой головой, которая, казалось, была выкована на наковальне: сплошные бугры и плоскости.

– Поэты зовут ее Городом белых башен. Нынче их цвет, правда, ближе к серо-коричневому. Прекрасный вид, верно? На расстоянии. – Он наклонился ближе: – Но поверь мне, вблизи там сплошная вонь.

– Так бывает с большинством вещей, – буркнула Рикке, хмуро поглядывая на Лео.

Молодой Лев широко улыбался навстречу ветру, стоя рядом со своими беззаботными дружками – вся гребаная команда гребаных молодых героев… гребаных молодых мудаков. Рикке высосала из десен сок чагги и сплюнула в бурлящую воду.

Она без конца придумывала новые реплики, которыми могла бы его поразить. Жемчужины мудрости и остроумия, каких он никогда не дождется от своих идиотов. Он бы погиб на круге, если бы не ее Долгий Взгляд! А обращается с ней так, словно она какая-то помеха.

Она уже взвинтила себя до достаточно разъяренного состояния, когда он откинул голову и разразился своим громким, открытым, сердечным смехом – и в ней осталась лишь печаль из-за того, что они разошлись, и зависть из-за того, что он смеется не с ней, и чувство, что ее предали: не только Лео, но и она сама, и весь мир. Правду сказать, ей чертовски его не хватало. Но будь она проклята, если станет извиняться! Это он должен извиняться перед ней, на коленях просить прощения! Однако как можно ненавидеть человека, у которого задница словно…

Он посмотрел в ее сторону, и она поспешно отвела взгляд. Если бы он заметил, что она смотрит на него, это каким-то образом прибавило бы очко в его пользу. Но не смотреть на Лео означало смотреть на того лысого ублюдка, который продолжал рассматривать ее, словно она представляла для него немалый интерес.

– Кто ты вообще такой, черт подери? – спросила она.

Это прозвучало несколько грубо, но ее неудачно окончившийся роман, ее постоянно горячий и саднящий глаз, а также неделя-другая морской болезни значительно истощили ее терпение.

Его улыбка только сделалась шире. Голодная улыбка, словно у лисы при виде курятника.

– Мое имя Байяз.

– Что, как у Первого из магов?

– В точности так. Я и есть он.

Рикке моргнула. Вероятно, стоило бы дать ему в челюсть за наглую ложь, но в его поблескивающих зеленых глазах было что-то такое, что заставило ее поверить.

– Н-да… неплохо.

– А ты Рикке. Дочка Ищейки. – Она уставилась на него, и он снова улыбнулся. – Знание – это корень любой силы. При моем роде занятий необходимо знать, кто есть кто.

– И чем же ты занимаешься?

Он наклонился к ней, практически прошипев ей в лицо:

– Всем!

– Должно быть, это большая ответственность.

– Должен признаться, порой я думаю, что мне следовало брать пониже.

– Разве у тебя не должно быть посоха?

– Я оставил его дома. Какой большой сундук ни бери, он никогда туда не влезает. А магия, знаешь ли… – он задумчиво сощурился, глядя на город, – …в наши дни выходит из моды.

– Говори за себя, – отозвалась Рикке, передвигая во рту катышек чагги и прикусывая его с другой стороны. – Меня судьба наградила Долгим Взглядом.

Как раз в этот момент она уловила туманный призрак тонущего корабля: клоня мачту в их направлении, он черпал бортом штормовую волну. Рикке откашлялась, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на призрачных матросов, сыплющихся в соленую пучину.

– Или прокляла, трудно сказать, – поправилась она.

– Как захватывающе! И что же ты видела?

– В основном всякие непонятные штуки. Призраки, тени… Видела стрелу и меч. Видела черную дыру в небе, в которой было знание всего на свете. Видела, как волк проглотил солнце, а лев проглотил волка, а потом льва проглотил ягненок, а ягненка проглотила сова.

– И что же это знаменует?

– Разрази меня гром, если я знаю!

– Что ты видишь, когда глядишь на меня?

Рикке отвела взгляд и нахмурилась.

– Человека, которому стоило бы говорить больше правды и есть поменьше мучного.

– О-о! – Байяз положил широкую ладонь на свой живот. – Воистину глубокие откровения!

Рикке ухмыльнулась. Надо признаться, он начинал ей нравиться, даже несмотря на то, что она не имела понятия, стоит ли верить хоть одному его слову.

– И что же привело Первого из магов в Адую?

– Мне пришлось чересчур долго задержаться на лежащем в руинах Западе мира, выполняя требования моих чрезвычайно неблагоразумных братьев и сестер. Они погрязли в прошлом. Их глаза закрыты для будущего. Но я люблю останавливаться в Адуе всякий раз, как выпадает возможность. Стараюсь делать все возможное, чтобы никто не уничтожил то, что я построил. – Он прищурился, глядя на бухту, забитую судами всевозможных видов, форм и размеров. – Способность людей причинять себе вред никогда не перестает меня изумлять. Они обожают идти своим путем, даже если он явственно ведет их к обрыву. А у Союза много врагов.

Рикке подняла брови, глядя на бескрайний город:

– Неужели находятся глупцы, способные затеять с ними войну?

– Конечно! Гурки, прежде чем их империя развалилась, словно непропеченное безе. Бетод, вопреки моему совету. Потом Черный Доу – вопреки моему совету. Потом Черный Кальдер. Вопреки моему совету.

– Похоже, твои советы не настолько популярны, как тебе бы хотелось, – заметила Рикке, глядя в сторону.

Байяз испустил разочарованный вздох, словно гувернантка в Остенгорме, когда она пыталась объяснить Рикке, что такое хорошие манеры.

– Иногда следует позволять людям совершать ошибки, если они этого хотят.

Рикке заслонила глаза от брызг, когда их корабль принялся пробираться сквозь дикую неразбериху судов, направляясь к кишащим людьми пристаням. До нее уже доносился отдаленный гомон голосов, грохот телег, треск грузов, ударяющихся о доски настила.

– Сколько же народу здесь живет? – прошептала она.

– Тысячи. – Первый из магов пожал плечами. – Может быть, уже миллионы. С каждым днем Адуя разрастается ввысь и вширь, затмевая даже великие города древности, если не великолепием, то по крайней мере масштабом. Сюда стекаются люди из всех стран, со всего Земного Круга. Темнокожие кантийцы бегут от хаоса, царящего в Гуркхуле, бледнокожие северяне ищут здесь работу, жители Старой Империи пытаются начать жизнь заново. Искатели приключений из новообразованного королевства Стирии, торговцы с Тысячи островов, жители Сулджука и Тхонда, где люди поклоняются солнцу. Больше людей, чем можно сосчитать – живут, умирают, работают, размножаются, карабкаются друг на друга…

И Байяз широко развел руки, охватывая ими весь этот чудовищный, прекрасный, бескрайний город:

– Добро пожаловать в цивилизованный мир!

* * *

Юранд смотрел на Адую, прищурив глаза от брызг:

– Клянусь Судьбами, ну и вырос же город!

– Сильно вырос, – согласился Лео.

И, тем не менее, Адуя казалась ему какой-то более маленькой, чем во время его последнего визита. Тогда он был всего лишь неотесанным деревенским парнем, хоть и сыном лорда-губернатора. Теперь он сам был лорд-губернатор, который победил в поединке прославленного воина, спас Протекторат и в одиночку одержал славную победу во имя короля.

Без сомнения, Адуя выросла. Но Лео дан Брок вырос больше.

Он поймал себя на том, что смотрит вбок – туда, куда постоянно бросал взгляды, как ни пытался удержаться. В сторону Рикке. Если бы она была рядом с ним, он мог бы показать ей все городские достопримечательности. Стену Казамира и стену Арнольта. Дом Делателя и купол Круга лордов. Район Трех Ферм с дымящими трубами новых мануфактур. Они могли бы вместе получать от всего этого удовольствие – если бы она не была такой надутой, упрямой сучкой. Он едва не погиб на круге ради нее! А она обращается с ним как с предателем.

Он уже накрутил себя до состояния горького негодования, когда вдруг, снова бросив на нее взгляд, увидел, как она размахивает руками в своей безумной манере, разговаривая с каким-то лысым стариком – и в нем осталось только чувство печали и вины, словно он сбился с правильного пути и не мог отыскать дороги обратно. По правде говоря, ему чертовски ее не хватало. Еще не так давно он сказал, что любит ее, и это было по крайней мере наполовину правдой. Однако будь он проклят, если станет извиняться! Это она должна просить у него прощения…

Она посмотрела в его сторону, и он едва успел отвести взгляд. Если бы она увидела, что он на нее смотрит, то сочла бы это мелкой победой. Все у нее было таким мелким! Почему она не может просто простить его, чтобы они снова вернулись к тому, как все было прежде?

– Похоже, для нас прислали комиссию по встрече, – заметил Гловард, показывая на кишащие народом пристани.

Лео вскинул голову. На набережной ожидала приличных размеров толпа под огромным штандартом с изображением золотого солнца Союза, и вторым – с перекрещенными молотами Инглии. Впереди выстроилась идеально ровная линейка всадников в доспехах и пурпурных плащах рыцарей-телохранителей. Почетная стража короля! Перед всадниками стоял человек с чудовищно широкими плечами и еще более чудовищной шеей, с коротким ежиком седых волос.

Юранд перегнулся через перила так, что, казалось, вот-вот упадет.

– Неужели это… Бремер дан Горст?!

Лео прищурился в ту сторону. Корабль скользил все ближе к пристани, капитан выкрикивал команды, матросы послушно кидались их выполнять.

– Ты знаешь, – проговорил Лео, еще больше оживляясь, – я думаю, ты прав!

Когда сходни заскрежетали по камням пристани, Лео позаботился о том, чтобы быть первым, кто сойдет на сушу. Он по-прежнему ходил с палкой, хотя бы для того, чтобы напоминать окружающим, что понес героическое ранение в благородной схватке. Ему навстречу двинулся человек с розовой просвечивающей лысиной и тяжелой цепью, указывающей на высокую должность. Одного жидкого подбородка ему, по-видимому, показалось мало, поэтому он отрастил к нему еще несколько, и теперь они растекались по его подбитому мехом воротнику.

– Ваша светлость! Я лорд-камергер Хофф, сын лорда-камергера Хоффа.

Он помедлил, словно ожидая услышать взрыв смеха. Его не последовало. Разумеется, бюрократы были досадной необходимостью, как сортиры, но это не значило, что Лео должен их любить. Особенно когда бюрократия становится семейным бизнесом.

– Позвольте вам представить…

– Бремер дан Горст! – Разумеется, ему теперь предстояло познакомиться с разными важными людьми, но есть что-то особенное во встрече с героем своего детства. Лео мог часами слушать истории, которые рассказывал ему отец о подвигах этого человека в битве при Осрунге, впитывая каждое слово. Как он в одиночку отразил натиск противника на мосту; как он возглавил последнюю атаку на холм Героев, прорубаясь сквозь северян, словно забойщик сквозь стадо овец. – Я однажды видел, как вы сражались с тремя противниками на показательном выступлении!

Не обращая внимания на лорда-камергера, Лео схватил силача за руку. Его ждал неприятный сюрприз. «Можно многое сказать о человеке по его рукопожатию», – всегда говорил Лео отец. Рука Горста оказалась поразительно вялой и безвольной.

– Я бы не советовал повторять это в реальном сражении.

Голос Горста был еще более шокирующим, чем его рукопожатие. Лео едва мог поверить, что столь мощная шея может породить настолько женоподобные вибрации.

– Кажется, мне говорили, что мы родственники? – продолжал он, когда они начали садиться на лошадей. – Впрочем, какая-то седьмая вода на киселе.

Свою палку Лео бросил Юранду. Будь он проклят, если позволит себе выглядеть инвалидом в глазах человека, перед которым так преклонялся! Он настоял на том, чтобы самому взобраться в седло, невзирая на боль в ноге, в животе, в боку, в плече.

– Как поживает… ваша матушка? – послышался странно писклявый голос Горста.

– Жива и здорова, – удивленно ответил Лео. – Рада, что война закончилась. Она возглавляла наши силы, когда на нас напали северяне…

Тут он подумал о том, в каком свете это его выставляет.

– По крайней мере, она давала мне превосходные советы, – поспешно добавил он.

– Она всегда была очень понимающей.

– Я знаю, что вы спасли жизнь моему отцу при Осрунге, он всегда любил рассказывать эту историю. Но я понятия не имел, что вы были знакомы и с моей матерью тоже.

Горст несколько уязвленно взглянул на него.

– Мы были хорошими друзьями… одно время.

– Вот как. – Впрочем, Лео потратил достаточный кусок своей жизни, беспокоясь о чувствах матери. Он резко сменил тему: – Я был бы ужасно рад потренироваться с вами, раз уж я здесь, но… боюсь, я не совсем в форме. Может быть, вы позволили бы мне понаблюдать?

– Увы, так много дел требуют внимания вашей светлости! – Лорд-камергер без приглашения просочился в их разговор. – Его величеству не терпится лично приветствовать вас!

– Что ж… я, разумеется, всецело в распоряжении его величества.

Лео тронул шпорами своего коня и пустился шагом вслед за двумя знаменосцами.

– Как и мы все, ваша светлость. Впрочем, сперва его преосвященство архилектор хотел бы обсудить с вами предстоящее торжество в вашу честь.

– С каких это пор инквизиция занимается устройством парадов?

Лорд-камергер осторожно откашлялся.

– Ваша светлость вскоре обнаружит, что не многое в Адуе происходит без одобрения архилектора Глокты.

* * *

Один из двух штандартов, которые несли перед Молодым Львом и его торжественным шествием, запутался в бельевой веревке, так что им всем пришлось сидеть в своих великолепных седлах, ожидая, пока его выпутают. Самого Лео было почти не видно за лебезящей толпой разряженных жополизов. Даже Юранда и Гловарда оттеснили в задние ряды, и с каждым поворотом они отдалялись все дальше и дальше. Похоже, фальшивое восхищение незнакомых людей значило для Лео больше, чем его друзья, его родные или его любовница. Если она все еще была его любовницей. Если она вообще ею когда-нибудь была.

Брови Рикке взлетели на лоб: из боковой улицы показалась целая колонна темнокожих солдат под сверкающими золочеными флагами, держа копья на изготовку. Только когда одна из повозок проехала прямо сквозь них, она поняла, что на самом деле никаких солдат здесь не было.

– Клянусь мертвыми!

Она прикрыла ладонью левый глаз: он был горячим, чесался и саднил так, что ныли зубы.

– По-прежнему видишь всякое? – вполголоса спросила Изерн, весело чавкая своей чаггой. – Прими это как доказательство того, что луна особо тебя отметила, и возрадуйся.

Рикке все больше чувствовала ностальгию по тем временам, когда люди просто считали ее сумасшедшей.

– Если это значит быть особенной, я бы предпочла быть самой обыкновенной.

– Что скажешь, мы все хотим того, чего у нас нет.

– И это все? Я-то думала, ты здесь, чтобы помочь мне с моим Долгим Взглядом!

– Я сказала, что постараюсь понять, есть он у тебя или нет, а потом помогу его открыть. После этой битвы и поединка уже всем понятно, что он у тебя имеется и что он открыт шире некуда. – Изерн ухмыльнулась ей. – Никто не говорил, что я смогу сделать так, чтобы эта пакость закрылась.

– Просто великолепно, мать твою так, – пробормотала Рикке, понукая свою лошадь в надежде отыскать местечко, где можно было бы продохнуть.

Впрочем, в этом треклятом городе это было не так-то просто. Во имя мертвых, ну и воздух! Душный, липкий, полный странных запахов. В ее глотке першило, дыхание перехватывало, глаза слезились, словно от потухающего костра. А шум! Болботание на десятке незнакомых языков, мольбы, крики, драки, все пихают друг друга, стремясь куда-то дальше, словно бесконечно куда-то опаздывают. Лязг молотков, скрип колес, треск огней, и всего этого так много, что все звуки сливаются в сплошной низкий гул, от которого дрожит земля. Как будто сам город живой – и мучается, злится, отчаянно пытаясь освободиться от заполонившей его человеческой заразы.

– Какой прогресс!

Снова Байяз. Он окинул одобрительным взглядом огромные стройки по обеим сторонам дороги, с их возвышающимися подъемными кранами и путаницей веревок и лесов, на которых кишели перекрикивающиеся рабочие.

– Трудно поверить, насколько все изменилось за такое короткое время! Взять этот район, Три Фермы – я помню, когда здесь действительно были три фермы! И они стояли довольно далеко от городских стен. Город прорвался за эти стены, и тогда построили новые, и он прорвался и за них тоже, и теперь Три Фермы так застроены мануфактурами, что во всем округе не найдешь и клочка травы! Сплошь железо и камень.

Рикке смотрела, как одна из лошадей впереди задрала хвост и опросталась на мостовую. Этого добра на улицах по-прежнему было навалом.

– Железо и камень! Что в этом хорошего?

Байяз фыркнул так, словно сама идея «хорошего» была сплошной тратой его драгоценного времени.

– Это нечто столь же неотвратимое, как прилив. Золотой прилив индустрии и коммерции. Больше нет пределов тому, что может быть продано и куплено. Не так давно я видел магазин, где не продавалось ничего, кроме мыла. Целый магазин – для мыла! Когда ты достигнешь моего возраста, тоже научишься плыть по течению.

– Ха! Я-то думала, знаменитый волшебник будет ехать впереди всех, вместе со знаменитостями, а не тащиться в хвосте с отребьем.

Байяз улыбнулся. Первый из магов был таким ублюдком, которого нелегко пронять.

– Носовая фигура расположена впереди корабля, она переносит все невзгоды, ветра и волны, принимает на себя все риски и пожинает всю славу. Однако правит кораблем неприметный парень, запрятанный где-то далеко позади. – Он блеснул улыбкой в сторону головы колонны. – Ни один правитель, который чего-либо стоил, не правил, стоя во главе.

– Похоже, эту мудрость надо запомнить, чтобы по ней жить, – буркнула Рикке.

– Боюсь, это последняя, которую я могу тебе предложить на настоящий момент.

И Байяз остановил свою лошадь возле огромной парадной лестницы какого-то здания. Оно было огромным – что-то между крепостью и храмом, с гигантскими колоннами спереди и каменной резьбой со всех сторон, – но удивительно скупым по части окошек.

– Что это за место? Школа для волшебников?

Рикке не особенно нравилось, как оно выглядит. Куча серьезных людей, которые входили и выходили из дверей, огибая какого-то хорошо одетого парня с листками бумаги, свисающими из безвольно опущенной руки, и непонятным выражением ужаса на лице.

– Не совсем, – отозвался Первый из магов. – Это банк.

– Мастер Байяз?

К ним подошел ничем не примечательный человек, чтобы подержать повод, пока волшебник будет спускаться с лошади.

– А! Это Йору Сульфур, член нашего ордена магов.

– А я Рикке, – представилась Рикке. – Рифмуется с…

– Да-да, – перебил Сульфур, поднимая голову и улыбаясь ей. – Дочь Ищейки. Которую судьба благословила Долгим Взглядом.

– Или прокляла, – отозвалась Рикке, колеблясь между подозрительностью и удовлетворением, что ее легенда идет впереди нее.

– Надеюсь, мы еще сможем поговорить позже, – сказал ей Байяз. – Молодые женщины, рожденные с Долгим Взглядом, встречаются в последнее время поистине редко.

– Почти так же редко, как маги, – хмыкнула она.

Сульфур улыбнулся еще шире, не отводя взгляда от ее лица, и она поняла, что его глаза разного цвета: один голубой, один зеленый.

– Мы, реликты эпохи магии, должны держаться вместе.

– Почему бы и нет? Я не то чтобы осаждена поклонни-ками.

– Возможно, это временно. – Байяз окинул ее оценивающим взглядом. Словно мясник, оглядывающий стадо, прикидывая, сколько предложить за него владельцу. – Однако кто может сказать, что готовит нам будущее?

– Да уж, – пробормотала Рикке, глядя, как он взбирается по ступеням вместе со своим кучерявым прихвостнем, – это был бы гребаный фокус, вот уж точно!

Трясучка сидел в седле, крутя кольцо, которое он носил на мизинце, и поглядывая на банк с выражением, мрачным даже для его лица.

– Что это с тобой? – спросила Рикке.

Он повернул голову и сплюнул в сторону.

– Никогда не доверял банкам.

* * *

Человек, которого называли «Костлявым» – главный палач короля, архилектор Глокта – сидел сгорбившись за гигантским письменным столом, заваленным бумагами, и, хмурясь, подписывал одну бумагу за другой. Наверняка смертные приговоры, подумал Лео. Бескровно приводимые в исполнение одним росчерком пера.

Его преосвященство заставил Лео оскорбительно долго ждать. Наконец он поднял голову. Поморщился, наклоняясь, чтобы опустить перо в чернильницу, и улыбнулся ему. На этом худом, восковом, изможденном лице с глубоко въевшимися морщинами от болезненных гримас, с зияющей дырой на месте четырех передних зубов, улыбка казалась настолько же тревожаще неуместной, как нога, вывернутая в колене в противоположную сторону. Если внутренняя порочность выражалась во внешнем безобразии – а Лео никогда не сомневался, что так оно и есть, – то архилектор был еще более мерзким существом, чем о нем говорили. При том, что мерзостей о нем говорили немало.

– Ваша светлость! Простите, но мне трудно подниматься, – проговорил он, протягивая руку.

– Разумеется, – Лео прохромал вперед, тяжело опираясь на трость. – Я и сам в настоящее время не особенно резво двигаюсь.

– Ну, вы-то, будем надеяться, вполне излечитесь. – Отвратительная улыбка Глокты расплылась шире. – Для меня же, боюсь, этот корабль давно уплыл.

Он выглядел так, словно сильный ветер мог разметать его в клочья, однако костлявая рука, обтянутая почти прозрачной кожей в старческих пятнах, сжала руку Лео гораздо крепче, чем огромная лапища Бремера дан Горста. «Можно многое сказать о человеке по его рукопожатию», – всегда говорил его отец. Рукопожатие этого старого калеки напоминало кузнечные клещи.

– Я должен поздравить вас с вашей победой, – продолжал Глокта после того, как некоторое время молча разглядывал Лео. – Вы сослужили короне великую службу.

– Благодарю, ваше преосвященство. – Хотя кто мог бы это отрицать? – Однако я сделал это не один. Погибло много хороших людей. Много добрых друзей… погибли. И казна Инглии понесла огромные убытки.

Лео вытащил тяжелый свиток, который дала ему мать:

– Правление провинции попросило меня ознакомить советников его величества с финансовым отчетом по кампании. Учитывая отсутствие какой-либо поддержки со стороны короны во время войны, они ожидают – а вернее, требуют – материальной помощи, чтобы справиться с ее последствиями.

Лео репетировал эту речь во время поездки и был вполне доволен тем, как она прозвучала. Все же он мог управляться с этими бюрократическими штучками не хуже любого другого! Однако Глокта взглянул на свиток с таким видом, словно ему под нос подсунули собачью какашку. Он поднял взгляд и посмотрел Лео в глаза.

– Торжество в вашу честь состоится через три дня. В параде примут участие около четырех тысяч солдат, также будут присутствовать иностранные высокопоставленные лица и члены Закрытого и Открытого советов. Шествие начнется возле дворца, пройдет намеченным маршрутом через город, обойдет стену Арнольта и вернется к площади Маршалов. Там его величество обратится с речью к первым гражданам Союза и вручит вам памятный меч.

– Все это звучит… просто чудесно!

Лео не мог сдержать улыбки. Вот об этом он мечтал в детстве, собственно говоря.

– Вы будете ехать бок о бок с кронпринцем Орсо, – прибавил Глокта.

– Прошу прощения? – переспросил Лео. Его улыбка мгновенно померкла.

Веко архилектора затрепетало, и на его щеку скатилась слеза. Он аккуратно смахнул ее кончиком мизинца.

– Его высочество недавно тоже одержал славную победу: усмирил восстание в Вальбеке…

– Он повесил несколько крестьян! – Весь день Лео был настолько доволен собой, что это внезапное потрясение оказалось вдвойне неприятным. – Едва ли это можно поставить ря-дом…

– Вот именно, – отозвался Глокта. – В конце концов, он наследник престола, а вы внук изменника. С его стороны это великая милость – согласиться разделить с вами славу.

Лицо Лео горело, словно ему дали пощечину. Черт побери, это и действительно было пощечиной, причем пощечиной его гордости, которая была гораздо более чувствительной, чем лицо!

– Я победил Стура Сумрака в поединке! И пощадил его жизнь!

– В обмен на что?

– На то, что его отец и дядя уйдут с нашей земли, оставив Ищейке его Протекторат, который будет и дальше существовать и защищать Инглию!

– И никаких дальнейших уступок? – спросил Глокта, поблескивая глазами в глубоких, обведенных темным глазницах. – Никаких гарантий, что это будет исполнено?

Лео захлопал глазами, сбитый с мысли:

– Ну как же… у северян существует кодекс чести…

– Даже если допустить, что это так – вы не северянин.

– Это кодекс воинов! Где бы они ни были рождены! А я был воспитан среди северян! – Лео скривил губы, оглядел калеку с головы до ног. – Впрочем, вам этого не понять.

– Вот как? А каким образом, вы думаете, я стал калекой? «Кодексы чести», боюсь, не стоят даже бумаги, на которой они никогда не были написаны. Вы могли взять Стура в заложники. Могли привезти его к королю, чтобы обеспечить в дальнейшем хорошее поведение Скейла Железнорукого. Вместо этого вы не взяли с него ничего, кроме слова.

Лео не знал, что приводит его в большую ярость: то, что Глокта был очевидно не прав, или то, что в его словах, возможно, все же что-то было. Может быть, бюрократические штучки все же были несколько сложнее, чем он думал.

– Но я победил! – В его голосе уже слышалась та же упрашивающая нотка, что и в его пререканиях с матерью. – Я побил весь Север, черт подери! Причем без единого солдата из Адуи. Я рисковал жизнью…

– Вы рисковали не только своей жизнью, которая принадлежит вам и которую имеете полное право потерять, но также и интересами Союза, к которым это ни в коей мере не относится. И хотя лично я склонен смотреть на ваш поступок снисходительно, есть люди, которые назовут его безрассудным.

Лео едва мог поверить своим ушам.

– Я… Я подружился с будущим королем Севера! Я солдат, а не чертов дипломат!

– А должны быть и тем, и другим. – Глокта был неумолим. – Вы теперь лорд-губернатор. Один из самых влиятельных людей в Союзе. Один из наиболее значимых слуг его августейшего величества. Вам попросту нельзя и дальше продолжать думать своим мечом. Вы меня понимаете, ваша светлость?

Лео мог только сидеть и смотреть, ошеломленный этим неуважением, этой несправедливостью, этой вопиющей неблагодарностью. Он не испытывал особенной любви к Закрытому совету, еще когда прибыл в Адую. Один разговор с этим отвратительным кабинетным червем – и он понял, что его попросту тошнит от всей этой конторы.

– Клянусь гребаными мертвыми, – прошептал он на северном наречии.

Архилектор то ли принял это за согласие, то ли попросту сделал вид, что принял.

– Если не ошибаюсь, после меня с вами хотел перемолвиться словом лорд-камергер. Что-то по поводу налоговых сборов с Инглии за последнее время. Не стоит заставлять его дожидаться. – Он кивнул в сторону свитка, который, как Лео только в этот момент осознал, все еще находился в его стиснутом кулаке. – Возможно, вам стоит предъявить ваши военные дол-ги ему.

Глокта снова взял перо и придвинул к себе следующий документ из груды.

– По всей видимости, лорд-губернатор должен быть не только воином и дипломатом, но еще и бухгалтером.

### Призвание

Броуд повернул ручку, распахнул дверцу экипажа и почтительно отступил в сторону. Савин взглянула на него, подняв бровь:

– И?

– Ой! – Он предложил ей руку. – Э-э… миледи.

Он помог ей спуститься со ступеньки. Рабик с ухмылкой наблюдал за сценой с кучерского сиденья, от души забавляясь тем, что Броуд так плохо справляется с делом.

Итак, похоже, он теперь кучер. Во всяком случае, ему выдали ливрею. Ярко-зеленая куртка с медными пуговицами, лучше, чем то, что в Стирии носило большинство офицеров. Еще и блестящие новые сапоги – хотя они немного жали. Он бы чувствовал себя полным дураком во всем этом убранстве, если бы не было абсолютно ясно, что любой в пределах сотни шагов будет пялиться исключительно на Савин. Включая и его самого.

Он до сих пор не мог поверить, что эта восхитительная, властная женщина – та самая оборванная беспомощная девчонка, что пряталась в комнате его дочери. Теперь она казалась принадлежащей к какому-то другому виду, нежели остальная убогая часть человечества. Ее одежда была шедевром не только швейного, но и модельного искусства, придавая ей такую форму, какой не было ни у кого другого. Она двигалась изящно, как канатоходец, и неостановимо, как носовая фигура боевого корабля. Люди останавливались, чтобы поглазеть на нее, словно одна из Судеб спустилась с небес и решила пройтись по их строительной площадке.

– Мне остаться здесь? – вполголоса спросил Броуд у Зури, помогая ей спуститься. Не то чтобы это было необходимо; смуглокожая горничная была ловкой, словно танцовщица. С тем же успехом она сама могла бы помогать ему.

– Нет-нет, – отозвалась она с улыбкой, значение которой было трудно определить. – Будет очень мило, если вы пойдете с нами.

В старой городской стене проделали большую брешь. Сквозь паутину шатких лесов проглядывали обломки камня, наверху возвышались два подъемных крана. Заодно было снесено и несколько улиц, и теперь через все это рыли огромный ров. Бригады рабочих, кое-кто с голой грудью, несмотря на холод, молотили кайлами и лопатами в такт рабочей песне, которую они пели сквозь сжатые зубы. Женщины в грязных платьях, с прилипшими к лицам мокрыми волосами, оскальзываясь, лезли вверх по борту рва, таща на плечах коромысла с ведрами, полными грязи. Еще дальше, на дне огромного котлована, копошились дети, с головы до ног перемазанные серой глиной, утаптывая босыми ногами землю по краям ямы.

– Что это? – пробормотал Броуд.

– Здесь будет канал, – ответила Зури, – чтобы доставлять грузы по воде прямо в сердце города. И обратно, разумеется.

– И какой в этом интерес у леди Савин?

– Она владеет пятой частью канала. По крайней мере, так было договорено. Мы хотим удостовериться, что все идет по плану.

Они взобрались вверх по лестнице и прошли длинным проходом между двумя рядами конторских служащих. В конце располагался тесный кабинет, большую часть которого занимал большой рыхлый человек с седеющими волосами, зачесанными поверх плеши на макушке, и огромный письменный стол, покрытый зеленой кожей. Человеку пришлось опасно перегнуться через стол, чтобы пожать Савин руку, подвергнув пуговицы на своем жилете серьезному испытанию.

– Мастер Корт, – приветствовала его Савин, пока Броуд закрывал за ними дверь.

– Леди Савин! Я очень рад видеть вас в полном здравии. Мы все здесь… ужасно волновались.

Корт блеснул в сторону Броуда обеспокоенной улыбкой. Броуд решил не отвечать: у него начинало складываться ощущение, что его взяли сюда не для того, чтобы он улыбался.

– Как трогательно, – отозвалась Савин, палец за пальцем стаскивая с рук перчатки, в то время как Зури выхватила из ее шляпки заколку, словно кинжал из ножен. – Но в деловых вопросах нам стоит не давать воли своим чувствам.

Легчайшим вращательным движением Зури отделила шляпку Савин от парика, который, должно быть, стоил больше, чем Броуд прежде получал за год.

– Я, со своей стороны, очень рада видеть, что работа над нашим каналом продвигается так успешно.

Корт сморщился, поколебался, опять сморщился и наконец наклонился вперед, стиснув руки.

– Не знаю, как помягче об этом сказать…

– Говорите жестко, я не стеклянная.

– К моему прискорбию, леди Савин, я был вынужден… прибегнуть к услугам другого лица.

– И кто же оказался столь услужливым?

– Леди Селеста дан Хайген. – Лицо Савин не изменило выражения, но у Броуда было ощущение, что это стоило ей некоторой борьбы. – Ее кузен был так добр, договорившись для нас о некоторых разрешениях…

– Мы с вами заключили соглашение, мастер Корт.

– Это верно, но… вас не оказалось на месте, чтобы его выполнить. К счастью, леди Селеста оказалась способна закрыть собой брешь…

Савин улыбнулась.

– И вы решили, что вправе пихать ее в мою брешь, даже не спросив у меня согласия?

Корт неловко поерзал в кресле.

– Банкирский дом «Валинт и Балк» любезно согласился выступить ее спонсором, а она любезно согласилась стать моим. Леди Савин, у меня действительно не было другого выбора…

– Недавно мне довелось провести несколько недель, живя как собака. – Савин по-прежнему улыбалась, но теперь в ее улыбке появилось нечто острое. Нечто зазубренное. – Я выражаюсь не фигурально. Мне довелось голодать. Жить в грязи. Прятаться в углу, постоянно опасаясь за свою жизнь. Это изменило мой взгляд на вещи. Это заставило меня почувствовать, насколько непрочными мы все являемся. А затем у меня случился… назовем это романом, который завершился… не к моему удовольствию. Отнюдь не к моему удовольствию.

– Леди Савин, я, разумеется, полон сочувствия…

– Ваше сочувствие не стоит и крупицы дерьма. – Савин выудила несуществующую пылинку со своего рукава и растерла ее между большим и указательным пальцами. – Мне нужен от вас только ваш канал. Только то, о чем мы договаривались. Ни больше, ни меньше.

– Что я могу сказать? – Корт развел своими большими руками. – Мой канал больше не в вашем распоряжении.

Улыбка Савин закаменела, словно ухмылка черепа, волоски на шее встопорщились. Она продолжила, чеканя каждое слово:

– Видите ли, очень многое в деловых вопросах зависит от внешнего вида. Все зиждется на доверии, которое к вам питают люди. А доверие – вещь хрупкая. Не сомневаюсь, что мы оба видели это сотню раз: в один момент человек кажется отлитым из стали, в следующий – рассыпается словно песок. После моих злоключений в Вальбеке доверие ко мне основательно поколебалось. Люди наблюдают за мной. Оценивают мои возможности.

– Леди Савин, заверяю вас…

– Не утруждайтесь. Я просто пытаюсь показать вам, что кем бы ни были ваши спонсоры, я не могу себе позволить такую роскошь – дать вам с Селестой дан Хайген поиметь меня в этом деле.

Она посмотрела на Броуда – прямо ему в глаза.

«По крайней мере ты ни во что не ввяжешься, если будешь служить у благородной дамы, верно?» – сказала ему Лидди. И Броуд с улыбкой ответил: «Еще бы. Конечно, не ввяжусь».

Теперь он не улыбался. Он в точности знал, чего хочет от него Савин. Ему доводилось видеть такой взгляд, как у нее – у некоторых людей, с которыми он дрался. У тех, за которыми надо было следить. У тех, с которыми надо было держать ухо востро. Он знал, что и у него самого взгляд точно такой же: с проблеском безумной радости от того, что дело наконец дошло до этого.

Он ничего не понимал в деловых вопросах, в сделках или каналах. Но этот взгляд он понимал хорошо. Очень хорошо.

Так что Броуд взялся за край огромного Кортова стола, чтобы убрать его с дороги. В комнате не было места, чтобы его сдвинуть, поэтому он просто приподнял один конец. Бумаги, безделушки, изящный ножик для бумаг – все заскользило по зеленой коже, когда стол накренился, словно тонущий корабль, и с грохотом посыпалось на пол. Броуд поднял эту громадину и поставил на ребро, открыв Корта, беззащитного в своем кресле, с округлившимися глазами и испуганно сжатыми пухлыми коленями.

Броуд снял свои стекляшки, сложил их и сунул в карман куртки. Потом он шагнул вперед, через внезапно расплывшееся пространство кабинета. Под его новеньким сапогом скрипнула неплотно пригнанная половица.

– Я потеряла в Вальбеке множество вещей, мастер Корт, – словно бы откуда-то издалека донесся до него голос Савин. – Несколько инвестиций и нескольких партнеров, симпатичную портупею и несносную, но очень умелую визажистку. Кроме того, я потеряла там терпение.

Броуд подступил к Корту так близко, что их колени соприкоснулись. Он наклонился и положил ладони на подлокотники Кортова кресла, кончики их носов разделяло несколько дюймов – достаточно близко, чтобы на мутном пятне, которым было лицо архитектора, проявилось выражение крайнего ужаса.

– Вы расстроили меня, – сказала Савин. – А я сейчас в таком настроении, когда мне хочется ломать вещи, которые меня расстраивают. Ломать так, чтобы их было уже не собрать обратно.

Броуд стиснул кресло с такой силой, что все его сочленения заскрипели. Он тяжело дышал сквозь ноздри, как бык. Бык Броуд – так его звали раньше. Он вел себя так, будто лишь с огромным трудом держит себя в руках. Возможно, так оно и было.

– Наше соглашение остается в силе! – взвизгнул Корт, отвернув в сторону лицо и крепко-накрепко зажмурившись. – Конечно же, в силе, леди Савин, разве могло быть иначе?

– Но это же превосходно!

Оживленные нотки в голосе Савин словно бы разжали руку, стискивавшую Броуду горло.

– Вы тот самый партнер, который мне всегда был нужен! – продолжал лепетать Корт. – Наша сделка нерушима, выкована из железа, как мой мост…

– Ваш мост?

Снова заправив дужки стекляшек за уши, Броуд увидел на лице Корта отчаянную, трясущуюся улыбку.

– Наш! Наш мост!

– Ну и чудесно. – Пока Савин натягивала одну из перчаток, Зури уверенным движением насадила на ее голову шляпку и воткнула на место заколку. – Мне бы не хотелось посылать к вам мастера Броуда в отсутствие моего сдерживающего влияния. Кто знает, чем бы это могло закончиться?

Броуд с тихим щелчком закрыл дверь кабинета. Лишь сейчас, отлепив пальцы от дверной ручки, он понял, что его рука трясется.

– Мастеру Корту может понадобиться небольшая помощь. Ему нужно привести в порядок стол, – доверительно сообщила Зури, наклонившись к одному из клерков.

Свет снаружи показался Броуду чересчур ярким. Он молча проследовал за Савин через шум и толкотню обратно к экипажу.

– Я ведь не кучер, верно? – пробормотал он.

– Мои занятия во многом состоят в том, что я распознаю в людях таланты, – сказала Савин, наблюдая за рабочими, надрывающимися в котловане. – Твой талант я углядела еще в тот момент, когда ты спас меня от тех людей на баррикаде в Вальбеке. Нанять тебя в качестве кучера было все равно что нанять великого художника белить коттеджи. Но разве тебе от этого плохо?

Она наклонилась к нему и выдохнула на ухо:

– Я-то уж точно не возражаю!

И скользнула к экипажу с таким видом, словно весь мир принадлежал ей.

– У вас к этому делу настоящее призвание, мастер Броуд, – добавила Зури, вложив что-то в его ладонь.

Золотая монета. Двадцать марок. Больше, чем ему платили за месяц работы на пивоварне в Вальбеке. Больше, чем ему заплатили за штурм Мусселии.

Броуд поднял голову и поглядел на нее.

– Вы верите в Бога, верно?

– О да. Несомненно.

– Мне казалось, он ни в какую не одобряет насилие?

– Если он так твердо против него настроен… – Зури улыбнулась, загнув ноющие пальцы Броуда поверх монеты и ласково потрепав получившийся кулак, – …зачем ему было создавать таких людей, как вы?

### Время веселья

Лео чувствовал себя немного чужим на собственном празднике.

Торжество было устроено в Зеркальном зале, самом удивительном помещении во дворце, полном удивительных помещений. Все стены здесь были покрыты посеребренным виссеринским стеклом, так что богатейшие, благороднейшие и прекраснейшие люди, какие только имелись в Союзе, бесконечно умножались во всех направлениях, исчезая в сумрачном далеке.

Разумеется, представления длились бесконечно. Лео пожимал влажные руки и целовал напудренные щеки до тех пор, пока его губы не потрескались, а ладони не были натерты докрасна. Это был сплошной поток поздравлений, выражений восхищения и благопожеланий, бесконечный натиск звучных имен и пышных титулов, большинство из которых он едва слышал и практически сразу же забывал.

Посол Такой-то и Сякой-то страны. Наиглавнейший министр Неважно Чего. Племянница лорда Незапоминающегося. Какой-то лысый старый ухмыляло, которого, кажется, кто-то назвал Первым из магов, который нес какую-то мистическую галиматью насчет того, что победа над Едоками в круге из соленого железа – в точности то же самое, что его победа над Стуром Сумраком в круге из травы. Лео решил, что это шутка, причем не особенно смешная. Его щеки болели от ответных лучезарных улыбок, от обещаний бесконечной дружбы, кончавшейся уже со следующим вздохом.

Это ведь было то, чего он хотел, верно? Чтобы к нему ластились первые люди в королевстве? Однако вблизи все это оказалось такой фальшивкой! Он с гораздо большей радостью предпочел бы оказаться где-нибудь в амбаре вместе с Ищейкой и его воинами, и со своими друзьями. Он мельком увидел Юранда – тот стоял совсем один на противоположном конце зала, и Лео понял, что улыбается. Он успел сделать лишь один шаг по направлению к нему, прежде чем его перехватили.

– Это просто возмутительно, если хотите знать мое мнение, – вполголоса сказал ему высокий человек, вероятно, лет на десять старше, чем Лео. Его тщательно причесанные волосы, однако, были белоснежными.

– Что возмутительно? – спросил Лео, как всегда не в силах устоять перед приманкой.

– То, что вы должны делить свой триумф с кронпринцем. Вы пролили кровь за государство! А что сделал наш полустирийский наследник? Повесил нескольких крестьян?

Было ощущение, будто беловолосый заглянул Лео внутрь черепа и озвучил содержимое.

– По-видимому, королевские особы для того и нужны, чтобы присваивать заслуги других людей, – пробормотал Лео.

– Я Федор дан Ишер. – Если о человеке действительно можно было узнать по рукопожатию, то Ишер был твердым, спокойным и осторожным. – А это мои коллеги по Открытому совету – лорды Барезин и Хайген.

Барезин оказался полным человеком, втиснутым в расшитый тесьмой мундир, с румяными щеками и мальчишеской копной соломенных волос, Хайген – небольшого роста, приятным, с маленькими поблескивающими глазками и фигурно выстриженными усами вокруг сложенных бантиком губ.

– Рад с вами познакомиться.

Лео был рад наконец услышать хоть какие-то имена, которые он знал прежде. Эти люди возглавляли три самых влиятельных дворянских семейства в Срединных землях. Их места в Круге лордов располагались рядом с его собственным, в первом ряду.

– Мой отец хорошо знал вашего отца, – поведал Барезин, тряся щеками от избытка чувств. – Он всегда говорил мне, какой это был чудесный человек, настоящий мужчина, образец всех благородных достоинств! Они были близкими друзьями.

Насколько Лео мог припомнить, его отец всегда отзывался об Открытом совете как о гадючьем гнезде. Впрочем, это было другое поколение, и в любом случае, никогда не помешает завести новых друзей.

– Мы хотели поблагодарить вас за великую услугу, которую вы оказали Союзу, – пробубнил Ишер.

– Просто позор, что вам пришлось справляться с ситуацией в одиночку, – горячо промолвил Барезин. – Стыд и позор!

– Новые законы запрещают нам держать собственные действующие войска. – Хайген говорил очень быстро и отчетливо, постоянно встряхивая головой, словно ничто из того, что он видел, не отвечало его высоким требованиям. – Иначе мы бы тотчас же отправились вам на помощь!

– Весьма признателен, – отозвался Лео.

Впрочем, он был бы гораздо больше признателен, если бы они действительно ему помогли.

– Наши древние права и привилегии находятся под постоянной угрозой, – продолжал Ишер, понизив голос. – Старик Костлявый и его прихвостни…

Хайген перебил, быстро кивая головой, словно курица, клюющая зерно:

– А Закрытый совет! Это просто…

– …горстка гребаных бюрократов! – не сдержался Лео. У него действительно накипело. – Этот ублюдок Глокта! Что за наглость! А потом еще камергер! Осмелился что-то мне лепить насчет дополнительных налогов – и это после того, как мы последнюю кровь из себя выпустили, чтобы выиграть за них войну! Люди свои жизни отдали, хорошие люди! Жители Инглии будут… очень недовольны.

Он собирался сказать «срать кирпичами», но вдруг осознал, с какой громкостью он говорит, и передумал.

Ишера, впрочем, его пылкость вполне обрадовала.

– Открытый совет должен стать единым фронтом, в особенности сейчас, когда в низших кругах столько беспокойства.

– Ваше место – с нами, – добавил Барезин.

– Как первого среди равных! – воскликнул Хайген.

– Вы будете нашим чемпионом, – сказал Ишер, вяло потрясая кулаком, – каким был ваш дед.

– Да неужели? – с некоторым подозрением спросил Лео: уж больно сладкозвучно звучал их слаженный хор. – Я слышал, что он был изменником.

Нисколько не обескураженный, Ишер наклонился ближе к нему:

– А я слышал, что он был патриотом. Просто он не позволял Байязу себя запугать.

И он кивнул в сторону того лысого. Первый из магов был погружен в тихую беседу с лорд-канцлером Городецом, который, надо признать, действительно выглядел запуганным.

– Так это в самом деле Байяз? – ошеломленно спросил Лео.

Ишер скривил губу.

– На протяжении прошлой войны он обещал моим дядьям, что сделает их камергером и канцлером, а потом, когда корона оказалась у него в кармане, сделал вид, будто ничего не было.

– Верность – превосходное качество, – сказал Барезин. – Превосходное! Но она должна распространяться в обоих направлениях.

– Верность прогнившему режиму – это просто глупость, – вставил Хайген. – Хуже того: трусость. Еще хуже: это измена!

– Вот как? – Лео не был уверен, что смог уследить за его логикой.

– Воистину мы, путеводные звезды Открытого совета, должны чаще встречаться, – сказал Барезин.

– Чтобы обсуждать продвижение наших общих интересов, – добавил Хайген.

– Теперь, когда в нашей среде появился настоящий герой, все пойдет по-другому! – заявил Ишер.

– Для меня уж точно все пойдет по-другому, – раздался голос за плечом Лео.

Оглянувшись, он обнаружил, что позади него стоит сногсшибательная рыжеволосая красотка.

– Очень нехорошо со стороны ваших светлостей – заграбастать героя дня полностью в свое распоряжение! Ну, поскольку вам не хватает манер, чтобы меня представить… – Впрочем, она не дала им шанса это сделать, и к тому же явно могла справиться сама. – Я Селеста дан Хайген.

И она протянула ему руку.

– Очаровательно! – промямлил Лео, склоняясь, чтобы поцеловать ее. И он действительно был очарован. – Что ж, наша компания несомненно оживляется!

И Селеста рассмеялась серебристым смехом и принялась обмахиваться веером, и он улыбнулся ей, и она стала обмахивать веером его, и он тоже засмеялся, а Ишер с Барезином и Хайгеном куда-то испарились, пробормотав несколько слов насчет того, что поговорят позже, но, по правде сказать, Лео уже не обращал на них особенного внимания.

«Селеста». Звучит очень мило. К тому же у нее была приятная манера замирать при каждом сказанном им слове, словно оно было для нее радостной неожиданностью.

– Как вам нравится наш город? – спросила она.

– С тех пор, как вы подошли, все больше и больше.

– Ох, ваша светлость, мне кажется, вы со мной заигрываете! – И она коснулась кончиками пальцев его запястья. Вроде бы это не могло получиться случайно. Или могло? Она наклонилась к нему и проговорила слегка с хрипотцой: – Вам очень стоило бы, раз уж вы в Адуе, посетить мою новую мануфак-туру.

Она произнесла это так, словно посещение мануфактур было каким-то запретным, но острым удовольствием. Их взгляды встретились поверх перьев ее веера, и ему показалось, что возможно, в предложение входит также посещение некоторых других мест.

– Что вы… – Его голос прозвучал пискляво, словно у Бремера дан Горста, и ему пришлось прочистить горло и попробовать еще раз: – Что вы там производите?

– Деньги. – Она снова хихикнула. – Что же еще?

* * *

Проезжая через Адую в составе торжественной процессии, Рикке думала, что это вершина того, насколько она может чувствовать себя не в своей тарелке. Теперь она осознала свое заблуждение.

Казалось, где-то устроили состязание: изобрести обстоятельства, в которых она будет больше всего ощущать себя ужасно маленькой, дерганой и безобразной – и вот это была идея, которая взяла первый приз. Для завершения кошмара не хватало только, чтобы с ней случился припадок и она обделалась прямо тут, на этом девственно-чистом, выложенном плиткой полу.

Все было настолько чистым. Ото всех пахло так хорошо. Обувь у всех была такая блестящая. У каждого на лице была эта их улыбочка, которую они носили как маску, чтобы никто не догадался, о чем они думают на самом деле. Все разговаривали полушепотом, словно все, что они говорили, было секретом, предназначенным лишь для конкретных ушей – и эти уши, разумеется, не принадлежали ей. По крайней мере Долгий Взгляд оставил ее в покое на какое-то время. Из призраков присутствовали лишь ее собственные неуклюжие отражения, морщившиеся и взиравшие на нее с глубоким неодобрением с зеркальных стен зала.

Казалось, будто ей жмет собственная кожа, не говоря уже об одежде. Рикке жалела, что у нее нет с собой чагги – но она намеренно не взяла ее, решив, что это не то место, где можно жевать чаггу, и была права. Куда бы она плевала? Разве что кому-нибудь на спину. Во всем огромном помещении было всего лишь несколько людей, которые были ей знакомы. Байяза она едва ли могла назвать другом, и маг уже обзавелся красивым чистеньким костюмом не хуже прочих; он скользил сквозь толпу, поблескивая лысиной, вполголоса обмениваясь секретами, словно был тут своим человеком. Юранд стоял в одиночестве, явно томясь по Лео еще больше, чем сама Рикке, в то время как сам Молодой Лев крутился в центре небольшой толпы замечательных новых друзей, каждый из которых, без сомнения, был готов вонзить ему в спину нож при первой возможности.

Словно для того, чтобы посыпать солью ее все еще не зажившие раны, к нему прибилась какая-то женщина. Бледная, неземной красоты, с волосами настолько рыжими, что их следовало бы запретить. Они были зачесаны наверх и заколоты золотыми гребнями, а оттуда ниспадали крутыми локонами на ее обнаженные, усыпанные веснушками плечи. Ее груди, казалось, были постоянно готовы выскочить из платья, но благодаря какой-то хитрой уловке портного им это никак не удавалось. Факт, явно не ускользнувший от внимания Лео. Можно было подумать, что в ее декольте запрятана тайна всего мироздания, настолько часто туда возвращался его взгляд. На ней было ожерелье из сверкающих красных камней и такой же браслет, еще несколько блестящих кристаллов были зашиты в ее корсаж и… во имя мертвых, даже в туфли!

У Рикке было только продетое в нос кольцо, словно у быка с плохим характером.

И это исчерпывающе ее описывало. Ей хотелось бы вытащить оттуда эту чертову штуковину, но это было невозможно сделать, не оторвав себе полноса. Впрочем, она сомневалась, что даже это привлекло бы к ней чье-либо внимание. Рикке не имела ни малейшего представления, как играют в эту сложную игру – все эти веера, ресницы, брошенные через плечо намеки, не до конца, но практически полностью обнаженные груди, – не говоря уже о том, как в ней побеждают.

Она отхлебнула еще немного слабенького вина, которое ей дали. На вкус было не очень, но эффект уже чувствовался. А именно: мочки ее ушей стали горячими, а сама она еще глубже погрузилась в завистливое уныние. Говорят, что выпивка делает людей веселыми. При этом всегда забывают упомянуть, что веселыми она делает тех, кто и до этого был весел. Несчастных людей гребаная выпивка делает еще более несчастными, чем прежде.

Она рыгнула – отрыжка имела неприятно сладкий привкус – и проскребла языком по зубам.

– Мужчины, – угрюмо пробормотала она.

– Да уж, – раздался голос рядом с ней. – С ними невозможно говорить разумно.

Во имя мертвых, эта была еще прекраснее, чем та! Ее кожа имела какой-то особый матовый блеск, словно состояла не из мяса, как у всех людей, а из какого-то магического сплава плоти и серебра; каждое движение было законченным вплоть до кончиков ее длинных пальцев, словно это была часть какого-то танца, бесконечно репетируемого и доведенного до абсолютного совершенства.

– Дерьмо! – выдохнула Рикке. Она оглядывала женщину с головы до ног, не в силах остановиться. – Ты и впрямь поработала над собой!

– Честно говоря, большую часть работы проделали мои горничные. Я просто стояла.

– Горничные? И сколько тебе их надо?

– Только четыре, если они хорошо знают свое дело. Мне очень нравится твоя рубашка. Кажется, в ней должно быть очень удобно. Я бы тоже с радостью такую носила.

– Что же тебе мешает?

– Светская дама должна соблюдать миллион различных правил. Никто никогда не скажет тебе, в чем они состоят, но если их нарушить, наказание может быть очень суровым.

– Сдается мне, это больше похоже на занозу в заднице.

– Ты себе даже не представляешь!

– По правде говоря, я не особенно знала, чего здесь ожидать.

Рикке подергала свою рубашку. Она липла под мышками из-за жары, неизбежной, когда такое количество людей лгут друг другу.

– Я и сапоги новые надела. Даже волосы расчесала, – продолжала Рикке, нервно крутя выбившуюся из-за уха прядь волос. – Но я несколько недель ночевала в лесу, и после этого их никак не удается уложить как надо. А как ты делаешь, что они выглядят… вот так?

Женщина наклонилась к ней.

– Это парик.

– Серьезно? – Рикке уставилась на ее сияющие локоны, заплетенные в косы, и закрученные в кольца, и зачесанные наверх, так что получилось нечто наподобие корзинки из золотых нитей. – А похоже на волосы, только… будто бы больше, чем волосы.

– Это и есть волосы. Просто не мои.

– А твои что, не растут?

– Я их остригла.

– В смысле, твои горничные остригли?

– Ну… да. Здесь большинство женщин в париках, сейчас такая мода.

Она произнесла это слово – «мода» – так, словно оно могло служить объяснением для любого безумия.

– И все это знают?

– Абсолютно все.

– Тогда почему мы шепчемся? – прошептала Рикке.

– Э-э… потому что, хотя все это знают, никто не хочет этого признавать.

– То есть вы бреете себе головы, чтобы носить шапку, сделанную из чьих-то чужих волос, а потом лжете друг другу, что они ваши собственные? – Рикке надула щеки. – Вот, черт возьми, у людей заботы, не то что у меня!

– Не всем хватает смелости быть честными.

– Не всем хватает ума убедительно лгать.

Женщина поглядела на Рикке, прищурившись.

– Я сомневаюсь, что тебе недостает ума.

Рикке, прищурившись, поглядела на женщину.

– А я сомневаюсь, что тебе недостает смелости.

Она слегка вздрогнула, словно эти слова коснулись больного места, и переменила тему.

– Твои ожерелья мне тоже очень нравятся.

Рикке, уткувшись подбородком в грудь, посмотрела вниз, на массу оберегов, накопившихся у нее за долгие годы. Некоторые из них были гуркскими, некоторые с Севера, пара шаманских зубов, и еще всякое по мелочи. Прежде она думала, что удачи никогда не бывает мало. Сейчас все это казалось грудой старого барахла. Она зацепила большим пальцем изгрызенный штифт и подняла наверх:

– Вот это для того, чтобы совать в зубы, когда у меня случается припадок. Поэтому следы зубов.

Женщина подняла брови:

– Красиво и практично!

– А это руны. Их вырезала моя подруга Изерн-и-Фейл. Вроде бы они должны защищать от опасностей. Хотя у меня был такой год, что я сомневаюсь, что они работают.

– Ну, в любом случае, они очень симпатичные. Я никогда не видела ничего подобного.

Кажется, женщина говорила вполне искренне – и она была по-своему добра к ней.

– На, бери. – Рикке стащила с себя руны и, осторожно пронеся мимо парика, надела ей на шею. – Может, для тебя они будут работать лучше.

* * *

– Спасибо, – сказала Савин.

В кои-то веки она говорила вполне искренне. Это был такой простой, открытый жест, что она почувствовала себя обезоруженной. Савин вряд ли могла бы вспомнить, когда в последний раз кто-либо ей что-то давал, не ожидая возместить себе стоимость вдвойне.

– Я могу достать себе еще, – сказала северянка, отмахиваясь. – На тебе они смотрятся гораздо лучше. У тебя подходящие плечи.

– От фехтования.

– В смысле, ты умеешь драться мечом?

– Это хорошее упражнение. Помогает выработать сосредоточенность… – Она внезапно осеклась, вспомнив, как ее меч проткнул ребра того человека в Вальбеке, в сточной канаве. Звуки, которые он издавал, пока она пыталась вытащить из него засевший клинок. Ей пришлось встряхнуться, чтобы отделаться от мерзкого озноба. – Впрочем… возможно, играть с мечами все же плохая идея.

– Пожалуй, я лучше попробую топор. Топоры всегда популярны там, откуда я родом.

– Да, я слышала. – Они улыбнулись друг другу.

Савин говорила себе, что ей по душе бесхитростные манеры этой девочки, но правда, как обычно, была менее сентиментальной: она просто не решалась заговорить с кем-либо более значительным. Не доверяла себе. Каждый раз, когда кто-нибудь выражал свои неискренние соболезнования по поводу перенесенных ею испытаний или неубедительное облегчение относительно ее благополучного возвращения, ей хотелось сшибить его с ног и воткнуть свой каблук в его глазницу. Она целыми днями нюхала жемчужную пыль. Щепотку на восходе солнца, просто чтобы отогнать ночные кошмары. Потом за завтраком – чтобы держаться на плаву в течение дня. Иногда еще парочку перед обедом. Вот только вместо того, чтобы держать ее в фокусе, как это бывало раньше, пыль делала ее дерганой, необузданной и непривычно безрассудной.

– Вот, возьми.

Она расстегнула застежку своего ожерелья. Красное сулджукское золото и великолепные темные изумруды из Тхонда, восхитительно обработанные ее мастером в Осприи за цену, от которой поднялись брови даже у нее самой. Она надела его девушке на шею и застегнула.

– Поменяемся.

Девушка уставилась на подарок, угнездившийся среди этой груды бусин, оберегов и талисманов, и ее большие глаза округлились еще больше.

– Я не могу это взять!

– Я могу добыть себе еще, – сказала Савин, отмахиваясь. – На тебе оно смотрится гораздо лучше. У тебя подходящая грудь.

– На мне оно смотрится, как золотое кольцо на собачьей какашке. А в смысле груди… – она взглянула на Савин, – …у тебя там вдвое больше, чем у меня.

– У меня там половина того, что есть у тебя, а остальное – это очень дорогой корсет.

Савин протянула к ней обе руки, отодвинула всклокоченную массу рыжевато-каштановых волос с лица девушки и принялась его рассматривать. Разумеется, это было бесцеремонно, но такое у нее было настроение.

– Ей-богу, у тебя есть весьма выдающиеся природные преимущества.

– У меня есть что? – переспросила та со слегка испуганным видом.

Савин приподняла пальцем ее подбородок и повернула ее лицо к свету.

– Хорошие крепкие кости. Превосходные зубы. И, конечно же, глаза. – Большие, светлые и чрезвычайно выразительные. – Я никогда не видела ничего подобного.

Девушка слегка вздрогнула, словно ее слова задели какое-то больное место.

– Уж не знаю, благословение это или проклятие…

– Ну, я знаю женщин, которые могли бы убить за такие глаза. В буквальном смысле. Один час с моими горничными, и каждый мужик в этой комнате будет пускать слюни, глядя на тебя. – Потрепав девушке лицо на прощание, Савин убрала руки и нахмурилась, озирая собравшихся, которые не обращали на них внимания. – Что еще раз доказывает, какая это все жалкая ложь. Вообще все: жалкая, ничтожная гребаная ложь!

Она спохватилась, осознав, что произнесла эту последнюю фразу слишком резко из-за внезапно вспыхнувшей в ней горькой ярости.

– Прости меня. Я веду себя ужасно грубо.

– На мой вкус, ты ведешь себя просто потрясающе. – Девушка посмотрела вниз на ожерелье. Теперь она зарумянилась, что сделало ее еще более симпатичной. – Когда мой отец увидит, что я ношу это, он просто обосрется!

– Насчет своего отца не скажу, что он там думает, но обсирается он и так каждый день.

Девушка ухмыльнулась ей:

– А ты вообще ничего такая, ты знаешь?

И вдруг Савин ощутила, ни больше ни меньше, желание зареветь. Она взглянула в пространство Зеркального зала, смаргивая набежавшие слезы. Какой-то лысый старик, которого она не могла толком распознать, пялился прямо на нее, словно мясник на распродаже скота. Она со щелчком раскрыла веер, словно могла под ним спрятаться.

– Нет, – пробормотала она. – Ничего подобного.

Она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть при виде Орсо, опирающегося на колонну. Он выглядел вдрызг пьяным и ужасно подавленным. У нее в глотке словно бы засел крючок, и каждый взгляд на Орсо был как болезненный рывок лески. Ей было стыдно в этом признаваться, но она все так же хотела его. И ей определенно все так же хотелось быть королевой. Ее единственным желанием было подойти к нему, вложить свою ладонь в его ладонь и сказать «да», поцеловать его, обнять его, увидеть, как по его лицу разливается улыбка…

И выйти замуж за собственного брата.

Эта мысль вызывала у нее отвращение. Но едва ли большее, чем то, которое она теперь испытывала ко всему вокруг. Он был потерян для нее навсегда, и та Савин, которой она была с ним, была потеряна навсегда, и она даже не могла рассказать ему причину. Как он, должно быть, презирает ее! Почти настолько же, насколько она презирала себя сама.

– Леди Савин?

К своему ужасу, она обнаружила, что прямо перед ней стоит король, с тем самым отстраненным, зачарованным выражением лица, которое у него всегда появлялось в ее присутствии.

– Ваше величество!

Савин, внезапно залившись краской, инстинктивно присела в реверансе. Краем глаза она заметила, что северянка неуклюже попыталась повторить ее движение, но поскольку на ней были штаны, жалкая попытка окончилась провалом.

– Я был так рад посетить ваше Солярное общество! – пробубнил король. Она едва могла слышать его слова из-за грохота крови в голове. – Меня очень впечатлили ваши с мастером Карнсбиком достижения. Такое усердие, такое новаторство, такой прогресс! Я ужасно горд, что у меня есть такие… подданные… как вы. Молодые дамы, указывающие нам путь в будущее, и так далее…

– Прошу меня извинить, – с трудом прошептала Савин и повернулась так резко, что едва не споткнулась. Она сделала пару нетвердых шагов, чувствуя, как подгибаются колени.

– Я Рикке, – услышала она позади радостный голос северянки. – Рифмуется с «крики».

– Конечно-конечно, дочка Ищейки! Вы знаете, он был хорошим другом моего хорошего друга Логена Девятипалого.

– Ха! «Нужно быть реалистом»!

– Вот именно!

– И, кстати, о реальностях – отец говорил, что нам обещали шесть мест в Открытом совете…

Савин подергала себя за корсет в тщетной попытке впустить под него немного воздуха. Она чувствовала себя погребенной заживо. Она уже была готова разбавить собравшиеся здесь сливки общества собственной блевотой.

Остановил ее лишь внезапный, отрезвляющий укол холодной ярости, мгновенно заморозивший чувство вины и страха и превративший ее в ледяную статую. Селеста дан Хайген! Эта пронырливая сука! Она находилась в каких-нибудь двадцати шагах и использовала все имеющиеся в ее арсенале средства, чтобы заарканить Лео дан Брока, обмахиваясь веером так, словно внутри нее пылал пожар.

Что она возомнила? Что может украдкой занять место Савин? Украсть у нее из-под носа ее канал, ее связи, ее прибыли? Конечно, это было в точности то самое, что сделала бы сама Савин, если бы находилась на ее незавидном месте – но это было лишь еще одной причиной, чтобы заставить ее заплатить. Волна ядовитого бешенства подхватила ее и понесла через зал.

Селеста увидела ее приближение и метнулась, чтобы ее перехватить.

– Леди Савин! Мы все так рады, что вы вернулись к нам целой и невредимой!

– Леди Селеста, вы настоящее сокровище.

– Только подумать, через что вы прошли! Это, должно быть, было ужасное испытание!

Желание укусить ее было почти непреодолимым, но Савин лишь пожала плечами:

– Я была там далеко не единственной, кто пострадал.

Селеста была хорошенькой, умной и богатой, но она слишком выпячивала вперед грудь и слишком много улыбалась. Если улыбаться все время, рано или поздно людей затошнит, как в ресторане, где подают только пирожные. Сделай свою улыбку редким угощением – и они будут из кожи вон лезть, лишь бы попробовать его еще раз. Савин позволила Броку увидеть краешек своей – лишь на мгновение, и то наполовину скрыв ее за веером.

– Я Лео, – представился он, с этим резким, грубым инглийским выговором.

– Ну разумеется! – отозвалась Савин.

– Леди Савин была в Вальбеке, – вставила Селеста.

Ее голос сочился ядом сплетни, словно за словом «Вальбек» скрывалась какая-то грязная тайна. Видимо, она надеялась этим намекнуть, что репутация Савин поставлена под сомнение. Однако в действительности это лишь придаст ей еще больше очарования, уж Савин-то об этом позаботится.

– Это верно, – проговорила она, отворачиваясь и закусив губу, словно охваченная ужасными воспоминаниями.

Брок моргнул:

– В смысле, во время восстания?

– Я как раз посещала фабрику, часть которой принадлежит… принадлежала мне… когда это все произошло.

Савин сделала долгую паузу, выжидая, прежде чем встретиться с Лео глазами. Словно она не собиралась рассказывать об этом кому попало, но от него не могла утаить правду о случившемся.

– Рабочие внезапно набросились на нас. Их было несколько сотен. Мне стыдно об этом говорить, но я заперлась от них в конторе управляющего. Оттуда я слышала, как они расправлялись с охранниками, а потом напали на моего партнера, совладельца предприятия.

Брок во все глаза глядел на нее, приоткрыв рот.

– Клянусь мертвыми…

Савин уловила восхитительное выражение сомнения на лице Селесты: до той начинало доходить, что ее банальная болтовня никаким образом не сможет состязаться с этим.

– К счастью, я отыскала неплотно пригнанную половицу. Все ногти обломала, пока ее вытаскивала. Мне пришлось проползти через машинный отсек, чтобы выбраться оттуда, пока они выбивали дверь конторы над моей головой.

Брок слушал как завороженный.

– Это очень храбрый поступок.

– В моем случае скорее удачливая трусость. Одного из охранников на моих глазах затянуло в шестерни. Его руку начисто оторвало от тела.

Селеста заахала и захлопала ресницами, пытаясь снова привлечь к себе внимание Брока, но все было тщетно. Бывает так, что приятная ложь помогает победить. Но отвратительная правда порой бьет гораздо сильнее. Савин продолжала говорить, неудержимо, беспощадно, представляя, что каждое слово – это пощечина, хлещущая Селесту по лицу:

– Я проползла через подпол здания к реке, и там мне удалось протиснуться между стеной и водяным колесом. Я отыскала грязную старую куртку, которую вынесло водой на берег, оделась нищенкой и бежала оттуда. В городе было… полное безумие. Повсюду бродили банды убийц. Пленных водили колоннами на расправу. Владельцев предприятий вешали на всем, что попадется. Хотела бы я сказать, что хоть кому-то помогла, но на самом деле я думала только о себе. А честно говоря, я вообще мало о чем могла думать.

– Еще бы! Это вполне понятно, – поддержал Брок.

– За мной погнались; мне пришлось убегать через трущобы. Через какие-то клоаки, где курильщики шелухи лежали на полу по двенадцать человек в комнате. Через вонючие свинарники. Потом двое бандитов все же загнали меня в угол в глухом переулке…

Она вспомнила этот момент. Вспомнила их лица. Теперь она сможет обратить этот ужас к своей выгоде. Даже Селеста была захвачена рассказом, она слушала, позабыв о веере в своей опустившейся руке.

– И что… произошло дальше? – тихо пробормотал Брок, словно страшась услышать ответ.

– При мне был меч. Декоративный, но… острый. – Савин позволила паузе затянуться надолго, почти до ощущения неловкости. Такой пустомеле, как Селеста, никогда не понять, что драматизм рассказа заключается не столько в словах, сколько в паузах между ними. – Я их убила. Обоих… наверное. Я даже не собиралась это делать, просто… вдруг… это произошло.

Савин набрала в грудь воздуха, и у нее перехватило горло. Она судорожно, прерывисто выдохнула.

– Они не оставили мне выбора, но… я до сих пор думаю об этом. Вспоминаю снова и снова.

– Вы сделали то, что было необходимо, – прошептал Брок.

– От этого не становится легче жить.

– Ну что ж, – вмешалась Селеста слегка надтреснутым голосом, – теперь вы снова с нами, и что касается меня, то…

– Как вам удалось оттуда выбраться? – спросил Брок, не слушая ее, словно они с Савин были тут одни.

– Я случайно натолкнулась на одних достойных людей, и они… взяли меня к себе. Благодаря им я смогла выжить, пока принц Орсо не освободил город.

Селеста дан Хайген наконец сумела понять, что потерпела поражение. С резким щелчком она вновь распахнула веер и уплыла прочь. Прохладное удовлетворение от одержанной победы, пожалуй, больше всего походило на удовольствие из того, что Савин чувствовала за последнее время. Может быть, она никогда не станет королевой Союза, но в бальной зале ее власть по-прежнему оставалась верховной.

– И вот я здесь, – закончила она.

– Да… Вот это история, – проговорил Брок.

– Ну, это все же не поединок с могучим противником в круге из щитов.

– Ваше испытание длилось неделями. Мое закончилось в несколько мгновений.

Он наклонился ближе к ней, словно делясь заветным секретом:

– Между нами говоря, Стур Сумрак действительно дерется лучше. – Он провел кончиком пальца по еще не заросшему длинному шраму под глазом, и Савин с виноватым возбуждением осознала, что это, должно быть, след от меча. – Он мог убить меня дюжину раз. Все, что от меня потребовалось, – это остаться в живых до тех пор, пока его не доконало собственное самомнение.

Савин подняла свой бокал:

– Ну что ж, за выживших!

– За это я выпью с удовольствием!

У него была приятная улыбка – открытая, искренняя. И со множеством превосходных белых зубов. Савин поняла, что даже несмотря на то, что победа была уже одержана, она продолжает с ним разговаривать. И еще больший сюрприз: ей это нравится!

– Так вас зовут Савин?

– Да… Савин дан Глокта.

Говори об этом имени что хочешь, но ты всегда можешь быть уверен в реакции. Брок неловко закашлялся – воистину, он совершенно не умел скрывать свои чувства.

– Я вижу, вы уже встречались с моим отцом?

– Могу только сказать, что вы, по-видимому, пошли лицом в мать, и она наверняка писаная красавица.

Она оценивающе кивнула ему:

– Неплохая попытка в данных обстоятельствах.

Все, чего она хотела – это раздавить Селесту дан Хайген, которая теперь судорожно обмахивалась веером возле лорда Ишера, не обращавшего на нее никакого внимания. Но теперь, когда битва была выиграна, жемчужная пыль и выпивка снова навалились на Савин, и она обнаружила, что в качестве приза ей достался чрезвычайно симпатичный молодой человек. В нем действительно было что-то львиное: в его песчаного цвета длинных волосах, в его коротко остриженной бородке, в его уверенной, спокойной, очевидной силе. С этим незарубцевавшимся шрамом поперек лица он выглядел совсем как герой какого-нибудь цветистого романа – такой мужественный, такой популярный, такой могущественный. Если подумать, молодой лорд-губернатор Инглии был на данный момент несомненно самым привлекательным холостяком во всем Союзе. Если сбросить со счетов кронпринца Орсо. Что Савин, увы, была вынуждена сделать.

– Наверное, трудно быть прославленным героем, – сказала она. В конце концов, все любят, когда им сочувствуют, как бы мало они этого ни заслужили.

– Признаюсь, к этому необходимо немного привыкнуть.

– И, наверное, трудно отличать искреннее восхищение от пустых похвал. Ты окружен людьми, но словно бы один. – Она драматически вздохнула. – Каждый пытается тебя использовать.

– Но вы-то, конечно, сердечно блюдете мои интересы?

– Я оскорбила бы ваш здравый смысл, если бы претендовала на что-либо подобное. Но возможно, мы сможем быть полезными друг другу.

И она одарила Лео еще одной улыбкой. Почему бы и нет? Его прямая, свободная манера была прямой противоположностью Орсо. Он не давал ей никаких загадок, которые надо было разгадывать. В его словах не всегда прослеживался даже прямой смысл, не говоря уже о двойном. Бывает, что прекрасный дурак – как раз то, что нужно человеку.

Савин устала быть умной. Ей хотелось безрассудства. Ей хотелось сделать кому-нибудь больно. Сделать больно себе самой.

– В городе есть одно место, где вам обязательно стоит побывать, раз уж вы здесь.

– Вот как?

– Это кабинет одного моего друга. Писателя. Спиллиона Суорбрека.

Брок несколько приуныл.

– Я вообще-то… не то чтобы много читаю…

– Честно говоря, я тоже. Суорбрек сейчас не в городе, он отправился в исследовательскую экспедицию на Ближние Территории. – Она едва заметно прикоснулась веером к груди Лео, глядя на него снизу вверх из-под ресниц. Ей было нужно… чего-нибудь такого. – Но я там буду.

Брок неловко откашлялся.

– Завтра?

– Давайте сейчас, – предложила Савин. – Завтра я могу передумать.

Вероятно, она вела себя как полная дура. Вероятно, ее действия вызовут скандал. Впрочем – и это можно сказать с уверенностью – не настолько большой, как свадьба с собственным братом.

* * *

Орсо стоял и пил.

Если говорить точнее, он стоял, пил и наблюдал за Савин. Для начала исподтишка. Но с каждым новым глотком все более и более открыто. Просто смотреть на нее было пыткой. Смотреть на нее рядом с квадратным подбородком этого олуха Лео дан Брока было пыткой втройне. Пыткой, которой он по какой-то причине никак не мог перестать мучить самого себя.

Казалось бы, между ними двумя танцевали люди – целый зал, полный сверкающих, кружащихся фигур, – но все они были лишь пьяным размазанным пятном. Он видел лишь Савин, которая стояла рядом с Молодым Львом и смеялась. Орсо думал, что только он достаточно забавен, чтобы вызвать у нее такой смех. А оказалось, она может так смеяться и для других, совсем не забавных людей.

То, что она его отвергла, едва ли было сюрпризом. Но то, что она, судя по всему, решила попытаться зацапать другого мужчину – причем именно того, кого все считали его соперником, – буквально через несколько дней, как отвергла его? Это было больно. Он прикончил свой бокал и ухватил следующий с проносимого мимо подноса. Кого он пытается обмануть? Ему было больно от всего. Он весь был сплошная огромная рана. Из тех, что никогда не заживут.

– А вот и мой сын и наследник, кронпринц Орсо!

Повернувшись, Орсо обнаружил своего отца в компании плотно сложенного пожилого человека, лысого как яйцо, с короткой седой бородкой.

– Байяз! – представил его король с большой торжественностью. – Первый из магов!

Старик лишь совсем немного походил на свою величественную статую на аллее Королей. Вместо посоха он держал отполированную трость, отделанную медью и хрусталем. Вместо ауры таинственной мудрости на его лице читалось выражение ненасытного самодовольства. Вместо мистических одеяний на нем был вполне современный деловой костюм – такой, за который была заплачена немалая сумма превосходному портному. Орсо хмыкнул.

– Вы больше похожи на банкира, чем на волшебника.

– Необходимо подстраивать свой стиль в соответствии со временем, – ответил Байяз, поднимая свою трость и с удовольствием разглядывая игру света в хрустальном набалдашнике. – Мой мастер любил повторять, что знание – корень силы, но я склонен подозревать, что в наши дни корни силы сделаны из золота… Фактически, мы с вами уже встречались, ваша светлость. Впрочем, вам тогда было, я думаю, не больше четырех лет.

– С тех пор он почти не изменился! – выпалил король с удушающе фальшивым смешком.

– К сожалению, у меня ужасная память: не помню ничего, что произошло больше чем несколько часов назад, – сказал Орсо. – Сплошной туман.

– Жаль, что мне не удается чаще здесь бывать, – заметил Байяз. – Все время возникают новые проблемы, которые надо решать. Не успел я обеспечить временное прекращение враждебных действий со стороны моего беспокойного брата на Юге, как другой мой брат с сестрой на Западе начали… создавать трудности.

– Ох уж эти родственники! – хмыкнул Орсо, поднимая свой бокал в сторону отца, который выглядел все более беспокойным с каждой их репликой.

– Семена прошлого дают плоды в настоящем, – прожурчал Байяз. – А особенно нанесенные в прошлом раны. И потом ты не можешь на час повернуться к Северу спиной, чтобы не разразилась по меньшей мере одна война. Никогда ни малейшего покоя! Тем не менее, я надеюсь, что мой помощник Йору Сульфур смог быть вам полезен в мое отсутствие?

– Еще бы! – восторженно заверил король. – Если бы я только мог…

– Еще бы! – эхом откликнулся Орсо, ощущая кинжал гнева, пронзивший спертое пространство его пьяного сознания. – Он оказал нам огромную помощь в повешении двух сотен невинных людей. Людей, которым я обещал помилование!

– Орсо, веди себя прилично, – пробормотал король сквозь стиснутые зубы.

Он всегда был обременен заботами, но Орсо еще ни разу не видел его по-настоящему напуганным. Чего мог король Союза бояться, находясь в собственном дворце? И тем не менее, сейчас он выглядел испуганным: с его лица сбежала вся краска, а лоб блестел от выступившего пота.

– Пускай мальчик порезвится, – мягко проговорил Байяз. – Мы все были когда-то молоды, э? Пускай даже, как в моем случае, с тех пор прошло очень много лет. В свое время он поймет, как мир устроен в действительности. Точно так же, как это случилось с вами.

И Первый из магов с улыбкой отвернулся от них.

– И что ты расстилаешься перед этим старым дураком? – проворчал Орсо.

– Ты не был там! – Пальцы короля больно вцепились в его запястье. – Когда пришли Едоки. Ты не видел… на что он способен!

В его глазах стояло очень странное выражение: словно он увидел призрак.

– Пообещай мне, что никогда не выступишь против него!

Орсо попытался вырвать руку.

– О чем ты вообще…

– Пообещай мне!

– На одно слово, ваше величество! – позвал Байяз, и король, бросив лишь один взгляд через плечо, поспешил к магу, словно собачка, услышавшая приказ «к ноге».

Отхлебнув еще вина, Орсо снова повернулся к Савин, которая все так же веселилась рядом с Молодым Львом. Орсо мог сколько угодно кипеть яростью, но он не мог ненавидеть ее, как пьяный не может ненавидеть бутылку. Он мог сколько угодно гневаться на Лео дан Брока, но по чести, тот не сделал ему ничего плохого – кошмарно, но оправданно тщеславный, величественно мужественный, абсолютно поверхностный ублюдок. Он поступал в точности так, как поступил бы Орсо на его месте, просто он выглядел героем, что бы он ни делал.

Единственным человеком в этом несчастном треугольнике, на которого Орсо мог обоснованно злиться, был он сам. Каким-то образом ему удалось все разрушить. То ли потому что он был слишком отсталым, то ли слишком передовым, то ли слишком медлительным, то ли слишком поспешным, то ли еще какое-нибудь «слишком». Он знал, что большинство людей не питает к нему ничего, кроме презрения, но по какой-то причине это не относилось к ней – хотя она была самой умной, самой храброй, самой ослепительно прекрасной женщиной во всем мире. Он позволил себе поверить, что она его любит, но это был просто еще один обман. Причем обманул себя он же сам.

– Женщины… – беспомощно пробормотал он.

– Да уж, – раздался голос рядом с ним. – Гребаные суки!

Это была та северянка, дочка Ищейки. Рикке. Он видел ее на расстоянии и подумал, что она выглядит интересно – со своими растрепанными волосами и дергаными движениями, и полным отсутствием обычных представлений о приличии. Вблизи он нашел ее гораздо более интересной. По каким-то соображениям сквозь ее нос было продето толстое золотое кольцо, на веснушчатом лице виднелись потеки черной краски, а заманчивую ложбинку между грудями почти полностью закрывала гремящая масса бус и талисманов, среди которых виднелось великолепное, но абсолютно неуместное здесь изумрудное ожерелье. Но больше всего Орсо поразили ее глаза: большие, светлые и пронзительные. У него было чувство, будто она видит его насквозь – и не чувствует отвращения к тому, что там находит. Что было приятно, поскольку сам он определенно чувствовал.

Черт побери, ну и надрался же он!

– Наверное, с моей стороны будет невежливо, – начал он, говоря нечленораздельно и не особенно об этом беспокоясь, – сказать, что я нахожу вас очаровательной?

– Ни в коем разе! – Она насмешливо фыркнула, шевельнув своим толстым золотым кольцом. – Ты же мужчина, ты не можешь сдерживать себя.

Несмотря на все его попытки строить из себя трагического героя, Орсо не мог не рассмеяться.

– Да, это многие замечали.

Ему никогда не удавалось толком понять, что ему нужно, но прямо сейчас ему нужна была женщина, меньше всего в мире похожая на Савин. И вот, как по волшебству…

– Мне иногда кажется, что в этом городе нет ни одного человека, способного говорить правду на протяжении хотя бы трех вдохов. – Он повел бокалом в сторону зала, расплескав немного вина на плитки пола. – Но вы кажетесь мне… честной.

– И к тому же забавной.

– И к тому же забавной.

– Кто вообще все эти ублюдки?

– Ну… вон там – придворный часовщик. Эта женщина – знаменитая актриса. Вон тот лысый идиот – по всей видимости, легендарный волшебник. Про эту женщину мне говорили, что она стирийская шпионка. Одна из тех, про которых мы делаем вид, что ничего не знаем.

Рикке вздохнула.

– Я словно сердитый цыпленок, пытающийся сойти за своего среди лебедей.

– Мне, кстати, доводилось пробовать лебедя. Совершенно ничего особенного, после того, как из него вытащат все перья. – Может быть, она и не была одета как благородная дама, но под ее одеждой без сомнения угадывались женские формы, причем такие, в которых он не находил ни единого изъяна. – Хороший цыпленок, с другой стороны…

– О, да ты, я смотрю, человек со вкусом!

– Это тоже многие замечали.

– Говорят, ты наследник всего этого балагана.

– Печально, но факт.

Она надула щеки, оглядывая Зеркальный зал.

– Все эти богатства и сладкие речи, должно быть… сущее проклятие.

– Они сделали меня тем бесполезным мудаком, каким я являюсь.

– С этим трудно поспорить.

– Мне говорили, что вы ведьма, которая может видеть будущее.

– Насчет ведьмы – неправда. Насчет будущего – иногда. – Она поморщилась, приложив ладонь к левому глазу, словно он болел. – В последнее время даже многовато.

– А зачем кольцо? – спросил он.

– Оно держит меня на привязи.

– Чтобы не улететь?

– У меня случаются припадки. – Она немного подумала, потом фыркнула от смеха так, что сопли вылетели на верхнюю губу. – А еще мне случается обделаться.

Она преспокойно утерлась.

– Мне говорили, ты переспал с пятью тысячами шлюх.

– Едва ли их было больше, чем четыре тысячи девятьсот.

– Ха! – Она окинула его долгим, ленивым, абсолютно бесстыдным взглядом сверху донизу. Взглядом, в значении которого не усомнился бы никто даже на расстоянии тридцати шагов. Взглядом, заставившим его почувствовать одновременно некоторое смущение и немалое возбуждение. – Они тебя чему-нибудь научили?

Орсо внезапно понял, что не бросил на Савин даже взгляда с тех пор, как они начали говорить. Теперь он посмотрел в ее сторону – и ощутил укол горькой утраты, увидев, как она дотронулась веером до груди ухмыляющегося Лео дан Брока.

– Я раньше была с ним, – тихо сказала Рикке.

Она тоже наблюдала за ними, и вид у нее тоже был на редкость кислый.

– Подумать только, – отозвался Орсо. – А я раньше был с ней.

– Тебя это не беспокоит? Что ты будешь вторым после Молодого Льва?

– Признаюсь, это немножко досадно, но я привык во всем быть самым последним. – Орсо осушил свой бокал и швырнул его на боковой столик. – Быть вторым для меня – огромный шаг вперед.

Он предложил ей свой локоть:

– Вы не возражаете, если я составлю вам компанию в прогулке по дворцовому саду?

Рикке обратила на него взгляд своих колдовских серых глаз.

– Только если она закончится где-нибудь в спальне.

### Кое-что о храбрости

Холод пощипывал уши Лео, пока они пробирались по темным улочкам, однако огонь возбуждения внутри горел от этого еще жарче. Юранд выглядел не менее взволнованным, чем он сам. В его глазах поблескивали игривые огоньки, на щеках играл симпатичный румянец.

– Куда мы идем? – вполголоса спросил он, держа руку на плече Лео, слегка охрипшим голосом.

– Очевидно, куда-нибудь подальше от пытливых глаз. – Лео подтолкнул его локтем под ребра. – Мы же не хотим скандала, верно?

– Честно говоря, – отозвался Юранд с этой своей усмешкой в уголке рта, – мне уже все равно.

Но Лео не слушал. Он увидел название улицы, увидел номер дома.

– Вот это место! – прошептал он. Клубы пара вырывались из его рта в холодный ночной воздух.

Это был высокий дом, зажатый между двумя другими такими же домами, слегка потемневший от копоти, как и дюжина других домов на этой улице, в точности похожей на дюжину других улиц по пути из Агрионта. Не самое впечатляющее здание. Однако в окне наверху между ставнями пробивался лучик света, и Лео, глядя на это окно, почувствовал себя почти настолько же неустойчиво, как когда глядел на тот мост в день битвы, готовый отдать сигнал к атаке.

– Спасибо за то, что проводил меня, – сказал он. – Ты добрый друг. Самый лучший. Мы увидимся завтра. На параде.

Широко улыбаясь, он повернулся к Юранду и увидел на его лице очень странное выражение. Потрясенное. Смятенное. Разочарованное.

– С кем ты встречаешься? – шепотом спросил Юранд.

– С дочкой архилектора. Савин. – Лео ощутил нервную дрожь, произнеся это имя вслух. Он понизил голос: – Однако, вероятно, будет лучше, если ты не будешь об этом упоминать в разговорах с другими людьми.

– Да. – Юранд прикрыл глаза и издал недоверчивый смешок. – Ты прав. Конечно.

– Не расстраивайся! – Лео грубовато обнял его одной рукой за плечи, снова поднимая голову к зданию. К тому освещенному окну. – В Адуе множество дам. На всех хватит!

Впрочем, ему не приходила в голову ни одна, кто могла бы равняться классом с Савин дан Глоктой.

– Множество дам, – унылым эхом повторил Юранд. – Надеюсь, ты знаешь, во что ввязываешься.

– Иногда лучше не знать.

И Лео отдал Юранду свою трость, ткнул его пальцем в живот на прощание и зашагал через улицу, стараясь не показывать, что ему больно. В конце концов, не зря же его прозвали Молодым Львом! Он знал кое-что о храбрости. Секрет в том, чтобы выкинуть из головы само понятие возможности выбора, и просто идти вперед. Он поднял кулак и нанес в дверь четыре энергичных удара, изобразив на лице самоуверенную гримасу, какая, по его представлениям, приличествовала великим любовникам всех времен.

Она моментально соскользнула с его лица, когда дверь открылась. На пороге стояла смуглокожая женщина, которую он никогда прежде не видел.

– О!.. Я думал…

– Вы, должно быть, Молодой Лев, – проговорила она на общем наречии, пожалуй, еще с менее заметным акцентом, чем у него.

– Кое-кто называет меня так…

Внезапно она придвинулась к нему и щелкнула зубами, удивительно похоже изобразив львиный рык. Лео отпрянул от неожиданности, ступил на раненую ногу, скривился от боли и тут же попытался сгладить это фальшивым смешком. Женщина пропустила его в дом, притворила дверь и прислонилась к ней спиной.

– Леди Савин наверху.

– Наверху… Ну конечно! – Он понял, что краснеет, а это едва ли входило в репертуар великих любовников всех времен. – В смысле… я просто хотел сказать… Я не очень-то силен в разговорах.

– Без сомнения, Бог наградил вас другими талантами.

И она отвернулась с легчайшей тенью улыбки на лице.

Казалось, он очень долго взбирался по этой темной лестнице; его сердце колотилось так сильно, что его можно было слышать на улице; лучик света под черной дверью становился все ближе, обещал так много. Лео не имел представления, чего ему ожидать. Для него не было бы потрясением обнаружить, что Савин поджидает его с заряженным арбалетом. Или раскинулась обнаженная на тигровой шкуре. Или оба варианта вместе, если на то пошло.

Перед дверью он помедлил, пытаясь успокоить дыхание, но оно отказывалось успокаиваться. Снаружи было слишком холодно, здесь слишком тепло. Сперва он хотел постучать, потом подумал, что будет выглядеть более властным, если войдет без стука. В конце концов, не зря же его прозвали Молодым Львом! Бесшабашные атаки – его фирменный знак! Он протянул руку к дверной ручке, помедлил, пережидая нервную дрожь, и с излишней поспешностью ввалился внутрь.

Савин стояла, освещенная лампой, наливая вино в бокал, в такой выверенно-изящной позе, словно с нее рисовали портрет. Она даже не вздрогнула, когда дверь открылась, не повернула головы, чтобы посмотреть на него, лишь поднесла бокал к свету, слегка нахмурившись, как бы исследуя цвет.

– Итак, ты добрался? – спросила она, в конце концов поворачиваясь к нему.

– Да…

Он лихорадочно искал что-нибудь умное, что можно было бы прибавить, но сундук был пуст. Савин выглядела еще более безупречной, чем ему помнилось. «Ваш профиль в свете лампы… просто невозможно…» – и что дальше? Черт подери, где еще могут слова полностью покинуть тебя, как не в кабинете писателя?

Лео огляделся, надеясь найти что-то, что его вдохновит. Полки ломились от книг, обитая кожей столешница была завалена бумагами. В углу стояло нечто – должно быть, печатный пресс; ничего безобразнее Лео в жизни не видел, сплошные железные стержни и рукоятки, валик, покрытый чем-то черным. В раскрытых челюстях механизма лежал отпечатанный бумажный лист.

– Позднейшее воплощение фантазий Суорбрека, – пояснила Савин. – Но ты ведь пришел не для того, чтобы слушать о приключениях других, верно?

– А для чего я пришел? – спросил Лео, прикрывая за собой дверь.

Жалкая попытка пошутить, но в то же время он действительно хотел услышать ответ.

– Ради собственного приключения!

Она протянула ему бокал.

Савин выглядела такой собранной, такой уравновешенной, настолько полностью контролировала себя – но когда она скользнула ближе, Лео уловил в ее глазах какой-то странный блеск. Что-то похожее на голод, на гнев, или даже на безумие, от чего он ощутил сильное возбуждение и легкий испуг. Или, может быть, наоборот. Он понял, что съеживается, отступает назад. В конце концов он оказался неловко прижатым к письменному столу, заплесневелый край которого больно воткнулся ему в задницу.

Во имя мертвых, даже самый тупоголовый человек в Адуе – а Лео считал, что может претендовать на это звание, – не усомнился бы в том, чего ей надо. Скорее всего, в этом с самого начала не было и тени сомнения, но по какой-то причине он позволил себе решить, что, возможно, она действительно просто хочет показать ему писательский кабинет. Вот здесь перья, здесь чернила, а теперь мы можем вернуться каждый в свою постельку и погрузиться в сладкий сон, абсолютно не беспокоясь о способностях друг друга как любовников.

Если бы его спросили, Лео наверняка бы сказал, что обожает женщин. Тем не менее, порой его беспокоило то, что женщины не настолько… возбуждают его, как, по идее, должны бы. Как они возбуждают других мужчин. Теперь ему казалось, что проблема была просто в том, чтобы найти подходящую. С Рикке ему всегда было легко, как с одним из товарищей. С одним из парней. Но едва ли можно было найти кого-то более непохожего на нее, чем Савин. Лео никогда не встречал женщины, которая была бы настолько… женщиной.

– Нервничаешь? – спросила она.

– Нет, – солгал он.

Его голос слегка дрогнул, и она улыбнулась – короткой, жесткой улыбкой, словно ей удалось его уличить. Что, разумеется, так и было. Лгать он никогда толком не умел.

Говоря по правде, Лео никогда не чувствовал себя с женщинами особенно удобно. Но, возможно, романтические отношения меньше всего предполагают удобство. Возможно, ты как раз и должен постоянно ощущать, будто стоишь на краю. Каждый момент, проведенный с Савин, казался ему настолько же волнующим и опасным, как когда он шагнул внутрь круга, где его ждал Большой Волк.

– Я… кажется, еще не встречал женщину, похожую на тебя, – вымолвил он.

– Конечно! – Савин подняла свой бокал и выпила вино одним непринужденным глотком, двигая тонкими мышцами шеи. – Я одна такая.

И она небрежно кинула бокал на обитую кожей поверхность стола, где он задребезжал на самом краю, но благодаря какому-то волшебству остался стоять прямо. Она придвинулась ближе к нему, ее бледная грудь поднималась и опускалась, нежная кожа мягко сияла в свете лампы…

На ней было ожерелье, которое совсем не подходило к ее безупречному платью. Перекрученный ремешок, продетый через костяные плашки, украшенные грубой резьбой. Нечто подобное носила Рикке, у нее была их целая громыхающая куча. При мысли о ней Лео, даже сквозь выпивку и возбуждение, ощутил укол виноватого чувства.

– Откуда у тебя эти руны?

– С Севера, – ответила она, не вдаваясь в подробности. И не отрывая взгляда от его губ.

– Что они говорят?

Он ведь не делал ничего плохого, верно? Рикке более чем ясно дала ему понять, что больше не хочет иметь ничего…

Савин взяла его за подбородок с силой, которой нельзя было сопротивляться.

– Какая разница?

Кончик ее большого пальца пополз вверх по его щеке, ее сощуренные глаза следили за ним, не отрываясь. Потом между ее губами показался кончик языка, когда она нащупала свежий шрам. Она мягко погладила его – немного щекотно, немного больно.

– Память о Стуре Сумраке? – спросила она.

– Вместе с несколькими другими подарками.

– Болит?

– Только когда нажимаешь… а!

Она совершенно умышленно нажала на него, на мгновение свирепо оскалив зубы. Лео отпрянул, еще более неудобно перегнувшись через край стола.

Он едва мог поверить, насколько она была тонкой, насколько гибкой. На ее обнаженном плече двигались узкие мышцы. Он почти не осмеливался дотронуться до нее, боясь, что она переломится в его руках. Однако она была сильнее, чем он ожидал. Гораздо сильнее. И гораздо теплее. До него донеслась струйка ее аромата – главным образом цветущий луг, но с резкой звериной ноткой где-то на краю. Может быть, сам он чувствовал скорее испуг, чем возбуждение, но для его члена все явно обстояло наоборот.

Его горло сжалось настолько, что он едва мог говорить. Внезапно он подумал о том, насколько она старше его. На пять лет? На десять? Насколько у нее больше опыта…

– Ты уверена, что это хорошая идея…

– Я уверена, что это ужасная идея. В том-то и прелесть!

Она откинула крышку маленькой коробочки, вытащила щепотку какой-то субстанции, зажав между указательным и большим пальцами, и поднесла к его лицу. Даже это она умудрялась делать изящно!

– Вот, нюхни.

– Что это?

– Жемчужная пыль.

– Это та штука, которую принимают художники, чтобы повысить восприимчивость?

– Что хорошо для художников, хорошо и для всех остальных. Они на самом деле совсем не такие особенные, как любят воображать. Давай, нюхай.

– Боюсь, я не…

– Мне казалось, ты пришел сюда в поисках приключений?

И она приложила щепотку порошка к одной его ноздре, одновременно зажав кончиком пальца другую. У него не оставалось никакого выбора, кроме как вдохнуть зелье. Время для выборов, очевидно, закончилось на улице снаружи.

– Ах, клянусь мертвыми!

Пламя обожгло его носоглотку, полыхнуло в ушах, проникло в зубы, выдавило слезы из глаз. Кошмарное ощущение.

– За каким чертом люди это…

– Вторая, – прошипела она, поворачивая ему голову и чуть ли не запихивая пальцы в его другую ноздрю.

Он даже не заметил, что она расстегивает его портупею, пока не услышал, как его меч со звоном упал на пол. Разоружен во всех отношениях.

Кровь и ад, как же ему хотелось чихнуть! Мгновение он стоял, зажмурившись, пытаясь подавить щекотку в носу. Когда позыв прошел, Лео обнаружил, что Савин целует его – сперва мягкие поклевывания в губы; потом она развернула его лицо к себе и принялась лизать, сосать, кусать…

Он стиснул ее ребра, но понял, что почти не чувствует тела: корсет, жесткий, словно доспехи, хранил ее как крепость. Жжение в лице понемногу проходило, голова принялась приятно кружиться. Губы двигались механически, онемевшие и неловкие. Кожу губ покалывало. Он ощутил вкус вина на ее языке.

Было ли дело в ней, или в выпивке, или в порошке для художников у него в носу – Лео не мог бы сказать, но он вдруг почувствовал себя смелым. Диким. Ведь он же Молодой Лев, черт побери, верно? Он пришел сюда в поисках гребаных приключений! Он – один из великих любовников всех времен, мать его растак!

По-львиному зарычав, он ухватил ее за лицо, зацепив большим пальцем под челюсть, вцепился в завязку ее платья, скрутил, больно вжимаясь костяшками в ее плечо, так что она ахнула; развернул ее, пока в конце концов она сама не оказалась прижатой к ребру стола. Его нога зацепилась за валяющийся меч, но она отбросила оружие узким носком туфли в сторону, к выполненным в виде львиных лап ножкам печатного пресса, где оно загрохотало, наполовину вывалившись из ножен.

Его лицо больше не болело. Ни капельки не болело. Он вообще почти ничего не чувствовал от шеи и выше, но зато чувствовал вдвое больше обычного от поясницы и ниже.

Она издала гортанный стон, оттянув губы назад то ли в улыбке, то ли в оскале, покусывая его зубами. Он почувствовал, что она возится с его ремнем, расстегивает его; ощутил, как штаны оседают вниз, путаются среди сапог. Почувствовал на ягодицах прохладный воздух, потом ее руку – еще прохладнее.

Все мысли о том, чтобы сказать «нет», остались в далеком прошлом. Да и вообще все мысли, если на то пошло.

Она ловко взобралась задом на стол – можно было подумать, что у нее было много практики, – задрала шуршащие юбки, выше, еще выше, потом втащила его следом за собой, вцепившись пальцами в его волосы.

Почти больно, но не совсем.

### Замены

– Клянусь мертвыми! – простонала Рикке.

Она приподнялась на локтях, попыталась сдуть с лица спутанные пряди волос, но ничего не вышло – пришлось убирать пальцами. Плотно зажмурив от света слезящиеся глаза, она принялась очень осторожно, крошечными шажочками, разлеплять сперва только один.

Она лежала на постели, со сбившейся вокруг бедер простыней. Одна нога торчала наружу – Рикке поняла, что это ее нога, потому что смогла пошевелить пальцами. На ней не было никакой одежды, если не считать рубашки, один сбившийся в гармошку рукав которой еще оставался на ее запястье, а остальное распростерлось поперек кровати, словно флаг, сигнализирующий поражение.

Нахмурившись, она перевела взгляд с рубашки дальше на окно, потом рывком поднялась на кровати, оглядываясь по сторонам.

Где она, черт подери?!

Комната была просторной, словно пиршественный зал в замке вождя, перед огромными окнами колыхались акры богато окрашенной материи. Далекий потолок был весь изукрашен золочеными листьями, мебель отполирована до слепящего блеска, дверь такая высокая, что подошла бы и великану, с дверной ручкой в виде солнца Союза.

Ручка повернулась, и дверь распахнулась, содрогнувшись, словно ее открыли пинком.

В комнату вошел некто, держа в одной руке кренящийся серебряный поднос, по поверхности которого опасно скользили расставленные предметы. Его малиновый камзол, тяжелый от золотого шитья, был распахнут, открывая полоску бледной и слегка волосатой груди и живота. Он медленно развернулся к кровати, яростно сосредоточившись на том, чтобы держать поднос в равновесии.

Это был кронпринц Орсо.

– Ох.

Рикке почувствовала, как ее брови задираются куда-то на лоб. Потом на нее внезапно нахлынуло воспоминание о том, как закончился вчерашний вечер.

– Ох…

Она собралась было прикрыться, но теперь в этом не было особенного смысла, так что она попросту шлепнулась обратно на кровать, раскинув руки.

– Ты проснулась! – сказал он, улыбаясь во весь рот.

– Как скажешь… – прохрипела она. – Сколько я вчера выпила?

– Все, что было, кажется. – Он горделиво поставил поднос на кровать рядом с ней. – Я принес тебе яйцо.

Она слегка приподняла подбородок, чтобы взглянуть на блюдо. В животе у нее было отнюдь не спокойно с самого момента поединка Лео, а сейчас спокойствия там было еще меньше, чем когда-либо.

– Отлично. Ты небось еще и сам его приготовил?

– Нет смысла быть кронпринцем, если делать всю тяжелую работу самому. Однако смотри: я донес его от двери до кровати! – И он указал на проделанный им путь. – Как ты заметила прошлой ночью, нет большой разницы, трахаться с кронпринцем или с любым другим, хотя у тебя это получается чертовски здорово…

– Талант, что тут поделаешь, – заметила Рикке, скромно пожав плечами.

– …но когда кронпринц приносит тебе завтрак в постель – вот это действительно редкая честь!

Она должна была признать, что действительно чувствует себя польщенной. Кажется, еще никто не приносил ей завтрак в постель. Лео-то уж точно не беспокоился. В его толстый череп попросту не проникала мысль, что в мире могут быть другие потребности, кроме его собственных. Интересно, где он сейчас? Наверняка с той отвратительно великолепной женщиной, которую она даже не могла ненавидеть по причине абсурдно щедрого подарка, который она ей сделала: зеленых камней, которые теперь блестели на ее груди.

– Что это? – спросила она, выуживая с подноса несколько скрепленных вместе мятых листов бумаги. Она плохо разбиралась в печатном деле, но похоже, отпечатаны они были неважно.

– Новостной листок. Здесь рассказывается обо всем, что происходит. – Орсо немного подумал. – А точнее, тебе говорят, что надо думать о том, что происходит. – Он подумал еще. – А самые удачные просто подтверждают то, что ты уже думал о том, что происходит.

– Ха!

На первой странице находилось смазанное изображение Лео верхом на коне, с еще более помпезным видом, чем обычно. Ниже шло примерно полстраницы, посвященных тому, каким образом он подстригает себе бороду. Потом что-то о разбушевавшихся ломателях, о беспорядках на Юге, о раздорах со Стирией, о том, как иммигранты нарушают атмосферу города, о том, как во времена короля Казамира все было гораздо лучше, чем сейчас…

Рикке недоверчиво хмыкнула.

– Ты только послушай это дерьмо: «Его высочество видели покидающим прием в компании прекрасной и таинственной Ведьмы Севера…»

– Действительно, стиль просто ужасный. – Орсо потихоньку склонялся к ней, не прекращая говорить и устремив серьезный взгляд на ее лицо. – Там должно было быть написано: прекрасной, таинственной, хорошо сложенной, коварной, талантливой, невероятно интересной…

Она отшвырнула шуршащие листки на пол, ухмыльнулась и ухватила Орсо за ухо, притянула к себе и взасос поцеловала в губы. Поцелуй получился грязноватым и кислым на вкус, но если дожидаться, пока все достигнет совершенства, только подумать, сколько великолепных поцелуев ты упустишь!

– Ты не совсем похож на то, что я ожидала, – заметила она, когда они отпустили друг друга.

– Во плоти я еще более симпатичный, да?

– Симпатичного я как раз ожидала. А вот доброго – нет.

– Доброго? – Он окинул ее странным взглядом. – Это, наверное, самое приятное из всего, что обо мне говорили.

Он уставился в потолок.

– А ведь, пожалуй, это вообще единственная приятная вещь, которую кто-то обо мне сказал… Пойдем! Я покажу тебе город! – Орсо спрыгнул с кровати с энтузиазмом, от которого у нее тотчас разболелась голова. – Адуя! Город белых башен! Это центр мира, ты знаешь?

– Да, мне говорили.

– А театр! Я могу выгнать оттуда всех, устроить нам приватный просмотр – только для нас двоих!

– Это где разыгрывают всякие глупые истории? Про магию, войны и любовь? Нет, пожалуй, это не для меня.

– Тогда карты. Ты играешь в карты?

– Не уверена, что получится по-честному. У меня же Долгий Взгляд, ты не забыл?

Его глаза округлились, словно у мальчишки, открывшего новую увлекательную игру.

– Еще лучше! Я наконец смогу стереть усмешку с рожи этого ублюдка Танни!

– Мне казалось, тебе предстоит возглавлять парад?

Орсо скривил губы.

– Я не заслужил парада. Разве что все эти люди пройдут прямо по мне, втаптывая меня в грязь.

И он хлопнулся на спину, уставившись вверх, на позолоченные листья на потолке.

– Вроде ты подавил какое-то там восстание?

– О да! Героический кронпринц… уговорил нескольких рабочих сложить оружие.

– Ну, так это стоит отпраздновать. Ты спас людям жизни, разве нет?

– Да уж… – Повернувшись, Орсо посмотрел на нее. – Чтобы их всех потом повесили.

– А-а.

Рикке тоже уставилась в потолок.

– Это была не моя идея. Но я и не сделал ничего, чтобы этому помешать. Настоящий герой, верно?

– Мне говорили, что вождь должен сделать свое сердце каменным. – Рикке села на постели и вытащила из чашки яйцо. – По крайней мере ты знаешь, кто ты такой.

Она откусила верхушку яйца.

– Ну, я не Молодой Лев – думаю, на этом мы можем согласиться.

– И хвала мертвым! – Рикке ухмыльнулась, демонстрируя ему полупрожеванное яичное крошево между зубами. – Такого гребаного дебила еще поискать.

Орсо тоже улыбнулся ей.

– Знаешь, я, кажется, еще не встречал женщины, похожей на тебя.

– А ведь ты встречал их так много!

– Честно говоря, моя репутация в этом отношении чрезмерно раздута.

– Чрезмерно раздута, вот как? Возможно, ты все же больше похож на Лео дан Брока, чем ты думаешь.

Она наклонилась, чтобы взять с подноса кусок хлеба, и в этот момент что-то загремело, и дверь без стеснения распахнули настежь.

– Ради бога, Орсо! – Странный, резкий акцент. – Только не говори мне, что ты до сих пор…

Превосходно одетая женщина вплыла в комнату со всей величественностью большого корабля, идущего под всеми парусами, и остановилась, устремив надменный взгляд в направлении кровати. Рикке не понадобилось много времени, чтобы догадаться, что это мать Орсо. Ее августейшее величество Высокая королева Союза.

Рикке издала что-то наподобие беспомощного писка. Возможно, у нее вышло бы что-нибудь более вразумительное, если бы она только что не запихнула себе в рот здоровенный кусок хлеба – хотя она в этом сомневалась.

– Кто эта… личность? – вопросила королева.

– Это, э-э… Рикке. Прекрасная и таинственная Ведьма Севера!

Орсо попытался изобразить пышный церемониальный поклон, словно представлял ее, стоя перед троном, а не застигнутый врасплох в собственной кровати, и Рикке закашлялась так, что несколько хлебных крошек едва не вылетели у нее из носа.

– Она здесь в качестве эмиссара от Протектората, – пояснил Орсо.

Рикке не была уверена, послужит это к упрочению ее образа или к разрушению репутации Протектората. Она вытащила хлеб изо рта, после чего наконец смогла его закрыть, потом ухватила двумя пальцами краешек простыни и потихоньку натянула ее на грудь.

Королева выгнула дугой безупречную бровь:

– Что ж, касательно установления тесных дипломатических отношений с будущим королем Союза ее нельзя упрекнуть в недостатке рвения.

Рикке кашлянула.

– Ну, для нас этот альянс является ключевым.

Орсо сдавленно хихикнул. Его мать оставалась бесстрастной. Рикке подумала, не стоит ли продолжать тащить на себя простыню, пока та не накроет ее с головой.

– Орсо, скажи мне, что это не та девушка, на которой ты собираешься жениться!

Рикке уставилась на него.

– Ты что, собираешься…

– Нет-нет! – Орсо болезненно сморщился. – Это было… недоразумение.

Королева тяжело вздохнула.

– Ты можешь судить о степени моего отчаяния по тому, что я была полностью готова принять ее в лоно нашей семьи.

И она выплыла за дверь, прикрыв ее за собой с отчетливым щелчком.

Рикке надула щеки.

– Клянусь мертвыми! От взгляда твоей матушки молоко может скиснуть!

– Кажется, ты пришлась ей по сердцу, – заметил Орсо. – И это чертовски серьезный комплимент. По части голых женщин она истинный знаток.

– Пожалуй, мне лучше одеться. – Рикке села на постели и принялась высматривать свои штаны. – На случай, если сюда случайно забредет еще и твой отец.

– Что-то мне подсказывает, что тебе не требуется на это много времени?

Рикке оглядела себя.

– Сейчас натяну ботинки, и я вполне готова.

– Чудесно!

Орсо тоже разглядывал ее с тенью улыбки, играющей на губах. Он коснулся ее шеи кончиком пальца, повел его вниз, пока не дошел до краешка простыни, зацепил и потащил дальше вместе с простыней.

– Возможно, нам удастся выкроить время для короткого дипломатического раунда перед парадом?

– Ну… в конце концов, меня послали сюда улучшать взаимоотношения с Союзом.

И она скинула ногой на пол загрохотавший поднос, выплюнула ему вслед недожеванный кусочек яйца, сгребла в кулак камзол Орсо и повалила его на себя.

### Не жалеть средств

– Сколько народу! – проорал Лео сквозь гром приветственных криков.

– Да, многовато! – крикнул в ответ Орсо.

Люди толпились на всех тротуарах, теснились в каждом окне и на каждой крыше. Улицы превратились в реки человеческих тел, площади – в моря человеческих лиц. Стоило Лео решить, что во всем мире не может быть больше людей, как они заворачивали за угол, и перед ними открывался другой проспект, сверкающий улыбками до самого горизонта. Его раненый бок болел от верховой езды, раненая рука – от ответного махания, раненое лицо – от ответных улыбок.

– Они что, перегоняют их сзади вперед по боковым улицам, или как?

– Если вспомнить, что все это организовывала моя матушка, – отозвался Орсо, – я был бы не удивлен.

Сама процессия состояла, наверное, из нескольких тысяч человек. Впереди ехали магнаты из Открытого совета, увитые лентами и обвешанные медалями. Бросив взгляд через плечо, Лео поймал одобрительный кивок лорда Ишера, увидел энергично сотрясаемый кулак Барезина и самодовольный салют Хай-гена.

Сзади ехали аристократы рангом пониже, армейские офицеры и отделанная мехом бюрократия. Между ними и сверкающими шеренгами марширующих солдат втиснулась группа иностранных послов, эмиссаров и просто уважаемых людей – обескураживающая мешанина различных оттенков цвета кожи и национальных костюмов.

С виноватым чувством Лео осознал, что Рикке, вероятно, находится среди них. Интересно, чем она занималась вчера вечером после бала? Наверное, сидела одна в темноте, планируя его погибель… Он поспешно перевел взгляд вперед, в направлении величественного штандарта, плывшего над самой головой колонны: белая лошадь, вставшая на дыбы напротив золотого солнца. Один вид этого штандарта заставил угли его патриотического пыла вспыхнуть новым пламенем. Это была реликвия из лучших времен, когда Союзом правили доблестные воины, а не калеки, считающие медяки.

– Стойкое Знамя! – пробормотал он осипшим от благоговения голосом.

Орсо кивнул.

– Тот самый кусок ткани, который развевался впереди завоевательных армий Казамира.

– Без него не было бы никакой Инглии. Вот это был великий король!

– Воистину. – Кронпринц вздохнул. – В такие минуты осознаешь, насколько низко пала наша монархическая власть.

– Я не хотел сказать…

– Не беспокойтесь, – проговорил Орсо с печальной полуулыбкой. Он вообще выглядел не очень-то весело, если учесть, что все это торжество было наполовину в его честь. – Никто не имеет более низкого мнения о королевской семье, чем я, и это при том, что в этом вопросе у нас дикая конкуренция. Однако это наводит на мысли, не правда ли? Действительно ли Казамир, Гарод и все остальные были такими уж великими людьми, какими рисует их история? Или это просто вчерашние посредственности, раздутые за века присвоения чужих заслуг в сегодняшних великих героев?

Он указал на гомонящие толпы:

– Вот, взгляните: они все пришли ради вас. Это ведь вы победили Стура Сумрака. Мужчины стригут свои бороды так же, как вы. Носят мечи так же, как вы. Кажется, в театре уже поставили пьесу о вашем поединке.

– И что, хорошая?

– Уверен, что в ней меньше живости, чем было в оригинальном действии.

Лео не мог не признать, что ему нравится кронпринц. Он ожидал увидеть классического вялого сноба – и действительно, его трудно было назвать настоящим мужчиной, но вне сомнений он был чертовски симпатичным парнем, и к тому же оказался весьма внимательным и великодушным. Такого человека трудно не любить. Лео понемногу начинал понимать, что люди и их репутации редко имеют между собой что-то общее. Как ни парадоксально, он обнаружил, что вслед за архилектором пытается приукрасить достижения Орсо:

– Но вы, ваше высочество, освободили Вальбек. Вы подавили кровавое восстание.

– Я окружил город, после чего плотно позавтракал. Потом обсудил с повстанцами условия сдачи, после чего плотно пообедал. Принял их капитуляцию, после чего плотно поужинал. А на следующее утро, поднявшись с постели, обнаружил, что большинство моих пленников уже повешено. Сам виноват: надо вставать пораньше.

– Тем не менее, вы наследник престола…

– Да, пусть мои родители не согласны ни в чем другом, по этому пункту они проявляют удивительное единодушие. Но ведь для того, чтобы быть наследником престола, не требуется никаких усилий. Поверьте, я знаю по собственному опыту! Вы же, с другой стороны, рисковали жизнью. – Он повел рукой, указывая на шрам на щеке Лео. – Отвага расписалась кровью на вашем теле! Самая серьезная рана, полученная мной, случилась, когда я ударился головой, мертвецки пьяным вылезая из постели. Нет, правда, крови было пролито немало, но особой славы это мне не принесло.

Взгляд Лео упал на кучку темнокожих попрошаек в толпе.

– Я гляжу, тут полно бурых лиц, – проговорил он, нахмурясь.

– На Юге волнения. Беженцы валом валят через Круг морей в поисках новой жизни.

– Вроде бы мы воевали с гурками тридцать лет назад? Вы думаете, им можно доверять?

– Некоторым можно, некоторым нельзя, я бы так сказал. Совсем как с северянами. Да и с кем угодно, если на то пошло. К тому же, они далеко не все из Гуркхула.

– А откуда же?

– Да со всего Юга. Из Кадира, из Тавриса, из Яштавита, из Дагоски. Десятки языков, десятки культур… И все выбрали в качестве убежища нашу страну. Есть чем гордиться, вы не находите?

– Как скажете.

Лео не знал об этих местах ровным счетом ничего, кроме того, что не хочет, чтобы Союз превращался в одну из них. Он не видел причин для гордости в том, что национальный характер его родины разбавляется чужой кровью.

– А вы не боитесь, что среди них, – он ощутил потребность понизить голос, – могут оказаться Едоки?

– Я не думаю, что чародеи-каннибалы относятся к числу наших наиболее насущных проблем.

– Некоторые из них могут красть лица других людей. Так я слышал. – Лео снова вытянул шею и завертел головой, отыскивая южан, чтобы еще раз на них нахмуриться. – Они могут замаскироваться под кого угодно.

– В таком случае разве бледное лицо не будет лучшей личиной, нежели темное?

Лео насупился: об этом он как-то не подумал.

– Да просто… такое чувство, что Союз уже не совсем Союз.

– Воистину, величайшей силой Союза всегда было его многообразие. Собственно, поэтому его и назвали Союзом.

– Хм! – буркнул Лео. Конечно, как же еще мог думать Орсо: сам-то он наполовину стириец, полукровка.

Что-то упало ему на седло: цветок. Подняв голову к окну во втором этаже, Лео увидел группу девушек, которые заулыбались и принялись бросать новые цветы. Он тоже улыбнулся им и послал воздушный поцелуй. Вроде бы так полагалось делать в таких случаях.

– Вы, кажется, нравитесь Адуе, – заметил Орсо. – А вам Адуя нравится?

– Не могу сказать, что мне по душе смог. И здешняя политика тоже довольно мутная. Я надеялся, что, поскольку Закрытый совет не помогал нам вести войну, то он хотя бы покроет наши расходы.

– По моему опыту, проще открыть врата в ад, чем королевский кошелек.

– Адская трата моего времени. С другой стороны… я встретил здесь женщину. Никогда не видел никого похожего.

Орсо коротко рассмеялся.

– Подумать только! Я тоже.

– Прекрасная. Умная. Острая, как бритва, и свирепая, как тигрица.

Снова смешок.

– Подумать только! Моя тоже.

– Но при этом такая уравновешенная, такая элегантная… леди до последнего дюйма!

Орсо рассмеялся еще громче прежнего:

– Ну, здесь мы различаемся! И что, у этого вашего образца женственности есть имя?

Лео откашлялся.

– Наверное, лучше я не буду его упоминать.

– То есть дело зашло дальше обычной встречи?

– Она пригласила меня… – Нет-нет, это звучало слишком беспомощно. – Точнее будет сказать, мы встретились в кабинете одного писателя, представьте себе!

Лицо принца неприятно передернулось. Вероятно, книги вызывали у него еще меньше энтузиазма, чем у Лео.

– Впрочем… мы с ней там занимались вовсе не чтением, если вы понимаете, о чем я.

– Думаю, я могу примерно предположить.

Голос Орсо звучал сдавленно, но Лео никогда не был силен в понимании скрытых значений вещей. Он был парень прямолинейный. Поэтому он просто продолжал то, что начал. Прямолинейно – это ведь так называется?

– Ночь страсти… с прекрасной и таинственной женщиной старше меня!

– Несомненно, мечта каждого молодого человека, – проскрипел Орсо.

– Это верно, но все же…

Лео не был уверен, стоит ли рассказывать больше. Однако Орсо – человек, умудренный опытом. Настолько, что об этом ходят легенды. Может быть, он сможет помочь ему понять, что это все значило?

– Если эта история выйдет наружу, люди могут подумать, что я ее использовал, но… У меня такое чувство, что это она использовала меня.

– Мы все хотим быть желанными, – прорычал Орсо, глядя прямо перед собой.

– То, как она на меня смотрела… – Словно он был приготовленной для нее трапезой. – То, как она прикасалась ко мне… – Без всякой нежности и без всяких сомнений. – То, как она со мной говорила… – В точности зная, чего она хочет, и ни черта не заботясь о том, чего может хотеть он. При одной мысли об этом Лео ощутил напряжение в области своих парадных штанов. – Это было очень похоже…

Его глаза округлились. Кровь и ад! Это было очень похоже на то, как с ним говорила его мать! От этой мысли его штаны обмякли еще быстрее, чем натянулись. Может ли быть… что где-то в глубине души… ему нравится, когда с ним говорят таким образом?

– Знаете, – проговорил Орсо, натягивая поводья, – на самом деле мне не следует здесь находиться.

– Что?

– Вы это заслужили. Я – нет.

Орсо хлопнул его по предплечью и, не дожидаясь ответа, свернул в сторону от процессии и придержал коня.

До этого момента в народное ликование время от времени вкрадывались фальшивые нотки: свист, насмешливые выкрики вроде «Молодой ягненок!», и даже откровенные вопли «Убийца!». Но когда Орсо отъехал, он забрал всю критику с собой. Лео остался возглавлять парад в одиночестве, восседая на своем коне под Стойким Знаменем, словно сам Казамир, и гром восторженных возгласов возрос вдвое. Цветочные лепестки обрушивались водопадами. Уличные мальчишки показывали на него пальцами, тараща глаза на чумазых лицах. Вот он! Вот он! Молодой Лев, спаситель Союза!

Лео улыбался. Это не требовало от него усилий. В конце концов, Орсо ведь был прав: он действительно заслужил эту славу. Сколько людей могут похвастаться, что выиграли войну в одиночку?

* * *

Лео дан Брока, в одиночку ехавшего перед процессией, приветствовали все до единого – как же, прославленный герой с головы до пят! При появлении вслед за ним больших шишек из Открытого совета ликование несколько поутихло.

– Вон Ишер, мать его растак, – прорычал Броуд, когда тот ехал мимо, задрав подбородок, в огромном золоченом плаще, раскинутом поверх крупа его гарцующей лошади. – Тот самый, что украл нашу землю! Похоже, не подавился, чтоб ему…

– Оставь его. – Лидди мягко накрыла ладонью его руку. Мягко, но непреклонно. – Твой гнев ему нисколько не повредит, а нам может.

– Верно. – Броуд тяжело перевел дух. – Ты права.

Его гнев им уже навредил, и немало.

За лордами следовали первые люди города в отделанной мехом одежде, пытаясь урвать себе кусочек славы, к которой не имели никакого отношения. Дальше ехали офицеры – при их виде Броуд отвернулся и сплюнул. После того, через что он прошел в Стирии, он питал к этим ублюдкам не больше любви, чем к дворянам.

– Вон Орсо! – крикнул ребенок у кого-то на плечах.

– Почему он едет сзади?

– Стыдно небось показать свое лицо рядом с настоящим героем, – буркнул кто-то.

Теперь Броуд тоже его увидел. Кронпринц ехал на хорошей серой лошади в своей характерной расслабленной манере, словно не имел представления о том, что такое быть виноватым, со странной полуусмешкой, теплящейся в углу рта. Он о чем-то болтал с каким-то старым солдатом, одетым в хорошую меховую шапку.

– Позор! – проревел кто-то в толпе. – Долой кронпринца!

Высокий человек с окладистой черной бородой. Он привстал на цыпочки и снова выкрикнул поверх голов тех, кто стоял впереди:

– Убийца!

Люди вокруг хмурились, но в его глазах горел безумный огонек, и он не отступал ни на шаг. Лидди покачала головой:

– Вот ведь дурак! Только беду накличет.

– Однако он прав, – пробурчал Броуд. – Орсо действительно проклятый убийца.

– Неужели Вальбек тебя ничему не научил, Гуннар? Ты можешь быть прав сколько угодно, но держать это при себе.

– Двести добрых людей он повесил как изменников! – прорычал Броуд.

– Но они действительно были изменники, – возразила Май, выпятив подбородок. – Это факт!

Броуду не особо понравилось это слышать, тем более от собственной дочери.

– Ну, об этом еще можно поспорить. – Впрочем, споры с Май никогда не приводили его никуда, куда ему бы хотелось. – Если говорить по правде, так Лео дан Брок дрался на войне. А Орсо просто сидел в шатре и лгал хорошим людям.

– Ну так и кричи ура Лео дан Броку, – пробурчала Лидди, – а его высочество оставь в покое. Ты понятия не имеешь, кто тебя может слушать. Тут повсюду инквизиция.

Впрочем, тому бородатому, похоже, было наплевать.

– В жопу Молодого Ягненка! – надрывался он, приставив ко рту руки, сложенные рупором.

Орсо поглядел в его сторону со своей бледной, скучающей улыбкой и отвесил небрежный полупоклон. По толпе пронеслась рябь смешков, и Броуд не мог не признать, что после этого злости в толпе немного поубавилось.

Мгновением позже кто-то врезался в его плечо, и трое одетых в черное людей протиснулись мимо него сквозь толпу. Бородач увидел их, повернулся, но с другой стороны приближались еще двое. Толпа отхлынула от него, как от чумного, и практики схватили его, повалили, принялись натягивать на голову покрытый пятнами мешок.

– Нет! – прошипела Лидди.

Только тут Броуд заметил ее руку на своем предплечье. Обе руки. Фактически, она изо всех сил тащила его назад.

– Не ввязывайся!

Только тут он заметил, что все его мышцы напряжены, кулаки сжаты до дрожи, а зубы оскалены.

– Только попробуй опять все испортить! Когда мы только-только все наладили! – Май скользнула и встала перед ним, тыча ему в лицо обвиняющим пальцем: – Только попробуй!

В ее глазах блестели слезы. Броуд набрал полную грудь воздуха и с содроганием выпустил.

Трое практиков уже проталкивали бедолагу через толпу. И его тоже могли бы сейчас тащить в Допросный дом. И его тоже могли бы повесить на Вальбекской дороге, если бы не Май и не огромнейшая удача, какая только может выпасть такому недостойному ублюдку.

– Я… не буду, Май. Прости меня.

Тут он почувствовал слезы и на своих глазах тоже, стащил с носа стекляшки и принялся их протирать.

– Ты обещал! – прошипела Лидди, таща его обратно к марширующим солдатам, к гарцующим лошадям, к флагам и блестящему металлу. – Ты обещал больше не ввязываться!

– Больше не буду ввязываться. – Броуд обнял жену и дочь обеими руками и прижал к себе. – Я обещаю.

Однако его кулаки были по-прежнему стиснуты. Крепко, до боли.

* * *

Савин всегда любила торжественные мероприятия. Чем больше толпа, тем больше возможностей превратить незнакомых людей в знакомых, знакомых – в друзей, а друзей – в деньги. Это были моменты, где тебя видели, а следовательно, восхищались, а следовательно, поддерживали твою власть. Потому что власть – это гора, по которой ты постоянно скользишь вниз. Гора, в которую нужно вцепляться, напрягая все силы, и постоянно лезть наверх, только чтобы удержаться на месте, не говоря уже о том, чтобы занять более высокую позицию. И эта гора состоит не из камня, а из извивающихся, цепляющихся, напрягающих все силы тел других людей.

Едва ли можно было найти мероприятие торжественнее этого. Для рабочего люда Адуи была объявлена неделя выходных, все топки были погашены, и смог несколько расчистился. Погода для начала зимы стояла теплая; бледные, но яркие лучи солнца светили на веселящиеся толпы. Те из сильных мира сего, кто не стал присоединяться к героям-победителям в их церемониальном шествии, собрались – вместе со множеством слабых мира сего – здесь, в конце маршрута, на площади Маршалов.

Савин находилась в самом центре событий, в одном конце украшенной пурпурными гирляндами королевской ложи, вместе с большей частью Закрытого совета, легионом раболепных лакеев и суровых рыцарей-телохранителей, не говоря уже о самих августейших величествах – Высоких короле и королеве Союза. Тереза стояла, мучительно выпрямившись, на самом пике могущества, время от времени оделяя толпу презрительным взмахом руки: бесспорная повелительница всего, что находилось в ее поле зрения. В кои-то веки Савин не потребовалось делать над собой усилие, чтобы ощутить зависть. Это могло стать ее местом. Должно было стать. Почти стало.

Король бросил взгляд вбок и, всего лишь на мгновение, поймал ее взгляд. На его лице появилось все то же печальное, ищущее выражение, и Савин уставилась вниз, на свои превосходно вытачанные туфли. Она понятия не имела, с какой стати должна чувствовать себя смущенной – это ведь не она трахнула свою мать, покинув то, что получилось в результате. И тем не менее у нее горело лицо.

Савин всегда любила торжественные мероприятия, но сегодня она ненавидела всех и вся, и себя больше всего остального. Ей не хватало Орсо, как может не хватать отрезанной руки. То и дело ей приходило в голову какое-нибудь наблюдение, которое мог понять только он, и она поворачивалась к Зури, чтобы назначить встречу… и вот она снова, эта дурацкая боль утраты.

Лео дан Брок оказался приятным развлечением. Начиная от шеи и вниз он был просто изумителен. Когда Савин расстегнула ему рубашку, то несколько первых мгновений просто стояла и смотрела: он был словно высечен из телесного цвета мрамора каким-то скульптором, склонным к преувеличениям. В какой-то момент он, вообще без усилий, полностью оторвал ее от земли, так что казалось, будто она никогда не опустится обратно…

Но в конечном счете то, что действительно делает мужчину желанным, расположено выше шеи. Бывало, стоило ей пошутить, как Орсо набрасывался на шутку, раскрывал и развивал ее, и в конце концов перебрасывал ей обратно восхитительно измененной. Лео вообще не всегда понимал, что Савин пошутила. Он был словно то новое изобретение, о котором без умолку талдычил Карнсбик: вагон, поставленный на рельсы. В смысле разговора он мог двигаться только в одном направлении, причем не с великой скоростью.

Ей было нужно чего-нибудь такого. Она наклонилась, словно бы для того, чтобы поправить туфлю, и вытащила из рукава серебряную коробочку. Всего лишь щепотку, чтобы успокоить нервы… Та первая щепотка – которая фактически была примерно пятой за это утро – не вполне справилась с задачей, так что Савин взяла порцию побольше. В конце концов, светская дама никогда не оставляет работу недоделанной.

Она резко выпрямилась – и едва не вывалилась из ложи. Кровь прилила к голове с такой силой, что ей показалось, будто глаза вот-вот выпрыгнут из глазниц. Когда окружающий мир вновь приобрел очертания, она осознала, что Зури крепко держит ее за локоть.

– В чем дело? – рявкнула Савин, вырывая руку.

Она тотчас почувствовала себя виноватой.

– Прости. Прости меня. Что бы я без тебя делала?

– Леди Савин… – Зури обвела осторожным взглядом королевскую ложу. Несомненно, ее запинка не прошла незамеченной. Они постоянно наблюдали, эти гребаные стервятники, в надежде поживиться свежатинкой. – Вы, кажется, не в себе…

– А в ком я тогда, по-твоему? Скажи-ка мне, а?

Внезапно она поняла, что готова завопить; в висках грохотала кровь. Савин утерла воспаленный нос и прикрыла глаза.

– Прости меня, Зури. Ты меньше всех заслужила, чтобы на тебя кричали.

– Может быть, вам лучше уйти?

– И пропустить все это дерьмо?

Поведя рукой в сторону забитой народом площади, Савин заметила, что кончики большого и указательного пальцев ее перчатки испачканы белым порошком, и безуспешно попыталась оббить его о другую руку.

– Липкие пальцы? – промурлыкал ее отец уголком рта.

Хотя, разумеется, он не был ее отцом. Архилектор Глокта, абсолютно не связанный с ней узами кровного родства.

– Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться, – отрезала она.

– Тем не менее, я обеспокоен.

Отдаленные ликующие возгласы становились громче, радостная церемония приближалась, идя уже по улицам Агрионта. Глокта не отрывал взгляда от толпы, но согнутым пальцем поманил ее сесть рядом с собой.

– Могу я спросить, что у тебя за дела с Броком?

– Ты знаешь об этом?

– Подозреваю, что об этом знает уже пол-Адуи.

– Вот чего мне не хватало, так это гребаной лекции! – рявкнула Савин.

…И внезапно, совершенно непрошеное, совершенно неуместное, из ее памяти выплыла картинка: та маленькая смуглая девочка в вонючем Вальбекском переулке, мокрые глаза, освещенные пламенем костров, причитающий голос. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», как заведенная. Раздавливающий сердце ужас и запах гари…

Ее одежда была тесной, слишком тесной, она едва могла дышать. Савин заворочалась, заизвивалась, потея и паникуя, бессмысленно затеребила за спиной шнуровку, которую, как ей было прекрасно известно, она не могла распустить. С тем же успехом узник мог бы пытаться ногтями раскрыть свои кандалы.

Отец нахмурился, глядя на нее:

– Что с тобой такое, Савин?

– Со мной? – В ней снова вскипела ярость. Она вцепилась в подлокотник его кресла и наклонилась, шипя ему в ухо: – А ты знаешь, что мне сказала твоя жена?

– Разумеется, знаю. Ты что, совсем за дурака меня держишь?

Савин язвительно фыркнула, едва не обдав его соплями:

– Это вы с моей матерью держали меня за дуру все эти годы!

По левой стороне его лица пробежала серия подергиваний, веко затрепетало.

– Твоя мать была молода и одинока. Она совершила ошибку. С тех самых пор она не думала ни о чем, кроме того, что будет лучше для тебя.

– Разве еще о том, чтобы опустошить очередную бутылку… а!

Отец крепко схватил ее за руку, подтащил к себе и проговорил сквозь плотно сжатые губы:

– Оставь свои обиды в стороне, это серьезное дело.

– Обиды? – прошептала она. – Обиды? Я – просто ложь, как ты не понимаешь?

Несколько человек, по-видимому, уловили напряженный тон их разговора: к ним уже поворачивались любопытные лица. Особенно одно. Первый из магов стоял рядом с королем; его одежда теперь имела некоторый оттенок таинственности, ради публичного появления. Он улыбнулся ей понимающей полуулыбкой и приветственно кивнул.

Это не ускользнуло от внимания ее отца. Его тонкие губы почти не двигались, но она видела мышцу, напрягшуюся сбоку его головы.

– Он к тебе подходил?

– Кто?

– Байяз, – прошипел Глокта, почти до боли сжимая ее запястье.

– Я никогда с ним не говорила. – Савин нахмурилась. – Хотя… был один человек, приходил к нам в Солярное общество. Назвался магом, хотя по виду я бы не сказала.

На тощей шее ее отца двинулись жилы: он сглотнул.

– Сульфур?

– Он нес какую-то чепуху про то, что собирается изменить мир. И ищет новых друзей…

– Чего бы они ни просили, что бы ни предлагали – отказывайся, ты поняла меня? – Теперь он смотрел на нее чуть ли не умоляюще. Кажется, она еще ни разу не видела его напуганным. – Отказывайся и сразу же иди ко мне.

– Какого черта? Какое Байяз может иметь отношение к чему-либо…

– Самое прямое! – Он сжал ее руку еще крепче, подтянул к себе еще ближе. – Мне кажется, ты не вполне понимаешь опасность своего положения. Даже незаконнорожденная, ты – старший ребенок короля. Это может сделать тебя очень ценной. И очень уязвимой. А теперь соберись! Эта хмурая мина тебе не идет.

Он наконец отпустил ее, утер слезу со слезящегося левого глаза и принялся вежливо хлопать Лео дан Броку, который как раз въезжал на площадь с широчайшей улыбкой под удвоенные овации.

Савин медленно выпрямилась, потирая синяки, оставленные отцовскими пальцами на ее запястье. Ей хотелось ударить его прямо в беззубый рот. Хотелось заорать, безумно заверещать во весь голос в лицо королю. Хотелось по меньшей мере гневно удалиться.

Но это лишь привлекло бы к ней внимание. А никто не должен был знать. Отец был прав на этот счет. Или был бы прав, если бы он был ее отцом. Байяз по-прежнему улыбался, глядя прямо на нее, менее величественный, чем его статуя, стоявшая неподалеку отсюда на аллее Королей, но гораздо более самодовольный. Савин ничего не оставалось, кроме как вновь обратить свое внимание на площадь, распрямить плечи, поднять подбородок, изобразить на лице самую равнодушную из улыбок и начать хлопать.

Кипя, словно чайник на медленном огне.

* * *

Орсо услышал впереди взрыв ликования, когда процессия достигла площади Маршалов. Толпа ритмично выкрикивала: «Лео! Лео!», время от времени слышались возгласы: «Молодой Лев!» Не могло быть сомнений, что мужественный ублюдок замечательно подошел на роль героя. Гораздо лучше, чем это когда-либо светило Орсо.

Орсо не мог не признать, что приятно удивлен личностью нового лорда-губернатора Инглии. Он ожидал увидеть головореза, абсолютно лишенного чувства юмора – и действительно, у Лео имелись обычные провинциальные предрассудки, но он весьма располагал к себе своей честностью и благородством. Такого человека трудно не любить. Несчастный ублюдок понятия не имел, что забивает гвозди Орсо в черепушку, когда говорил о Савин. Он вообще обо многом не имел понятия. Скорее всего она выжмет злополучного глупца досуха, после чего выбросит прочь тоскующую шелуху – как уже не раз проделывала прежде…

При одной мысли о ней с другим мужчиной к глазам Орсо подкатила тошнота. Но тут он вдруг увидел Рикке – и обнаружил, что невольно улыбается ей.

Северянка сидела в седле сгорбившись и яростно щурилась вверх на солнце, словно считала его сияние персональным оскорблением. Было похоже, что она не изменила ни одной детали своего туалета с тех пор, как выбралась из его постели. Среди всей этой безупречно одетой, лощеной и обвешанной драгоценностями компании Орсо нашел странно привлекательным ее полное отсутствие каких-либо усилий по украшению себя.

Подумать только, он собирался жениться на самой ухоженной женщине в Земном Круге – и вот как все обернулось!

Он натянул поводья, дожидаясь, пока она поравняется с ним.

– Ваше высочество! – буркнула Рикке.

– Ваше… – Орсо нахмурился. – Какое обращение мне следует использовать при разговоре с эмиссаром Протектората?

– «Рикке»?

– У вас там не особенно любят церемонии, верно?

– У нас на них плюют. Что ты делаешь тут сзади, вместе с отребьем? На одной улице не хватило места для двух таких надутых индюков, как ты и Лео дан Брок?

– Он мне понравился, – Орсо пожал плечами. – Гораздо больше, чем мне нравлюсь я сам, по крайней мере. Кажется, в кои-то веки мое мнение хоть в чем-то совпало с мнением моего народа.

На лицах простолюдинов, глядевших в сторону Орсо, по большей части читалась ненависть.

– Впрочем, без сомнения, я это заслужил, – прибавил Орсо.

– Люди тебя не любят, и все же ты явился сюда, чтобы укреплять связи с зарубежьем. Ты вовсе не такой самовлюбленный балбес, как я представляла.

– Боюсь, я еще хуже. – Он наклонился к ней, понизив голос: – На самом деле я собираюсь укреплять только одну связь, и это связь между моим членом и твоей…

Тут он заметил человека, который ехал сразу позади Рикке. Это был огромный как башня северянин с самым ужасным шрамом, какой ему только доводилось видеть, посередине которого сверкал шар блестящего металла. Другой его глаз был устремлен прямо на Орсо с таким выражением, что у того кровь застыла в жилах. Впрочем, должно быть, сложно придать своему лицу ласковое выражение, когда оно выглядит как кошмар серийного убийцы. Орсо сглотнул.

– У твоего приятеля металлический глаз.

– Это Коул Трясучка. Многие его считают самым опасным человеком на всем Севере.

– И что, он… твой телохранитель?

Рикке пожала костлявыми плечами:

– Просто друг. Хотя, пожалуй, он подходит и на эту роль.

– А женщина?

Женщина разглядывала Орсо даже с еще большим вниманием, чем Трясучка. Одна ее рука была синей от татуировок, каменно-твердое лицо ритмично двигалось: она что-то жевала. Не отрывая взгляда от глаз Орсо, она повернула голову и яростно сплюнула.

– Это Изерн-и-Фейл. Ее считают самой мудрой женщиной среди горного народа. Она знает все пути даже лучше, чем знал ее папаша. Она помогала мне открыть Долгий Взгляд. И сделать мое сердце каменным. Правда, это не очень получилось.

– То есть она… твоя наставница?

Рикке снова пожала плечами:

– Просто друг. Хотя, пожалуй, она подходит и на эту роль.

– Для такой беззаботной девушки у тебя довольно свирепые помощники.

– Не беспокойся. Ты в безопасности. – Она наклонилась к нему: – До тех пор, пока ты меня не подведешь.

– О, я всех подвожу!

Он ухмыльнулся ей, и она ухмыльнулась в ответ – во всю ширину своего большого рта. Ее улыбка выглядела настолько восхитительно открытой и искренней, что Орсо почувствовал радость оттого, что принял в ней некоторое участие. Подумать только, а он ведь делал предложение самой коварной женщине в Земном Круге!

И вот как все обернулось.

* * *

На празднество не пожалели расходов. Площадь Маршалов превратили в арену, как это делали обычно для летнего турнира, и трибуны ломились от радостных толп. Здания были увиты флагами: солнце Союза, перекрещенные молотки Инглии. Все оделись в самое лучшее, хотя это лучшее выглядело по-разному в зависимости от того, с какой стороны площади ты находился. Там, на противоположном конце, это были бриллианты и шелк, а здесь в основном двубортные жилеты да пара лент у тех, кто побогаче.

Однако за чувства платить не надо, поэтому, когда сверкающие шеренги принялись маршировать мимо, в эмоциях недостатка не было. Было завистливое восхищение – у нищих к простолюдинам, у простого люда к мелкому дворянству, у дворян к родовой знати, у аристократов к королевским особам; каждый выворачивал шею, чтобы поглядеть вверх, на то, чего ему пускай немного, да недостает. Было боевое воодушевление – главным образом со стороны тех, кто в жизни не вытаскивал мечей из ножен, поскольку те, кому довелось ими помахать, знали, что это такое. Был патриотический раж – в таком количестве, что хватило бы утопить небольшой остров, полный чужеземного отребья, – а также праведный восторг в связи с тем, что Союз производит самых лучших молодцов во всем мире. Имела место и гражданская гордость со стороны жителей великой Адуи, Города белых башен, поскольку никто кроме них не дышал настолько густым смогом, не пил настолько грязную воду и не платил так много за такие жалкие помещения.

Когда речь шла о том, чтобы накормить людей или дать им жилье получше, чем собачья конура, у правительственного бюджета всегда оказывались жесткие ограничения, которые нельзя переступать. Но для королевского торжества Закрытый совет всегда мог найти способ! Если тебе довелось голодать в лагерях, ложью проникать в сердца и постели добрых людей, обманывать и пытать, предавая дело, в которое ты наполовину верила, ради того, которое не имело для тебя никакой важности, то можно было и ощутить некоторую горечь при виде того, как все эти деньги улетают впустую.

Но сердце Вик было достаточно твердым, а уж голова и подавно. По крайней мере, так она себе говорила.

– Я повсюду тебя искал!

За ее плечом стоял Огарок. Ему не было нужды протискиваться сквозь толпу – парень был настолько тощим, что мог запросто проникать через щели между людьми, как сквозняк под дверь. Он привел с собой девочку. На той был капор, о котором даже Вик, никогда в жизни не носившая капора, могла сказать, что он вышел из моды еще в прошлом столетии.

– Это моя сестра.

Вик моргнула.

– Та самая, которая…

– У меня она только одна.

Было невозможно сказать, сколько ей лет. Когда детей не кормят как следует, иногда они выглядят гораздо младше своего возраста, а иногда гораздо старше. А иногда и то, и другое одновременно. У нее были такие же большие глаза, как у брата, но еще более худое лицо, так что глаза выглядели даже больше, чем у него – словно у печальной лягушки. Вик увидела в их влажных уголках собственное искаженное суровое лицо. Оно тоже не вызвало у нее особенного энтузиазма.

– Ну, давай, – сказал Огарок, подталкивая сестру локтем.

Девочка сглотнула, словно вытаскивая слова откуда-то из глубины своего организма:

– Я просто… хотела сказать спасибо. Хорошее место, это, где я живу. Чистое… И меня там кормят. Можно есть сколько хочешь. Правда, я ем мало… Понимаете… наши родители умерли. До сих пор у нас не было никого, кто бы за нами приглядывал.

Вик была твердой. Спроси любого, кто пытался встать ей поперек дороги в лагерях. Спроси любого, кого она послала в лагеря за последующие годы. Спроси любого, кому не посчастливилось так или иначе с ней столкнуться. Вик была твердой. И, тем не менее, это ее задело. Девочка благодарила ее за то, что ее сделали заложницей! Благодарила за то, что ее использовали как орудие, чтобы заставить ее брата предать своих друзей.

– Что Огарок тебе рассказал? – буркнула Вик.

– Ничего особенного! – Девочка боялась, что из-за нее у брата могут быть неприятности. – Просто что он теперь работает на вас, и поэтому вы будете приглядывать за мной, пока он с вами.

Она испуганно подняла взгляд:

– Что, работа уже закончилась?

– Наша работа никогда не кончается, – ответила Вик, и девочка моментально приободрилась.

Может быть, Вик должна была почувствовать себя счастливой, что кто-то радуется бесконечной работе. Но она никогда по-настоящему не знала, что значит быть счастливой. Возможно, это с ней уже произошло, а она просто не заметила?

Раздались пронзительные звуки фанфар, сотни каблуков щелкнули одновременно, когда солдаты наконец добрались до финальной позиции, и парад закончился. На мгновение все застыло неподвижно. Затем там, где сидели великие, среди мест для Закрытого совета, рядом с королем, поднялась какая-то фигура. Солнечные лучи блистали на загадочных символах, вышитых на сияющей мантии.

Байяз, Первый из магов.

– Мои благородные лорды и леди! Крепкие фермеры и их жены! Честные граждане Союза! Мы с вами стоим на месте великой победы!

И он с улыбкой оглядел площадь Маршалов – место, которое до сих пор с большими трудами восстанавливали после того, как он сровнял его с землей не более тридцати лет назад. Говорили, что когда все будет закончено, здесь станет еще лучше, чем прежде. Однако куда ни посмотри, все либо было лучше в далеком прошлом, либо станет лучше когда-нибудь в будущем. Еще ни один политик ничего не добился, говоря людям, что все вполне неплохо так, как оно есть сейчас.

– Здесь были сокрушены лучшие, кого смогли найти гурки, чтобы послать на нас! – Байяз потряс в воздухе мясистым кулаком, извлекая из публики патриотический рокот, как дирижер извлекает из оркестра барабанную дробь. – Здесь великий император потерпел окончательное поражение! Здесь пророк Кхалюль был окончательно усмирен, а его трижды проклятая армия Едоков – отослана в ад, где им самое место. Нам говорили, что солдатам императора нет числа, что дети пророка не могут быть побеждены. Однако Союз победил! Я победил! Силы, защищающие предрассудки и дикость, были подавлены, и открылись врата в новую эру – эпоху прогресса и процветания!

Улыбка Байяза была достаточной ширины, чтобы ее было видно со всех концов арены. Очевидно, маги любят похвалиться собственными былыми успехами не хуже любого другого старика.

– Для меня – поскольку нет нужды говорить, что я очень стар – это все еще произошло словно бы вчера. Однако молодые герои с горящими глазами, которые сражались тогда с гурками, ныне превратились в седобородых старцев.

Он положил тяжелую длань на плечо короля Джезаля, который, судя по виду, испытывал скорее тошноту, чем удовольствие от такого внимания. Байяз продолжал:

– Страница истории перевернулась, одно поколение сменило другое, и сегодня мы празднуем не одну, но целых две великих победы, одержанных Союзом! На Севере, на пустынных рубежах Инглии, лорд-губернатор Брок нанес поражение нашим внешним врагам! – По публике прокатилась широкая волна ликования, ребенок на чьих-то плечах отчаянно замахал маленьким флажком с гербом Союза. – В то время как здесь, в Срединных землях, под стенами Вальбека, кронпринц Орсо положил конец мятежу врагов внутренних!

Овации в честь Орсо прозвучали значительно тише, особенно в этом конце площади, а те, что были, звучали несколько натужно, словно шли не столько от сердца, сколько от кошелька. У принца и среди дворян было немного друзей, а среди простого народа и подавно. Насколько Вик могла судить по выражению его лица, он тоже об этом знал.

– Бедный Орсо. – Огарок жалостливо вздохнул. У парня был талант к жалостливости. – Он же не виноват, что тех людей повесили.

– Пожалуй, – отозвалась Вик.

Во всяком случае, если он и был виноват, то меньше, чем она.

– До чего мы докатились: нищий жалеет кронпринца!

– Пожалеть человека ничего не стоит, верно?

– Ты еще многого не знаешь о жизни.

Дождавшись, пока ликование немного утихнет, Байяз продолжал:

– Я видел множество битв! Множество славных побед! Но никогда я с такой гордостью не взирал на победителей! Никогда не возлагал таких больших надежд на их будущее! Мы, люди старого поколения, разумеется, сделаем все, что в наших силах – поможем советом, знаниями. Предоставим весь наш доставшийся немалыми трудами опыт. Однако будущее принадлежит молодым! А с такими молодыми людьми, как эти… – он широко раскинул руки, простерев одну к тому, кого люди называли Молодым Львом, а вторую к тому, которого начинали звать Молодым Ягненком, – …я чувствую, что будущее не может находиться в более надежных руках!

Снова аплодисменты, снова одобрительные крики; но было слышно и недовольное ворчание – здесь, среди окружавших Вик бедняков. Лорд Ишер пришпорил коня, подъехал ближе к Лео дан Броку и что-то вполголоса пробормотал, после чего оба устремили мрачные взгляды на королевскую ложу. Проблемы на обоих концах социальной лестницы. Проблемы повсюду, куда ни глянь.

Хмурясь, Вик посмотрела на принца Орсо. Потом перевела хмурый взгляд на эту северную девицу с прической, похожей на птичье гнездо, которое сдуло ветром с дерева. Та сидела в седле с очень странным выражением на лице, уставясь на собственную руку. Насколько Вик могла судить, рука у нее тряслась. Неловко, будто пьяная, северянка спешилась, взяла какой-то предмет, висевший на ремешке у нее на шее, и затолкала его себе в рот.

– Что это с ней? – спросил Огарок.

– Не знаю.

Внезапно, словно подрубленная, северянка повалилась спиной на землю.

* * *

– Рикке?

Она разлепила один глаз. В щелку вонзился тошнотворно-яркий свет дня.

– С тобой все в порядке?

Орсо поддерживал одной рукой ее голову. Он выглядел очень озабоченным.

Вытолкнув изо рта языком мокрый от слюны штифт, она прохрипела единственные слова, которые пришли ей на ум:

– Твою мать!

– Молодец, девочка!

Изерн присела рядом на корточки. На ее ожерелье плясали руны и фаланги человеческих пальцев. Она ухмылялась своей кривой ухмылкой, демонстрируя дыру в зубах. И не предлагая ровным счетом никакой помощи.

– Что ты видела?

Подтянув одну неподъемную руку, Рикке обхватила голову ладонью. Казалось, если сейчас не придержать череп, он взорвется. На внутренних сторонах век еще тлели образы, похожие на плывущие перед глазами пятна, если смотреть на свечу в темной комнате.

– Я видела белую лошадь, гарцующую на вершине разрушенной башни.

Удушливый дым, запах гари.

– Я видела огромную дверь, она была открыта, но по другую сторону была всего лишь пустая комната.

Пустые полки; ничего, кроме пыли.

– Я видела… – Она ощутила подкрадывающийся к ней страх. – Я видела старого вождя… он был мертв.

Она зажала ладонью левый глаз. Он все еще был горячим. Просто пылал.

– Кто это был?

– Старый вождь, мертвый, он лежал в высоком зале, освещенном множеством свечей. Вокруг тела собрались люди, они все глядели на него, и каждый думал о том, чтобы что-нибудь урвать для себя. Словно они были псами, а этот мертвый старик – куском мяса.

Страх разрастался в груди Рикке все больше, ее глаза раскрывались все шире.

– Мне нужно возвращаться домой.

– Думаешь, это твой отец? – спросила Изерн.

– Кто еще это может быть?

Трясучка был мрачен как туча. Его металлический глаз блестел на солнце.

– Если это так… как знать, кто может захватить власть в Уфрисе.

Рикке сморщилась от грохота в голове.

– У них у всех тени там, где должны быть лица. Но что я видела, то видела!

– Ты уверена? – спросил Орсо.

– Я уверена. – Застонав, Рикке приподнялась на одном локте. – Я должна возвращаться на Север! И чем скорее, тем…

Тут она вдруг осознала, что все смотрят на нее. И что в данный момент «все» – это чертовски много народа. Она наморщила нос, учуяв неприятный запах.

– А, клянусь мертвыми…

### Мой сукин сын

– Как твоя нога? – Скейл со смехом хлопнул племянника по раненому бедру, заставив его скривиться от боли.

– Лучше, чем была, – отозвался Стур, вытягивая ее под столом.

– Тебе повезло, парень. Молодой Лев мог тебя и убить.

Скейл снова отхлебнул из кубка, залив себе элем всю бороду. Клевер с любопытством посмотрел на него. Казалось бы, если человек столько пьет, он должен научиться хотя бы этому. Но нет, ублюдок никак не мог прекратить плескать через край.

– Верно. – Стур хмуро уставился в пол. Вокруг его глаз еще виднелись желтоватые следы синяков. – Я бы его убил, если бы был на его месте.

– Это уж точно!

Скейл хохотнул и знаком приказал налить себе еще эля. Его старики нынче держались что-то чересчур самодовольно, а Стуров молодняк, наоборот, ходил с мрачным видом. Когда их хозяин потерпел поражение, каждый из них тоже что-то потерял. Может быть, немножко гордости. Клевер уже давно не видел в гордости ничего кроме помехи, однако находились такие, кто по-прежнему любил ее пуще золота.

– Наш король как-то подозрительно доволен поражением своего чемпиона, – пробормотала Чудесница, почти не шевеля губами.

– Верно, – согласился Клевер. – Может быть, потому, что это дает ему шанс, потрясая пальцем, прочесть еще одну лекцию о самоуверенности молодых и еще раз перечислить все, что он узнал за свою долгую жизнь, опустошая кубки с элем.

– А ведь вначале он стоял за этот поединок не меньше самого Стура.

– Таковы короли. Если идея дерьмовая, всегда оказывается, что ее предложил кто-то другой.

Клевер поглядел на Стура, потирающего свою больную ногу. Теперь он больше походил на смирного щенка, чем на Большого Волка. Задумчивый. Даже подавленный.

– Зато нашего будущего короля поражение, похоже, в конце концов хотя бы чему-то научило.

– Как тебя?

– Говорят, ошибки – лучший учитель.

Чудесница покивала, оглядывая комнату из-под своих тронутых сединой бровей.

– Значит, войне конец.

– Похоже на то, – отозвался Клевер. – Много народу погибло, и почти ничего не изменилось.

– С войной всегда так. Лучше всего приходится худшим из нас. Но можно не сомневаться, что вскоре начнется новая.

– Ничуть не удивлюсь.

– Чем займешься в перерыве? Снова будешь учить фехтованию?

– Не могу придумать ничего другого, для чего я пригоден и что мог бы делать, не вставая с места. А ты?

Чудесница поглядела на Стура, нахмурилась и тяжело выдохнула через нос:

– Главное, чтобы не пришлось больше нянчиться с этим ублюдком, а там, в общем-то, все равно.

– Ты можешь присоединиться ко мне.

– Учить мальчишек махать мечом?

– А что? Я бы сказал, мудрости в тебе побольше, чем у большинства людей.

Она фыркнула:

– Уж побольше, чем в тебе, это точно!

– Вот видишь. Как бывает во всех удачных совместных предприятиях, мы будем восполнять недостатки друг друга. Каждый внесет свой вклад: ты будешь расточать мудрость, я – сидеть в тени и покое.

Клевер отхлебнул из собственной чашки и улыбнулся при мысли о том, как снова прислонится к своему любимому дереву. Ощущение шершавой коры под спиной… «Клац-клац» – стук палок на лужайке…

– Ты серьезно? – проговорила Чудесница, щуря глаза.

– Н-ну… Не то чтобы совсем несерьезно. Если мне все же придется делать все одному, это будет скорее из-за невезения, чем по собственному выбору.

– А также из-за того, что ты перебил всех друзей.

– Мы на Севере, – буркнул Клевер. – Кто здесь не убил хотя бы пару друзей?

И они ухмыльнулись друг другу и со стуком сдвинули чашки.

Через несколько человек от них Стур хмурился, глядя в свой эль, словно на дне кубка скрывалась загадка.

– Я никогда прежде не проигрывал. Ни в чем.

– Выиграл бы и сейчас, если бы не гребаная ведьма! – рявкнул Гринуэй с такой горечью, словно это он сам проиграл. – Со своим гребаным Долгим Взглядом, или как его там называют. Гребаное жульничество, вот что это было! На них на всех надо было вырезать кровавый крест!

– В правилах нигде не написано, что поединщикам нельзя подсказывать, не правда ли? – Стур говорил тихо, и с таким задумчивым взглядом, какого Клевер никогда у него не видел. – К тому же сдается мне, что она оказала мне услугу. Когда я проиграл… это заставило меня увидеть все по-другому. Это как приложить к глазу цветное стеклышко и увидеть весь мир в новых красках. Или… нет! Это как убрать стеклышко и увидеть мир как он есть!

Скейл поглядел на племянника с изумлением. И он был такой не один. У Клевера на лбу попросту кончилось место – так далеко уехали его брови.

– Может быть, ты больше похож на своего отца, чем я думал, – проговорил король. – Я знал, что ты боец, но никогда не подозревал в тебе еще и мыслителя.

– Я тоже, – отозвался Стур. Его влажные глаза горели. – Но когда лежишь раненый, что еще остается делать, кроме как думать? И я кое-что понял. Молодой Лев не отправил меня в грязь. Но мы все вернемся в нее рано или поздно.

– Верно, племянник. Великий Уравнитель ждет каждого из нас.

– И я понял кое-что еще. – Стур поглядел на свою руку: его пальцы сжимались в кулак. – У человека есть только его жизнь, чтобы завоевать себе имя, и эта жизнь может быть не такой уж долгой.

– Верно, племянник. Никто не станет петь о тебе песни, пока ты их не заставишь.

– И я понял кое-что еще. – Стур ударил кулаком по столу. – Нужно брать свое, ничего не дожидаясь.

Скейл улыбнулся и поднял свой кубок:

– Верно, пле…

Он прервался на полуслове, издав какое-то тошнотворное бульканье, из его рта хлынула кровь вперемешку с элем, и Клевер с большим удивлением увидел, что Стур воткнул нож в шею своему дяде.

Раздался треск, что-то брызнуло Клеверу в лицо, и он обнаружил, что старому воину, сидевшему рядом с ним, только что раскололи череп топором до самой переносицы.

Еще одного повалили на стол и там отрубили ему голову. На это потребовалось два удара.

Еще один забился в руках Гринуэя, перерезавшего ему горло, блюда и кубки разлетались от его дергающихся ног, эль лился ручьями.

Еще один вскочил с проклятиями, потрясая столовым ножом, но запутался в собственном меховом плаще. Потом ему воткнули меч в брюхо; он выругался, пуская в бороду кровавые слюни. Потом чья-то палица проломила ему затылок.

Одну из королевских служанок сшибли на землю, другая прижимала к груди свой кувшин, словно могла укрыться за ним.

Сам Скейл лежал лицом на столе, с выпученными глазами и вывалившимся языком. Из его носа еще слабо выкатывались красные пузыри; кровавый эль тихо капал с краешка стола: кап, кап, кап…

Под столом возился один из его старых воинов, он извивался и рычал, пытаясь дотянуться единственной здоровой рукой до упавшего меча. Он тянулся и тянулся, шевеля пальцами, словно добраться до рукояти через это крошечное пространство каменного пола было самым главным делом в жизни. Один из Стуровых молодцов перепрыгнул через стол и хрястнул ногой по его затылку: раз, другой, третий. Раздался хруст позвонков.

Потребовалось всего лишь несколько вздохов, чтобы старые шлюхи вернулись в грязь, а молодые встали над ними с улыбками на забрызганных красным лицах.

Клевер откашлялся, аккуратно поставил на стол свою чашку, отодвинул стул и встал. Понял, что до сих пор держит в руке недоглоданную кость, бросил ее на стол, обтер жир с пальцев.

Он чувствовал себя странно. Спокойно. Из головы того старого воина с хлюпающим звуком вытащили топор. Парни Стура повернулись к нему, держа в руках окровавленные клинки. Чудесница пригнулась в боевой стойке, с оскаленными зубами, наставив на них свой меч.

– А ну-ка всем успокоиться! – скомандовал Стур. – Спокойно, парни!

Он снова опустился на свое место; волчья усмешка на его избитом лице была еще шире, чем прежде:

– Ну что, Клевер, не ожидал, что так обернется?

– Не у всех есть Долгий Взгляд.

При всем его высоком мнении касательно собственной сообразительности, он оказался так же слеп к происходящему, как и Скейл. Однако он знал, что если бы Стур хотел его смерти, он уже валялся бы на полу вместе с остальными. Поэтому Клевер просто стоял и ждал, пока не станет понятно, куда дует ветер.

– Ты выставляешь себя старым дураком. – Стур сделал маленький глоток из своего кубка и облизнул губы. – Но ты вместе с тем и умник. Умный глупец, да? Я всегда считал твои уроки болтовней труса, но, оглядываясь назад, вижу, что ты был прав с самого начала.

Он помахал в сторону Клевера окровавленным кинжалом:

– Например, то, что ты говорил о ножах и мечах. Я двадцать лет каждое утро и каждый вечер тренируюсь с мечом, но один удар ножа принес мне гораздо больше. Пожалуй, я хочу, чтобы ты остался при мне. Может быть, ты еще чему-нибудь сможешь меня научить. Но только… сперва мне понадобится, чтобы ты доказал свою верность.

Он показал взглядом на Чудесницу.

– Убей ее.

Она повернулась, широко распахнув глаза.

– Кле…

На ее лице возникло выражение крайнего удивления, когда он приобнял ее левой рукой, заблокировав телом ее правую, и одновременно вонзил нож ей в сердце. Горячая кровь хлынула, заливая его кулак, стекая вниз по руке и капая на пол.

Нужно уметь правильно выбрать момент. Он всегда это говорил. Талдычил всем, кто соглашался слушать. Узнать его, когда он наступит – и тогда действовать, не жалея о прошлом и не заботясь о будущем.

Он держал ее в руках, пока она не умерла. Совсем недолго. Он говорил себе, что будет неплохо, если его тоже кто-то обнимет, когда он будет возвращаться в грязь – но на самом деле ему просто хотелось ее обнять. Ему это было нужно. Что чувствовала на этот счет она сама – трудно сказать. Чувства мертвых весят меньше, чем перышко.

Никаких последних слов. С тихим звуком, как бы хмыкнув, Клевер опустил ее на землю, прямо в растекающуюся лужу ее собственной крови. Ее разочарованный взгляд был устремлен высоко вверх, на опутанные паутиной потолочные балки.

– Черт, – выговорил Стур. – Недолго же ты размышлял, прежде чем это сделать.

– Верно, – отозвался Клевер.

Ему довелось видеть много трупов. Немало из них были его работой. Но ему сложно было думать о Чудеснице как о мертвой. Казалось, она вот-вот рассмеется. Отпустит какую-нибудь шутку насчет случившегося. Поставит его на место, всего лишь приподняв бровь.

– Это было безжалостно. – Гринуэй покачал головой. – Безжалостно.

Еще один из молодых воинов издал длинный свист.

– «Человек должен уметь гнуться под ветром». – Ухмылка Большого Волка была еще шире прежнего. – Ты сукин сын, Клевер. Но ты мой сукин сын!

Стуров сукин сын. Вот и все, к чему его привела вся его мудрость.

Раздался грохот, и двери распахнулись. В зал ворвались вооруженные люди с поднятыми раскрашенными щитами, держа наготове мечи, топоры и копья. Следом за ними вошел Черный Кальдер, обводя картину резни расширенными глазами.

– Отец! – воскликнул Стур, наполняя кубок элем и поднимая его. – Не хочешь ли выпить?

Он осушил кубок и поставил его в расползающуюся лужу королевской крови.

– Что ты наделал? – прошептал Кальдер.

– Решил больше не ждать.

Стур за ухо приподнял со стола жирную голову Скейла и стащил с его плеч королевскую цепь. Свисающий с нее бриллиант был красным от крови. Гринуэй захихикал, остальные заулыбались, весьма довольные результатом своей работы.

Клевер никогда не думал, что увидит Черного Кальдера, не находящего слов. Вождь посмотрел на тело Чудесницы, потом на Клевера, потом опять на своего сына – и сжал кулаки.

– У нас есть союзники, которые этого не потерпят! Люди не пойдут за тобой после такого!

– Разве ты не слышал? Я подружился с Молодым Львом! Где ты найдешь лучшего союзника, чем Союз? Но если народ хочет держаться за моего дядю, я не против. – Стур оскалился, выпучив влажные глаза: – Они могут отправляться в грязь следом за ним!

Он небрежно набросил цепь на собственные плечи – окровавленные звенья легли сикось-накось, перепачкав красным белую рубашку.

– Людям пора уяснить, что времена меняются. И тебе тоже. Теперь я – король Севера!

Лицо Кальдера было белее молока, но что он мог сделать? Убить своего сына за то, что тот убил его брата? Стур воплощал будущее Севера, причем с самого рождения. И глядя на всех этих старых воинов, валяющихся в лужах крови на полу зала, нетрудно было понять, что будущее наступило раньше, чем ожидалось. Худшие враги человека – его собственные амбиции, Бетод всегда это говорил; и вот перед ними стояло забрызганное кровью доказательство его слов. Черный Кальдер правил двадцать лет. Теперь, с одним ударом ножа, его правление закончилось.

– Но ведь твой дед мечтал… – прошептал он.

Будто все эти великие замыслы еще могли вдруг оказаться не засунутыми псу под хвост. Будто король Скейл еще мог вдруг оказаться не убитым.

Стур длинно зашипел, то ли от отвращения, то ли от скуки:

– Люди много болтают о моем деде – Бетод то да Бетод се. Лично я никогда не встречался с этим ублюдком. – Поморщившись, он поднял раненую ногу и взгромоздил ее на жирную спину убитого короля. – У меня есть и собственные мечты, они меня больше волнуют.

Клевер стоял и смотрел, чувствуя, как кровь, пропитавшая его рукав, понемногу становится холодной.

### Да здравствует король

Орсо проснулся в темноте и протянул руку – но ее не было рядом.

Он сел на постели, не понимая, где находится. Не понимая, кого он хотел нащупать. Он потер переносицу. Может, ему все это приснилось?

Рикке отправилась к себе на Север. Савин просто ушла из его жизни. Разумеется, люди по-прежнему из кожи вон лезли, пытаясь быть им замеченными, обнять его, польстить ему, получить с него выгоду. Но он был одинок.

Так одинок, как, кажется, не был еще никогда.

Какой-то шум, донесшийся снаружи, выдернул его из-под уютного одеяла жалости к себе. Приглушенный крик где-то вдалеке. За ним другой, ближе; быстрый топот ног – мимо его двери и прочь. Орсо отбросил одеяло, спустил босые ноги на холодный пол. В тонкой полоске света под дверью двигались тени, потом дверная ручка повернулась, и дверь со скрипом отворилась.

– Кровь и ад, мама, ты не можешь хотя бы постучать?

Она выглядела царственной, как обычно; бесстрастное лицо словно маска, освещенная свечой, которую она держала в руке. Однако она была в пеньюаре, и ее волосы были распущены. Орсо не мог припомнить, видел ли когда-нибудь, чтобы она покидала свои комнаты, не соорудив на голове замысловатую прическу. Волосы ниспадали почти до ее пояса и каким-то образом казались более явными вестниками беды, чем если бы в комнату ворвался человек, охваченный огнем.

– Что случилось? – шепотом спросил он.

– Пойдем со мной, Орсо.

Во дворце кипело немалое оживление, учитывая, что была середина ночи. Все были заняты непонятно чем, бежали неизвестно куда, у каждого на лице было одно и то же странное паническое выражение. Мимо прогрохотал рыцарь-телохранитель в полном доспехе: на его лбу блестели бисеринки пота, лампа в его руке бросала отблески на стенную позолоту.

– Мама, что произошло? – снова спросил Орсо пересохшими губами.

Она не ответила, скользя все дальше по промозглому коридору, украшенному ягодами к новогоднему празднеству, так быстро, что ему то и дело приходилось пускаться вприпрыжку, чтобы поспеть за ней.

Еще трое рыцарей-телохранителей стояли перед огромной дверью, ведущей в опочивальню его отца. Увидев приближающуюся королеву, они с лязгом взяли на караул. Один из них бросил на Орсо весьма странный, какой-то напуганный взгляд и тут же опустил глаза к сияющим плиткам пола.

Вокруг королевской кровати собралась небольшая толпа, все в ночных сорочках и пеньюарах; разметавшиеся в беспорядке волосы торчали седой паклей – домашняя прислуга короля, лорды из Закрытого совета. Их потрясенные лица в колышущемся свете свечей выглядели очень странно. Они безмолвно расступились, давая им с королевой пройти, и Орсо был затянут в образовавшуюся брешь, хотя его ноги вовсе не хотели двигаться. Его словно бы катили на тележке – оцепенело, словно во сне. Его дыхание становилось все медленнее, медленнее, медленнее, пока, казалось, вовсе не остановилось.

Он встал возле кровати и посмотрел вниз.

Король Джезаль Первый лежал на спине с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом. С него стащили одеяло до самых лодыжек, и только ступни возвышались двумя маленькими холмиками среди пурпурной материи. Его ночная рубашка была задрана до подбородка, открывая восковое бледное тело с виднеющимися там и сям островками седого пуха; сморщенный член вяло лежал на сторону, распластавшись по бедру. Отец Орсо часто говорил, что чувство собственного достоинства – это роскошь, которую короли не могут себе позволить.

Королевский лекарь стоял на коленях возле кровати, приложив ухо к королевской груди. Кто-то протолкался сквозь толпу и протянул ему ручное зеркало. Лекарь поднес его ко рту короля, трясущейся рукой нашарил глазные стекла и водрузил их себе на нос.

– И ведь не было никаких признаков болезни, – слышались недоумевающие голоса.

– Я только прошлым вечером разговаривал с его величеством. Он был в самом отличном расположении духа!

– Что это может значить, черт возьми? – рявкнул кто-то.

Молчание затягивалось.

Наконец лекарь осторожно положил зеркало и медленно встал.

– Ну? – спросил его лорд-камергер Хофф, ломая бледные руки.

Лекарь моргнул и покачал головой.

Бремер дан Горст так резко втянул в себя воздух, что из его широкого носа послышался странный писк.

Архилектор Глокта обмяк в своем кресле на колесах.

– Король умер, – тихо проговорил он.

По собравшимся прокатилось нечто вроде стона. Или, возможно, застонал сам Орсо.

Внезапно он понял, что ему нужно было очень много сказать своему отцу. Почему-то он всегда считал, что они успеют обсудить все важные вещи когда-нибудь потом. Глубокие, значимые вопросы. Но этого так и не произошло. Ему довелось провести в присутствии отца лишь какое-то четко определенное время, и все это время Орсо профукал на разговоры о погоде, и больше времени у них не будет.

Он почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку – не столько утешающую, сколько цепкую и держащую. Повернувшись, он увидел, что рядом стоит Первый из магов, едва ли не с тенью улыбки в углу рта.

– Да здравствует король! – провозгласил Байяз.

## Благодарности

Как всегда – тем четверым, без которых…


Брену Аберкромби, чьи глаза устали это читать.

Нику Аберкромби, чьи уши устали об этом слышать.

Робу Аберкромби, чьи пальцы устали переворачивать страницы.

Лу Аберкромби, чьи руки устали держать меня в объятиях.


И затем хочу сказать мое сердечное спасибо:


Всем прекрасным и талантливым людям из компании «British Publishing», на протяжении многих лет помогавшим мне доносить до читателей книги из цикла о Первом Законе, включая, но ни в коем случае не ограничиваясь именами Саймона Спентона, Джона Уэйра, Джен Макменеми, Марка Стэя, Джона Вуда, Дэвида Шелли, Кэти Эспайнер и Сары Бентон. А также, разумеется, всем тем, кто создавал, публиковал, рекламировал, переводил, а главное продавал мои книги, в какой бы части мира они ни находились.

Художникам, так или иначе способствовавшим тому, чтобы я выглядел стильно: Дидье Граффету, Дэйву Сениору, Лоре Бретт, Лорен Панепинто, Рэймонду Суонленду, Томасу Альмейда.

Моим издателям по ту сторону Атлантики: Лу Андерсу, Деви Пиллаи, Брэдли Энглерту, Биллу Шейферу.

Моим чемпионам на круге: Тиму и Джен Миллерам.

Человеку с тысячью голосов: Стивену Пэйси.

Тому, кто держал волка по нужную сторону двери: Роберту Кирби.

А также всем писателям, чьи пути пересекались с моими – в Интернете, в баре или в писательском кабинете, – предоставлявшим мне помощь, поддержку, дружеский смех и множество идей, пригодных для заимствования. Вы сами знаете, кто вы.


И напоследок, однако прежде всего:


Моему великому машинисту – Джиллиан Редфирн. Поскольку каждый Джезаль знает в глубине души, что не стоит и гроша без Байяза.

## Большие люди

Выдающиеся лица Союза

Его августейшее величество Джезаль Первый – Высокий король Союза.

Ее августейшее величество Тереза – Высокая королева Союза.


Кронпринц Орсо – старший и единственный сын короля Джезаля и принцессы Терезы, наследник престола, отъявленный бездельник и повеса.

Хильди – помощница, камердинер и девочка на побегушках кронпринца Орсо, ранее прачка в борделе.

Танни – некогда капрал Танни, а теперь сводник и собутыльник кронпринца.

Желток – придурочный прихлебатель Танни.


Архилектор Занд дан Глокта – «старик Костлявый», самый страшный человек в Союзе, глава Закрытого совета, а также инквизиции его величества.

Наставник Пайк – главный помощник архилектора Глокты, с ужасно обожженным лицом.

Лорд-камергер Хофф – напыщенный глава королевского двора, сын предшествующего лорда Хоффа.

Лорд-канцлер Городец – измученный нелегкой работой держатель завязок государственного кошелька.

Лорд-маршал Бринт – армейская шишка, однорукий старый приятель короля Джезаля.

Лорд-маршал Рукстед – армейская шишка, имеет склонность к ношению бороды и рассказыванию бородатых историй. Женат на Тильде дан Рукстед.

Полковник Форест – офицер низкого происхождения, славится усердием и впечатляющим набором шрамов.

Бремер дан Горст – начальник стражи короля Джезаля, искусный фехтовальщик с писклявым голосом.


Лорд Ишер – лощеный и преуспевающий магнат из Открытого совета.

Лорд Барезин – фиглярствующий магнат из Открытого совета.

Лорд Хайген – педантичный магнат из Открытого совета.


Люди круга Савин дан Глокты

Савин дан Глокта – дочь архилектора Занда дан Глокты и Арди дан Глокты. Инвестор, светская львица, прославленная красавица, соосновательница Солярного общества вместе с Хонригом Карнсбиком.

Зури – несравненная компаньонка Савин, беженка с Юга.

Лизбит – розовощекая визажистка Савин.

Фрида – одна из многочисленных горничных Савин, заведующая ее гардеробом.

Метелло – горничная Савин, горбоносая стирийка, специализирующаяся на париках.

Арди дан Глокта – мать Савин, известная своим острым языком.

Гарун – брат Зури, плотного телосложения.

Рабик – брат Зури, стройный и симпатичный.


Хонриг Карнсбик – «великий машинист», знаменитый изобретатель и промышленник, сооснователь Солярного общества вместе с Савин дан Глоктой.

Диетам дан Корт – прославленный инженер и строитель мостов, ведущий убыточное строительство канала.

Селеста дан Хайген – почитательница и потенциальная соперница Савин.

Каспар дан Арингорм – раздражительный специалист по откачке воды из шахт.

Тильда дан Рукстед – болтливая жена лорда-маршала Рукстеда.

Спиллион Суорбрек – писатель дешевых бульварных романов.

Маджир – фигура из криминального мира, в долгу у Савин.


Полковник Валлимир – неудавшийся военный, теперь младший партнер Савин.

Леди Валлимир – лишенная вкуса жена полковника Валлимира.

Наставник Ризинау – глава Вальбекской инквизиции. Потные ладони.

Лорд Пармгальт – Вальбекский мэр. Главным образом спит.


Ломатели и иже с ними

Виктарина дан Тойфель – бывшая заключенная, дочь впавшего в немилость мастера-распорядителя монетного двора. Нынешнее занятие: наносит удар за простого человека.

Коллем Сибальт – руководитель ячейки ломателей.

Огарок – тощий молодой ломатель с трагическим лицом.

Гриз – ломательница с мягкими формами и грубым языком.

Мур – ломатель, бас.


Гуннар «Бык» Броуд – бывший лестничник, борющийся со своей склонностью к насилию. Только что вернулся с театра военных действий в Стирии. Женат на Лидди Броуд, отец Май Броуд.

Лидди Броуд – многострадальная жена Гуннара Броуда, мать Май Броуд.

Май Броуд – здравомыслящая дочь Гуннара и Лидди Броудов.

Сарлби – старый товарищ по оружию Гуннара Броуда, теперь работает на пивоварне.

Малмер – бригадир на пивоварне, один из вожаков ломателей.

Судья – чокнутая психопатка, предводительница сжигателей.


Северяне

Скейл Железнорукий – король Севера. Брат Черного Кальдера и дядя Стура Сумрака. Прежде великий воин и военный вождь, а теперь… нет.

Черный Кальдер – хитроумный брат Скейла Железнорукого, отец Стура Сумрака и истинный властелин Севера.

Стур Сумрак, он же «Большой Волк» – сын Кальдера, кандидат в короли, наследник Севера, прославленный воин и знаменитый говнюк.

Магвир – один из названных людей Стура Сумрака. Обвешан топорами.

Гринуэй – другой из названных людей Стура Сумрака. Мастер высокомерной усмешки.


Йонас Клевер – ранее был известен как Йонас Крутое Поле и считался великим воином. Теперь имеет репутацию ненадежного человека и бездельника.

Чудесница – вторая при Черном Кальдере, Названная. Обладает сдержанным чувством юмора.

Греган Пустоголовый – вождь из Западных Долин, отец Гвоздя.

Гвоздь – сын Грегана Пустоголового, грозный воин.


Жители Протектората

Ищейка – градоначальник Уфриса и прославленный военный вождь, отец Рикке.

Рикке – склонная к припадкам дочка Ищейки. То ли благословлена, то ли проклята даром Долгого Взгляда.

Изерн-и-Фейл – полубезумная горянка. Говорят, что ей известны все пути.

Коул Трясучка – внушающий ужас Названный с металлическим глазом.

Красная Шляпа – один из военных вождей Ищейки, известный своей красной шляпой.

Оксель – один из военных вождей Ищейки, известный своими дурными манерами.

Черствый – один из военных вождей Ищейки, известный своей нерешительностью.


Жители Инглии

Финри дан Брок – временно леди-губернаторша Инглии. Великолепный организатор.

Лео дан Брок, он же «Молодой Лев» – сын Финри дан Брок, кандидат в лорды-губернаторы. Отважный, но безрассудный воин.

Юранд – лучший друг Лео дан Брока. Чувствительный и глубокомысленный.

Гловард – друг Лео дан Брока. Очень большой.

Антауп – друг Лео дан Брока. Славится как дамский угодник.

Барнива – друг Лео дан Брока. Неоднозначно относится к войне.

Белая Вода Йин – друг Лео дан Брока. Северянин, веселый и добродушный.

Риттер – друг Лео дан Брока. Легко поддается чужому влиянию; имеет жену с безвольным подбородком.

Лорд Мустред – достойный пожилой дворянин из Инглии, с бородой, но без усов.

Лорд Кленшер – достойный пожилой дворянин из Инглии, с усами, но без бороды.


Орден магов

Байяз – Первый из магов, легендарный волшебник, спаситель Союза и член-учредитель Закрытого совета.

Йору Сульфур – бывший ученик Байяза, ничем не примечательный помимо того, что имеет глаза разного цвета.

Пророк Кхалюль – прежде Второй из магов, а теперь заклятый враг Байяза. По слухам, был убит демоном, что повергло весь Юг в хаос.

Конейл – Третья из магов, занимается своими непостижимыми делами.

Захарус – Четвертый из магов, направляет течение событий в Старой Империи.